Александр Александрович Тамоников
Танковое жало

© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Унтер-офицер Шлессер толкнул калитку загона, который служил импровизированной конюшней для лошадей 94-го добровольческого кавалерийского полка СС «Амейзер». Он услужливо пропустил вперед лейтенанта Гейнца:

– Уверяю вас, Вагнер – отличный жеребец! Злой, задорный, но плеть его мгновенно усмиряет. Не зря его назвали в честь Вагнера, любимого композитора фюрера. Это не конь, а сама великая Германия во всей арийской мощи! За него предлагали огромные суммы. Но я всегда отказывал. Вам уступаю, потому что знаю, как вы цените лошадей.

Лейтенант Петер Гейнц лениво отмахнулся от назойливого спутника, он уже пожалел, что согласился поменяться лошадьми, немного доплатив. Унтер-офицер Шлессер, выпивоха и картежник, всегда отчаянно искал любую возможность добыть хоть сколько-нибудь рейхсмарок к своему скромному жалованью. Занимал, менялся, мошенничал по-мелкому. Но небольшое жалованье и огромные долги перед сослуживцами сделали свое дело. Шлессер решил продать главное богатство кавалериста – своего жеребца Вагнера. Поэтому и предложил офицеру Гейнцу забрать себе статного, угольно-черного красавца вместо его кобылы, которая была ранена в ногу во время очередного отступления. Теперь и без того нерасторопная рыжая лошадь заметно хромала, особенно после многокилометровых маршей по пересеченной местности. Третий день Шлессер увивался за Гейнцем и порядочно ему надоел своим страстным желанием как можно быстрее провести обмен и получить обещанные пятьдесят рейхсмарок за разницу в лошадиной стати.

– С такой кормежкой любой Вагнер превратится в скелет, – ворчливо возразил Гейнц. – Гнилая солома и ни грамма овса. Хорошая лошадь требует хорошего содержания.

– Вагнер переварит и поленья, только станет еще злее, – нахваливал Шлессер свой товар. Он уже чувствовал купюры у себя в руках и предвкушал сегодняшний загул.

Неожиданно владелец жеребца перешел с масленого тона на визг:

– Ах ты скотина! Убери руки, убери! Дрянь, паразит, как ты здесь оказался?!

Гейнц тоже скривился и брезгливо отшатнулся. В загоне возле Вагнера, вцепившись в черную гриву, застыл грязный и оборванный бродяжка – цыганенок лет десяти. Черные кудри ниже плеч слиплись в сальные пряди, из-под них блестели угольки глаз в обрамлении густых ресниц. Через прорехи рубахи и намотанной сверху такой же ветхой шали была видна смуглая кожа.

– Это же цыган, Шлессер, – скривился лейтенант. – От него сейчас конь пропахнет гадостью! Или заразится чем-нибудь!

– Я отгоню его, герр лейтенант! – Шлессер суетливо затоптался по маленькому загону, не решаясь кинуться на мальчишку. – Подождите! Сейчас духу его здесь не будет! Чертов оборванец!

Цыганенок вдруг выкрикнул на немецком:

– Лос! Вервюнш![1]

Шлессер в ответ попытался ударить мальчишку плеткой, но промахнулся и стеганул коня. Вагнер взвился, тяжелые копыта взмахнули в воздухе, и немецкие кавалеристы кинулись к загородке подальше от мощной фигуры. Юркий цыганенок, наоборот, смело нырнул под брюхо и затаился между ног Вагнера, который нервно переминался у столба.

– Ах ты скотина. – Унтер-офицер снова сделал попытку ухватить мерзкого мальчишку и вытащить из-под коня. Но из страха получить удар копытом никак не мог подлезть вниз, между ног жеребца.

– Фу, Шлессер, боже, не прикасайтесь к этому бродяге, умоляю! – Гейнц вытащил платок и прикрыл им нос, будто спасаясь от невыносимого зловония. – Он же заразный, цыгане – это животные, настоящие животные. У них тысячи болезней: сифилис, вши, лихорадка, оспа и чего похуже… Хуже, чем евреи и русские, самая низшая раса. У них нет даже дома, они живут на улице, как бродячие собаки. Не трогайте его, уверен, подцепите какую-нибудь гадость.

Петер Гейнц вскрикнул и метнулся в сторону, грязный комок закрутился у него под ногами. Мальчик толкнул калитку на входе, не смог одолеть ее тяжесть и открыть и шмыгнул обратно к длинным ногам Вагнера. Раздраженный лейтенант вытащил табельный маузер и попытался поймать в прицел цыганенка.

Тут уже взревел Шлессер:

– Нет, нет, вы заденете моего жеребца! Вы перебьете ему ногу! Как его потом продавать?! Уберите пистолет!

Гейнц недовольно скривился, но все же убрал оружие:

– Он облапил своими грязными руками Вагнера. Никакая дезинфекция теперь не поможет, наверняка у него бешенство, блохи и чесотка. А то и что похуже. Он невыносимо смердит, да сделайте же что-нибудь, Шлессер!

Унтер-офицер в это время наконец изловчился, вцепился всей пятерней в густые кудри незваного гостя и выволок его из-под жеребца.

– Ах ты сучонок, мерзкая тварь! Пришибу тебя, раздавлю, как червя! – Вместе с ругательствами на ребенка посыпался град ударов. Взбешенный фашист хлестал его плеткой так, что одежда и кожа лопались, во все стороны летела кровь, мальчик визжал от боли, корчился, как маленький зверек, и выкрикивал непонятные слова, от которых вдруг охнул офицер Гейнц:

– Вот черт, Шлессер. Кажется, он вас проклял.

– Чего? – Распаленный унтер-офицер замер с занесенной для удара плетью в руках.

Гейнц сделал шаг назад, с настороженностью поглядывая на мальчика, который лежал ничком без движения в соломе на полу загона.

– Во время боев в Румынии мы часто встречали цыган, местные их до ужаса боятся. Потому что они умеют наводить порчу и проклинать. Мне кажется, он вас только что проклял. Слова были очень похожи на проклятия румынских цыган.

– Это полная чушь! – отрезал Шлессер, но все же опустил руку с плетью. А потом и вовсе сделал шаг назад, чтобы быть подальше от маленького оборвыша.

– Не знаю, не знаю. Кажется, вы его до смерти забили, – протянул собеседник: он вытянул шею, чтобы рассмотреть неподвижное тельце ребенка. – Командир нашего полка как-то польстился на молоденькую цыганку и позабавился с ней от души. Ее мать потом выла и корчилась на пороге штаба, ужасно всем надоело, командиру пришлось пристрелить ее, так всех достала своими криками. Перед смертью она выкрикивала проклятия, точь-в-точь как этот паршивец сейчас. А на следующий день нашего командира разорвало на куски прямое попадание снаряда «сталинского органа». Даже хоронить было нечего, ничего не осталось. Знаете, – Петер распахнул калитку загона, – я передумал обмениваться лошадьми. Вдруг этот звереныш перед тем, как сдохнуть, проклял вас вместе с вашим жеребцом. Проклятие перейдет на меня, если я заберу Вагнера. Пускай это все глупые выдумки, только я не хочу испытывать судьбу. Сделка отменяется, Шлессер!

Унтер-офицер в отчаянии ухватился за полу офицерского сюртука, не давая Гейнцу выйти из загона:

– Стойте, герр лейтенант. Это ведь просто сказки, выдумки. Мальчишка говорил чушь, я уверен! Ничего ему не будет, эти цыгане – они, как бродячие собаки, очень живучие. Уверен, он просто просил еды или умолял не бить его. Я выкину его сейчас отсюда, и мы закончим наше дело. Я скину вам три рейхсмарки за эти неудобства. Уверяю, это глупость какая-то. Вагнер здоров, и никаких проклятий на нем нет!

– Ну уже нет! – Кавалерист с брезгливой гримасой стряхнул окровавленную лапу унтер-офицера. – Пристрелите его немедленно, если он жив! У этого дикаря явно бешенство! Наверняка и ваш жеребец теперь болен, а может, и вы вместе с ним! Не прикасайтесь ко мне! Я чистокровный ариец, а вы мне предлагаете оседлать коня после этого отребья.

– Вы сами сказали, что этот цыганский ублюдок может наслать на меня смерть, если я его убью! Я не буду тратить на него пулю! – взвился Шлессер.

– Он уже издох и проклял вас! – Петер плечом оттолкнул навязчивого унтера. Он со всей силы в порыве отвращения дернул калитку, отчего не удержался на ногах и грохнулся на спину с высоты своего немаленького роста. Впившийся как клещ в край формы Шлессер шлепнулся на карачки рядом.

Вдруг что-то огромное и темное пронеслось над их головами и грохнуло копытами на той стороне невысокой ограды. Это был Вагнер, к холке которого прижался окровавленный цыганенок. Мальчишка пронзительно свистнул, шлепнул грязной ладошкой между ушей, отчего конь уже за оградой взвился в свечку, громко всхрапнул и стрелой рванул по поселковой улице в направлении полоски леса на горизонте.

Миг – и конь с наездником превратились в черный силуэт в облаке пыли. Только мальчишеский пронзительный вскрик будто повис в воздухе:

– Мэрэс ту, фашист!!! Мэрэс ту![2]

Глава 1

Полсотни закутанных в грязную, оборванную одежду людей разбрелись по улицам. Они стучались в наглухо запертые двери, закрытые ставни и не получали ответа. Лишь в одном доме распахнулась дверь и показался древний старик с топором наперевес:

– А ну хватит разбойничать! Брать у нас нечего, сами голодаем который год. Уходите!

– Стой, отец, стой! – Из толпы мужчин, одетых в грязные обноски, заросших щетиной, выступил высокий, статный, но очень худой брюнет. Он протянул красную корочку документа к прищуренным старческим глазам. – Капитан РККА Шубин. Вот, посмотрите, есть документ, это офицерская книжка.

Старик досадливо отмахнулся, он давно уже видел весь мир как смутные пятна из света и тени.

– Чего ты мне под нос свою филькину грамоту суешь! Бумажка твоя не указ, сказал же – уходите. Брать у нас нечего.

– Да послушай, отец. – Голос у мужчины был мягким, несмотря на пугающий вид лесного разбойника – густая черная щетина, безразмерный тулуп в заплатах, застиранные до белесых разводов галифе и прохудившиеся сапоги. – Еды нам не надо, не собирались мы вас обирать. Знаем, что немцы все до последней крохи забрали. Туго вам при фашистах пришлось. Мы к вам с миром, отец, поверь. Свои мы. – Он указал на молчащих в стороне товарищей. – Со мной ребята местные, они из Севастопольского района. Партизанский отряд, сейчас добираемся своим ходом от передовой к штабу на освобожденной территории. Ребята идут, чтобы добровольно записаться в армию, вместе со своими немца гнать с нашей земли.

Старик вслушивался в слова, не доверяя своим слабым глазам, но рука с топором уже опустилась вниз.

Капитан Шубин объяснил ему спокойно, что они ищут в деревне.

– Нам бы место для ночлега. Третьи сутки в дороге, совсем измотались. Хоть сарай какой, чтобы не на улице, не на земле голой. Больные есть, им никак нельзя прямо на земле спать. В избу не просимся, уж больно грязные, в дороге помыться не случилось. Через лес пробирались, форму только в штабе получим, когда на место прибудем, а пока вот выглядим как бродяги. От холода спасались, не до нарядов. Может, есть у вас где какой сарай заброшенный, чтобы хоть на соломе нам больных уложить на ночь?

Хозяин домишки повел белой бородой.

– А сколько вас народу-то, командир? – Он различал лишь большое серое пятно из людей рядом со своей оградой.

– С полсотни, – тяжело вздохнул Глеб Шубин. Командир партизанского добровольческого отряда был и сам измотан многодневным пешим марш-броском без еды и теплого ночлега. – Да ты скажи, может, развалины есть или дом заброшенный, мы там устроимся. Нам бы на ночь только заболевших уложить, а то не дойдут они до штаба на своих ногах.

Успокоившийся старик уже спускался с трудом по шатким ступеням вниз.

– Ох, куда же вас… Так, в баню с пяток уместится. – Он ткнул скрюченными пальцами на крышу своего дома. – На сеновале вот еще место есть. В доме на полатях сам я сплю, на лавке еще, да на полу вповалку можете разместиться. Сарая нет у меня, на дрова давно разобрали фашисты.

Старец, который перестал подозревать, что перед ним проходимцы, стал гостеприимным.

– С колодцу воды наносите, ребятки, хоть кипятка похлебаете. Пожевать-то нечего совсем. Сам сижу третьи сутки с пустым брюхом, – посетовал хозяин дома. – Дров тоже нема, давно сил нет в руках, чтобы рубить. И не знаю, чем вам помочь-то, ребяты.

Глеб Шубин с радостью предложил:

– Так давайте мы вам по хозяйству поможем за ночлег. Дров нарубим, воды натаскаем впрок. Вы только скажите, где ведро у вас. Лес в какой стороне, мы знаем, оттуда и пришли. Раз вы нас приютили, то без помощи не оставим. Ну, отец, где ведро? Сейчас все сделаем! Товарищи, все за дело!

Хозяин домишки засуетился, показывая свое нехитрое хозяйство, и работа закипела. Часть отряда отправилась в лес за дровами, остальные таскали из колодца воду и наполняли ею все емкости, которые нашли. Уже через два часа закурился дымок в давно не топленной печке, а в баньке партизаны нагнали сильнейший жар, так, что уже на входе занимался дух.

Командир строго предупредил:

– Смотрите, аккуратно, не спалите старику баню. Моемся по очереди, оставьте теплой воды хозяину. Поможем ему и постираться, и помыться тоже.

Раздетые догола мужчины азартно прогревали свое тряпье на раскаленной каменке.

– Товарищ капитан, осторожно мы. Страсть как помыться охота, ведь неделю уже одежки не снимали. К коже вместе с грязью приросла. Вы бы тоже ополоснулись, воды хоть залейся. На всех хватит, ребята еще натаскают.

– А давай! – согласился капитан Шубин.

До чего же приятно Глебу было скинуть все вплоть до исподнего, а потом отмываться, тереться скрученной в комок выстиранной портянкой, пока не заскрипит кожа. Он выливал на себя ушат за ушатом теплой воды, фыркал и постанывал от приятных ощущений.

Следом за командиром потянулись по очереди в крошечную баню другие члены партизанского отряда. Тут же сушили на горячих камнях печи влажную одежду. Натягивали ее и выскакивали наружу, уступая место следующим. Люди были измучены голодом, ноги стерты до язв от многодневного похода, кожа зудела от расплодившихся вшей и воспаленных мозолей. Да только все сейчас это было не важно, их изнутри разрывала невероятная радость – живы, выжили в немецкой осаде, выбрались на освобожденную территорию и почти уже добрались до тыловой территории, где расположен штаб округа. Там они смогут присоединиться к действующим частям РККА, стать частью мощной силы, что гнала войска вермахта с оккупированного юга советской земли.

Помывка продолжалась до наступления темноты, потом так же долго партизаны устраивались на ночлег. Укладывались вповалку, в тесноте на сгнившей соломе или голом дощатом полу, но и эта постель казалась такой мягкой и уютной после сна на ледяной, стылой земле в лесу или поле под ветрами и моросью.

Хозяин дома все суетился среди мужчин, стараясь помочь и загладить свою вину за то, что поначалу был неприветлив. Его гости изо всех сил старались оказать помощь старику в благодарность за ночлег: латали покосившийся забор; мели двор, сгребали мусор на заброшенном огороде; заделывали щели между бревен, чтобы защитить одинокого старичка от сквозняков; а трое крепких мужчин укладывали у остывающей бани заготовленные поленья в высокую стену. Будет у хозяина дома запас дровишек.

Вдруг из-за ограды позвал тоненький голосок:

– Дедушка Тиша, дедушка Тиша, это я, Галюшка.

Дед на ощупь добрался на зов ребенка до забора:

– Галюшка, ты чего? Случилось чего? Матери худо?

– Нет, нет, деда. – В старую руку легла грубая лепешка. – Вот мамка велела вам гостинец снести, из лебеды пекли сегодня. Велела передать, чтобы вы спросили у пришлых про тятю нашего. Может, знают его, видели где, в госпитале, может, лежит раненый? Похоронки-то ведь не было. Это наши, деда, советские? Или бандиты опять?

– Тю, Галюша, – дед поманил ее рукой, – держи-ка лепешку, сама ешь, жуй, жуй. Я сегодня картошку в подполье нашел, уже отобедал. Пойдем, пойдем, у командира ихнего спросим про тятю твоего. Тугой я на ухо стал, Галюша, вдруг какое слово мимо пролетит. А у тебя уши вострые, все ответы услышишь.

Из-за калитки показалась девочка лет двенадцати, закутанная в огромную телогрейку и в таких же больших, не по размеру, валенках. Она сделала несколько робких шагов по двору, дед Тихон подхватил ее за руку и потянул в сторону голосов возле бани.

– Ребятки, бойцы, где ваш командир? Тут вопрос к нему важный от населения.

Капитан Шубин, возившийся с поленницей у стены баньки вместе со всеми, откликнулся:

– Здесь я, отец. Что случилось, помощь наша нужна? Только скажите, мы все сделаем. Без мужских рук тяжело с хозяйством управляться. А тут вон сколько рабочей силы свободной, хоть дворец тебе строй.

Остальные дружно засмеялись над шуткой командира. Только Тихон покачал белой бородой и подтолкнул вперед девочку:

– Говори, не бойся. Товарищ командир человек хороший.

Та и не боялась, рассматривала во все глаза отмытых, улыбчивых мужчин. Они были бледными до синевы, худыми, но с добрыми глазами, совсем не такие страшные, как фашисты с всегда настороженными лицами и искривленными в раздраженной гримасе губами. Оттого девочка выпалила скороговоркой:

– Я Галина Полушкина, вы тятю моего не встречали? Полушкин Егор Николаевич, двенадцатая военная часть, третий пехотный батальон. Не пишет больше года нам, похоронки не было. Может, видели, может, с ранением он в госпитале, потому написать не может нам?

В глазах Галины горел огонек надежды, только помочь ей капитан Шубин не мог. Он печально покачал головой:

– Не встречал такого.

– А ваши товарищи? Они про него слышали?

– Боюсь, что нет. Они из партизанского отряда Севастопольского района, не служили в действующей армии. Воевали во вражеском тылу отдельно от основных частей, только сейчас идут в ближайшую часть Красной армии, чтобы записаться на службу добровольцами. Так что случайно встретить твоего отца не могли.

И все же у девочки было не занимать настойчивости.

– А еще про Карнауховых, Василия и Ермолая, не слышали? Это моей мамки дядья, они из соседнего села. Без вести пропали в самом начале войны. И у Лиды брат тоже пропал, танкист.

– А как фамилия его? – Их разговор слушали с интересом остальные члены отряда.

– Дерябин, ой нет, это Лидкиного отца, а у брата другая, они сродные. – Девчонка вдруг крутанулась вокруг своей оси. – Я спрошу сейчас, еще у бабки Ефимии, сын у нее в плен попал, вдруг сбежал?! Я сейчас, я у всех спрошу! Я скоро!

Она уже бежала по улице к соседнему дому, где на крыльце переминалась с ноги на ногу высокая старуха, закутанная с ног до головы в черное.

Тихон проводил ее невидящим взглядом, сокрушенно вздохнул:

– Эх, ждут своих, надеются, ох как ждут. В похоронки не верят, вдруг ошибка и живой остался. Из плену сбежал, от смерти отбился. Всегда будут ждать.

Веселье вокруг сразу стихло, теперь бойцы работали с тягостными мыслями о своих семьях, о близких, которые вот так же живут надеждой, каждый день ждут их возвращения домой.

Когда совсем стемнело, посвежевшие, взбодрившиеся партизаны разошлись по своим местам для ночевки. Завтра спозаранку они планировали выдвинуться в сторону соседней деревни, где располагался штаб советской части, чтобы официально стать добровольцами в рядах Красной армии, сменить гражданскую одежду на военное обмундирование.

Глеб Шубин, командир отряда, на лавке в доме клевал носом от непривычного тепла и покоя. Если бы не голод, который мучил уже несколько дней, то мгновенно провалился бы в глубокий сон. Как вдруг его подбросило будто от удара. Тело опытного разведчика среагировало быстрее, чем его голова, на странный шум на улице. Капитан подскочил, прильнул к окну – по улице с топотом шествовал настоящий женский отряд. Лица в темноте уже было не различить, лишь темные вдовьи платки на всех головах.

Командир вышел женщинам навстречу – с сеновала, из бани уже высунулись головы любопытных бойцов: что же происходит, что за собрание? Впереди женской колонны шла та самая высокая, крепкая старуха, что днем со своего крыльца высматривала двор Тихона. Она безо всякой робости распахнула калитку во всю ширину, прошагала прямо к крыльцу и остановилась у ступеней:

– Вечер добрый, товарищ. Предъявите документы, пожалуйста. Я староста местная, хочу знать, что за люди у нашего Тихона на постое.

Глеб едва сдержал улыбку, какая боевая староста! Он вытащил из внутреннего кармана документ и протянул пожилой женщине:

– Вот, пожалуйста, капитан фронтовой разведки Глеб Шубин. А к вам как обращаться?

Та буркнула:

– Ида Петровна.

Изученный документ вернулся обратно к владельцу, но староста так просто уходить не собиралась. Она строгим голосом принялась расспрашивать капитана:

– А товарищи с вами, это кто?

– Партизанский отряд Борисовского районного центра. После выполнения диверсии направляемся в ближайшую действующую часть Красной армии для вступления в ряды красноармейцев.

– А бумага об этом есть в наличии?

Глеб нахмурился:

– Ида Петровна, какие бумаги? Это партизанский отряд, они несколько лет жили в подполье, понимаете, в лесу. Мы во время выполнения боевой задачи едва выбрались из окружения, потеряли двух своих товарищей, неделю уже добираемся к своим по территории военных действий. Мы не разбойники, не пошли разорять подворья, искать еду, хоть мои ребята уже три дня ничего не ели. Мы не просили у вас ничего, кроме возможности переночевать в тепле, а не на голой земле. У нас очень много ослабленных, истощенных, эти люди побывали в плену, жили долгое время и в ужасных условиях в лесу, при этом боролись с фашистскими захватчиками. Хотя бы ночлег под крышей в теплом доме они заслужили. Или вы считаете нас какими-то разбойниками и проходимцами, которым не место в вашей деревне?

По-прежнему на него продолжали смотреть недоверчивые глаза из-под черных платков. Староста сделала шаг назад:

– Так и быть, оставайтесь. Только знайте, мы за вами присматриваем. Тихон наш от старости как ребенок, любому верит, а мы уже сталкивались с разного рода проходимцами. Так и знайте, я с вас глаз не спущу, не похожи вы на красноармейцев. Ни формы, ни бумаг, а выглядите как бродяги и разбойники.

Наверху кто-то из отряда не выдержал, крикнул в ответ на обидные слова:

– В лесу гардеробов не водится! Только с фрица мертвого портки если снимать!

Ида Петровна закрутила головой, высматривая насмешника. Одна из женщин выкрикнула в ответ:

– Так вы, может, и не воевали, откуда нам знать? Никого не знаете из нашей деревни. А если вы дезертиры?!

В ответ зашумели мужские голоса:

– Да что вы перед ними оправдываетесь, товарищ командир. Глупые бабы навыдумывали невесть что!

– Ребята, да лучше в лесу ночевать под кустом, чем такое слушать! Дезертирами нас назвали!

– Мы ради вас воевали, а вы!

– Да что, у вас кусок кто из горла вытащил или украл, чтобы нас в проходимцы записывать?! Как язык-то повернулся?

Женщины начали в ответ спорить:

– У нас детишки малые, за них переживаем!

– Мы при немце такого страха натерпелись, за все теперь боязно!

Капитан Шубин поднял вверх руки, стараясь унять спор:

– Тише, тише, товарищи! Ну ведь правда, мы ничего не украли, никого не трогали. Пускай даже и выглядели как бродяги, так ведь, повторяю, добираемся уже неделю пешим ходом к своим. И обмундирование нам выдадут только после того, как окажемся в штабе и будем включены в списки добровольцев. – Он совсем не злился на этих женщин, видел, что они лишь сильно напуганы появлением чужаков рядом с их домами. – Поверьте, ваша деревня освобождена от фашистов, погромов больше не будет. Никто не обидит ни вас, ни ваших детей, не отнимет последний кусок хлеба или теплую одежду. Наоборот, если вам нужна помощь, дров там наколоть, отремонтировать что-нибудь, только скажите, мы все сделаем! Это не важно, что мы еще не часть Красной армии, мы настоящие советские граждане, обычные люди, которые не причинят вам вреда. Напротив, готовы помочь по первой же просьбе.

Толпа женщин зашепталась, спокойный и откровенный ответ разведчика утихомирил их и изменил отношение к непрошеным гостям.

Звонкий голосок Галюши вдруг выкрикнул:

– Сапоги мне починить надо! Тятя всегда починял! Прохудились!

Скрипнула дверь, неожиданно на крыльце появился пожилой мужчина из отряда капитана Шубина. На лице его чернела повязка на месте пустой глазницы. От такого пугающего вида затихли все шепотки и разговоры, мужчина нашел взглядом девочку в толпе:

– У кого там каши сапоги просят? Пошли, покажешь. – Заметив ее настороженный взгляд, вдруг расплылся в улыбке: – Да не бойся же! Ну чего ты, пичужка! Я партизанил три года, а перед этим тридцать лет сапожником работал в доме быта в районном центре. Сделаю так, что сносу не будет! Веди к сапогам, будем обувку тебе ремонтировать.

Его спокойная хозяйственность, словно лед, сломала настороженность и недоверие, и от женщин так и посыпались просьбы:

– В бане пол провалился, ребенка не помыть, стирку не завести!

– Ребятки, фашисты печку развалили, окаянные! Дым в хату валит, а тепла никакого.

– На колодце веревка рвется под ведром полным, а цепь намотать сил не хватает. Всей деревней мучаемся!

Тут же проявилась такая свойственная женщинам жалость, они принялись перешептываться друг с другом:

– Ох какие худые, одни глаза остались.

– Одежа-то дырка на дырке. Заплаток бы им поставить, чтоб не поддувало.

Ночной сон был забыт, партизан звали во все стороны, приглашали в избы, им жаловались на тяжелую без мужской руки жизнь, усталые от тягот войны женщины показывали свое хозяйство. Скоро двор опустел, все мужчины были при деле: пилили, строгали, ремонтировали. Деревня наполнилась звуками жизни, несмотря на поздний час. В доме старого Тихона остался лишь один Глеб Шубин. Хозяин осторожно тронул его за рукав:

– Может, на сон грядущий кипятку пошвыркаем, товарищ командир? Брюхо обманем, все слаще спаться будет. Давно горяченького не пивал, печку и не помню, когда топил.

Глеб завозился с печью, потом достал чугунок и разлил по кружкам горячую воду.

Разведчик сделал несколько глотков, сразу же внутри разлилось приятное чувство тепла. Исчез сосущий голод под ложечкой, его потянуло с такой силой в сон, что хоть сейчас ложись на скрипучие половицы.

А старец после нескольких глотков горячей воды неожиданно повинился:

– Ты уж прости нас, товарищ командир, что вас как врагов встретили. Такого мы лиха навидались за войну, что никому не верим. Плохо это – в людях нехорошее высматривать, да так случилось. Три года голодаем, любой кусок фашисты себе тянули. Раньше хозяйство крепкое в каждом дворе было, хорошо жили, птицу, скотину держали, огороды были, земля у нас богатая. А как пришли гитлеровцы, встали на постой, так в год обнищали, все фрицы сожрали до последнего зернышка. Нас как собак на улицу, кого в лагерь отправили, а кого и на виселице вздернули. Чуть гитлеровцы ушли, давай лиходеи-погромщики по дворам шастать. Последние рубахи забирали. Меня двое таких молодчиков повалили, стащили валенки, полушубок овчинный. Я ведь кричал им, стыдил, что же делают, свои же, наши, русские, а мародерничают, старика на морозе раздели. Но куда там, напинали бока, чтобы на помощь не звал, и до лесу ходу. Бабы против них с вилами, а уже и не догнать. Да и дело ли это, женщинам рожать да за ребятишками приглядывать надо, а не с мужиками воевать. И сколько таких предателей было, и-их! Беглец с фронту в мороз постучался. Жалко его стало, на сеновал пустил его переночевать, а проснулся – дым столбом. Подпер мне дверь поленом и дом подпалил, видать, испугался, что сдам его властям. А у нас ведь, как война началась, одна власть – кулак да топор. Сильный топчет слабого, как зверь. И свои, и немцы. Знают, что старики, бабы, ребятишки одни остались. Чего они, слабосильные, могут? Выть да клясть, а ответить силенок не хватит. Уж и не знаю, за что такая напасть нам. Оттого и злые мы стали, верить людям страшно после обмана и горя.

У старика потекли по щекам мутные слезы.

– Прости, прости ты нас, что вас как врагов встретили. У нас в начале войны ребята из района приехали, по избам ходили, кто в Красную армию хочет записаться против немцев воевать, провиант собирали в помощь. А потом оказалось, хиви[3] это, помощники у немцев из местных жителей. Сами попросились к ним служить. В службе ведь был одноклассник внука моего, Бореньки. Он на каникулах с Борькой из интерната к нам всегда приезжал, самому податься некуда было, родители сильно выпивали. А мы его привечали как родного, за внука считали. Сенька и Борька – так жена их и кликала. «Сенька и Борька, айда вечерять». «Сенька и Борька, баня протопилась, берите веники». Когда Сеня у нас на крыльце появился с хиви, мы и не подумали, что он на немцев работает. Жена кинулась к нему расспрашивать: как там Боренька в городе, из училища куда их распределили? А он ей в зубы кулаком! Я кинулся на него, да тоже прикладом получил. Избили нас тогда страшно, все запасы вынесли из дома. Награбленное на телеги загрузили эти нелюди и в район увезли добычу. На следующий день к нам эсэсовцы прибыли со списками сочувствующих советской власти и Красной армии, которые эти парни составляли. Эсэс пошли по домам собирать провинившихся. Кто пытался сопротивляться, тех на месте расстреливали, а остальных – в лощину. Туда же согнали всю деревню и на глазах у нас казнь устроили. Перед этим такой же перебежчик из наших, из советских людей, зачитал приказ Гитлера о том, что теперь это немецкая земля, а мы – рабы немецкие, должны им подчиняться и выполнять все, что скажут. Женка моя после того больше не встала, к зиме я ее схоронил. А вот меня смерть все не забирает, держит, хоть и сил нет уже ни на что. Раньше клял я ее, ругал, просил, чтобы прибрала, не заставляла мучиться.

Старик вдруг замолчал, дрожащая рука вытерла слезы.

– Сегодня с вами вот поработал и как жизни глотнул. Вспомнил, как в бане мы парились по выходным с внучком. Я ведь и не знаю про него ничего, он в интернате в городе у нас жил, пока в училище обучался. Может, эвакуировать их успели, сейчас девятнадцать ему, наверное, служит в Красной армии. Вот я сегодня подумал, так, может, смерть меня не берет, чтобы я Бориса дождался. Освободили от фашистов нас, значит, скоро все домой вернутся. И Боря мой тоже вернется. Поэтому смерть не тронула меня до сих пор. Для него, чтобы домой мой внучок вернулся, к деду, а не на могилки одни. Спасибо вам, понял я, для чего живу.

Глеб не выдержал и приобнял старика:

– Все правильно, отец. Жить ты должен, жить и внука ждать домой. Вернется, женится, снова хозяйство заведете, будешь еще правнуков нянчить. Столько радости у тебя впереди, молодец ты, все невзгоды вытерпел. Никто больше тебя не потревожит и не обидит, больше нет у Гитлера власти. Земля эта наша! И всегда так будет, никому вас обижать не дадим.

Сон как рукой сняло, рассказ старика о его нелегкой жизни во время войны задел за живое. Капитан налил себе еще воды, добавил горячего и в кружку Тихона.

– Эх, жалко, сами без провизии. Так бы угостили вас армейским пайком. Натерпелись вы, конечно, от гитлеровцев. На передовой тоже страшно, зато оружие выдают, можно дать ответ врагу. В оккупации вдвойне тяжко. Смерть рядом, немцы издеваются, а ответить нельзя. Остается терпеть и ждать победу, сила духа нужна огромная, чтобы вынести все страдания.

– Да мы-то сдюжим, потерпим ради вас. – Тихон принялся греметь черепками в надежде отыскать хоть кусочек съестного. Голод, который днем в суете меньше ощущался, теперь грыз изнутри и не давал покоя. – Совсем плохо-то в армии с обеспечением. Ни пайка вам не выдали, ни обмундирования. Разве ж можно воевать с голодным брюхом.

Глеб объяснил старику:

– Да мы выполняли боевую задачу на территории врага в немецком тылу и попали, можно сказать, в окружение. – Разведчик опустил голову. – По моей вине. Я командир диверсионной группы и не смог провести ее по намеченному маршруту назад к лесному лагерю. Едва выбрались, сигналы подавали, всю одежду свою сожгли на костре, пока нас катер патрульный в акватории не подобрал. Вот и остались без оружия, без пайка и одежды. Насобирали нам товарищи у местных обносков, пришлось в таком виде пробираться к нашей тыловой части от передовой через лесной массив.

– Ох опасной дорогой шли, – покачал старик головой. – Такое время лихое, в лесах разбойники да перебежчики теперь все затаились. И дезертиры, кто воевать не хотел, в погребах отсиживался, хиви, которые фрицам сапоги лизали, сами немцы, кого в плен не взяли. Скрываются, мародерничают по деревням. Нащипают, наворуют и обратно в подполье. Знают, гады, что трибунал и расстрел их ждет после всех зверств, которые тут сотворили. Зверье, а не люди.

– Поэтому живут теперь как звери в лесу, – поддержал старика капитан Шубин. – Туда им и дорога. Как освободят территорию, вернутся мужики, наведут здесь порядки. Каждого из этих мародеров ждет наказание. Вся страна как один человек на фронт работает, а они пользуются человеческим горем, наживаются на нем.

От досады Глеб вскочил и заходил по избе: как же злит его бессилие, что ничем не может помочь несчастным жителям деревни. На освобожденной от гитлеровской армии территории, словно крысы в амбаре, принимались хозяйничать сомнительные личности, криминальные элементы. Глеб уже не раз слышал эти истории, и при каждом рассказе его накрывала волна возмущения и ярости. Фронтовому разведчику было досадно и удивительно одновременно, как же так: вся страна сражается с врагом, а кто-то пользуется ситуацией и ищет выгоду в страшном горе своих же соотечественников.

Старый Тихон, измотанный длинным днем, наконец полез на теплую печку. Вдруг он остановился у мутного от копоти оконца:

– Глянь-ка, товарищ разведчик, кто там у забора? Старый я совсем, глаза что есть, что нету. Но слышу, что шепчется там кто-то.

Глеб прижался к стенке и осторожно вытянул шею, чтобы рассмотреть, о ком говорит старик. В ночных сумерках были видны лишь две фигуры, которые замерли в нескольких метрах от дороги, оттуда доносился едва различимый шепот.

Разведчик, не поворачивая головы, приказал старику:

– Давай-ка, отец, схоронись подальше. Гляну, кто там забрел на огонек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прочь! Проклятие!

Вернуться

2

Сдохни, фашист! (цыганск.)

Вернуться

3

Хи́ви – добровольные помощники вермахта, набиравшиеся (в том числе мобилизованные принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

Вернуться