Полина Луговцова
Кукомоя

Человеческое существо в своей порочности

всегда страшнее любого нечеловеческого

Г.Ф. Лавкрафт

(Прим. авт. Кукомо́я (устар.) – неряха, неопрятный человек)

Глава 1. Врата

Над лесом прокатился гром, глухой и протяжный, похожий на утробное рычание дикого зверя. Женщина, шагавшая к лесу с большими корзинами, замерла, вскинула голову и охнула: тяжёлая иссиня-чёрная туча ползла ей навстречу, цепляясь рыхлым брюхом за растрепанные макушки берёз. Надо же, как быстро подкралась гроза! А ведь перед тем, как выйти из дома, женщина видела за окном чистый горизонт.

Она растерянно оглянулась, словно раздумывая, не вернуться ли в посёлок, оставшийся на другом конце тропинки, что тонула в сочной зелени просторного луга. Там, над крышами приземистых изб, синело безоблачное небо. Купола старой церкви, высившейся на отшибе, за светлой березовой рощицей, сверкали на солнце остатками сусального золота. Осенив себя крестным знамением, женщина собралась с духом и продолжила путь к лесу, мгновенно потемневшему под грозовым покрывалом. С каждым шагом, отдалявшим ее от поселка и церкви, становилось все страшнее: ведь всем известно, что рядом с церковью Божья защита куда крепче. Правда, люди знали, что окрестная нечисть нет-нет да и пробирается в поселок, однако надолго там не задерживается: блеск церковных куполов не дает ей разгуляться, худо ей делается, и уходит она прочь несолоно хлебавши, возвращается назад, в лесную чащобу, туда, где отродясь нога человека не ступала… или не отродясь, но, по крайней мере, с тех пор, как пошла молва о том, что в ущелье под Совиной горой поселилась злобная ведьма, а было это примерно полвека назад. Вот тогда-то и потянулась нечисть в эти края, заполонила все леса в округе и успела немало народу сгубить, прежде чем люди стали ее остерегаться и научились с нею ладить. А ладить пришлось, иначе как жить-то? К тому же все лесные дары сделались для сельчан недоступными: ни по ягоды, ни по грибы они больше не ходили, рыбу в озере не ловили, на зайцев и уток не охотились. Пришлось им задабривать нечисть, чтобы привычные блюда на столах не перевелись, ведь такую еду в сельском магазине не купишь. Но не только ради этого задабривали, а скорее, старались для того, чтобы самим не пропасть, чтобы нечисть весь поселок не сгубила.

Так и повелось у них с давних пор: в лес шли с полными корзинами, а домой возвращались налегке – все стало наоборот, не так как у людей. В качестве даров приносили всякую всячину: домашнюю утварь, одежду, столярные инструменты и, конечно, продукты, из тех, что в лесу не добыть. Несли соль, сахар, муку, конфеты, пряники – то, что продавалось в местной лавке с громким названием «Универсам». Нечисть охотно брала все подряд, кроме денег – деньги всегда оставались лежать в том месте, где складывались дары, а остальное исчезало. Местом для подношений служила развилка трех сросшихся у основания берез. Выбрали такое место не случайно, ведь согласно поверью, развилки деревьев – это врата, через которые обитатели потустороннего мира приходят на этот свет. Для живых людей в таких развилках тоже была своя польза. Считалось, к примеру, что, если через развилку между сросшихся берез пройдут влюбленные, то век будут жить неразлучно. Развилка между осинами сулила избавление от тяжелой болезни или испуга, а если отыскать три такие развилки и пройти через них в один день, то даже смерть может отступить. Сросшиеся ели приносили удачу охотникам, и если те их находили, то неизменно возвращались из леса с добычей. Впрочем, ели давно никого не интересовали: никто из сельчан в лес не углублялся, заглядывали лишь для того, чтобы оставить дары в развилке трех берез, находившихся в десятке шагов от опушки. Ходить на охоту никто не осмеливался. Последний храбрец, дерзнувший поохотиться в окрестных лесах на зайца, вернулся в поселок спустя месяц, весь седой, а когда его стали расспрашивать о том, что с ним приключилось, бедолага лишь мычал и хрипел, тараща глаза и указывая трясущейся рукой то в сторону леса, то на Совиную гору. Он так и не смог вымолвить ни слова, а потом рухнул замертво.

Женщина тягостно вздохнула, вспоминая тот день. Странно, что он сохранился в ее памяти в мельчайших подробностях, ведь столько лет прошло! Тогда она была девятнадцатилетней девушкой, и называли ее просто Дусей, а не Евдокией Егоровной, как сейчас. Воспоминания того времени либо стерлись начисто, либо стали тусклыми и обрывочными, и не поймешь теперь, что произошло на самом деле, а что приснилось, но только не случай с горе-охотником – о нем она помнила так, словно это было вчера. Порой трагические картины, связанные с тем событием, непроизвольно возникали в ее голове. Вот и сейчас перед глазами замаячил образ священника, побледневшего при виде покойника: именно в тот момент Дуся поняла, что ведьма под Совиной горой и лесные чудища, о которых судачили в поселке, не выдумки.

Священник не позволил внести в церковь гроб с усопшим для отпевания, заявив, что в мертвом теле могла затаиться лесная нечисть и в таком случае храм будет осквернен. Жене охотника пришлось смириться, но Дуся слышала, как она ворчала, что священник просто-напросто испугался и придумал отговорку, чтобы не оставаться одному с гробом на всю ночь (в то время еще соблюдался обычай, согласно которому усопший должен был «переночевать» в церкви перед погребением, а утром над ним проводилось отпевание и совершались прочие погребальные обряды). Покойный охотник был первым, кого священник отпел заочно – просто произнес положенные молитвы над горсткой земли, принесенной с кладбища, и с тех пор так делал всегда. К тому же он стал запираться в церкви сразу после заката и не то что покойников, но даже прихожан туда среди ночи не пускал. Люди поначалу роптали, а потом пошла молва, что запирается священник не зря и что церковные двери все сплошь в глубоких царапинах, будто дикие звери приходят туда, чтобы поточить о них свои когти.

От этих нерадостных мыслей страхи Евдокии Егоровны еще усилились. До лесной опушки оставалась пара шагов, и прежде чем ступить в тень тучи, зависшей над лесом, она вновь оглянулась на поселок и отыскала взглядом свой дом. Тот уменьшился до размеров спичечного коробка, но все же его вид придал ей уверенности. Возникло ощущение, что между ней и домом протянулась невидимая ниточка вроде страховки, благодаря которой она сможет выйти из леса, что бы с ней ни случилось, даже если ее угораздит провалиться в потусторонний мир.

Начал накрапывать мелкий дождик, и Евдокия заторопилась. Плечи у нее давно уже ныли от тяжелой ноши, и, разместив корзины с дарами в центре развилки, она ощутила небывалое облегчение. Основание развилки было выложено плотно пригнанными друг к другу березовыми палками, образовывавшими ровную просторную площадку, на которой могла поместиться дюжина таких же корзин. Палки, вставленные между стволов в виде распорок, складывались в подобие решетчатых стенок и не давали подношениям вывалиться наружу. Сверху всю эту конструкцию накрывал навес из бересты, служивший защитой от дождя и снега – получалось нечто вроде сусека. Таких «сусеков» в лесу насчитывалось не меньше десятка, но этот находился ближе остальных к краю леса. Если он оказывался заполнен, Евдокии приходилось идти к другому «сусеку», но такое случалось редко: дары в «сусеках» не залеживались, словно нечисть дежурила где-то поблизости, наблюдая за их наполнением.

Подумав об этом, Евдокия поёжилась и прислушалась к шелесту листвы: дождь ли это, а может, крадется кто? И тотчас ёкнуло сердце: нет, не дождь! Где-то совсем рядом листва шелестит, а в дождь шумела бы повсюду. Но прежде чем Евдокия поняла это, она кожей ощутила чье-то присутствие. Страх всплеснулся в груди скользкой рыбой, побуждая бежать прочь без оглядки, но Евдокия замешкалась. Любопытно стало: кто же там, все-таки? Она затаила дыхание и отчетливо различила в наступившей тишине тяжелое влажное сопение, похожее на человеческое. «Не человек это! – подумала Евдокия. – С чего бы человеку молча стоять у меня за спиной?» Ее взгляд упал на блестящий бок чайника, выглядывавший из корзинки. Новый чайник, хороший, но с изъяном: носик слишком низко расположен – чуть качнешь, и вода выливается. Евдокия купила его для себя, но, разочаровавшись, решила отдать нечисти вместе с прочими дарами – двумя пятикилограммовыми кулями муки, тремя пакетами сахара по килограмму каждый, двумя пачками гречки по восемьсот граммов, упаковкой чипсов и тремя пригоршнями конфет россыпью. Обычно нечисть благодарила за дары, возвращая корзины, наполненные грибами и ягодами, к порогам домов их владельцев, но если удавалось угодить нечисти чем-то особенным, то впоследствии можно было обнаружить в своих корзинах еще теплые тушки зайцев или рябчиков, а то и свежих, разевающих рты карасей.

В хромированной поверхности чайника отражалось окружающее пространство, в которое попадала сама Евдокия и тот, кто стоял позади нее. Его огромная косматая голова возвышалась над ней, присевшей рядом с «сусеком». Евдокия сделала вид, будто поправляет что-то в корзине, а сама продолжала разглядывать отражение в чайнике. Осторожно сдвинувшись чуть в сторону, она увидела нечисть целиком. Существо походило на человека – две руки, две ноги, тощая фигура, но под космами вместо лица чернела жуткая морда, а тело покрывали лохмотья в пятнах засохшей грязи, к которой прилипли клочья шерсти, птичьи перья и сухая хвоя. Существо выглядело именно так, как описывали его сельчане, которым удалось его заметить. Они и прозвали лесных чудищ кукомоями – уж больно те походили на чумазых неряшливых людей. Теперь и Евдокия убедилась, что это были не сказки. Только вот на сельчан, повстречавшихся с кукомоей, впоследствии нападала неизвестная хворь: они быстро хирели и с тоской поглядывали на лес, как будто их тянула туда неведомая сила. Казалось, они становились чужими в родном поселке. Может, они сами превращались в лесную нечисть и эти перемены, пока незаметные внешне, происходили у них внутри. Для тех, кто увидел кукомою, все заканчивалось печально: они либо умирали от истощения, либо уходили в лес и больше не возвращались. Таких случаев было не так уж много, но достаточно для того, чтобы люди в поселке запомнили: на кукомою ни в коем случае нельзя смотреть. Евдокия мысленно отругала себя за свое любопытство, но понадеялась на то, что увидеть отражение кукомои – это не то же самое, что взглянуть на нее саму.

Словно почувствовав на себе взгляд Евдокии, кукомоя бесшумно отступила и скрылась в лесных зарослях. Евдокия выдохнула, осенила себя крестным знамением и опрометью бросилась к опушке. «Это все врата, – думала она на бегу, подразумевая развилку между сросшимися деревьями. – Через них нечисть с того света сюда и лезет за дарами». Ей было невдомек, для чего кукомоям могут понадобиться на том свете чайники, кастрюли или человеческая пища, но уж поскольку забирают, значит, зачем-то им все это нужно – так она считала.

Главное, что людей не забирают – по крайней мере, из тех домов, где хозяева делают подношения кукомоям. Судя по всему, откуп работает. А вот тем, кто не верит в кукомой или, может, жадничает, не позавидуешь: ведь не раз бывало, что исчезали люди! Правда, точно неизвестно, нечисть ли их прибрала или они сами ушли из-за того, что разум потеряли. Вот совсем недавно пропал Ванька Белоглазов с улицы Первоцветов. Когда это случилось? Евдокия задумалась. Не то в мае, не то в конце апреля, но точно не раньше. А теперь середина июля. Получается, еще и трех месяцев не прошло. Такой хороший мужик был, не старый еще, холостой, главный объект внимания почти всего женского населения.

Конечно, «население» – это громко сказано: большинство домов в поселке использовалось как дачи, часть была заброшена, а в тех, где еще жили люди, семейных осталось мало: многие перебрались в город. Крупных предприятий поблизости не было, не считая лесопилки, где трудилось примерно два десятка человек. Некоторые жители работали в том самом «Универсаме», где Евдокия купила чайник с низким носиком, и в сувенирной лавке, в которой шла бойкая торговля поделками местных умельцев благодаря довольно плотному потоку туристов, направлявшихся мимо поселка к различным природным достопримечательностям. Остальные сельчане занимались фермерством или жили на пенсию – последних было большинство. Холостые мужики почти перевелись, особенно те, кто еще не разменял шестой десяток.

Ваньке только-только стукнуло сорок – можно сказать, совсем юнец, по меркам потенциальных невест. И ведь была у него семья – и жена, и дети; жили вроде бы мирно, а вот поди ж ты, год назад жена подхватила детей и укатила в город – как оказалось, насовсем. Вначале никто не понял, в чем дело, а Ванька отмалчивался и делал вид, что ничего страшного для него не случилось.

Потенциальные невесты сразу оживились, начали кружить у Ванькиного дома, некоторым из них даже удалось напроситься к нему на чай. Поговаривали, что одна девица чаевничала у него до самого утра, но кто именно, неизвестно, так как ее не разглядели. Правда, остальные «невесты» быстро выяснили, что эти слухи пошли от главной поселковой сплетницы, поэтому приняли их за пустозвон и продолжили свою охоту.

Спустя какое-то время сельчане заметили, что с Ванькой творится что-то неладное. Насторожило не то, что он замкнулся и исхудал – такое поведение как раз ни у кого бы вопросов не вызвало: понятно ведь, что стресс у человека после расставания с женой и детьми. Заподозрили, что Ванька тоскует совсем не по семье. Стал он слишком часто ходить в лес, и не только для того, чтобы поднести дары нечисти, а иногда и с пустыми руками. Что он там делал, неизвестно, но однажды обратно не вернулся. Может, еще вернется, но на это в поселке никто уже не надеялся. Когда приехал следователь и начал задавать вопросы, кто-то вспомнил, как Ванька рассказывал о том, что как-то раз, еще до отъезда жены, наткнулся в лесу на кукомою. Следователь лишь отмахнулся и не стал фиксировать такие сведения, но едва он уехал, люди начали судачить об этом, выдвигая разные версии Ванькиного исчезновения, и пришли к единому мнению: вероятнее всего, Ванька тронулся умом после встречи с кукомоей, это его и сгубило. Вспомнили несколько похожих случаев из далекого прошлого, когда точно так же безвозвратно жители поселка уходили в лес, и не только мужчины, но и женщины. Заговорив об охотнике, которого отказался отпевать священник, почему-то перешли на шепот, после чего разговор сошел на нет, и все разошлись по домам.

Евдокию бросило в жар от мысли, что теперь и ее может постичь судьба Ваньки, исчезнувшего этой весной. Однако едва она вышла из леса, на нее обрушился ливень, и это заставило ее забыть обо всех страхах. Подобрав подол широкой длинной юбки, она пригнула голову и стремглав помчалась к поселку, съежившемуся под почерневшим небом. Тропинка мгновенно раскисла под мощными дождевыми струями, превратившись в липкое черное тесто. Евдокия поскользнулась, замахала руками и упала, сминая высокую густую траву. Падая, она подвернула лодыжку на левой ноге и взвыла от острой боли. Пришлось ждать, пока боль утихнет. Ливень, как назло, хлынул с удвоенной силой. «Как бы град не посыпался», – мелькнула у нее тревожная мысль, и она подумала даже, не отползти ли назад, в лес. На прошлой неделе в соседнем селе выпал град с куриное яйцо. Если попасть под такой, недолго и в ящик сыграть. Евдокия повернулась и, прислонив руку козырьком ко лбу, посмотрела на лес, размышляя о том, что опаснее – град или кукомоя, которая бродит где-то там между берез. В конце концов, Евдокия никогда не слышала, чтобы кукомои нападали на людей, а вот крупный град или молния могут запросто убить человека. Ведь главное – не смотреть на кукомою, и тогда, может, не случится ничего плохого.

Тучи выплюнули на землю жирную извилистую молнию, и следом по телу Евдокии заколотили мелкие льдинки-градинки. Казалось, над лугом витает незримый злой дух и нарочно воплощает в реальность все ее страхи. Встав на четвереньки, она поползла к лесу. Двигаться приходилось почти вслепую, зажмурившись, чтобы отскочившая от земли градина случайно не угодила в глаз. Евдокия лишь иногда вскидывала голову и поглядывала на лес, проверяя, не уклоняется ли в сторону. Неожиданно ее голова уперлась во что-то твердое, хотя до ближайших деревьев оставалась еще пара метров и никаких препятствий впереди не было. Евдокия в ужасе отпрянула и заорала, обнаружив прямо перед собой человекообразное существо, черное с ног до головы. «Кукомоя!» – полыхнуло в мозгу, и она зажмурилась, чтобы не смотреть на коварно подкравшуюся нечисть.

– Простите, ради Бога! Я не хотел вас напугать! – прозвучал над ней мужской голос, приятный и молодой.

Евдокия никогда не слышала о том, чтобы кукомои обладали даром речи, поэтому осмелилась взглянуть на говорившего. Из-под капюшона черной куртки на нее смотрел незнакомый парень, явно неместный и не стесненный в средствах, судя по аромату дорогого парфюма, которым от него повеяло. Он протянул ей руку, предлагая на нее опереться. Евдокия ухватилась за его ладонь, крепкую, но гладкую, не натруженную, и поднялась на ноги. Опершись на больную ногу, она невольно поморщилась и шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Что с вами? Вам плохо? – Парень участливо заглянул ей в лицо.

– Нога… – простонала Евдокия, тронутая чуткостью незнакомца.

– Идти сможете? У меня тут машина недалеко. Правда, она в колее застряла, на «брюхо» села – самому не выбраться, помощь нужна. Вы могли бы переждать дождь в машине, пока я схожу в поселок за трактором. Если хотите, потом подвезу вас, куда скажете.

– Давайте, – охотно согласилась Евдокия, ликуя в душе от того, что ей не придется сидеть одной в лесу. К тому же вид у парня был вполне располагающий: помимо дорогого парфюма Евдокия подметила, что у него ухоженные ногти (обычно у всех деревенских под ногтями видна намертво въевшаяся черная полоска, которую ничем не вычистишь), правильная речь (деревенские без мата двух слов связать не могут) и хорошая, возможно, даже новая одежда (да, она заляпана грязью, но грязь эта свежая, а одежда у деревенских, как правило, лоснится от застарелой грязи и вытянута на локтях и коленях). «Городской франт», – мысленно вынесла вердикт Евдокия и полюбопытствовала:

– Какими судьбами в наших краях? В гости к родственникам или по туристическим маршрутам?

Евдокия была уверена, что парень не из туристов, и о туристическом маршруте упомянула так, к слову: ведь туристы поодиночке не ездят, а о том, что парень путешествует один, свидетельствовал пустой салон большого белого джипа, до которого они уже успели дойти. Однако ответ парня ее удивил:

– Ни то, ни другое.

Любопытство Евдокии разыгралось не на шутку, но допытывать парня ей было неловко, и она медлила с расспросами, надеясь, что он сам все расскажет. Так оно и вышло.

– Я, можно сказать, домой еду, – произнес он, распахивая перед Евдокией дверцу автомобиля и помогая ей взобраться на переднее сиденье. – В поселок Белоцерковский.

Евдокия недоверчиво покосилась на него.

– Ну да! Я сама оттудова и всех знаю, а тебя никогда не видела!

– Так я и не жил там. Приезжал пару раз вместе с родителями, навестить деда с бабкой, когда еще мелким пацаном был. Стариков уже нет давно, их дом родителям не нужен, хотели продать, да только пока не нашлось желающих.

– Так еще бы! – кивнула Евдокия. – Всем цивилизацию подавай, а у нас она откуда? Говорят, наш поселок даже с географических карт убрали!

– Почему же убрали? У меня в навигаторе есть, – возразил парень.

– Ну не знаю! Может, еще не успели убрать, но разговоры такие были, а дыма без огня не бывает.

– Да нет, думаю, дело не в этом! Дом недорогой, риелторы на нем много заработать не смогут и поэтому неохотно ездят показывать, вот и висит он на продаже который год. Теперь я сам решил в нем пожить. Может, и насовсем останусь, если приживусь.

– Ну так и отлично! – Евдокию переполнила необъяснимая радость: казалось бы, посторонний человек, но ей стало приятно, что в их поселке появится новый житель, да еще такой приличный и денежный. «Одна машина у него, поди, сто́ит больше, чем все дома на моей улице, вместе взятые», – подумала она и тотчас встревожилась: надо бы предупредить новосёла насчет нечисти да подсказать, каким образом ее остерегаться, только вот вдруг, узнав об этом, он раздумает здесь жить? А не предупредить, так ведь сгинет, бедняга! Пока Евдокия в замешательстве подбирала слова, парень захлопнул дверцу и ушел. Глядя на его удаляющуюся фигуру, Евдокия гадала, кем могли быть его дед и бабка, ведь она наверняка должна была их знать. Прежде чем он скрылся за деревьями, она вспомнила, что такие же глаза, темно-серые, цвета грозового неба, которые даже к старости не поблекли, были у ее подруги детства Антонины. Их дружба закончилась, когда Антонина вышла замуж за соседа Евдокии Петра Горынского, пропавшего без вести пять лет назад. Не иначе, этот городской парень приходился Антонине внуком! Евдокия по молодости заглядывалась на Петра, но Антонина ловко его окрутила, увела прямо у нее из-под носа. Для Евдокии их свадьба стала громом среди ясного неба, ведь ничего не предвещало беды. Злоба, вспыхнувшая тогда в душе Евдокии, так и не угасла до конца, она не могла простить Антонине, что та, зная о ее любви к Петру, вышла за него замуж, да еще повесила ему на шею чужого ребенка, которого нагуляла в городе, когда ездила поступать в техникум. Экзамены Антонина не сдала: ну еще бы, когда ей было об учебе думать, если у нее там роман закрутился! Только ее городской ухажер куда-то испарился, вернулась она в положении и, чтобы избежать позора, по-быстрому захомутала Петра. И как только ей это удалось?! Всей красоты в ней только и было, что «грозовые» глаза, а больше ничего примечательного. Видно, пожалел Петр Антонину, узнав о ее беде, ведь об этом весь поселок судачил. А он женился на ней и ребенка своим признал. Большой души был человек! Евдокия так обозлилась на Антонину, что даже в ее сторону больше не смотрела, когда та по улице шла, а ходила она мимо ее дома часто, ведь жили они по соседству.

Злоба не прошла даже тогда, когда Антонина утопилась в колодце, после того как целый год просидела у окна в ожидании возвращения пропавшего мужа. Наверное, о ней бы еще долго никто не вспомнил, если бы от колодца по всей округе не начал расползаться липкий тошнотворный душок, который не мог развеять даже сильный ветер.

Глава 2. Ритуал

Парень вернулся вместе с толпой неистово горланящих деревенских мужиков. Судя по обрывкам разговоров, они бурно обсуждали застрявший в грязи джип и при этом по-свойски называли парня Антохой.

– Нынче не джипы, а одно название! – заорал один из них так, словно хотел, чтобы его услышали не только собеседники, но и жители соседней деревни. По круглым очкам и острой седой бородке Евдокия узнала в нем Витьку Рябова с Озерной улицы. Несмотря на преклонный возраст (ему шел восьмой десяток), он до сих пор ремонтировал машины всему поселку, и не только отечественные, но и иномарки, причем брался даже за те, от которых отказывались в автосервисе, расположенном неподалеку от поселка, на туристическом маршруте. Все знали Витьку как человека с золотыми руками и светлой головой, но иногда его заносило: он мог пуститься в такие разглагольствования, которые при всем желании невозможно было дослушать, особенно если речь заходила о машинах – на эту тему Витька мог говорить часами, не прерываясь, а говорил он обычно так же громко, как и сейчас.

– Вот то ли дело раньше были джипы! У нынешних-то совсем не та конструкция! И железо – фольга, и дорожный просвет курам на смех!

Витькино лицо приобрело вдохновленное выражение, и он явно собрался выдать пространную лекцию на тему конструктивных особенностей джипов последнего поколения, но его перебили:

– Да после такого ливня тут и трактор засядет, не то что джип! Ты, кстати, когда трактор на ход поставишь? Уже месяц ковыряешься! Починил бы – не пришлось бы сейчас джип руками толкать!

Витька смутился, шмыгнул носом и, растеряв весь свой пыл, вяло ответил:

– Так запчасти еще не пришли. Я-то при чем?

Увидев Евдокию в салоне джипа, мужики замахали ей, задорно крича наперебой:

– Айда, помогать будешь!

Евдокия хотела приоткрыть дверцу, но не нашла дверную ручку и огрызнулась через закрытое окно:

– Щас, разбежалась!

Парень, которого, как выяснилось, звали Антоном, вероятно, принял слова мужиков всерьёз и с беспокойством воскликнул:

– Не сможет она: у нее нога травмирована!

Мужики покатились со смеху.

«Хороший какой! – улыбнулась Евдокия. – Жалко будет, если кукомоя его в свои сети заманит. Ох, а девки-то наши точно перегрызутся из-за такого красавца! Как бы беды не вышло!»

Джип вытолкали на твердую поверхность с третьей попытки. Антон повеселел и предложил отвезти всех в поселок в два захода, так как численность помощников превышала количество мест, но мужики отмахнулись:

– Езжай, сами дойдем, не барыни!

– А то вдруг снова застрянешь, пока туда-сюда колесить будешь!

– И не выдумывай даже, убери свои бумажки! – дружно загалдели они, когда Антон попытался им заплатить.

Смущенно пожав плечами, Антон засунул бумажник во внутренний карман куртки и, горячо поблагодарив сельчан, сел за руль.

– Куда вам ехать? На какую улицу? – спросил он, обращаясь к Евдокии.

– Думаю, на ту же, что и тебе, – ответила она, всматриваясь в его лицо и окончательно утверждаясь во мнении, что перед ней внук Антонины.

– Почему вы так считаете? – Антон удивленно распахнул свои «грозовые» глаза, и у Евдокии кольнуло в сердце от старой обиды. Она ведь могла прожить куда более счастливую жизнь с Петром Горынским, если бы не Антонина. И внук Евдокии мог быть совсем другим, похожим на Петра – возможно, тогда бы она его больше любила. Ее внук взял все самое плохое от своего отца, ее сына, который был копией ее мужа. Сын вырос невысоким толстячком и полюбил пиво, диван и телевизор точно так же, как и его отец, или даже более страстно. К счастью, сын давно покинул поселок Белоцерковский и жил в городе вместе со своей семьей. Двоих пивных лежебок Евдокия бы точно не вынесла, ей и на одного было тошно смотреть.

– Твоя фамилия, случайно, не Горынский? – поинтересовалась она, все же готовясь к отрицательному ответу, но Антон кивнул и распахнул глаза еще шире, да к тому же улыбнулся во весь рот – в точности как улыбалась Антонина.

– Как вы узнали?!

– Тогда нам с тобой на улицу Галечную! – объявила Евдокия и тоже улыбнулась, оставив его вопрос без ответа.

Галечной улица называлась из-за ручья, петлявшего вдоль заборов и обточившего на своем пути каждый камешек. Ручей появлялся лишь по весне и особых хлопот жителям не доставлял: через него легко можно было перешагнуть, ну или перепрыгнуть в пору большого паводка. К лету ручей пересыхал, и напоминало о нем только галечное русло.

Джип остановился рядом с домом Евдокии. Антон заглушил двигатель и скользнул по соседним домам любопытным взглядом: вероятно, отыскивал тот, что принадлежал деду с бабкой. Сосредоточив внимание на почерневшем срубе с провалившейся крышей, он заметно помрачнел.

– А ты что думал? Пять лет дом стоял без хозяина! – усмехнулась Евдокия, комментируя печальную картину, которую созерцал Антон.

– Ну ничего, подправлю! – неуверенно отозвался он.

– Тут работы на месяц, а то и больше, и один ты не сдюжишь, – сказала Евдокия. Она уже решила, что предложит Антону остановиться у нее, пока он не приведет дом в порядок, но не спешила сообщать ему об этом, зная, что муж не обрадуется постояльцу и начнет ворчать. Мужа надо было подготовить, и она не хотела делать это при Антоне.

– Как осмотришься, приходи к нам чай пить! – Евдокия засуетилась в поисках дверной ручки, но Антон поспешно выскочил из машины и открыл ей дверцу снаружи.

– Давайте, провожу вас до порога! – Он заботливо поддержал ее, пока она, свесив ноги, сползала с высокого сиденья на землю со скоростью перекисшей квашни, вылезшей за края кастрюли. Осторожно ступив на больную ногу, Евдокия с облегчением выдохнула:

– Отпустило, слава Богу. Спасибо, сама дойду. Жду на чай, не забудь! И одежду грязную приноси, постираю. – Она оценивающе глянула на его куртку. Левый рукав был сильно испачкан грязью в том месте, где она опиралась на руку Антона. Сама Евдокия была грязной с головы до ног и отметила про себя, что парень, встретив ее на лугу, не побрезговал помочь ей, несмотря на ее вид.

– Нет, ну что вы! Я сам все выстираю! – возразил Антон.

– Приноси, приноси! Не руками же мне стирать, машинка у меня есть, «автомат». Там-то, поди, тебе и без стирки хлопот хватит! – Она кивнула в сторону дома Горынских и добавила: – Тем более это ж я тебя перепачкала, пока ты меня к машине вел.

– Мелочи! – отмахнулся он, широко улыбаясь, и Евдокия вновь пожалела о том, что не вышла замуж за Петра.

*****

После того как Евдокия Егоровна скрылась за калиткой во дворе своего дома, жизнерадостная улыбка на лице Антона растаяла: теперь, когда никто на него не смотрел, можно было расслабиться и позволить неприятным мыслям вновь заполнить голову. Вместе с ними вернулась боль предательства, терзавшая его душу с тех пор, как ему открылась неприглядная правда о том, кем на самом деле является девушка, на которой он собирался жениться. Ее голос зазвенел в его ушах, словно наяву:

– Да бросьте, девчонки, какая любовь! Я нашла «денежный мешок» и собираюсь поскорее выпотрошить его, чтобы отправиться на поиски следующего!

Слова сменились холодным циничным смехом, похожим на звон битого стекла. Антон никогда прежде не замечал, чтобы Яна так смеялась. В тот момент он только что переступил порог своей роскошной квартиры и замер в прихожей, потрясенный услышанным. Если бы не забытая дома папка с важными документами, за которой пришлось вернуться, его жизнь могла бы сложиться иначе. Страшно представить, какое будущее его ожидало.

Антон горько усмехнулся, почувствовав себя персонажем анекдота из разряда тех, которые начинаются словами: «Муж вернулся из командировки…». Правда, он еще не муж, а в командировку даже не успел уехать, и его невеста не в постели с другим, как бывает в большинстве подобных анекдотов, а на кухне с подругами, но ощущения были похожие.

Судя по голосам, на кухне разместилась целая толпа девушек. Перед отъездом Антон просил Яну не устраивать в квартире вечеринок в его отсутствие, оставил ей достаточно денег на кафе и рестораны, но, видимо, ей очень хотелось продемонстрировать подругам роскошные апартаменты, где она должна была вскоре стать хозяйкой.

– Ты что же, раздумала выходить за него замуж?! – раздалось удивленное восклицание одной из подруг.

– Почему же раздумала? – фыркнула Яна. – Еще как выйду! Может, и детеныша ему преподнесу, чтобы уж наверняка. Ну а потом – развод, раздел имущества и алименты.

– Сумасшедшая!

– Сумасшедшие – это те, кто верит в любовь до гроба! Мужики любят глазами, особенно богатые, которые могут себе многое позволить. Сколько лет я еще буду такой же красоткой, как сейчас? Перевалит за тридцатник, и я поблекну на фоне юных нимф, которые вечно вьются вокруг богатых мужиков. Может, он меня и не бросит, но прозябать на вторых ролях и жить на подачки не входит в мои планы. Я хочу иметь свое состояние и единолично распоряжаться деньгами, которые собираюсь заработать в ближайшее несколько лет.

– А как же дети?

– Какие дети? – переспросила Яна таким тоном, будто более глупого вопроса в жизни не слышала.

– Ну ты же сказала про алименты…

– А, ты в этом смысле! Да если будет ребенок, можно больше получить при разводе, и плюс алименты.

– Как же ты с детьми на руках собираешься искать новый «денежный мешок»? – недоверчиво и не без ехидства поинтересовалась еще одна гостья.

– А в чем проблема? Имея деньги, можно роту нянек нанять, и гуляй на здоровье!

– Но отцу ребенка такое может не понравиться.

– Ой, брось! Мужикам, как правило, дети не нужны, особенно тем, кто зарабатывает большие деньги. Они же вечно заняты!

– По-разному бывает…

– По-ра-азному, – передразнила собеседницу Яна. – Устрою ему скандал, спровоцирую, чтобы ударил меня или толкнул, и напишу заявление в полицию. После этого его ни ко мне, ни к ребенку на пушечный выстрел не подпустят.

– Какая же ты… коварная! – упрекнула ее подруга, но прозвучало это скорее с восхищением, чем с осуждением.

– Учитесь, пока я жива! – самодовольно воскликнула Яна. – Время у вас еще есть, жить я собираюсь долго и весело. Ну а когда пробьет мой час, я бы хотела встретить свою смерть в возрасте хорошо за девяносто, сидя в кресле-качалке на уютной солнечной террасе собственной виллы где-нибудь в Испании. И никто мне не нужен, ник-то! Ни дети, ни муж!

– А мы-ы?! – произнесли в унисон сразу несколько девичьих голосов.

– Ой, ну если вы не будете заставлять меня стирать ваше белье, подтирать ваши сопливые носы и хлопотать по хозяйству, то всегда добро пожаловать!

Взрыв хохота, последовавший после слов Яны, вывел Антона из ступора. Он хлопнул дверью, как будто только что вошел, и непринужденно прокричал, стараясь не выдать бурю чувств из смеси гнева и омерзения, клокотавшую внутри:

– Яна, это я! О, у нас гости?

Яна выплыла из кухни, протягивая к нему руки – высокая, загорелая, с кукольным личиком в обрамлении золотистых кудряшек. Джинсовые шорты заканчивались там, где начинались ноги, изящные и в меру мускулистые, как у гимнастки. Антон запретил себе смотреть на них и сосредоточил внимание на лице Яны. Его чуть не стошнило от ее слащавой улыбки. И почему он раньше не замечал, что улыбка у нее такая искусственная, как, впрочем, и она сама? Он уклонился от ее объятий.

– Прости, я уже убегаю. На минутку заскочил, забыл кое-что. Пришлось вернуться из аэропорта. Не скучай, меня не будет всего два дня!

– Ты же не сердишься на меня? – Она надула пухлые губки. Раньше его это умиляло, а сейчас покоробило.

– За что?! – Он притворился, что удивлен.

– Из-за подруг, – прошептала Яна, чтобы на кухне ее не услышали. Там как раз все притихли.

– Нет, конечно! Веселитесь хоть до утра.

Взгляд Яны стал тревожным: вероятно, она что-то почувствовала.

– Точно не сердишься? – На этот раз ее улыбка получилась не слащавой, а заискивающей.

– Точно, точно! И не скромничай, бери из бара все, что захочешь.

– Ты такой ми-илый! – Она снова потянулась к нему, и он чуть не споткнулся, спеша выскочить за дверь.

Прижимая к себе папку, к которой он потерял всякий интерес, Антон подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Он кожей чувствовал, что Яна смотрит на него через объектив видеокамеры, установленной над входной дверью, поэтому заставил себя обернуться и послать ей воздушный поцелуй. В кармане булькнул телефон: Яна прислала смайлик-поцелуй в ответ – значит, он не ошибся. Теперь наверняка ее тревога развеется. Она вернется к своим подругам, чтобы продолжить вещать им о своих грандиозных планах, не догадываясь о том, что первый пункт в ее списке уже провалился. Что ж, пускай сегодня она еще потешит свое самолюбие, а завтра отправляется искать новый «денежный мешок».

Дверь лифта открылась, и Антон на негнущихся ногах ввалился в кабину. Прислонившись к стене, зажмурился и невольно представил себе, как хватает Яну за шею и душит ее, но почему-то начал задыхаться сам. Воображаемая Яна лишь сладко улыбалась вместо того, чтобы закатить глаза и умереть. Лифт с гудением поехал вниз. Антон почувствовал себя, как в тюрьме, и подумал, что мог запросто загреметь за решетку, если бы не сдержался и начал выяснять отношения с Яной. Он был на волоске от этого, и ничего еще не закончилось. Яна – хитрая бестия (как выяснилось), она будет выкручиваться, врать и умолять, а осознав, что проиграла, способна превратить его жизнь в ад. Хватит ли у него терпения, чтобы не воплотить в реальность то, что он только что представил? Лучший выход – уехать туда, где его никто не найдет.

Вот он и уехал.

Хватило пары часов, чтобы утрясти все дела по работе – к счастью, у него был ответственный и понятливый заместитель. Еще час ушел на то, чтобы встретиться с риелтором и забрать ключи от дома. Оставалось отправить Яне голосовое сообщение с просьбой покинуть его квартиру и передать ключи соседям, после чего он собирался позвонить другу и попросить поменять замки на входной двери, но это можно оставить на завтра: сейчас пора идти осваиваться в новом жилище.

Дом угрюмо смотрел на Антона мутными окнами в грязных потеках и пятнах птичьего помета. Казалось, в его неприютном облике читался немой упрек, адресованный незваному гостю, словно дом всем своим видом давал понять, что не ждет никаких гостей. Антон извлек из кармана ключи. Их было три: два больших и один маленький. Последний подошел к навесному замку на калитке, но долго не проворачивался: замок заржавел, пришлось потрясти его как следует, прежде чем дужка выскочила из гнезда. Калитка открылась, сминая заросли лебеды и лопуха. Антон шагнул в заросший бурьяном двор, отмахиваясь от мошкары, кружившей в воздухе.

Открывшаяся перед глазами картина оказалась даже более удручающей, чем он ожидал. Подойти к дому было не так-то просто: путь преграждали заросли какого-то кустарника, невысокого, но колючего. Продираясь сквозь них, Антон зацепился брюками за острые шипы и исцарапал все руки. Перед самым крыльцом шелестело листвой молодое деревце – не то слива, не то яблоня. Антон не разбирался в садовых культурах, но видел, что это не дикое растение, хотя оно и выросло здесь произвольно: ведь едва ли кому-то взбредет в голову посадить дерево прямо у входа в дом. Деревце закачалось под порывом ветра, и в гуще листвы белесыми пятнами мелькнули незрелые яблоки. «Надо же, еще и плодоносит! Даже рубить жалко! Вот что с ним делать?!» – Антон озадаченно посмотрел на яблоню и, приподняв ветви, ступил на ветхое крыльцо. Старое сухое дерево захрустело и провалилось под ногами. Из дыры в досках с пронзительным писком высыпали мыши, заметались с перепугу, ослепленные солнцем, выглянувшим из-за туч, и бросились во все стороны в поисках нового убежища. Вытащив ногу из провала, Антон заметил прореху на штанине и с сожалением подумал, что теперь брюки незачем стирать, можно сразу выбросить. Потом вспомнил, что запаса одежды у него нет, а значит, придется зашивать, если в доме отыщутся иголка с ниткой, ну или он будет ходить с дырой до тех пор, пока не купит новые. Может быть, удастся найти им замену в местном магазине – возвращаться из-за этого в город, даже ненадолго, не хотелось, и не потому, что было лень далеко ехать, нет. Просто он не мог ручаться, что не поддастся соблазну и не отправится-таки домой, чтобы высказать Яне все, что о ней думает. Конечно, он не собирался избегать ее вечно и допускал мысль, что однажды они встретятся, но сейчас ему требовалась передышка, чтобы остыть и пережить это потрясение.

Усилием воли Антон прогнал образ Яны из своих мыслей и сосредоточился на замке входной двери: массивный и покрытый толстым слоем ржавчины, тот казался совершенно неприступным. Однако вопреки опасениям, ключ легко вошел в замочную скважину и повернулся с первого раза. Замок щелкнул, дужка выскочила из него с одной стороны, и Антон вынул ее из проушин. Дверь со скрипом поплыла внутрь, открывая его взору сени, пропахшие мышами и травами.

Лавиной нахлынули воспоминания из детства, вытесняя из головы все прочие мысли. Вот он, босоногий и чумазый мальчишка, вбегает в дом, радостно потрясая удочкой и пластмассовым ведерком, на дне которого трепыхаются три только что пойманные мелкие рыбешки – ради этого он примчался сюда с озера, чтобы похвастаться своим первым в жизни уловом. А вот он выходит из дома на прогретое первыми солнечными лучами крыльцо, еще вполне крепкое, и пытается перекричать соседского петуха, но замолкает, заметив, что дед грозит ему из окна костлявым кулаком, приговаривая: «Чего орешь как оглашенный?» (Антона тогда удивило: почему это петуху можно орать, а ему нет?). Или, вот, еще случай: он, пригнувшись, крадется к сараю с бешено колотящимся сердцем, уверенный в том, что видел, как в сарай только что прошмыгнул домовой. Добравшись до приоткрытой двери сарая, Антон останавливается, не решаясь войти внутрь, и громко зовет бабушку. Бабушка (он называл ее «баба Тоня») выскакивает из дома, вся белая, как свежая известка, – она решила, что с ним приключилась беда. Узнав о домовом, бабушка смеется и говорит: «Домовой на то и домовой, чтобы в доме жить, а в сарае ему делать нечего, да и тебе тоже». Она берет его за руку и уводит, но он успевает пару раз оглянуться и вдруг замечает в темноте дверной щели чью-то косматую голову. Когда он сообщает об этом бабушке, та бледнеет еще больше и охает так, как будто узнала, что кто-то умер. На его просьбу пойти и заглянуть в сарай она бормочет что-то невнятное и начинает креститься, а ему становится страшно от мысли: что же там, в сарае такое, если даже бабушка испугалась?!

В тот же день спустя какое-то время Антон все-таки сходил к сараю и долго простоял на пороге, вслушиваясь и всматриваясь в темноту, слабо разбавленную робкими дрожащими лучами солнца, проникавшими через открытую дверь и крошечное окошко под потолком. Стекло в окошке оказалось выбито. Антон почему-то не сказал об этом ни бабушке, ни дедушке, а они либо не замечали, либо не придавали этому значения: все равно в такое окошко не мог пролезть вор. Зато легко бы пролезло то существо, которое заметил Антон – ростом оно было не больше пятилетнего ребенка. Окончательно поверив в то, что это был все-таки домовой, Антон стал приносить в сарай молоко и печенье. Каждый вечер он оставлял там угощение, пряча стакан и блюдце за верстаком, чтобы дед, запирая сарай на ночь, их не заметил. На следующее утро молоко и печенье исчезали. Антон забирал опустевшую посуду, тайком нес в дом, мыл и убирал в шкаф, чтобы вечером снова отнести в сарай наполненной. Он неоднократно повторял этот ритуал, когда гостил у бабушки и дедушки, но больше ни разу ему не удалось увидеть домового даже краем глаза. Зато однажды рядом с местом подношений обнаружился берестяной туесок с крупной спелой земляникой. Оцепенев, Антон смотрел на ягоды со смесью ужаса и восхищения, не смея к ним притронуться. От них так и веяло волшебством. Потрясенный, он не услышал, как к сараю подошла бабушка, и страшно перепугался, когда на дощатой стене перед ним выросла ее тень. «Только этого не хватало!» – сердито воскликнула она, хватая одной рукой туесок, а другой – руку Антона. Ее лицо побагровело, брови сошлись к переносице, а губы сжались в тонкую прямую линию. Антон разрыдался, когда бабушка высыпала землянику в сточную канаву за калиткой. Туесок был сожжен в печке, а на двери сарая с тех пор замок висел даже днем. Когда баба Тоня объясняла деду, почему сарай должен быть всегда заперт, Антон расслышал в ее тревожном шепоте слово «кукомоя». Дед отмахнулся, смеясь, но послушался. На том ритуал с подкармливанием домового и закончился. Как-то раз Антон отнес угощение в баню, которая не запиралась, поскольку красть там было нечего. Наутро молоко скисло, а печенье погрызли мыши: в блюдце остались крошки и мышиный помет, пришлось все выбросить.

Вернувшись из мысленного путешествия в прошлое, Антон поймал себя на том, что продолжает стоять на пороге дома. Его охватил азарт: захотелось пойти и заглянуть в сарай. Он спустился с крыльца, стараясь не наступить на проломленную доску, и направился к сараю сквозь бурьян и заросли некогда ухоженного сада, такие высокие и густые, что среди них невозможно было разглядеть не только дорожки, но и сарай. Антон по памяти отыскал в траве узкую ленту из серого растрескавшегося бетона, и она привела его к цели. Приземистое деревянное строение буквально утонуло в море высоченной крапивы, которая стояла вокруг неприступным заслоном и росла даже на крыше. Стало ясно, почему издали сарай был совершенно незаметен.

На двери сарая висел все тот же замок, правда, теперь он казался Антону не таким уж и массивным, зато выглядел куда более неприступным: под толстым слоем ржавчины прорезь для ключа едва угадывалась. Не надеясь на то, что замок откроется, Антон все же достал ключ и попытался вставить его в отверстие – тот не вошел даже на треть, а от приложенного Антоном усилия погнулся. Антон дернул ключ на себя, стараясь вытащить, но тот не поддавался – похоже, засел намертво. Решив, что вернется к сараю позже, Антон начал снимать с ключа кольцо, соединявшее его со всей связкой, и в этот момент замок отвалился от двери вместе с проушинами: крепления проушин попросту выпали из рассохшегося дерева. Вход в сарай был свободен.

Некоторое время Антон стоял на пороге, всматриваясь в полумрак, искромсанный солнечными лучами, пробивавшимися сквозь щели в стенах. Внутри все осталось по-прежнему: слева – отсек с лопатами, граблями и прочим садовым инвентарем, справа – верстак во всю стену, весь испещренный зазубринами и царапинами; рядом с ним – большой колченогий шкаф и пара ящиков с инструментами. Даже пахло здесь точно так же – деревом и железом, с той лишь разницей, что эти запахи стали немного слабее и к ним добавился душный оттенок пыли.

Снова чувствуя себя мальчишкой, который верит в домовых и прочую сказочную дребедень, Антон направился к верстаку. Доски в полу взвизгнули и заныли разлаженными скрипками, словно приветствуя долгожданного гостя. Поверхность верстака была усыпана древесной стружкой. Дед Петр увлекался резьбой по дереву и после работы всегда сам занимался уборкой, не позволяя бабе Тоне наводить порядок в сарае – вероятно, опасался впоследствии не обнаружить нужных вещей на привычных местах. Он исчез за год до смерти бабушки, но она, похоже, так и не осмелилась нарушить его волю: по обе стороны от верстака вздымались горы стружки. Судя по их объему и высоте, дед в последнее время занимался резьбой особенно усердно – ну или совсем перестал прибираться и просто отгребал стружку то в одну, то в другую сторону. На деда это было совсем не похоже. Правда, в последние годы перед его исчезновением Антон редко сюда приезжал, а после того, как похоронили бабушку, вообще больше ни разу не был. Вспомнился день похорон и то, как люди, стоявшие у гроба, шептались о том, что бабушку сгубила кукомоя: вначале забрала у нее мужа, то есть деда Петра, а потом и ее саму в могилу свела.

Антон был наслышан об этих существах. В поселке о кукомоях часто говорили. Кто-то верил, кто-то нет. Были и те, кто делал им подношения, чтобы задобрить и отвести беду от себя и своей семьи. Антон считал, что все это суеверия, основанные на том, что кому-то что-то где-то померещилось. Он и мысли не допускал, что какая бы то ни было нечисть может существовать в реальности – к тому времени его собственная вера в сказочных существ осталась в прошлом. Хотя… Пусть даже косматая голова домового, мелькнувшая в дверной щели, ему померещилась, но туесок с земляникой он отчетливо видел, да и баба Тоня тоже. Антон присел на корточки и заглянул под верстак, туда, где оставлял угощение для домового и где появился ответный дар. Теперь там клубилась пыль. Покачавшись на носках, он из любопытства выдвинул поочередно все ящики и приоткрыл дверцу тумбы под верстаком: ничего интересного, всюду лишь разносортная столярная мелочевка.

Прежде чем покинуть сарай, Антон решил заодно осмотреть и содержимое шкафа. Распахнув створки, он застыл в оцепенении, потрясенный увиденным.

Верхняя полка шкафа была забита берестяными туесками.

Глава 3. Поющая колдунья

Стоило вытащить один туесок, и тотчас все остальные посыпались на пол, будто были сложены как попало. Казалось, их прятали впопыхах. Антон повертел туесок в руках, догадываясь, что он, судя по топорному и неказистому виду, вряд ли был изготовлен дедом. К тому же туеском явно пользовались: внутри виднелись бурые пятна – возможно, от ягод или грибов.

Антон подозревал, что все эти туески появились здесь вслед за первым, который обнаружил он сам. Получается, домовой продолжал сюда наведываться? Или это был не домовой? Но кто или что это было?

На задней стенке шкафа висел кусок цветастой ткани, из-под которой выпирало нечто бугристое. Антон приподнял ткань и… выронил туесок. Сердце бешено заколотилось, когда его взгляду открылась объемная резная картина из дерева шириной около полуметра и не менее полутора метров в высоту. В центре картины была изображена женщина, с головы до пят закутанная в черную накидку, под которой угадывалось тонкое, но сильное и как будто молодое тело. Лицо женщины тонуло в тени высоко поднятого воротника и низко надвинутого на лоб капюшона, облегавшего голову подобно второй коже. Накидка выглядела сильно изношенной: рукава свисали лохмотьями, похожими на спутанную бахрому, из-под них выглядывали кисти рук, казавшиеся когтистыми птичьими лапами (возможно, такое впечатление складывалось из-за того, что отдельные нити в «бахроме» были длиннее кончиков пальцев). В облике женщины сквозило что-то нечеловеческое – не то потустороннее, не то колдовское. Вероятно, автор картины изобразил здесь лесную ведьму или богиню смерти – недаром от ее вида Антона мороз продрал по коже. Женщина стояла среди голых хилых берез, над ней желтела полная луна, а земля у ее ног щетинилась острыми корягами. Картина производила тягостное впечатление, хотя и восхищала изысканностью и точностью линий: каждая складка на одежде женщины, каждая веточка на деревьях и даже наросты на березовой коре были тщательно выточены, отшлифованы и выкрашены так, что казались настоящими. Антон узнал руку деда и подумал, что тот наверняка трудился над картиной не один день, а может, и не один год. Вот только кто же захочет купить такое жуткое творение? Вероятно, дед вырезал картину не для продажи, иначе не стал бы скрывать ее от посторонних взглядов и держать в шкафу, под куском старой тряпки.

В правом нижнем углу картины белело нечто вроде надписи. Склонившись и подсветив фонариком, встроенным в корпус телефона, Антон разобрал буквы, еще более корявые, чем компьютерная капча против ботов, какую используют для входа на сайты. Складывалось впечатление, что дед специально их искривил, чтобы посторонний человек не мог с ходу прочесть слова. Там было написано: «Поющая колдунья» – просто название картины, никаких намеков на зашифрованное послание. Но до чего же неожиданной находкой была эта картина!

Антон отступил на шаг, чтобы охватить взглядом всю картину целиком, и чуть не упал, подвернув ногу на одном из туесков, разбросанных повсюду. Это вывело его из задумчивости и заставило вспомнить о времени: ведь он еще не заглядывал в дом и понятия не имеет, в каких условиях ему придется сегодня ночевать. Может быть, там даже одеял нет – все-таки дом много лет простоял без присмотра. Не мешало бы и еды какой-нибудь купить к ужину, а значит, с походом в местный магазин лучше не тянуть, чтобы успеть туда до закрытия.

Спрятав картину под тканью, Антон скользнул взглядом по валявшимся на полу туескам и, решив, что приберет их позже, вышел из сарая. Снаружи снова моросил дождь. Мокрые заросли во дворе казались теперь непроходимыми джунглями, и лезть в них совершенно не хотелось. Накинув на голову капюшон из тонкой водонепроницаемой ткани, Антон сделал глубокий вдох, словно собирался нырнуть на глубину, и отправился в обратный путь.

Дождь моросил и внутри дома. Крупные капли срывались с потолка, покрытого серыми разводами; на полу, застеленном линолеумом, блестели лужи. Пахло грибами и плесенью. Оценив масштабы бедствия, Антон понял, что заночевать в доме не получится даже при наличии одеял. Завтра он попробует подлатать крышу, но сегодня придется отправляться спать в машину. Конечно, можно было расположиться на ночь в сарае – судя по наличию пыли на всех поверхностях, крыша там не протекала. Но почему-то мысль об этом казалась настолько неприятной, что Антон отмел ее, не раздумывая.

При более детальном осмотре дома выяснилось, что все не так уж плохо: текло с потолка лишь в кухне и гостиной, а в остальных трех комнатах было почти сухо, не считая пары влажных пятен на обоях. Заглянув в спальню, в которой выросла мама и впоследствии останавливался он сам, Антон с удивлением отметил, что там все осталось по-прежнему с момента его последнего приезда сюда: кровать заправлена тем же пледом, темно-синим, с желтыми звездами и полумесяцами; за стеклянными дверцами шкафа – его любимые игрушки и книжки, по которым он учился читать; на полу лежал ковер со смешным мультяшным героем – желтым ушастиком, носившим забавное и непонятное имя Пикачу. Разве что обои и занавески выцвели, да вид за окном стало не узнать: грядки с луком и капустой сменились «джунглями» (даже слово «заросли» недостаточно отражало то, что теперь творилось в бывшем огороде). В комнате бабушки вместо кровати с растянутыми пружинами и лакированного шифоньера советского образца с узким зеркалом между дверок красовался новый спальный гарнитур из светлого дерева с огромными зеркалами в пол. В комнате дедушки тоже что-то изменилось, но Антон так не понял, что именно: он редко туда заходил. На удивление везде был порядок, а ведь Антон готовился к тому, что дом будет перевернут вверх дном: едва ли висячий замок и хлипкие деревянные ставни могли остановить воров. Однако за все это время никто не проник внутрь с целью разжиться чужим добром. Это показалось Антону странным. Разве так бывает, особенно в деревнях и селах, где все на виду? Ведь если дом долго пустует, это быстро бросается в глаза: летом двор зарастает бурьяном в считаные недели, а зимой за это же время дом может замести снегом по самые окна. Где это видано, чтобы в доме, пустующем несколько лет, все выглядело нетронутым? Такое возможно лишь с домами, которые пользуются очень уж дурной славой – настолько дурной, что даже самые дерзкие воры боятся на них посягнуть.

Антон расставил ведра и тазы в тех местах, где особенно сильно капало, вытер лужи и переоделся в чистую одежду деда, которую нашел в его шкафу. Строгий костюм старомодного кроя (как бы еще и не свадебный!) насквозь пропах нафталином, но хорошо сохранился и подошел ему по размеру, поэтому Антон без сожаления сменил свой замызганный «Найк» на парадно-выходной наряд деда. Сложив грязную одежду в таз, он присыпал ее стиральным порошком и плеснул туда воды из бочки, вкопанной в землю рядом с домом, – благодаря зачастившим в последнее время дождям она оказалась полной. Выстирав вещи, Антон развесил их сушиться в сенях, на веревках, натянутых под потолком.

За этими хлопотами незаметно пролетело два часа. Солнце за окном уже коснулось линии горизонта, заливая багровым сиянием расползавшиеся в стороны тучи. Бросив беглый взгляд на экран телефона, чтобы узнать время, Антон спохватился: пора было подумать о том, чтобы чем-нибудь наполнить желудок. Единственный в поселке магазин, куда он в детстве бегал за хлебом по поручению бабушки, располагался на соседней улице и работал до восьми часов вечера. Если ничего не изменилось, то до закрытия оставалось еще полтора часа. Антон решил пройтись пешком: хотелось подышать свежим воздухом после прелой сырости старого дома, а заодно и на поселок посмотреть, как тот изменился. Может, удастся и людей знакомых встретить, но вряд ли его кто-то узнает, ведь столько лет прошло. Евдокия Егоровна, вон, не узнала совсем, хотя мальчишкой видела его не раз, правда, мельком: несмотря на близкое соседство, она отчего-то не общалась с бабой Тоней и никогда не заходила к ней в гости – по крайней мере, при Антоне. Он и сам не узнавал Евдокию Егоровну, он никогда к ней не присматривался, в его памяти сохранился лишь размытый образ обычной сельской женщины, они все были для него на одно лицо. К тому же известно ведь, что у детей короткая память.

В воспоминаниях закружился калейдоскоп лиц местной детворы, с которой Антон иногда проводил время, играя в догонялки на сельских улицах или коротая вечера у костра на берегу озера. Все, конечно, выросли с тех пор, как и он сам, но ему казалось, что некоторых из них он все равно мог бы узнать – например, белобрысую Ленку, носившую прозвище Ссадина за вечно разбитые коленки, тощего длинноносого Владьку, которого все называли Лисапедом, или упитанного Ромку, переименованного в Перепела из-за сходства его бледной, отливавшей голубым веснушчатой кожи со скорлупой перепелиного яйца. Сам Антон ни клички, ни особых примет не имел, поэтому не надеялся быть узнанным. Правда, Ленка-Ссадина говорила, что он похож на принца из ее книжки со сказками, и даже приносила ему эту книжку, чтобы показать картинку с принцем. Антон не заметил вообще никакого сходства: у принца были нарумяненные девичьи щеки и коровьи ресницы. Походить на этого принца ему решительно не хотелось, и он даже на всякий случай подстриг свои ресницы, рискуя выколоть себе глаза бабушкиными маникюрными ножницами с сильно загнутыми кончиками, еще и щеки припудрил бабушкиной пудрой, чтобы никакого румянца нигде не просвечивало. Вспоминалось об этом со смехом и некоторым стыдом: надо же было быть таким идиотом! Позже он догадался, что Ленка, сравнивая его со сказочным принцем, хотела сделать ему комплимент. Однажды она заманила его на озеро, соврав, что вскоре придут и остальные ребята. Пока они в ожидании ребят любовались закатом на пустынном берегу, Ленка внезапно поцеловала его в губы. В тот момент где-то в камышах жутко взревела выпь, и Антон так и не понял, отчего его обсыпало мурашками – от этого рева или все-таки от поцелуя. Выпь все испортила: ощущения от поцелуя начисто стерлись из его памяти, осталось только противное липкое чувство испуга. Он ведь даже не понял в тот момент, что это всего лишь птица, потом только Ленка объяснила, в чем дело, еще и посмеялась над его испугом. И снова Антону стало смешно и одновременно стыдно от этих воспоминаний. В тот вечер он пообещал Ленке, что, уехав в город, ни с кем не будет там целоваться и обязательно вернется в поселок следующим летом, но… приехал только сейчас, не считая недолгой поездки на похороны бабушки. Ленкин поцелуй стал последним ярким событием в его беззаботных сельских каникулах, которым никогда уже не суждено было повториться. С тех пор у Антона началась совсем другая жизнь.

Шагая по улицам, Антон с легкостью узнавал знакомые места, но при этом они выглядели как-то иначе. Некоторые дома обветшали и покосились, иные, наоборот, приосанились и щеголяли свежим ремонтом, а кое-где появились новые строения в современном стиле, но дело было не в изменениях, а в том, что эти места утратили для Антона свое очарование, потому что он сам стал другим. Недаром же говорят, что красота в глазах смотрящего. Ничего уже не будет таким, как в детстве, сколько ни приукрашивай.

Внезапно в конце улицы, упиравшейся в магазин, появилась девушка в коротком белом платье и красной панаме. Сердце в груди Антона совершило кульбит и зачастило. Он не сомневался, что ему навстречу идет Ленка-Ссадина, хотя на точеных коленях девушки, мелькавших под платьем при ходьбе, не было видно ни единой царапины. К тому же она сильно вытянулась и выглядела очень высокой, едва ли не выше Антона, а ведь он гордился своим ростом – всего-то пары сантиметров не хватало до метра девяносто. Лицо у Ленки округлилось, исчезли острые углы, а небрежный хвост-«метелка» на макушке сменился аккуратным каре. В общем-то, это была уже не та Ленка, но почему же он ее узнал? Вглядевшись, Антон понял: Ленку выдавала походка. В детстве она отчаянно косолапила, из-за чего часто спотыкалась и падала, поэтому ссадины на ее коленках не успевали заживать, и легкая косолапость так и осталась при ней.

Завидев Антона, Ленка пошла медленнее, потом остановилась и прищурилась, недоверчиво склонив голову набок.

– Ты-ы? – спросила она, расплываясь в улыбке и приосаниваясь. – Вот так встреча! А я уж и не ждала… – В последней фразе прозвучал плохо скрытый упрек. Она окинула его оценивающим взглядом, и, вероятно, дедовский костюм, в котором был Антон, ее не впечатлил – радостная улыбка трансформировалась в ироничную ухмылку. – Хорош смокинг, тебе идет! – съязвила она. – Прямо завидный жених!

– Привет! Ты тоже отлично выглядишь! – Антон старательно держал лицо, ничем не выдав, что «смокинг» нанес серьезный удар по его самолюбию.

– Надолго к нам? – Судя по интонации, ей хотелось услышать утвердительный ответ.

– Может, и насовсем, – вырвалось у него. Мысль о том, что однажды ему придется вернуться в город, была настолько неприятной, что он всерьез подумывал осесть в поселке. Ленке, конечно, не стоило об этом сообщать, чтобы не вызывать лишних вопросов и не давать повода для пустых надежд, но кривить душой Антон не любил. Правда, можно было и не врать, а просто уйти от ответа, но уж как вышло.

Ленка понимающе закивала.

– Опостылела городская жизнь? К природе потянуло? – с притворным сочувствием спросила она, а в ее глазах вспыхнуло торжество.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил он и хотел пройти мимо, но не тут-то было.

– Ты далеко? – Переступая с ноги на ногу, Ленка как бы невзначай преградила ему путь.

– В магазин.

– Так закрыто уже!

– Как это? Еще ведь рано. – Антон извлек телефон и взглянул на часы.

– В пятницу, субботу и воскресенье короткий день.

– Хорошо хоть, что короткий, а не выходной, – усмехнулся Антон, не скрывая разочарования. – А то до понедельника я бы тут с голоду умер. Ладно, до завтра как-нибудь потерплю. – Он развернулся, чтобы пойти назад.

– Так ты голодный? – Она участливо заглянула ему в лицо. – Я думала, за выпивкой идешь.

Антон вскинул брови и улыбнулся.

– А что, в ваш магазин только за выпивкой ходят?

– Нет, но… вечером в пятницу, наверное, да… – нехотя призналась она и тоже заулыбалась. Антон почувствовал, как вспыхнувшая было к ней неприязнь понемногу рассеивается.

– Пойдем-ка, выручу тебя по старой дружбе! – сказала вдруг Ленка, хватая его за руку.

– В каком смысле? – насторожился Антон.

– Продам тебе продукты, вот в каком! Я там продавщицей в бакалейном отделе работаю. Правда, ассортимент крайне ограниченный: лапша, консервы, свечки, спички и тому подобное – в общем, товары длительного хранения. Ни колбасы, ни хлеба, но с голоду не умрешь.

– Вот это повезло мне! – Антон позволил Ленке повести его за собой.

– А тебе, случайно, не влетит за торговлю в неурочное время? – поинтересовался он, когда они поднялись на крыльцо «Универсама» и остановились у застекленных двустворчатых дверей с обшарпанными ручками. Магазин остался почти таким же, каким Антон его запомнил, разве что вместо деревянных окон теперь установили пластиковые стеклопакеты, а крашеные кирпичные стены скрылись под серым виниловым сайдингом; на этом улучшения заканчивались. Старый бетон на крыльце покрылся паутиной трещин и хрустел под ногами, краска на вывеске облупилась, и обнажились проржавевшие железные прутья, из которых состояли буквы. Стекла, подернутые налетом грязи, почти полностью утратили свою прозрачность. В городе такой магазин уж точно не пользовался бы популярностью у покупателей, а в поселке при отсутствии конкуренции владельцы магазина, видимо, не особенно беспокоились о его внешней привлекательности.

– Не влетит, разве что сторож поворчит немного, – ответила Ленка, нажимая на кнопку звонка рядом с дверью. – Но он, если что, мой сосед и хороший человек! – Она обернулась и заговорщически подмигнула Антону, как часто делала в детстве. Подмигивать у нее получалось задорно, никто так больше не умел. На секунду Антон пожалел, что их поцелуй был единственным, но лишь на секунду. Где-то внутри вспыхнула крошечная искорка зародившегося трепетного чувства и тотчас угасла: уж слишком нахрапистой была Ленка для того, чтобы он мог представить ее своей девушкой.

– Открывай, дядь Борь! – Не подождав и минуты, Ленка уже отчаянно тарабанила в дверь. «Еще немного, и начнет стучать ногами», – подумал Антон и, представив себе эту картину, отвернулся, с трудом сдерживая смех: вдруг заметит, обидится и оставит его без продуктов.

Дядя Боря был потрепанного вида мужичком в возрасте далеко за пятьдесят. От него разило свежим перегаром, а лицо его покрывала трехдневная щетина. Вспомнить его Антон не смог: либо не встречался с ним раньше, либо, что более вероятно, тот с годами изменился до неузнаваемости. Высунувшись из-за двери, дядя Боря окинул их хмурым взглядом исподлобья, задержавшись на Антоне чуть дольше, чем на Ленке, а потом, не говоря ни слова, впустил их внутрь и куда-то удалился, исчезнув в боковом коридоре. Ленка повела Антона вглубь торгового зала, лавируя между застекленных прилавков с разнообразными товарами. Антон вновь мысленно провалился в детство, вспомнив свои походы в этот магазин. Здесь пахло, как и раньше, резиновыми сапогами, стиральным порошком, подгнившими овощами, вареной колбасой, тоже не очень свежей, и много чем еще; ничего не изменилось с тех пор. Раньше ему нравилось здесь бывать. Он подолгу простаивал рядом с охотничьим отделом, отгороженным от остального пространства решетчатой перегородкой. Детей в тот отдел не пускали, и Антон издали разглядывал витрины с массивными ножами, ружьями и чучелами животных, мечтая стать охотником, когда вырастет. Правда, мечта эта вскоре испарилась при мысли о том, что ему придется убивать зверей и птиц, но желание обладать собственным ружьем и пострелять из него сохранилось до сих пор.

Наполнив пакет нехитрой снедью, Антон расплатился за товар, и, поблагодарив Ленку, стал с ней прощаться.

– Погоди! – Она накрыла его ладонь своей, когда он забирал сдачу. – Ведь столько лет не виделись! Расскажи хоть, как ты вообще.

– Да нормально я, все как у всех! – Антон попытался убрать руку, но ее пальцы сжались так, что острые ноготки впились ему в кожу.

– По тебе не скажешь! – Она прошлась пренебрежительным взглядом по его костюму. – Может, тебе денег надо? Могу одолжить.

Ситуация показалась Антону забавной. Знала бы Ленка, кому предлагает дать денег в долг! Продавщица в сельском магазине готова оказать финансовую поддержку директору филиала одного из крупнейших банков страны! У него вырвался смех и эхом прокатился по всему торговому залу.

– Что я смешного сказала?! – Ленка насупилась, но его руки так и не выпустила.

– Извини, это, видимо, нервное. День выдался не из легких. За предложение спасибо, но с деньгами у меня проблем нет.

– Да? А чего тогда одежду нормальную себе не купишь? Костюмчик-то из прошлого века!

Антон не сдержал тяжелого вздоха. У него не было никакого желания объяснять Ленке, что свой спортивный костюм, испачканный грязью, он постирал, и переодеться ему не во что. Она ведь тут же спросит, почему он приехал без багажа, если собирается остаться надолго.

– Ничего ты не понимаешь, сейчас винтаж в тренде! – пошутил он. Ленка снова взглянула на его костюм с явным недоверием и пробормотала:

– Кажется, я что-то такое слышала.

– Ну вот! Смело доставай наряды из бабушкиного сундука, если хочешь быть на пике моды!

– А нафталиновый парфюм тоже в тренде? – спросила она с ехидной улыбкой, принюхиваясь к нему и морща нос.

Антон усмехнулся.

– А тебя не проведешь! Ладно, сдаюсь: я сбежал от своей невесты, на которой раздумал жениться, и так торопился, что не захватил с собой никаких вещей. Пришлось позаимствовать этот костюм в гардеробе покойного деда, пока мой собственный, спортивный, сушится после стирки.

Ленка заметно воодушевилась:

– Так ты не женат? И я не замужем!

«Ну все, я окончательно влип!» – решил Антон и, воспользовавшись тем, что Ленка ослабила хватку, выдернул руку из ее вспотевших пальцев.

– Слушай, а может, ты к нам в гости заглянешь? – выпалила она. – Как раз время ужина. Заодно и поговорим, а? Я ведь тоже хочу тебе многое рассказать! У нас тут столько всего интересного – не поверишь!

Непринужденно болтая, она вышла из-за прилавка, закрыла витрину на крошечный замочек и повернулась к нему с умоляющим выражением лица.

– Спасибо, Лен! Большое спасибо, правда. Обязательно зайду, но не сегодня.

Глаза у Ленки потускнели, как небо над горизонтом после заката.

– А почему не сегодня? – глядя на него в упор, спросила она.

Ну вот как с такой быть тактичным?! Антон уже собирался осадить ее какой-нибудь колкой шуткой, но вдруг на ум ему пришла подходящая причина для отказа:

– Сегодня меня Евдокия Егоровна в гости ждет, соседка. Я ей уже пообещал!

На самом деле он не собирался заходить к Евдокии Егоровне, позабыв о ее приглашении, но теперь вспомнил и решил, что все-таки заглянет ненадолго, заодно и от Ленки избавится. Конечно, это временное избавление, и, судя по всему, так просто Ленка от него не отстанет, а он не сможет терпеть ее назойливость слишком долго, и однажды ему придется пренебречь вежливостью в общении с ней, но пусть это случится не прямо сейчас.

– Что ж ты сразу не сказал?! – Ленка всплеснула руками. – Я бы тебе посоветовала, что к столу купить. Евдокия Егоровна очень любит зефир и конфеты «Птичье молоко».

Антон пожал плечами.

– Я взял какие-то конфеты. «Птичье молоко» в другой раз принесу.

– Погоди! – Ленка отомкнула замок на прилавке, прошла к витрине, покопалась там и вернулась с коробкой конфет. – Вот, пусть порадуется. И денег не надо. Комплимент от заведения! – Она решительно оттолкнула его руку с протянутой купюрой.

Внезапно раздался хриплый окрик возникшего в конце торгового зала дяди Бори:

– Э-эй! Вы там долго еще копошиться будете?!

– Уже уходим, дядь Борь! – Ленка снова схватила Антона за руку и потащила за собой, как будто без нее он бы заблудился.

Они вышли на крыльцо. Провожая их тяжелым хмельным взглядом, дядя Боря хмыкнул:

– Слышь, Ленка, эт че за фрукт заморский с тобой?

– Свои, дядь Борь! Антон Горынский из города приехал, внук бабы Тони – той самой, которую поющая колдунья в колодце утопила!

Последние слова Ленки повергли Антона в шок.

– Поющая колдунья?! – переспросил он, цепенея.

– Ой, прости! – Она театрально прижала ладонь к губам и виновато заморгала. – Я думала, ты в курсе…

– Родители мне сказали, что бабушка упала в колодец, потому что у нее случился сердечный приступ, когда она воду доставала. Люди на похоронах шептались, будто ее кукомоя заморочила. А что ты знаешь о поющей колдунье?

– Так ведь поющая колдунья и есть кукомоя! – сообщила Ленка, глядя на него с абсолютно серьезным видом, словно речь шла о чем-то обыденном вроде прогноза погоды.

Глава 4. Скелет в шкафу

Ощущение, что он разучился дышать, постепенно прошло. В голове завертелись сотни вопросов. Вспомнилась вырезанная на дереве картина, спрятанная в сарае. Так вот она какая, кукомоя, нечисть из окрестных лесов! Теперь понятно, почему дед прятал картину: односельчане бы не одобрили этот его творческий порыв – увековечить существо, нагоняющее на всех страх. Но за что такому существу дали прозвище «Поющая колдунья»? Не слишком ли поэтично для нечисти?

– Поющая колдунья – это, наверное, какая-то особенная кукомоя? – спросил Антон, когда они спустились с крыльца и зашагали по улице.

– Особенные, – поправила его Ленка. – Люди говорят, нескольких видели.

– Вон как!

– Да. Но не каждая кукомоя зовется поющей колдуньей. Есть обычные, которые не поют, а стрекочут по-сорочьи или воют, как выпь. От этих меньше зла. После них часто вещи в хозяйстве пропадают: лопаты, грабли, топоры – в общем, все, что плохо лежит; но это и ладно, невелика беда, к тому же кукомои, бывает, возмещают убытки лесными дарами. Я, правда, не сталкивалась с подобным и не взяла бы подачку от нечисти, но некоторые жители не брезгуют, еще и нахваливают: якобы и ягоды от кукомои слаще, и грибы вкуснее, и рыба крупнее. В общем, с обычными кукомоями жить можно. Совсем другое дело – поющие кукомои: эти гадины за людскими душами приходят. Если поющую кукомою у какого-то дома заметили, значит, скоро кто-то из жильцов исчезнет. Такое, конечно, нечасто случается. Все знают, что на поющую колдунью нельзя смотреть, тогда ее колдовство не сработает. А если взглянуть хоть раз – все: околдует, рассудка лишит и в лес на погибель заманит.

– Как моего деда? – спросил Антон, чувствуя ползущий по коже неприятный холодок. Может, конечно, все дело в том, что к вечеру стало прохладнее и потянуло сыростью с озера, но слова Ленки, несмотря на всю сказочность, звучали уж очень складно. Он ловил себя на том, что готов ей поверить.

Ленка кивнула с тяжелым вздохом:

– Многие видели кукомою рядом с домом твоего деда и слышали, как она пела.

– Те, кто ее видел, тоже исчезли? – поинтересовался Антон с некоторой долей ехидства, считая, что нашел-таки в рассказе Ленки слабое место. Он уже приготовился к тому, что Ленка смутится и скажет что-нибудь вроде: «Ну, подумаешь, немножко приврала!», но она с недоумением покосилась на него:

– С чего ты взял?

– Ты же сама сказала, что те, кто посмотрит на поющую колдунью, будет очарован и погублен. Даже странно, что в поселке еще не опустели все дома.

– Если колдунья не заметит того, кто на нее смотрит, то и последствий не будет. Издали и украдкой смотреть можно. Ну и не с первого взгляда колдовство начинает работать, я думаю. – Ленкин апломб заметно поутих, а вид стал слегка обиженный. – Зря смеешься, на самом деле ничего смешного здесь нет! Столько людей пострадало, а ты… – Она наградила его укоризненным взглядом.

– Мне и не смешно, но я городской и в нечисть как-то не очень верю, уж извини. Наверное, в городах она не приживается, вот в нее там никто и не верит. Я склонен считать, что для любого, на первый взгляд, сверхъестественного происшествия можно найти логическое объяснение. А если его не находят, значит, просто плохо искали. Может быть, в исчезновениях людей замешаны злоумышленники, преследующие какие-то свои тайные цели, например, сектанты. Кто-нибудь искал пропавших? Службу спасения или полицию вызывали?

Ленка передернула плечами.

– У нашего поселка даже статуса населенного пункта нет, какие уж тут службы!

– При чем здесь статус? По экстренному вызову куда угодно должны приехать!

– Ну не знаю! Может, и вызывали, я не вникала. Да и как найти того, кто не хочет, чтобы его нашли? Люди ведь по своей воле в лес уходят. Говорят, одного такого пытались остановить, так он вырвался и сбежал, поминай как звали! А ты говоришь – службы!

– Да уж, загадочное явление… А почему ты считаешь, что у поселка нет статуса населенного пункта? Здесь, вон, даже церковь построили! – сказал Антон, заметив купола, блеснувшие в сгустившейся синеве вечернего неба.

– Так церковь-то старая, стоит еще с тех пор, когда был статус, и то она появилась благодаря нашему священнику. Он, говорят, ее своими руками поднял из руин, оставшихся после войны. Люди, конечно, помогали – и пожертвованиями, и трудом, но, если бы не он, не было бы у нас этой церкви. А тогда, может, и поселка бы не было – нечисть бы всех выкосила. Старики считают, что только молитвы отца Федота не дают нечисти разгуляться в полную силу.

– Святой человек ваш отец Федот!

– Да, вот только он уже очень старый, и неизвестно, что с нами будет, когда закончится его век. – Ленка вдруг остановилась, устремила взгляд вдаль, к церковным куполам, и троекратно перекрестилась. Беззаботное выражение исчезло с ее лица, уступив место страху и тоске. – Если бы не бабка, я давно бы отсюда уехала, только мне не на кого ее оставить. Здоровье у нее не очень, а о больнице и переезде в город она и слышать не хочет, считает, что современная медицина и цивилизация быстро сведут ее в могилу. Держится за свою лачугу и кусок земли, думает, что они ей силу дают. Пьет какие-то травки, к бабке-знахарке ходит, а толку никакого, ей только хуже становится. Еще и бредить начала в последнее время, аж жуть берет. Однажды вскочила с кровати посреди ночи, бегает по дому и кричит: «Внученька, внученька, где же ты?!», а меня будто и не видит. Я ей отвечаю, мол, вот же я, ба, а она отмахивается: «Да не ты!», а потом в слезы. Не знаю, что и думать!

Антон не перебивал, давая Ленке выговориться, да и подходящих слов не находил, чтобы выразить ей свое сочувствие, а те слова, что приходили ему в голову, казались банальными и ненужными. Когда Ленка замолчала, Антон коснулся ее плеча в знак поддержки, и она тотчас прильнула к нему со словами:

– Как же хорошо, что ты приехал!

Он не смог ее оттолкнуть, когда она прижалась губами к его щеке и задрожала от беззвучных рыданий. Красная панама медленно сползла с ее головы и шлепнулась на землю, покрытую коркой подсохшей грязи. Воздух наполнился приторным медовым ароматом ее волос. В пакете, который Антон сжимал в руке, глухо звякнули консервные банки. Следом звякнуло что-то еще, но не в пакете, а где-то за забором, возле которого они стояли. В просветах между досками обозначилась чья-то грузная фигура. Над зубчатым краем забора возникло рыхлое лицо пожилой женщины в цветастой косынке. Близко посаженные хитрые глаза с любопытством уставились на Антона.

– Ленка, ты это с кем там? Что-то не узнаю́. Ах, вертихвостка! Вот Женька прознает, опять скандал учинит!

– Баб Шур, ты тут вахту несешь, что ли? – огрызнулась Ленка, поспешно отстраняясь от Антона и вытирая ладонью раскрасневшиеся влажные щеки. – Это друг детства, мы с ним сто лет не виделись! А Женька сам виноват: долго канителится!

– Тьфу на тебя, смутьянка! – Баба Шура злобно зыркнула на нее, пожевала губами и спряталась за своим дощатым укрытием, продолжая ворчать что-то себе под нос.

– Это бабуля моя, – пояснила Ленка. – Вот в этих хоромах мы с ней и живем. – Она махнула в сторону видневшегося за забором приземистого деревянного дома, выкрашенного ярко-зеленой краской. – Вечно за всеми шпионит, до всех ей дело есть. Выпрыгнула, как черт из табакерки! Вот что можно делать в огороде в такое время?! Услышала, видимо, наши голоса и пришла к забору подсматривать.

Воспользовавшись моментом, Антон начал прощаться с Ленкой, чувствуя, как против воли его лицо расплывается в виноватой улыбке.

– Извини, но Евдокия Егоровна, наверное, заждалась меня…

– Ты не слушай мою старую балаболку! – Ленка потупилась. Увидев на земле свою панаму, она подняла ее и скомкала в руках. – Нет у меня никакого Женьки. Точнее, Женька есть, но у меня с ним ничего нет.

Антону хотелось ответить, что для него это неважно, но он лишь кивнул, глядя поверх ее головы в небо, исчерченное перистыми облаками, багровыми, как свежие раны. Золотистые «луковицы» церковных куполов тоже налились алым и пламенели огненными языками над кромкой березового леса. Было в этой картине что-то непостижимо прекрасное и одновременно фатальное. Казалось, все пространство налилось кровью и готово разразиться кровавым ливнем. У Антона под сердцем вдруг защемило, как бывает в моменты, когда накатывает дурное предчувствие. И все же он не жалел, что приехал сюда. Если бы не Ленка, все было бы просто отлично.

Во внутреннем кармане дедушкиного пиджака зазвонил телефон, и Антон, вынимая его, опрометчиво нажал на кнопку приема вызова. Из динамика вырвался мамин голос, как всегда, очень громкий, а сейчас еще и необычайно взволнованный:

– Антоша, сынок! Какое-то недоразумение вышло! Мне риелтор звонила. Говорит, ты у нее ключи от дома в Белоцерковском забрал и сказал, что мы раздумали его продавать. Я говорю, быть такого не может…

– Мам, мам, да погоди ты! – Антону пришлось сильно повысить голос, чтобы она его услышала. Вот так всегда: позвонит и с ходу начинает тараторить, пока не выложит суть вопроса. Наверное, по привычке экономит минуты, поэтому и торопится. И никогда не спросит, удобно ли ему говорить на личные темы. Обычно Антон не отвечал на ее звонок, если рядом находились посторонние люди, не желая, чтобы семейные проблемы стали достоянием всех окружающих, но тут случайно вышло. Стоявшая рядом Ленка наверняка уже навострила уши.

– Мам, давай, я перезвоню тебе через минутку и все объясню, ладно? Сейчас не очень удобно говорить, – произнес Антон в динамик, и Ленка тотчас замахала на него руками:

– Говори-говори, я уже ухожу! Бай-бай, не скучай, в гости забегай!

Антон кивнул красной панамке, исчезнувшей в проеме калитки, коротко выдохнул и, зашагав дальше по улице, вернулся к разговору с матерью.

– Я действительно был у риелтора и забрал ключи, – подтвердил он, убедившись, что мать все еще на связи.

Она потрясенно ахнула, словно услышала какую-то трагическую новость. Впрочем, ей казались трагическими многие пустяки.

– Заче-ем? Риелтор сказала, что на дом уже покупатель наметился!

– Да врет она, мам! Решила, видимо, что я хочу обратиться в другую фирму, вот и сочинила.

– Ну, даже если врет. А зачем ты сказал, что дом больше не продается? Ведь это же неправда!

– Правда, мам! Считай, что я его купил. Поживу здесь какое-то время.

– Ну ты даешь! Если тебе захотелось там отдохнуть, так зачем же снимать дом с продажи?!

– А вдруг и в самом деле покупатель объявится? Не хочу, чтобы меня беспокоили. И потом, я думаю, что останусь здесь надолго.

– Вон как! Что ж, ладно… Живи, конечно, мне не жалко… – Мать явно растерялась, и ее речь сразу замедлилась. – А Яна тоже с тобой? – спросила она после некоторого раздумья.

– Нет, мам, Яна не со мной и… она не в курсе, что я здесь.

Снова трагическое «Ах!».

– Не говори ей об этом, ладно? – В ожидании шквала вопросов и упреков Антон стиснул телефон в руке так, что заныли пальцы.

– А как же свадьба?! – дрогнувшим голосом спросила мать.

– Не будет свадьбы. Я все отменю, – отчеканил Антон, чувствуя, как по жилам разливается ледяная сталь.

– Анто-ош-ша… ты что-о… – Из динамика донесся протяжный тяжелый выдох, в котором были едва слышны приглушенные слова. «Хоть бы с нею сердечный приступ не случился!» – испугался Антон.

– Вы поссорились? – Судя по интонации, мать надеялась, что размолвка временная.

– Нет. Мы… э-э… как бы тебе объяснить… – Антон не собирался ничего объяснять, просто подыскивал подходящую фразу, которой можно было бы закрыть эту тему хотя бы на какое-то время. – Я понял, что мы с Яной разные люди.

– Ка-ак?! Ни с того, ни с сего?! – Ей все еще казалось, что это не всерьез.

– Так бывает, мам! Хорошо, что я понял это сейчас, а не после долгих лет совместно прожитой жизни. Можно сказать, повезло, обошлось без поломанных судеб.

– Боже мой! Такая хорошая девочка! – Мать всхлипнула (немного театрально, но сердце у Антона ощутимо сжалось). – Сиротка ведь круглая! Что же ты делаешь, Антоша?!

«Эх, не получилось закрыть тему!» – подумал Антон, стиснув зубы, чтобы не высказать матери все, что он думает о «такой хорошей девочке». Он продолжал молча слушать, пока мать перечисляла все достоинства Яны, большинство из которых, конечно, было плодом ее воображения. Когда поток дифирамбов иссяк, Антон повторил свою просьбу:

– Не говори Яне, что я в Белоцерковском.

Мать, судя по тоскливому, но уже не такому трагическому вздоху, отчасти смирилась с решением сына.

– Ладно уж, не скажу!

– Пообещай!

– Только если ты расскажешь, что произошло между тобой и Яной! – Торговаться она умела. Или это был шантаж? Антон улыбнулся, радуясь, что буря пошла на спад.

– Расскажу, но попозже. Скоро стемнеет, а мне еще на ночлег устраиваться. К тому же я не ужинал и не обедал.

Последняя фраза подействовала, как волшебное заклинание. Мать спохватилась, начала прощаться и отключилась в тот момент, когда Антон поравнялся с домом своих предков. Но не успел он открыть калитку, как та сама распахнулась, и перед ним возникла Евдокия Егоровна. Испуганно вскрикнув, она всплеснула руками и звонко защебетала:

– Ох, ну и напугал ты меня! Сердце чуть не выскочило! А я решила зайти глянуть, как ты тут устроился, да на ужин позвать. Котлеток нажарила, еще тепленькие… Пришла, а нет тебя, и дом открыт. Ты чего дверь на замок-то не запер?

– А зачем? Воровать там пока нечего! – усмехнулся Антон. – Да и замки старые, ржавые, много возни с ними.

– И то верно. Ну, айда, котлетками угощу! Да не скромничай! Еще успеешь консервов наесться.

*****

Хозяин дома, муж Евдокии Егоровны, встретил Антона улыбкой акулы и прохладным взглядом. Это был ничем не примечательный человечек с мелким лицом и рыхлым телом, не изнуренным физическими нагрузками. Полулежа на диване напротив телевизора, стоявшего в дальнем углу гостиной, он не озаботился тем, чтобы подойти и протянуть руку вошедшему гостю, лишь чуть приподнялся на локте и коротко кивнул, а затем уставился на экран, где мелькали кадры какого-то фильма. Антон уже пожалел о том, что польстился на «котлетки».

Евдокия Егоровна усадила Антона за стол, который занимал почти половину комнаты, представила ему своего супруга, назвав Пал Палычем, и умчалась на кухню. На столе, накрытом бежевой льняной скатертью, красовались пустые тарелки из тонкого белоснежного фарфора, сверкали многочисленными гранями хрустальные бокалы, сияли золоченые вилки – вероятно, все это богатство было выставлено напоказ специально для того, чтобы произвести впечатление на гостя. Наверное, гости здесь бывали нечасто, если хозяйка так расстаралась для малознакомого парня, пусть даже и оказавшего ей небольшую услугу. Антону стало неловко.

– Дуся говорит, ты Петра Горынского внук будешь? – пробубнил Пал Палыч, не отрываясь от экрана, и, не дожидаясь ответа, задал новый вопрос: – Надолго ли к нам?

– Как пойдет, – ответил Антон.

Пал Палыч многозначительно хмыкнул, словно подозревал его в чем-то.

– Набедокурил, поди? Отсидеться тут решил?

– Ага, вроде того! – Антон решил не разочаровывать Пал Палыча, ведь тот, независимо от полученного ответа, все равно останется при своем мнении – это было написано у него на лице.

Повисла тишина, нарушаемая звоном посуды, доносившимся из кухни, и бормотанием телевизора в углу. Судя по тому, каким посоловевшим стал взгляд Пал Палыча, продолжения разговора не предвиделось. Откровенно скучая, Антон принялся разглядывать убранство комнаты, которая (надо было отдать хозяйке должное), хоть и не потрясала великолепием, как посуда на столе, но содержалась в идеальном порядке. На лакированных полках застекленных шкафов, уставленных фигурками, вазочками и фотографиями в затейливых рамках, не было и намека на пыльный налет. На фотографиях демонстрировалась вся жизнь хозяев дома, начиная со свадьбы и заканчивая годами, ознаменованными появлением сына и внука, которые были копиями Пал Палыча.

– Вот как жизнь летит! – воскликнула Евдокия Егоровна, вплывая в комнату с дымящимся блюдом в руках. Вероятно, она заметила, что Антон с любопытством разглядывает выставленный в шкафах семейный фотоархив. – Ведь, кажется, только вчера мы с Пашей поженились, а уже внук жениться надумал! Страшно становится, как представлю, что на этих полочках аж полвека собрано!

Водрузив блюдо в центр стола, Евдокия Егоровна глянула в настенное зеркало у двери, кокетливо поправила седые букли, а затем подошла к шкафу с фотографиями.

– Глянь-ка, здесь и твои бабушка с дедушкой есть, молодые совсем, – сообщила она, указывая на один из снимков.

Антон приподнялся на стуле и скользнул взглядом поверх ее плеча. На пожелтевшем прямоугольнике застыли четыре фигуры: двое парней в строгих костюмах и две девушки, одна в классическом свадебном наряде, другая в простом сарафане и косынке. Лицо последней показалось Антону смутно знакомым. Вглядевшись, он с трудом разглядел в милых девичьих чертах сходство с бабой Тоней, да и то уловил его лишь благодаря подсказке Евдокии Егоровны. Деда Петра он вычислил методом исключения, поскольку один из мужчин на снимке поддерживал под руку невесту, лицо которой прикрывала пышная фата. Молодой Пал Палыч показался Антону ненамного симпатичнее нынешнего: такой же осоловелый взгляд и скучающий вид. Зато облик деда Петра разительно отличался от того, какой запомнился Антону: в этом высоком крепком парне с темной густой шевелюрой не угадывалось ничего общего с облысевшим дряхлым стариком, в которого он превратился с годами.

За спинами молодоженов темнело бесформенное пятно, оказавшееся при более детальном рассмотрении фигурой священника, заслонившего свое лицо широким рукавом рясы: возможно, в момент съемки он осенял себя крестным знамением или же намеренно прикрылся, не желая попасть в кадр. На черном фоне рясы ярко белела его крупная лопатообразная ладонь.

Заметив, что Антон разглядывает священника, Евдокия Егоровна пояснила:

– В те времена не одобрялось венчание, но сельсовета у нас в поселке не было, а церковь была, да еще красивая такая, только-только отстроенная, вот мы и повенчались тихонечко. Потом уж в загсе зарегистрировались. Годом раньше в этой церкви обвенчались и твои дед с бабкой, тоже фото в их семейном архиве должно быть. Ох, батюшка и ворчал на нас за то, что мы фотографа на венчание пригласили! Еле мы его уговорили: как же нам без фотографа, коли такое событие?! Скрепя сердце он позволил сделать пару снимков, но сам наотрез отказался фотографироваться. Тут его можно понять, ведь у него все лицо обожжено. Сказал: не хочу портить вам картину.

– Обожжено? – машинально переспросил Антон.

– Вообще живого места нет, один сплошной ожог! – подтвердила Евдокия Егоровна. – Это он в пожаре так пострадал. Иконы спасал, а себя не уберег, ладно хоть жив остался! Пожар в церкви случился незадолго до нашей свадьбы. Вот ведь какая судьба несправедливая! Столько сил в эту церковь было вложено, многие годы потрачены, а чуть все не сгорело в одночасье!

– Ладно, хорош балагурить, ужин стынет! – подал голос Пал Палыч. – Садитесь уже, за столом побеседуем!

– И то верно! – спохватилась Евдокия Егоровна и метнулась к столу. – Присаживайся, Антоша!

Когда Антон опустился на свой стул, на его тарелке уже дымилась желтоватая горка картофельного пюре, увенчанная пышной румяной котлетой, с которой стекали густые маслянистые ручейки ароматной подливки. Он уже хотел было наброситься на еду, как вдруг рядом что-то булькнуло и голос Пал Палыча заставил его застыть с вилкой в поднятой руке.

– Давай-ка выпьем за знакомство! – Хозяин наполнил рюмки пахучей жидкостью из темной бутылки.

– Я не пью спиртного! – возразил Антон.

– Это не спиртное, а лекарство: настойка собственного приготовления, рябиновая с травами, старинный рецепт. Я, можно сказать, только благодаря ей без врачей обхожусь до сих пор! – Пал Палыч поднял свою рюмку и потянулся к рюмке Антона. Не дожидаясь, когда гость поднимет ее в ответ, он проглотил свою порцию настойки и недолго думая наполнил рюмку заново, но пить не стал – отставил чуть в сторону и занялся котлетой.

Воспользовавшись тем, что хозяин отвлекся, Антон покосился на Евдокию Егоровну. Та тоже отодвинула свою рюмку, но в отличие от мужа не прикоснулась к напитку. Заметив, что Антон растерянно смотрит на нее, она махнула ему украдкой, мол, не хочешь – не пей. Он кивнул и вонзил вилку в котлету, едва сдерживаясь, чтобы не проглотить ее целиком: аппетит разыгрался просто зверский.

Опустошив тарелку, Антон заметил, что на столе появились разносолы в хрустальных вазочках, а бутылка с рябиновой настойкой опустела почти наполовину. Глаза Пал Палыча стали подолгу скрываться под набрякшими веками, а рот распахивался все чаще – то для того, чтобы выпить или закусить, то затем, чтобы исторгнуть очередную фразу, и фразы эти становились все более длинными и все менее внятными. Он пустился в пространные рассуждения о том, что раньше было лучше, чем сейчас, но заметил при этом, что сейчас еще ничего, а вот в перестройку поселок Белоцерковский едва не исчез с лица земли, и такой разрухи даже в войну не было, люди выжили лишь чудом да с Божьей помощью, которую отец Федот для них у Бога вымолил.

– Да-да, все мы живы благодаря отцу Федоту. Святой человек, дай Бог ему здоровья и долгих лет, – поддержала мужа Евдокия Егоровна и добавила, чуть понизив голос: – А то ведь у нас тут еще и нечисть водится! – Она бросила опасливый взгляд в темное окно, со вздохом выбралась из-за стола и отправилась задергивать шторы.

– Ну ты панику-то не разводи, да еще на ночь глядя! – буркнул Пал Палыч и опрокинул в себя очередную рюмку. – Напугаешь гостя!

– Так я не напугать хочу, а предостеречь, – возразила мужу Евдокия Егоровна и обратилась к Антону: – Бывает, бродят по нашему поселку странные существа, у нас их кукомоями прозвали. На людей они не нападают, но, если заметишь их, не вздумай разглядывать, иначе околдуют и в лес заманят. Те, кто их чарам поддался, ушли и не вернулись.

– Я слышал, что с моим дедом такое случилось, – сказал Антон, и в этот момент вилка, которой он пытался подцепить соленый груздь, плававший в вазочке, выскользнула из его пальцев, будто живая.

– Дед твой нагрешил больно много, вот кукомои его и прибрали, – промычал Пал Палыч, с трудом ворочая языком. Он держал опустевшую бутылку над своей рюмкой, глядя на зависшую на горлышке каплю настойки, которая почему-то не падала.

– Ох, кто же безгрешен-то?! Наговоришь тоже! – звонко всплеснула руками Евдокия Егоровна.

– Ну так грехи бывают разные, – прищурившись, усмехнулся Пал Палыч. – Я, вот, еще по молодости Петьке говорил: не женись без любви, потом греха не оберешься. Так он ведь не послушал! Пожалел Тоньку, женился, а что в итоге? Счастья лишил и себя, и ее, оба полвека промучились!

– Так уж и промучились! Ты уж зря-то не наговаривай! – Евдокия Егоровна возмущенно тряхнула головой. – Нормально они жили, не хуже других, а может, и получше некоторых! Петр всегда был примерным отцом и хорошим хозяином, а это разве не счастье для любой семьи? И на диване он не залеживался!

Пал Палыч ехидно захихикал:

– Конечно, не залеживался! Когда ему было залеживаться, если он по чужим дворам шастал!

– И когда это он шастал?! – ахнула Евдокия Егоровна.

– А ты, будто, не знаешь! – Пал Палыч расплылся в ядовитой улыбке. – У нас в поселке все кому не лень про это болтали! Неужто не слышала?

– Да мало ли кто чего болтает?! Хватает у нас сплетников! – Евдокия Егоровна вскочила, достала из шкафа свадебную фотографию, которую они с Антоном только что разглядывали, и принялась стирать с нее пыль краем передника, повязанного поверх нарядного платья из искусственного бархата. Со стороны это выглядело так, словно она чувствовала вину перед запечатленным на фото покойным Петром.

– Дыма без огня не бывает! – Пал Палыч сердито стукнул вилкой по столу. – Да Пётр и сам рассказывал. Как-то раз сидели мы с ним за кружечкой пива, давно было дело, я тогда еще рябиновую настойку готовить не умел. Э-э-э, нет, вру: не пиво мы пили, а водку, и было это на Петькиной свадьбе. Точно! Уже второй день гуляли. Подсел он ко мне и говорит: у Тони скоро ребенок будет. Я его радостно поздравляю, хотел даже обнять, а он мою руку отвел, и глаза печальные такие. Я спрашиваю: «Что неладно-то?», а он: «Так не мой это ребенок, чужой. Тонька в город ездила, в техникум поступать, но экзамены не сдала и вернулась с довеском. Топиться хотела, да я удержал!» Вот такие вот дела, дорогие мои! – Пал Палыч даже глаза раскрыл пошире, чтобы как следует насладиться произведенным эффектом.

Евдокия Егоровна молчала, но подбородок и щеки у нее предательски дрожали. Антон, совершенно ошарашенный, энергично мял бумажную салфетку.

– Благородный поступок, с одной стороны! – Палыч задумчиво поскрёб лысину. – Но, если разобраться, ничего хорошего в том нет! Петька, конечно, старался, да не вышло у него, любовь нежданно нагрянула, на сторону потянуло. Не сладил он с собой, поддался искушению. И что? Почитай, столько судеб искалечил! Свою, Тонькину, Анькину, дитя ее не рожденного, дочки ее и мужа, и бабы Шуры еще. Одно горе!

– Что ж ты несешь, старый пень?! – Евдокия Егоровна побагровела. – Ты чего покойников к ночи поминаешь, да еще и недобрым словом?! Всех перебрал, ты погляди! Анька-то здесь при чем? Какое еще дитя не рожденное? Выдумываешь, что ли, прямо на ходу?!

– Нет, Дуся, не выдумываю! Петька с Анькой любовь закрутил, с той, что была подружкой его неродной дочки, Танечки. Почитай, двадцать лет разница в возрасте была у Петьки с Анькой! Не зря говорят: седина в бороду – бес в ребро! Ну а потом Анька в лес ушла, беременная, да и сгинула. В том не кукомои были виноваты, а Петька. Анька-то замужней была, а как забеременела, испугалась: вдруг дитя не от мужа родится, а он прознает?! Вот и выбрала смерть, чтобы не жить в позоре! Ушла и бросила мужа с дочкой, Ленка тогда еще пешком под стол ходила. А муж воспитывать Ленку не захотел, смотался в город, и поминай как звали. Хорошо хоть, бабе Шуре хватило здоровья девчонку на ноги поднять.

– Ох, ну и сказочник ты, Павлуша! Ну и сказочник! – Евдокия Егоровна внезапно захохотала, но выглядело это фальшиво. Вероятно, она отчаянно пыталась перевести все в шутку. «Наверное, ради меня старается», – подумал Антон, чувствуя себя так же мерзко, как если бы его облили помоями.

– Не хочешь – не верь! – обиженно буркнул Пал Палыч. – Но кукомои кукомоями, а чаще люди сами в своих бедах виноваты! Мы, вот, с тобой почему живы-здоровы? Потому что, хоть тоже грешные, но таких грехов, как Петька, на свою душу не брали.

– Не слушай ты его, Антоша! – Евдокия Егоровна махнула на мужа рукой. – Он, как настойки своей нахлебается, так непременно какую-нибудь сенсацию сообщит! Скучно ему, вот и начинает в чужих шкафах скелеты искать! Завтра проспится и забудет свою болтовню, вот увидишь! А если так, значит, все это вранье!

Глава 5. След нечисти

Евдокия Егоровна виновато улыбалась, словно с самого начала обо всем знала и никакой «сенсации» не услышала. Пал Палыч откинулся на спинку дивана, скрестил руки на животе и закрыл глаза. Антон поднялся из-за стола, поблагодарил хозяев за ужин и начал прощаться. Евдокия Егоровна попыталась его удержать, предложив остаться на ночлег, но он решительно отказался и заверил ее, что в его автомобиле можно вполне комфортно выспаться. Конечно, он сильно преувеличивал, но провести в этом доме не то что ночь – даже еще пять минут – было выше его сил. Ему не хватало воздуха, хотелось поскорее покинуть эти стены, где на него обрушилось столько неприглядных тайн, которые, казалось, давили на мозг, требуя немедленного осмысления. В голове роились вопросы и предположения: «Что же это получается? Выходит, дед Петр мне не родной? Интересно, врал Пал Палыч или говорил правду? Может быть, поэтому у нас с дедом всегда были натянутые отношения? Ведь с бабой Тоней мы отлично ладили! Интересно, а мама знает, что ее воспитывал отчим? И ведь не спросишь у нее! Ей еще только таких новостей не хватало! Она и так расстроилась из-за нас с Яной, долго еще будет переживать!»

Когда Антон забрался в свой джип, часы на приборной панели показывали полночь. В приоткрытое окно вливался прохладный воздух, напоенный ароматами разнотравья. Небо за лобовым стеклом подбадривающе подмигивало звездами. Антон смотрел на него, не в силах сомкнуть глаза: растревоженная душа не давала ему уснуть, а сердце едва помещалось в груди. Мысли текли непрерывным потоком: «Не успел переварить утреннее потрясение из-за Яны, теперь, вот, еще и семейные тайны всплыли. Никакой трагедии, конечно, не произошло, но до чего же неприятно! И ведь никак не узнать, правда ли это! Хотя… кое-что все-таки можно выяснить, например, сравнить дату свадьбы деда Петра и бабы Тони с датой маминого рождения. Если Пал Палыч не врет, то разница в датах должна составлять значительно меньше девяти месяцев». Подумав, что утром поищет в доме семейный альбом, где эти даты, скорее всего, будут значиться, Антон повернулся на бок и наконец смог закрыть глаза.

Уже засыпая, он вспомнил, что так и не отправил Яне голосовое сообщение. Может быть, это и к лучшему, иначе она бы сейчас наверняка атаковала его звонками. Пообещав себе, что займется этим прямо с утра, Антон с наслаждением провалился в сон.

…Ему снилась вырезанная на дереве картина, найденная в сарае. Изображенное на ней женоподобное существо, именуемое у местных жителей кукомоей, постепенно оживало. Затрепетали складки одежды, шевельнулись длинные скрюченные пальцы, на размытом черном лице обозначились прорези глаз, в глубине которых появился живой блеск. Кукомоя взмахнула рукой, подзывая Антона к себе, и он почувствовал, как его затягивает внутрь картины. Миг – и вот он уже стоит среди тонких березовых стволов, прохладная листва щекочет его щеки, а между ним и кукомоей всего пара коротких шагов. Вблизи она выглядит еще более жутко: кожа на лице грубая, бугристая, кое-где пробивается щетина. На месте рта – узкая щель с рваными краями, вместо носа – крошечные круглые отверстия. Глубоко запавшие глаза с любопытством разглядывают его. Рот-прорезь начинает раскрываться, издавая протяжный утробный звук, похожий на вой выпи. Антон отскакивает и врезается плечом в березу. Тонкое деревце качается с жалобным скрипом, а кукомоя воет все громче и придвигается к нему вплотную. Ее холодный складчатый лоб касается его подбородка: кукомоя ниже ростом, но вдруг она поднимается на носки, и из ее рта-прорези выскальзывает острый розовый язык. Кончик языка касается его губ. Содрогнувшись от омерзения, Антон пытается отскочить в сторону, но не может: кукомоя крепко прижимает его своим телом к березе, и та отчаянно скрипит от ее натиска.

…Он проснулся от собственного крика. Ужас холодной волной скатился с него, оставив на теле капли липкого пота. Осознав, что безобразная кукомоя ему лишь приснилась, он с облегчением выдохнул, но в следующую секунду его вновь охватила тревога: скрип березы, звучавший во сне, все еще продолжался. Антон отлично помнил, что березы нигде поблизости не росли. Скрипело что-то другое, как будто неплотно закрытая дверь раскачивалась на сквозняке. Потерев глаза, он потянулся, распрямляя конечности, и скользнул взглядом по приборной панели: часы показывали три пятнадцать.

Скрип все не прекращался. Вглядевшись в темноту за окном и прислушавшись, Антон определил, что звук доносится со стороны его дома. Вспомнив, что оставил дверь незапертой, он успокоился и начал устраиваться на сиденье, чтобы снова уснуть, но не тут-то было: казалось, что скрип тонким буравчиком вонзается прямо в мозг. Уснуть никак не получалось. Промучившись минут десять, Антон понял, что так и не уснет, если этот противный скрип не прекратится. Он поднялся и выбрался из машины, собираясь пойти и плотно закрыть дверь. Включив фонарик, встроенный в корпус телефона, он распахнул калитку и направил луч света в сторону дома, туда, где находилось крыльцо. Деревянные ступени едва угадывались вдали, скрытые бурьяном.

На крыльце кто-то стоял.

Антон не успел рассмотреть, кто это был: его рука дрогнула в тот момент, когда темная человеческая фигура попала в полосу света, а спустя секунду она исчезла, но по шуршанию травы и треску ветвей было слышно, что ночной посетитель удаляется в глубь двора – видимо, он намеревался сигануть через забор.

– Э-эй! – крикнул Антон, не решаясь пуститься в погоню. Да и был ли в этом смысл? Даже если в дом пробрался вор, едва ли ему удалось найти там что-то действительно ценное. Стоя в проеме калитки, Антон дождался, когда шорохи затихнут вдали, и двинулся к дому, подсвечивая дорогу фонарем. Приоткрытая дверь продолжала скрипеть. Он плотно прикрыл ее, прижав плечом. Возиться с ржавым замком не хотелось. Вряд ли вор осмелится вернуться после того, как его заметили. По крайней мере, Антон еще ни разу не слышал о таких наглых ворах. Осмотр дома на предмет того, было ли что-то украдено, тоже может подождать до утра. Вернувшись в машину, Антон плюхнулся на разложенное сиденье, еще не успевшее остыть, и мгновенно уснул.

Его разбудила мелодия телефонного звонка, приятная, но действовавшая на нервы, оттого что звучала слишком долго. Антон какое-то время ждал в надежде, что телефон умолкнет, и тот умолкал, но начинал звонить вновь. С трудом разлепив веки, Антон потянулся за телефоном, но отдернул руку, как от змеи, увидев высветившееся на экране кукольное лицо Яны. Только этого еще не хватало! Учитывая то, что она так настойчиво названивает, настроение у нее явно не радужное: либо что-то стряслось, либо… «Черт! Так я и знал!» – мысленно выругался Антон, заподозрив, что мать позвонила Яне, чтобы расспросить ее о размолвке, и той стало известно о его отъезде в Белоцерковский. Сейчас Яна начнет допытываться, в чем причина, а он спросонья не готов к такому разговору.

Отклонив вызов Яны, Антон записал для нее голосовое сообщение, в котором признался, что случайно подслушал ее откровения перед подругами и больше не желает с ней общаться. Он сообщил, что будет рад, если ему не придется выдворять ее из квартиры силой, и посоветовал ей не затягивать с переездом, предупредив, что эта квартира вскоре будет выставлена на продажу, а также попросил не беспокоить его звонками, иначе просто заблокирует ее номер, когда у него закончится терпение.

После отправки сообщения телефон молчал минут десять. Антон уже решил было, что Яна смирилась с их разрывом, и в этот момент экран засветился вновь: рискуя быть заблокированной, она все-таки решила ему позвонить. Антон отклонил вызов и занес ее номер в «черный список».

Вдали над лесом занимался рассвет. Это был совсем не тот рассвет, что в городе, где солнце, придушенное сизой дымкой смога, казалось измученным и одутловатым, как лицо астматика во время приступа. Здесь оно сияло дерзко и победоносно, напоминая многократно увеличенную золотую медаль призера. Солнце, поднимавшееся над Белоцерковским, всем своим видом сулило замечательный день.

Под крики петухов Антон выбрался из машины и отправился к дому, по пути искупавшись в росе, дождем посыпавшейся на него с высокой травы. Остановившись рядом с бочкой, вкопанной в землю неподалеку от крыльца, он кое-как умылся, поплескав в лицо прохладной водой, и подумал о том, что надо будет достать воду из колодца для питья и хозяйственных целей. «Из колодца, в котором утопилась баба Тоня, – тотчас мелькнула в голове Антона неприятная мысль, и следом он задал себе вопрос: – А где же тогда брать воду?» Решив, что лучше сходить за водой к соседям, Антон поднялся на крыльцо и дернул дверь на себя, но та не поддалась. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы открыть ее: судя по всему, ночью он очень плотно утрамбовал ее плечом, да может, еще и дерево разбухло от влажности. Дверь распахнулась внезапно и легко, словно кто-то держал ее с обратной стороны, а потом отпустил. По инерции отлетев назад, Антон угодил ногой в проломленную ступеньку и, потеряв равновесие, упал, чуть не вывихнув лодыжку.

– Чертовщина какая-то! – воскликнул он, вставая и отряхиваясь от прилипших к одежде комьев земли. Наверное, деда Петра хватил бы удар, если бы он увидел, во что превратился его свадебный наряд. Антон подумал, что его собственный спортивный костюм должен уже высохнуть и можно будет в него переодеться, а костюм деда постирать. С этой мыслью он устремил взгляд сквозь дверной проем в глубь сеней и похолодел, увидев голые бельевые веревки: спортивная куртка, брюки и футболка, развешанные на них для просушки, исчезли.

Выходит, ночной вор ушел не с пустыми руками!

Что же это за вор такой, который позарился на ношеное и даже рваное тряпьё?! Ведь порванную штанину Антон так и не зашил! Надо быть уж совсем нищим, чтобы позариться на такое! Выругавшись, Антон вошел в дом, охваченный недобрым предчувствием: может быть, и там что-то пропало. Но при беглом осмотре в глаза ничего не бросилось, все выглядело так, как было вчера: шкафы наизнанку не вывернуты, все вещи лежат на своих местах, нигде не заметно никакого беспорядка. «Наверное, вор не успел зайти в дом, спугнул я его», – подумал Антон и вышел во двор, чтобы поискать следы вора. Пригнувшись и медленно продвигаясь вперед, он принялся разглядывать траву, и вскоре его внимание привлекла длинная черная нитка, повисшая на колючках репейника. При виде этой нитки сердце почему-то предательски ёкнуло и зачастило. Нитка напомнила ему приснившийся этой ночью кошмар: когда кукомоя подняла руку, подзывая его к себе, на краях рукава ее хламиды болтались похожие нитки. Но они, вне всякого сомнения, не могли быть теми же самыми нитками! Усилием воли Антон прогнал картины неприятного сновидения: только не хватало еще поверить в существование всяких кукомой!

Найденная черная нитка оказалась не единственной, при дальнейшем осмотре их обнаружилось немало – целые пучки болтались на стеблях травы и на ветвях кустарника. Нитяной след привел Антона к забору, тонувшему в зарослях буйно разросшейся малины. На заостренном конце одной из досок болтался черный клок ткани с бахромой из знакомых ниток, свисавших по краям. Антон снял его и повертел в руках, разглядывая. Ничего необычного, просто кусок ветхого ситца. Зачем-то сунув лоскут в нагрудный карман пиджака, Антон перегнулся через забор и заметил отчетливый след, оставленный ребристой подошвой в полуметре от забора. Слева с приличным интервалом тянулась цепочка таких же следов: вероятно, вор был всерьез напуган тем, что его застали на месте преступления, и, оказавшись на дороге, пролегавшей за забором, помчался прочь со всех ног.

Охваченный любопытством, Антон перелез через забор и пошел по следам, полагая, что они приведут его к одному из домов, расположенных на этой улице, или же свернут куда-то в глубь поселка, однако улица закончилась, и вместе с ней оборвалась цепочка следов. Дальше начиналась дорога, отсыпанная гравием. Искать на ней следы не имело смысла, но Антон не сомневался, что вор покинул поселок, следуя по этой дороге, ведь похожих следов, ведущих в другом направлении, нигде не наблюдалось. После того как вчерашний ливень выгладил землю, уничтожив все сохранившиеся на ней отпечатки, по улице прошлась всего пара человек, и следы их отличались от тех, что оставил спугнутый Антоном вор.

Дорога, отходившая от поселка, петляла по холмистым лугам с высокой травой и терялась вдали среди березовых рощ. До ближайшего населенного пункта было не меньше десятка километров. Антон напряг память и вспомнил, что там находилось село Сарафаново. Возможно, вор направился туда, но такое казалось маловероятным, уж слишком уязвимым был путь отступления по дороге, с которой некуда свернуть (ведь не пришел же он оттуда пешком, в самом деле). Антон склонялся к мнению, что к нему в дом забрался кто-то из местных, а покинул поселок с целью запутать следы, – к примеру, укрылся в лесу, чтобы переждать и убедиться, что за ним никто не гонится, после чего вернулся в Белоцерковский.

Размышляя об этом, Антон медленно шагал по дороге в сторону леса. Он и сам не знал, почему до сих пор не повернул обратно к дому. Наверное, ему просто нравилось неспешно идти, созерцая природные пейзажи, вдыхать прозрачный воздух, еще не успевший загустеть от жары, и ломать голову над поимкой вора, который ничего ценного не украл. Антон был рад тому, что мысли о воре не дают ему думать о Яне. Чем дольше он о ней не вспоминает, тем лучше. Глядишь, и выветрится из него это болезненное чувство – безобразный ошметок, оставшийся от большой и светлой любви.

Незаметно для себя Антон дошел до леса. Он шел бы и дальше, но остановился, отвлекшись на переливчатое пение какой-то птицы. Птичья трель благозвучной флейтой вплеталась в сумбурный оркестр из стрекота кузнечиков, барабанной дроби дятлов и незатейливого щебета разных пташек. Антон подумал, что никогда не слышал такого красивого птичьего пения, даже в те дни из детства, которые проводил в поселке. Наверное, это была какая-то редкая, может, даже «краснокнижная» птица, случайно залетевшая в эти края.

Птичья трель поманила Антона, и он вошел в лес. Захотелось увидеть чудесную певунью, хотя он и догадывался, что это безумная затея: искать в лесу маленькую пташку – все равно что иголку в стоге сена. Но он ошибся, причем дважды: во-первых, певуньей оказалась не пташка, а во-вторых, он заметил ее почти сразу, как только поросшая осинником опушка осталась у него за спиной.

Сладкозвучные трели выводила… кукомоя!

На миг Антону почудилось, что он провалился в вырезанную дедом картину. Представшая его взору стройная женская фигура, закутанная в черное с головы до ног, стояла среди белоствольных берез, в точности как «поющая колдунья» деда Петра. Единственное отличие между ними заключалось в том, что последняя, вырезанная на куске дерева, не могла произнести ни звука.

Под ногой Антона хрустнула сухая ветка. Звук разнесся далеко вокруг, и пение тотчас прекратилось, а кукомоя мгновенно исчезла из поля зрения, словно слилась воедино с одной из берез. Неужели это все-таки нечисть, эфемерная сущность, способная растворяться в воздухе или, к примеру, превратиться в березу? Антон привык верить своим глазам, но допустить существование нечисти все же не мог. Скорее всего, певунья спряталась за березу и сделала это так проворно, что он не заметил. Ноги сами понесли его вперед, к тому месту, где она только что стояла. Удаляющийся шорох ветвей подсказал ему, в какую сторону побежала певунья, и он хотел было броситься в погоню, но вдруг до его слуха донесся человеческий стон, раздавшийся неподалеку. Звук шел откуда-то снизу, но вокруг никого не было видно. Всмотревшись в частокол березовых стволов, Антон заметил в нескольких шагах от себя небольшой овраг. Там шевелилось что-то темное. Вначале ему показалось, что это та самая кукомоя (ну, или еще одна), а потом он увидел девушку, изможденную, грязную и очень худую. Она лежала лицом вниз, вытянув руки вперед. Пальцы ее завязли в земле, спутанные волосы неопределенного цвета разметались вокруг головы, босые ноги, выглядывавшие из-под длинной изодранной юбки, кровоточили. Вероятно, услышав звук шагов, она вскинула голову и промычала что-то нечленораздельное.

Антон спрыгнул в овраг и склонился над ней.

– Что с вами случилось? Можете встать?

Он протянул девушке руку, но она едва коснулась ее дрожащими пальцами и бессильно уронила голову. Ничего внятного она так и не произнесла, лишь мычала и стонала. Антон заметил на ее запястьях и лодыжках багровые полосы, похожие на следы от веревок – мрачное свидетельство жестокого обращения. Девушке явно требовалась немедленная медицинская помощь, но приедет ли сюда «скорая» и сколько времени придется ее ждать? У Антона возникла мысль донести девушку до поселка, наверняка там должен быть фельдшерский пункт, где ей смогут оказать первую помощь до приезда «скорой». Он взял ее за плечи и осторожно перевернул на спину, собираясь поднять на руки, но еще до того, как увидел ее остекленевшие немигающие глаза, догадался, что она мертва: тело ее стало безвольным, как у тряпичной куклы. Его пальцы невольно разжались, и какое-то время он смотрел на нее, находясь в тупом оцепенении, затем извлек телефон и поочередно вызвал «скорую» и полицию.

Через четверть часа рядом с лесом затормозила белая «Нива» с синей полосой на ржавом помятом боку. Из машины выбрался высокий мужчина лет под сорок, с желтоватым лицом, на котором выделялся крупный крючковатый нос, придававший своему обладателю сходство с коршуном. Светлые невыразительные глаза смотрели недобро и настороженно. Полицейская униформа висела на нем мешком, будто досталась ему с чужого плеча или он сильно похудел с тех пор, как ему ее выдали. Сунув под мышку коричневую кожаную папку, он хлопнул дверцей и неторопливо направился к Антону, поджидавшему его на обочине. Представившись участковым Романом Денисовичем Семеновым, он начал задавать вопросы. Антону пришлось рассказать о забравшемся в дом воре, чтобы объяснить свое появление в лесу в такой ранний час. Во время беседы участковый придирчиво разглядывал Антона, проявив особое внимание к испачканному в грязи костюму, – вероятно, тот произвел на него не самое благоприятное впечатление. Когда Антон заговорил о кукомое, которую заметил в лесу рядом с обнаруженной девушкой, участковый сразу отвлекся от костюма, вскинул голову и скользнул встревоженным взглядом по стволам берез, словно что-то там привлекло его внимание.

– Опять кукомоя! – буркнул он с самым серьезным видом. – Проклятие наших краев! Уж сколько лет за ними гоняюсь, и все без толку! Каждый раз как сквозь землю…

Оказавшись рядом с оврагом, где лежала девушка, участковый спустился вниз, обошел вокруг нее, а затем полез в папку и вытащил оттуда лист бумаги с отпечатанным на принтере фотопортретом женщины. Его взгляд несколько раз переместился от снимка к девушке в овраге и обратно, а кожа на лбу собралась глубокими складками.

– Надо же, а ведь похожа… Думаю, это она! – вынес он вердикт, не глядя на Антона, с интересом наблюдавшего за его действиями.

– Кто «она»? – машинально спросил Антон, не особенно надеясь на исчерпывающий ответ: все это время участковый был немногословен, а если и открывал рот, то лишь для того, чтобы задать очередной вопрос. Но тут он охотно заговорил:

– Да была тут у нас одна пропавшая, числится в розыске уже года три. Не местная, из города приехала, вместе с компанией. К нам много туристов едет: на природные красоты полюбоваться, порыбачить, от городской суеты отдохнуть. Так вот, эти ребята разбили палатки на берегу озера, посетили храм. Отец Федот очень положительно о них отзывался. Говорит, все вежливые, культурные, и в храме вели себя чинно, и на озере не шумели, не дебоширили. Шестеро их было: трое парней и три девушки. Вечером все легли спать в своих палатках, а утром выяснилось, что одна девушка пропала. Никаких следов борьбы или криков, никаких зацепок. Вот, теперь сама нашлась. Хорошо, что у меня все ориентировки под рукой. – Участковый кивнул в сторону девушки в овраге и похлопал по папке, вероятно, подразумевая, что носит с собой фотороботы всех разыскивающихся. – Никто уже не надеялся, что она найдется. Придется теперь дело поднимать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.