# Безнадежный пациент

Джек Андерсон

Любовь – это болезнь? И можно ли «излечить» человека от любви с помощью медицины?

Этот атмосферный психологический триллер раскрывает природу человеческих чувств, таких как любовь, горе утраты, вина… И показывает, что бывает с теми, кто пытается от них избавиться.

Когда его любимая жена внезапно умерла, Артур Мейсон чуть не сошел с ума. Теперь он постоянно думает о самоубийстве. Патологическое горе захватило его с головой, изменило психику, превратило в другого человека. Традиционная психотерапия не помогает. Но существует альтернативная…

Доктор Элизабет Коделл – уникальный специалист. Она владеет загадочной клиникой на уединенном острове у берегов Уэльса, где по собственной методике исцеляет самых безнадежных пациентов. В этой клинике строгие правила: здесь может находиться лишь один пациент. Услуги доктора Коделл астрономически дороги, но стоят того. Убежденный близкими, Артур ступает на землю острова, чтобы снова стать самим собой. И не подозревает, что здесь ему придется противостоять не только своему горю…

«Завораживающий дебют». – Daily Mail

«Оригинальный сюжет, захватывающий с первой страницы». – Sunday Post

«Умно, остро, закрученно. Образец психологического триллера». – Сара Мурхэд

«Эта прекрасно написанная книга полностью поглощает, окутывает гнетущей атмосферой неумолимо надвигающейся угрозы». – Мартин Уэйтс

«Есть порядочно триллеров, которые заставляют лихорадочно листать страницы, но немногие из них не отпускают тебя после того, как прочитана последняя. Джек Андерсон написал роман в той же степени глубокомысленный и человечный, в какой увлекательный и захватывающий. Талант, за развитием которого стоит следить». – Джессика Мур

Jack Anderson

THE GRIEF DOCTOR

Copyright © Jack Anderson, 2024.

Published by arrangement with 42 M&P Ltd


© Акопян О.Э., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Глава 1

В общем, меня попросили кое-что написать. Доктор объяснила, что ничего особенного не нужно, ни стихов, ни высокой прозы – лишь правдиво изложить события того дня. Кратко, своими словами и, что особенно важно, в моем восприятии времени.

Я сказал себе, что это будет просто и даже объективно. Вооружившись блокнотом и шариковой ручкой, я уже представлял четкий список по пунктам. Примерно как в отчетах о происшествии, которые я составляю по работе: всего-то нужен листок бумаги и полчаса времени.

Это моя седьмая попытка. Прошло три часа, на полу восемь исчерканных страниц. Теперь я осознаю, что рискнул бороться с чем-то, что гораздо сильнее меня. С сущностью, которая, как я думал, с годами почти исчезла, а на деле лишь затаилась в тени. И вот, вернувшись в прошлое, я вновь с ней столкнулся, и она грубо напомнила мне о своих истинных масштабах. Очередная попытка заканчивалась провалом. Я был в растерянности, однако понимал, что винить, кроме себя, некого.

И лишь несколько минут назад, когда я уже подумывал бросить все к черту, мне пришел в голову новый подход. Мысль возникла из ниоткуда, сверкнула, словно искра волшебства в колдовском вареве недоумения и отчаяния, подсказав тот самый недостающий элемент, который мог бы сделать зелье прозрачным.

К моему изумлению, идея сработала. Дело сразу пошло на лад. Ручка, медлившая над каждым словом, теперь выводила строчку за строчкой с уверенностью поезда, скользящего по рельсам. Знаете, в чем разница между этой и предыдущими семью попытками? На сей раз я решил обращаться непосредственно к тебе.

Ненавижу говорить о себе. Скучные события, изложенные столь же скучным рассказчиком. Но всякий раз, когда, встречая меня вечером, ты спрашивала про мой день, я замечал, с каким неподдельным вниманием и благосклонностью ты слушаешь. Будто я непостижимым образом способен увлечь тебя так же, как ты меня. Благодаря тебе даже в самых моих обычных днях находились истории. Одно лишь твое присутствие непостижимым образом наполняло меня желанием о них поведать.

Пожалуй, стоит начать с желтого бумажного квадрата. Вы наверняка такие видели. Седьмое июня, на часах скоро полночь. Я смотрю на желтый квадрат, который стоит в нашем доме на каминной полке, и меня придавливает странная тяжесть. Почти каждый вечер я сижу здесь, поникнув плечами, хрипло дыша и не сводя с бумажного квадрата красных заплаканных глаз.

Я не могу его убрать, но и отвернуться не решаюсь. Мучительная безысходность приковала меня к дивану в нашей гостиной, и я сижу там, не в силах отвести глаза, одинокий и полный обиды.

Я остаюсь в таком положении до тех пор, пока меня не одолевает спасительное забытье. Я ощущаю прикосновение прохладной итальянской кожи и с облегчением проваливаюсь в дремоту. Через мгновение я уже крепко сплю.

Воздух прохладен и свеж. Ветерок легко касается рук и шеи. Франция. Воды озера Анси плещутся о борт небольшой учебной шлюпки. Я любуюсь божественно красивым зрелищем: ярко-синим небом и величественными облаками. Беспорядочно хлопает белый холщовый парус – неисправимый романтик, он откликается на любой порыв ветра, всякий раз надеясь, что это всерьез и надолго.

– Помнишь, что ты сказал? – доносится до меня. – Когда я призналась, что меня не учили ходить под парусом?

Я медленно выдыхаю, отрываюсь от созерцания неба и скольжу взглядом вдоль мачты, пока мои глаза не встречаются с твоими. Ты сидишь на носовой части и, глядя на меня с улыбкой, отвечаешь на свой же вопрос:

– Ты сказал, что родители меня подвели.

– Господи, – смущенно фыркаю я, стыдясь слов, которые ляпнул в молодости. – И это не заставило тебя бежать от меня подальше?

– О нет, эффект получился прямо противоположный. Я решила, что моя миссия – заняться твоим образованием.

– Любопытно, – смеюсь я. – И как, получилось?

– А бог его знает, – хихикаешь ты, качая головой. – Спросишь, когда я закончу.

Я налегаю на румпель, мы плавно поворачиваем вправо, ловя ветер, и наконец парус вздувается. Несколько недель я трудился не покладая рук, чтобы разгрести все дела и выкроить несколько драгоценных выходных. За редким исключением я ночевал прямо в офисе, ящик стола ломился от чистых рубашек, календарь пестрел от многочисленных напоминаний о встречах, назначенных на девять вечера. А я мечтал о том дне, когда мы соберем сумки и отправимся вместе на озеро Анси, и это станет наградой за все мои мучения.

– Как ферма? – спрашиваю я, когда ты отворачиваешься от переднего паруса и смотришь на меня.

– Посреди всего этого? – Ты обводишь рукой окружающий пейзаж. – Предлагаешь говорить о ферме?

– Да. Как прошел твой последний рабочий день?

– Ну… – задумываешься ты. – К нам приезжали две школы. Мы с детьми лепили из глины и рисовали. А некоторые из ребят захотели попробовать себя в пчеловодстве! Я была сражена наповал! Считается, что дети боятся пчел, но, по-моему, в половине случаев мы просто проецируем на них свои страхи. Ребята были в восторге от ульев! Колонии, мини-сообщество. Я предложила открыть кружок пчеловодства для средних классов. Кэрол, естественно, зарубила мою идею.

– Мы не любим Кэрол, так?

– Мы ее ненавидим. Именно она не разрешила своему ребенку ходить на гимнастику.

– Точно, теперь вспомнил.

– Ладно, это все мелочи, главное в другом…

Я устраиваюсь поудобнее и любуюсь тобой, слушая рассказ, наслаждаюсь твоей манерой говорить. Как ты разрезаешь воздух ребром ладони, подчеркивая свои мысли. Как ты с готовностью защищаешь людей, с которыми едва знакома. Одни яркие эпизоды дополняются другими, и твой день превращается в бескрайнее цветистое полотно.

И вдруг я спокойно и без сожаления вспоминаю: до озера мы так и не добрались. Мы слишком закрутились на своих работах, перенесли поездку на следующий год, погрязли в круговерти безликих дней.

Осознав эту мысль, я начинаю просыпаться. В последние мгновения ускользающего сна я стараюсь запечатлеть твой облик. Ты живая, из плоти и крови: ироничная улыбка, перед которой невозможно устоять, облако непослушных волос, и глаза, такие искренние и озорные, не просто выражают счастье, а сами его источник! Я смотрю на тебя и чувствую, что люблю так же сильно, как раньше.

Сквозь жалюзи пробиваются первые лучи рассвета, и я подскакиваю с дивана. Дышать тяжело, сердце стучит молотом, виски бешено пульсируют, но я с благоговейным трепетом пытаюсь запомнить каждый момент сновидения. Меня переполняет радость.

Мой взгляд останавливается на желтом бумажном квадрате на каминной полке. Его размеры тридцать два на тридцать один сантиметр. За прошедшие восемь месяцев я практически поселился под ним, утонув в скорби и теряя рассудок. И все же, когда я заново прокручиваю в голове наши реплики и интонации, с которыми они были произнесены, мне даже не нужно смотреть на каминную полку.

– Артур?

Слышу свое имя и понимаю, что замечтался. Я витаю в облаках с тех пор, как проснулся. В хмельном состоянии эйфории я принял душ, оделся и поехал к психотерапевту. Я ощущаю то же самое даже сейчас, глядя в окно ее кабинета на третьем этаже, за которым виднеются одинаковые белые домики элитного лондонского района Белгравия. Я неспешно поворачиваюсь на голос, прикидывая, стоило ли идти на сегодняшнюю сессию.

– Вы улыбаетесь, – делает, несомненно, ценное наблюдение доктор Данн.

– Это… – Я лихорадочно подыскиваю нужные слова. – Это было потрясающе! Я ее видел, говорил с ней, словно все происходило на самом деле! Я помню совершенно отчетливо. Такое ощущение, будто она…

Я умолкаю, чувствуя за вежливой улыбкой молчаливое предостережение. Словно доктор Данн видит мое счастье, но не разделяет его.

– Это же хороший признак, да? – уточняю я, сомневаясь, что на мой вопрос можно ответить иначе.

– В целом, да, – осторожно отвечает она. Доктор Данн подбирает слова с тщательностью сапера, идущего по минному полю. – То, что вы видели Джулию, – само по себе прекрасно. Я за вас очень рада. Я лишь хочу быть уверена, что мы с вами готовы. Сейчас вы на подъеме, и это чудесно. Однако наша конечная цель – не зашкаливающие эмоции, а уравновешенность. Случился большой внезапный сдвиг, но, видите ли, мне бы не хотелось, чтобы вы себя перегрузили.

Я озадаченно смотрю на нее с дивана. Не понимаю, как вообще можно такое говорить. После того, как она восемь месяцев наблюдала мои беспрерывные страдания, призывать к сдержанности, когда я наконец-то свечусь от восторга?! Нелепо!

– Я справлюсь, – говорю я, с удивлением отмечая резкость, с которой прозвучал мой ответ.

– Что ж, прекрасно, – тактично произносит доктор Данн. – Могу ли я узнать, о чем вы беседовали?

Я с удовольствием погружаюсь в воспоминания, радуясь возможности еще раз повторить наш разговор. Несмотря на то, что сессия была тем же утром, мне пришлось с удвоенной силой цепляться за бесплотный сон: детали разговора утекали, словно песок сквозь пальцы. Одни я смог вспомнить, а другие канули в омут забвения.

– Да так, ни о чем особенном, – улыбаюсь я, внутренне холодея от страха. – Неважно.

Два часа спустя я лихорадочно строчу, низко склонившись над рабочим блокнотом. Я твердо вознамерился зафиксировать каждое слово, которое было произнесено нами в том разговоре, каждую интонацию, все, что я увидел и ощутил.

С тех пор, как водитель забрал меня от доктора Данн и привез в офис, все становилось только хуже. Остаток утра я разгребал текущие дела, одновременно пытаясь удержать в памяти наше свидание из сна. Вскоре образовался сводящий с ума порочный круг: мои рабочие задания прерывались мыслями о тебе, а те, в свою очередь, прерывались звоном бьющегося фарфора.

Я стараюсь переложить свой сон на бумагу, проклиная себя за тупость. Ну почему я не записал его раньше? На что рассчитывал?

– Артур?

Поднимаю глаза. На меня внимательно смотрят двадцать человек в костюмах. Я на совещании. В сером зале, где проходят заседания правления, пахнет новым ковром и маркерами для белой доски. Во главе длинного стола стоит дама в сшитом на заказ костюме и ждет ответа на вопрос, который я, естественно, не слышал. Я что-то мямлю, оглядывая помещение в поисках возможных подсказок, но вижу лишь непонятные схемы на экране и вполне понятное раздражение в обращенных ко мне глазах.

– Как я уже сказала… – с нажимом произносит дама.

Вжимаюсь в кресло. Чувствуя, как пылают щеки, отвожу глаза и рассматриваю небо Кэнари-Уорф[1]. Мгновением позже перехватываю несколько взглядов, обращенных в мою сторону: одни сочувственные, другие презрительные (которых с каждой неделей становится все больше).

Один из присутствующих заглядывает в мой блокнот, и я инстинктивно пододвигаю его к себе. Смотрю на страницу, исчерканную безумными каракулями, и мне становится стыдно и неловко. Кстати, со своей задачей я, по-моему, справился: составил подробный пересказ нашей беседы. И тем не менее, глядя на каждую реплику, я вижу лишь слова на странице.

Незаметно наступает вечер. Через мои руки неослабевающим потоком проходят бланки заявок, счета-фактуры, заказы на выполнение работ – и так весь день. Сновидение пока со мной: где-то в глубине души еще тлеют последние угольки воспоминаний, согревая ее слабеющим теплом.

Интересно, как это будет, когда они совсем остынут, и мне останется принять, что наше мимолетное воссоединение в прошлом, а впереди зияющая пустота неотвратимого будущего? Экран компьютера гаснет, готовый при малейшем поводе снова ожить. Я понимаю, что, в отличие от экрана, у меня такого повода нет, и больше не задаю себе никаких вопросов.

В ночи я возвращаюсь домой пешком. Тихая, неспешная прогулка завершается возле каминной полки. Я смотрю на квадрат из желтой бумаги с неожиданным спокойствием. Беру его в руки. Аккуратно вынимаю оттуда виниловую пластинку. В центре на этикетке черным маркером витиеватыми буквами выведено название: «Песня для Артура». Открываю запылившуюся крышку нашего проигрывателя, кладу пластинку на опорный диск. Опускаю иглу на наружный край и, услышав тихое шипение первых секунд записи, чувствую, как на меня снисходит спокойствие. Я уже начал забывать, как звучит твой голос.

> Привет, Артур! Раз уж ты просил меня ее записать, что ж, я так и сделала. С днем рождения! И не вздумай передавать это музыкальным продюсерам, ладно? Ну, поехали…

Из динамиков раздаются первые робкие аккорды на укулеле, постепенно выстраивающиеся в мелодию. Я упиваюсь этими звуками и выворачиваю ручку громкости, чтобы мелодия заполнила собой всю комнату.

Небо за окном в свинцовых тучах,
День от ночи сложно отличить.
И погас наш счастья светлый лучик,
Рвется нас связующая нить.

С чувством мрачной решительности я иду к шкафчику на кухне и достаю оттуда бутылку виски и стакан. Щедро лью в стакан янтарный напиток.

От тебя осталась тень от тени,
От меня – лишь редкие звонки,
Сложно жить, когда живешь без цели,
Одиноко таешь от тоски.

Я роюсь в кухонных ящиках, нахожу неоткрытую упаковку таблеток и выдавливаю из блистера все. Таблетки со стуком падают на мраморную столешницу. Я говорю себе, что поступаю правильно – ведь это единственный способ хоть как-то приблизиться к тебе.

Из комнаты доносится твой голос. Ты поешь для меня припев:

В холоде асфальта и бетона,
Задохнувшись в каменном мешке,
Позови меня, и я напомню,
Что от моря мы невдалеке.

Позови меня, и я напомню, милый,
Что от моря мы невда…[2].

Я прихожу в себя под душем. Сижу полуголый, подтянув колени к груди, а сверху на меня хлещет вода. От раковины отколот огромный кусок. Серебряная мельница для соли сломана надвое, на крышке вмятина, половина содержимого рассыпана по залитому водой полу. Осколки разбитого вдребезги стакана поблескивают в луже блевотины.

На бачке унитаза лежит трубка беспроводного городского телефона. На ней мигает сигнал пропущенного звонка. Песня на пластинке автоматически начинается снова, но сквозь приглушенную мелодию, звучащую в гостиной, до меня неожиданно доносится грохот шагов по наружной лестнице. Я слышу, как вышибают входную дверь и в наш дом врываются люди.

Я выкрикиваю, что на полу стекло, и сползаю по стенке вниз. Моя голова упирается в бортик душевой, спина сгорблена, дыхание прерывистое, красные глаза полны слез. Поток воды из душа резко прекращается, и в наступившей тишине отчетливо слышен твой голос, который рвется ко мне из темноты, отдаваясь эхом в квартире:

Позови меня, и я напомню, милый,
Что от моря мы невдалеке…

## 12 августа

### Глава 2

– Так, что у нас дальше? Защита окружающей среды, безусловно, была первоочередной задачей. И теперь, когда нами выполнено большинство юридических обязательств, мы наняли независимого эксперта для разработки среднесрочной и долгосрочной программы подъема «Ретивого». Мартин, пожалуйста, следующий слайд. Спасибо.

Неспешный рабочий день, мы в конференц-зале Б обсуждаем, как продвигается спасение «Ретивого». По залу проносится возбужденный шепот – судя по датчикам, установленным на ближайшей буровой вышке, судно стало жертвой блуждающей ямы[3]. Это явление встречается крайне редко в международном судоходстве, и «Ретивый» стал одним из немногих кораблей, которым «посчастливилось» столкнуться с фатальной напастью.

Если волна-убийца[4] достигает в высоту двадцать пять метров и более, блуждающие ямы представляют собой прямо противоположный феномен. Они возникают как внезапный провал, с огромным перепадом высоты в сравнении с гребнем волны, за которым прячутся. Увидеть блуждающие ямы в штормовом море практически невозможно. Яма, которая потопила «Ретивый», стала заметна, лишь когда судно вдруг резко нырнуло в темную бездну, унеся с собой жизни тридцати трех членов экипажа.

Оставаясь наедине с собой, я постоянно думаю об этих тридцати трех несчастных. Я представляю отчаяние и мучительный ужас, который они испытали. Хотя по долгу службы мне следовало бы скорбеть, в первую очередь, об утрате судна.

Слайды, посвященные подъему корабля, проходят мимо моего внимания. Молодая женщина в дорогом костюме подробно описывает их содержимое. Во главе стола стоит Майра Стюарт-Милл: тугой пучок, уверенные, точные жесты. Она комментирует изображения поврежденного груза. Пять лет Майра работает моим помощником, но ни для кого не секрет, что она жаждет занять мою должность и проявляет такое служебное рвение, о котором мне остается лишь мечтать. Она добровольно исполняла мои обязанности, пока я уходил в отпуск, а во время моего недавнего отсутствия подняла вопрос о том, чтобы взять эти задачи на себя окончательно. Видимо, я произвожу впечатление никчемного человека.

– Часть груза обнаружена на океанском дне почти в сотне километров от места крушения, – комментирует Майра зернистую аэрофотографию. – Что указывает на необходимость расширения радиуса поисковых работ, если мы хотим вернуть все. Как бы то ни было, отмечу положительный момент: согласно предварительной оценке, бо́льшая часть партии не пострадала. Следовательно, мы не зря потратим усилия…

В стеклянную дверь конференц-зала вежливо стучат. Не дожидаясь ответа, внутрь заглядывает пожилая дама. Волосы цвета перца с солью уложены в аккуратные локоны, на спокойном лице выделяются живые синие глаза, которые добавляют моложавости и энергии ее благородно стареющим чертам. Дорогое синее пальто, на локте кожаная сумка – как будто дама посетила наше собрание лишь на минуту, по пути на выход из офиса.

– Прошу прощения, мне нужно переговорить с Артуром. – Она улыбается сидящим в конференц-зале тепло, но без заискивания. – Вы уже заканчиваете?

– Конечно! – Майра шелестит бумагами, понимая, что это не вопрос, а скорее приказ. Если она и раздражена перебивкой, то умело скрывает свои эмоции.

– Перед тем, как мы разойдемся, – неожиданно раздается за столом, и все головы резко поворачиваются влево.

Начальник одного из отделов, грубоватый верзила, выпускник престижного Итонского колледжа, с телом мощного здоровяка и неожиданно мягким голосом обращается лично ко мне:

– Я только хотел сказать… Артур, ты снова с нами. Позволю себе от лица всех нас поприветствовать тебя. С возвращением и… ты молодец, приятель! Ты молодец!

Оратор начинает громко хлопать, но быстро останавливается, так как аплодисменты никто не поддерживает. Его руки безвольно опускаются на стол.

– Ну что же, – продолжает Майра Стюарт-Милл, – полагаю, нам придется организовать еще одно собрание по этому вопросу. Впрочем, всем пора возвращаться к работе. Мартин, будь добр, согласуй расписание и сделай общую рассылку.

Все присутствующие кивают, выражая согласие, и почтительно отступают к двери. Дама в синем пальто проходит в зал. Останавливается возле панорамного окна и смотрит на Кэнари-Уорф, ожидая, пока помещение за ее спиной опустеет.

Наконец дверь закрывается за последним вышедшим, и я встаю из-за стола.

– Только у меня мало времени, – предупреждаю я, нерешительно подходя к окну. – На час дня я записан к доктору Данн.

– Вот я глупая! – восклицает она, не обращая никакого внимания на мои слова. – Ну почему мне не дали кабинет на этой стороне здания!

– Я думал, начальство может поменять кабинет когда угодно.

– Нет. Это уже излишество, – отмахивается дама. – Мне нравится, что отсюда видно наше старое здание. Вот, гляди. Видишь?

Она указывает в окно, задавая невидимую линию, которая видна только с ее угла зрения. К счастью, в течение жизни мне неоднократно показывали Добни-Хаус, и хоть я там ни разу не был, однако с легкостью могу отличить выстроенное в семидесятых офисное здание на противоположном берегу Темзы. Зажатое между двумя более крупными, недавно отремонтированными корпусами, Добни-Хаус смахивает на легкое курильщика: некогда красный кирпичный фасад почернел от грязи, окна безобразного едко-желтого цвета.

– Твой дед водил нас туда, когда мне было… лет семь, пожалуй. Мы поверить не могли, что все четырехэтажное здание целиком принадлежит ему. Помню, мы с твоим дядей играли на крыше, и нам казалось, что это ужасно высоко.

Дама отворачивается от Добни-Хаус и оглядывает окружающее пространство новыми глазами.

– А теперь посмотри! – Она сияет от восторга. – Тридцать четыре этажа, в центре Кэнари-Уорф, филиалы в шести странах, и скоро откроется еще один! Видеть то, с чего мы начинали, помогает ценить то, что имеешь, согласен?

Ее утверждение несколько лукаво. Технически у нас до сих пор четыре этажа. Остальные тридцать под нами в собственности у других солидных компаний. Я решаю не спорить из-за пустяков. Я гляжу сквозь закаленное стекло вдаль, и в голову вдруг приходит мысль на совершенно другую тему.

– Ты в курсе, что мне наглухо заделали окна?

Дама смотрит в сторону Добни-Хаус более пристально, чем мгновение назад.

– Мам… окна в моем кабинете. Ты знала, что они…

– Да. Мне сообщили.

– То есть… они переживают, что я их открою и…

– Это ради твоей безопасности. Так решил совет директоров, – беспечно отмахивается мама, поворачиваясь ко мне с фирменной улыбкой, и быстро меняет тему: – Я заказала нам столик в «Чантри» на ланч! Давненько мы туда не выбирались, правда?

– Ого, мы там не были уже… – Мы с моим отражением озадаченно хмуримся. – Так вот почему ты прервала собрание?

– Именно, – невинно отвечает мама, но тут же перестает улыбаться, когда я раздраженно фыркаю.

– Что не так? – спрашивает она, видя, что я сержусь. – Я думала, тебе там нравится.

– Да, очень… Большое спасибо… – Я пытаюсь подыскать нужные слова. – Мам, я пытаюсь заново наладить контакт с коллективом. Основанный на взаимном уважении. Но когда генеральный директор прерывает совещание, чтобы забрать сына на ланч, это все портит.

– Чтобы забрать на ланч старшего управляющего производством, – будто невзначай произносит мама, напоминая мне название должности, которую я каким-то чудом до сих пор занимаю. – Через час, максимум через два, ты освободишься. В любом случае машина уже внизу.

В полной уверенности, что тема закрыта, мама делает шаг к двери.

Я отворачиваюсь от окна и, насупив брови, заявляю:

– Ты хочешь, чтобы мы поехали на ланч прямо сейчас? Я не могу. На час дня я записан к доктору Данн. Мне через пять минут выезжать.

– Насчет этого не волнуйся. Я перенесла визит на шесть, – невозмутимо отвечает мама, придерживая открытую стеклянную дверь. – У тебя полно времени.

Вот уже более полутора веков ресторан «Чантри» располагается на южном конце Риджент-стрит[5] – улицы, которая ответвляется от площади Пикадилли-серкус и оттуда начинает тщеславное шествие на север, к площади Оксфорд-серкус.

Расположенный на третьем этаже ресторан легко узнать по знаменитым арочным окнам – полукруглые, с изысканными витражами, с улицы они смотрятся, как диковинный антиквариат. Место сделалось любопытной достопримечательностью благодаря своему почтенному возрасту, который сам по себе привлекает посетителей. Ресторан часто называли «британским заведением», и упрямое существование «Чантри» в какой-то момент совпало с движением за сохранение британской классики. Как только возникала угроза закрытия ресторана, он, словно эстафетная палочка, переходил от одного богатого мецената к другому. Шло время, сменялись элиты, но «Чантри» умудрился пережить всех: слишком старый, чтобы ему позволили умереть. Порой я задумываюсь, каково при этом самому ресторану?

– Рады вас видеть, мисс Мейсон! И Артур! Как настроение?

Карвел, давний управляющий «Чантри», расплывается в улыбке, вытягиваясь в струнку за резной деревянной стойкой.

– Идемте, я провожу вас за столик.

Мы проходим через старинный зал, в котором витает запах древней библиотеки. Судя по виду, помещение выстроено из трех основных материалов. Стены отделаны в викторианском стиле – белой штукатуркой. Опорные балки, половицы и большая часть мебели выполнены из одинакового лакированного дерева. И финальный штрих – отличительный цвет «Чантри»: темно-зеленая кожа, которой обтянуто в ресторане все, начиная от сидений и заканчивая перегородками.

С тех пор, как я был здесь в прошлый раз, ничего не поменялось. Для публики, которая может себе позволить походы сюда регулярно, это, без сомнения, важно. Перемены навевают на обеспеченных людей тревогу; постоянство «Чантри» ласкает их души, намекая, что некоторые империи вечны.

– Все просто в восторге, что ты вернулся, – неожиданно замечает мама.

Последние полчаса наш разговор крутится вокруг работы: мы обсуждаем деловые вопросы – не то чтобы совсем неприятно, но и веселья этому пафосному ланчу не прибавляет.

– Ну вряд ли все, – возражаю я. – Кое-кто наверняка рассчитывал, что в производственном отделе появится вакансия.

– Ерунда! Конечно, все очень рады тебя видеть, – отчитывает меня мама.

В наступившей тишине мы продолжаем трапезу. Матушка всегда умела устраивать эффектные паузы. Перед тем, как она начинала говорить, часто повисало молчание. Мерный рокот разговора должен был утихнуть, прежде чем в комнате раздавался ее голос.

Несколько мгновений я жду очередного распоряжения. Проходит почти минута, и лишь тогда меня осеняет: кажется, я неверно истолковал ее молчание.

Мама прячет глаза и, сосредоточенно рассматривая обжаренную на сковороде корнуэльскую тюрбо[6], так робко нажимает на нож, словно боится его сломать. Когда она без аппетита жует кусочек рыбы, я наконец-то понимаю, в чем дело. Мама хочет поговорить о тебе, о прошедших двух месяцах. Тема, которую она старательно обходит, переживая за хрупкую душевную организацию сына. Отчасти я угадал: мама боится, как бы что-нибудь не сломалось, стоит ей слишком надавить, и речь не о столовых приборах.

– Знаешь, я просто рад вернуться к работе, – подбрасываю тему я.

Мама тихо кивает, не глядя на меня, и возвращается к еде.

– А как дела у доктора Данн? У нее… все хорошо?

– Да, дела у нее идут просто прекрасно.

– Еще бы, пока она делает то, за что мы ей платим, – язвит мама. – Ты в курсе, что Марта Фрай-Мартин отвела к ней дочь, и бедная девочка до сих пор самая ужасная клептоманка во всей…

– Мам, – твердо прерываю я, не давая ей разразиться долгой обличительной речью в адрес доктора Данн. В последнее время мама стала этим грешить особенно часто. – А по какому поводу мы здесь? Могу поспорить, все эти тюрбо и ризотто с фазаном не просто так.

Выражение маминого лица меняется, словно море, на котором внезапно стихает шторм. Она грустнеет, смирившись перед неизбежным разговором, который больше нельзя обходить молчанием.

– Хочу кое-что тебе показать. Это важно, – объявляет мама слегка звенящим от волнения голосом. – Только не отказывайся сразу, сначала обдумай все хорошенько… Ради меня… Договорились?

Мама смотрит мне в глаза. В складках между ее бровей читается озабоченность, во взгляде льдисто-синих глаз проглядывают боль и надежда. Выражение лица, которое я заметил, очнувшись в больнице два месяца назад. Честно говоря, это было самое первое, что я увидел.

– Ладно.

Она медлит, оценивая искренность моего ответа перед тем, как изложить суть дела. Затем достает из кожаной сумки, стоящей возле ее стула, большую темно-синюю папку формата А4. И без единого слова протягивает ее мне. Мамина рука замирает над нашими полупустыми тарелками. Несмотря на скудное содержимое, папка выглядит неимоверно тяжелой. Над столом чувствуется нарастающее напряжение и страх, как будто сейчас достигнет кульминации некий процесс, о котором я даже не догадываюсь.

Я откладываю вилку с ножом и забираю папку. И все же она довольно увесиста: плотный, шелковистый на ощупь матовый пластик высокого качества. При более внимательном рассмотрении выясняется, что темно-синий цвет папки – на самом деле увеличенная фотография высокого разрешения. Снимок океана, катящего ласковые волны, занимает всю переднюю и заднюю часть обложки. Мне неоткуда знать наверняка, но отчего-то водное пространство кажется определенно британским. Несмотря на очевидную красоту, волнам не хватает насыщенной синевы Средиземного моря. Чувствуется, что из глубин этих вод исходит холод.

В центре передней обложки, перебивая монотонность морского пейзажа, виднеется остров почти идеально круглой формы. Одинокий клочок суши, покрытый зеленой растительностью. Он едва возвышается над водой, а в диаметре не более километра. На южной оконечности острова выдается в океан большой деревянный лодочный ангар. Оттуда, поднимаясь от берега чуть вверх, тянется узкая тропка. Она проходит мимо пышных зеленых газонов, мимо ухоженного круглого сада и упирается в главное здание.

Запечатленный с верхнего ракурса, в центре изумрудной зелени виден большой трехэтажный корпус из бетонных блоков. Идеальный куб из грубого серого цемента. По внешнему виду угадать назначение мрачной постройки невозможно. Ответ кроется в финальной детали обложки: несколько слов, выведенных четким современным шрифтом.

> ИНСТИТУТ ЭЛИЗАБЕТ КОДЕЛЛ –

> ЛЕЧЕБНО-РЕАБИЛИТАЦИОННЫЙ ЦЕНТР.

> МЕСТО, ГДЕ НЕТ ПРЕДРАССУДКОВ.

> ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛИ.

### Глава 3

Я перевожу взгляд на маму: она внимательно изучает выражение моего лица.

– Что это? – спокойно спрашиваю я, снимая защитную наклейку, которая запечатывала папку.

– Мне это передал Сан-Мин Хан. Будучи в Аскоте, он узнал о твоей… в смысле, о Джулии и связался с одной из моих сотрудниц. – Неловко улыбаясь, мама с волнением подбирает нужные слова. – Эта Коделл, она психиатр…

– У меня уже есть психиатр.

Мама с трудом подавляет желание раскритиковать доктора Данн.

– Видишь ли… уверяю тебя, доктор Коделл… она уникальный специалист. В буквальном смысле уникальный! – потрясенно восклицает мама. – Самая молодая выпускница знаменитого Каролинского мединститута в Стокгольме. В двадцать пять уже читала лекции в Оксфорде. Стала самым востребованным психиатром в Лос-Анджелесе и лауреатом премии Американской психологической ассоциации! Обычно этой награды удостаивают маститых специалистов за выдающийся вклад в развитие психологии. А Коделл только тридцать шесть!

– Хочешь ее удочерить?

– Не говори ерунды. – Мама смотрит на меня в упор. – Вообще-то, Артур, в мире психиатрии ее считают чуть ли не мессией. По сравнению с тем, что делают остальные, Коделл творит чудеса, и несколько лет назад она открыла независимую практику в Великобритании.

Я раскрываю папку: внутри набор рекламных материалов. Фотографии интерьеров загадочного здания и один снимок из сада: трава, море и теплое солнце, встающее над далекой Большой землей.

– Так, значит, ее клиника на острове?

– Это частный оздоровительный центр, – поправляет мама. – Но да, он на острове неподалеку от Уэльса… специально для полной релаксации.

Мама слегка пригубливает вино, но я чувствую, как она впивается глазами в мое лицо, и эта настырность начинает раздражать. В ответ я еще больше погружаюсь в материалы папки. Четырехстраничная брошюра демонстрирует многообразие роскошных зон отдыха: плавательный бассейн в помещении из белого мрамора, гимнастический зал, соляная сауна, игровая комната со столами для игры в бильярд и настольный теннис, а также мишенями для метания дротиков.

– И, как я понимаю, доктор Коделл специализируется на… работе с горем?

– Именно! – радуется мама. – Это одна из ее специализаций. Конечно, Сан-Мин ездил к ней из-за…

– Сколько?

Мама закашливается от неожиданности, и теперь я внимательно изучаю выражение ее лица. Она быстро берет себя в руки, но улыбка выглядит напускной, словно мама пытается уйти от ответа.

– Пусть это тебя не заботит, – уклончиво говорит мама.

– Нет. Мам, я серьезно. – Я не свожу с нее глаз. – Ты хочешь, чтобы я туда поехал, верно? Сколько это будет стоить?

Мама застывает с полуоткрытым ртом. Она лихорадочно прикидывает все возможные пути отхода. Наконец она отвечает, слова льются тихой скороговоркой из уголка рта:

– Семьсотпятьдесяттысячфунтов.

– Семьсот пятьдесят тысяч фунтов?! – Я захлопываю папку и швыряю ее на край стола. – За оздоровительный центр?!

– Доктор Коделл принимает только одного пациента за раз. – Мамин голос взмывает на октаву вверх, предательски выдавая первые нотки отчаяния. – У нее исключительно индивидуальный подход. И она… просто нарасхват.

– Мне плевать. Мы не можем себе позволить ее услуги! – восклицаю я, не понимая, зачем вообще это обсуждать.

– По-твоему, мы не в состоянии оплатить ее услуги?

– Я знаю, что мы… Но это же прорву денег выкинуть на ветер!

– Как раз эта реакция и говорит о том, почему тебе просто необходимо к доктору Коделл, – возмущается мама. – Твое хорошее самочувствие – не выкидывание денег на ветер, и ты единственный, кто так думает. Многие обеспокоены твоим состоянием, глубоко обеспокоены. И если обеспечить тебе необходимую помощь означает…

– Я уже получаю необходимую помощь. Доктор Данн…

– Не городи ерунду! – с неожиданной злобой рявкает мама.

– Мам…

– Хочешь поговорить о пустой трате денег? – жестко спрашивает она. – Мы уже восемь месяцев оплачивали ее услуги, когда у тебя случился… И где была твоя доктор Данн, когда ты загремел в больницу? Разгребать последствия ее непрофессионализма пришлось мне! Ты и представить себе не можешь, что там за место!

– Ну, вообще-то некоторое представление я получил.

– Нет, тебя там не было, – мрачно произносит мама.

– Ты о чем? Конечно, я там…

– Нет, тебя там не было! Не было!! – яростно перебивает мама. Ее клокочущий гнев словно пар, который вот-вот сорвет крышку скороварки. – Ты валялся в кровати, едва в сознании. И не добивался консультаций у врачей… по поводу лечения печени, о назначенных препаратах, о том, очнешься ли ты вообще! Не звонил отцу, пока он колесит по Европе бог знает с кем, и не говорил, что, возможно, ему придется попрощаться с сыном по телефону. И не сидел в одиночестве в ледяном коридоре, думая о похоронах собственного ребенка!!! Ничего из этого тебе проделывать не пришлось, как и доктору Данн! А мне пришлось…

Мама резко замолкает, будто сорванный клапан вернулся на место, и вся система вновь работает в штатном режиме. Мама берет вилку и нож, совладав с собой огромным усилием воли, и отрезает кусочек рыбы.

– У Данн был шанс, – холодным тоном произносит мама. – Рада, что она тебе понравилась, но моя вера в ее метод по понятной причине дрогнула. И теперь благодаря успехам нашей семьи у тебя появилась возможность пройти индивидуальный курс у светила мировой психиатрии. Можешь продолжать отмахиваться или оценить этот шанс по достоинству, ведь он выпадает не многим. Выбор за тобой. Лично я советую второе.

Под воздействием эмоций мама впервые так много сказала о той ночи. Я знал, что ей пришлось нелегко, но совсем другое дело, когда мне приоткрылись мрачные воспоминания матери о самых темных для ее сына часах. Чувство вины, которую я вынашивал последние два месяца, обрело более четкие очертания.

На мгновение я обращаю мысленный взор внутрь и погружаюсь в прошлое, назад в ту ночь. Я поражен тем, что сохранилось в памяти телефона. В ожидании приезда скорой я изумленно смотрел на телефонную трубку, лежащую на бачке унитаза. Один пропущенный звонок. Что он сделал. Что он значил. Интересно, почему я никому об этом не рассказывал, даже доктору Данн?

– А зачем Сан-Мину понадобился психотерапевт?

– Не ему, а сыну, – уже более спокойно отвечает мама. – Помнишь своего бывшего одноклассника Монти?

Я сто лет о нем не слышал, и наш с мамой разговор сразу перетекает в мирное русло. Глотнув напиток, я пытаюсь угадать:

– После Сингапура?

– Именно. После Сингапура. – Мама берет вилку и неторопливо протыкает ею последний кусочек серой плоти.

– Вообще-то терапия для Монти Хана не в новинку. Он не вылезал из реабилитационных клиник весь выпускной класс в Сант-Эдмундс[7].

– После несчастного случая Монти тоже помотался по разным местам, – со вздохом кивает мама. – Ни один психиатр не смог ему помочь… а может, они просто не хотели. Зачем излечивать богатого пациента, когда можно тянуть с него деньги бесконечно?

Мнение мамы о психиатрах резко ухудшилось два месяца назад. За ночь они рухнули в ее личном рейтинге с позиции представителей одной из престижных медицинских специальностей до самого низкого уровня. Впрочем, должен признать: учитывая скептическое с недавних пор отношение мамы к вышеупомянутой отрасли, ее благоговение перед этой Коделл, бесспорно, вызывает интерес.

– И что, Коделл заявляет, будто она помогла Монти Хану завязать? – Я отваживаюсь протянуть матери крохотную оливковую ветвь.

Она кивает. Мама в курсе, что Монти, в отличие от меня, страдает совсем от другого недуга, однако аналогия ясна. Ходячий мертвец, ставший жертвой опасной зависимости, по слухам победивший ее и словно родившийся заново, – и все это благодаря вмешательству единственного доктора. Верится с трудом, но история все же цепляет. Да и вообще, что я выиграю, если откажусь?

– Не захочет ли… Монти поговорить о курсе, который прошел?

Мамины поджатые губы моментально расплываются в широкую сияющую улыбку.

– Ты можешь позвонить ему прямо сегодня! – возбужденно выпаливает она. – Я попросила Шарлотту предварительно договориться с Монти о встрече, на случай если ты согласишься.

– Я пока согласия не давал.

– Тем не менее, – настаивает мама. – Монти с удовольствием расскажет тебе о Коделл и ее Институте. По-моему, он просто в восторге. С твоей работой на сегодня я разберусь сама. Разумеется, компания покроет все транспортные расходы.

Я с опаской беру синюю папку и, пожалуй, лишь ради приличия делая вид, будто собираюсь изучить ее содержимое, засовываю к себе в сумку.

– Погоди… транспортные расходы? – Я озадаченно смотрю на маму. – Монти до сих пор не вернулся на Кэнари-Уорф?

– Ты про тот грязный пентхаус? – насмешливо фыркает она. – Нет. Он оттуда переехал… слава богу.

### Глава 4

> Я проработала с доктором Коделл последние три года, и у меня нет слов, дабы выразить всю степень моего восхищения женщиной, которая сегодня удостоена награды. Позор мне, ибо я планировала произнести в ее честь целую речь!

> Впрочем, к счастью для меня, достижения Элизабет красноречивее любых слов. И тот факт, что я принимаю от ее лица эту почетную награду, так как для доктора Коделл нет ничего важнее нужд пациентов, – наглядный пример самоотверженности, служения делу и заботы, которые она сразу же привнесла в профессию.

> «Забота» – слово, к которому я постоянно возвращалась, когда готовила вчера свою речь. Забота очень важна, но порой мы не находим в себе сил ее проявить. Каждый из присутствующих здесь боролся с апатией, выгоранием, проявлениями эгоизма, забывая самое главное: зачем мы вообще лечим людей.

> Однако я, а также все, кто знаком с доктором Элизабет Коделл, можем смело утверждать: она целиком посвятила себя заботе о людях. Даже после смены доктор Коделл еще долго остается с пациентами; она ездит на лекции, лишь когда чувствует необходимость сообщить что-то действительно важное; цель ее новаторских исследований – не нажива или самореклама, а развитие медицины и спасение жизни.

> Элизабет, хоть ты сейчас и не смотришь, знай, что для меня огромная честь принять эту награду – она по праву принадлежит тебе, твоему революционному методу и всем, кого ты спасла и еще спасешь!

> Спасибо, что показываешь нам, как выглядит настоящая забота о человеке!

Выступление и аплодисменты резко обрываются – размещенное на сайте Американской психологической ассоциации видео с церемонии награждения заканчивается черной заставкой. Я выключаю экран телефона и выпрямляюсь на сиденье такси, пытаясь понять, долго ли еще ехать.

Раньше Монти Хан жил в двух шагах от офиса. Расстояние от нашего офиса до его дома было едва ли больше, чем метры, которые преодолевал лифт, поднимаясь наверх.

Отец Монти, Сан-Мин, уважаемый южнокорейский магнат недвижимости, приобрел здание и отдал в управление сыну в надежде, что серьезное дело поможет заблудшему агнцу наконец остепениться. Правда, по слухам, как только документы были подписаны, Монти передал управление частной компании, а сам поселился в пентхаусе и занялся превращением трехуровневых апартаментов в лучшую клубную площадку города.

С экономической точки зрения идея не выдерживала никакой критики: свободный вход, бесплатный бар. Бездонная яма, куда Монти регулярно выкидывал миллионы. Впрочем, по меркам самого Монти, слава, аура порочности и регулярные скандалы обеспечивали месту однозначный успех. Со слов моих коллег, сборища у Монти Хана имели бешеную популярность. Ночи в стиле знаменитых пиров Калигулы, где рекой тек дорогой алкоголь, предлагались новейшие синтетические наркотики и самые экзотические сексуальные утехи. Я видел тусовки в его логове, если засиживался на работе допоздна. Небо над офисом пронизывали танцующие лучи прожекторов, в окнах извивались силуэты многочисленных гостей, басы оглушительно бухали на весь Лондон, словно быстро бьющееся сердце.

Темная сторона Монти Хана начала проявляться далеко не сразу. Свидетелями его срывов становилась лишь горстка самых стойких гостей, продержавшихся всю ночь. Продрав сонные, кроваво-красные глаза, эти гуляки с изумлением обнаруживали, что вокруг не райский сад развлечений, а коробка из голого холодного бетона. Повсюду грязные матрасы, пустые холодильники, распростертые тела, которые, словно мебель, аккуратно обходят уборщицы.

А в центре всего этого – Монти. Он вставал раньше всех или вовсе не ложился. Он, пошатываясь, ходил между спящими, призывал продолжить веселье. Монти жаждал вернуть атмосферу ночного безумия, но в окна неумолимо светило солнце.

Мои коллеги вежливо откланивались, и во время долгого спуска на лифте каждого посещала отрезвляющая мысль: человек, решивший устроить из своего жилища ночной клуб, вынужден бывать там и днем. Несколько лет спустя один из легендарных кутежей Монти закончился тем, что беднягу вышвырнули из ночного клуба в Сингапуре. Очевидцы с радостью записали на видео перепалку между Монти и охранником клуба. Не успели зеваки убрать телефоны, как внедорожник, за рулем которого сидел орущий что-то нечленораздельное Монти, на скорости въехал на тротуар и прижал огромного вышибалу капотом к стене.

Когда на следующее утро Монти пришел в себя, ему сообщили, что пострадавший от вчерашнего наезда может навсегда остаться прикованным к инвалидной коляске. Однако Монти о вчерашнем происшествии не помнил вообще. Когда об инциденте стало известно, у моих коллег одновременно случился приступ амнезии, и они хором заявили, что ни разу не переступали порог пентхауса Монти.

Я рад, что парень перебрался в место получше, даже если теперь туда приходится ехать на трех поездах. После двух пересадок и часового путешествия на юго-восток я оказываюсь в пригороде Лондона. Там я сажусь в заранее заказанное такси и остаток пути проделываю по извилистой проселочной дороге. Пейзаж становится все более пустынным, лишь время от времени за окном мелькают автобусные остановки. Количество маршрутов, отмеченных на каждой следующей остановке, неуклонно сокращается. Наконец мы минуем несколько остановок, где ходит лишь один автобус. А вот и он, грохочет навстречу по узкой дороге.

Небо ясное, синее. Тебе бы понравился этот погожий денек. Представляю, с каким азартом ты сунула бы ноги в походные ботинки, чтобы побродить по прекрасным, усыпанным листьями лесным тропинкам, вдыхая чистый прохладный воздух.

Мы редко выбирались в лес. Мне почему-то всегда казалось, что пригород – это слишком далеко, и поездка туда и обратно отнимет полдня. Теперь, когда я изредка выбираюсь на природу, то с ужасом понимаю: от города сюда рукой подать.

– Здесь нормально?

– Прошу прощения? – Я выхожу из задумчивости и встречаюсь взглядом с водителем, который молча ждет ответа.

Машина не движется. Вокруг живописная британская деревушка.

– Приехали, говорю. Здесь нормально? – Таксист показывает в окне строение, которое в навигаторе значится как «дом Монти Хана».

Да, это совсем не Кэнари-Уорф. Перед нами очаровательный, словно сошедший с картинки, английский сельский дом. Невысокая печная труба оплывшей свечой торчит на покрытой мхом крыше. Стены из настоящего природного камня, положенного на раствор, как в старину, подъемные окна с белыми переплетами и ярко-красная входная дверь. Дом расположен в глубине прекрасного сада, утопающего в буйной растительности на многочисленных клумбах и шпалерах. Ты бы влюбилась в это место с первого взгляда!

Поблагодарив водителя, я выбираюсь из машины и шагаю к дому. На железной калитке приятно звякает щеколда. Под подошвами ботинок хрустит древесная щепа, я иду по дорожке под арками, увитыми многоярусными соцветиями глицинии, вдыхаю ароматы жимолости, герани и полевых цветов.

Я почти у красной двери, и вдруг желудок сворачивается в тугой комок. Не ожидал, что стану волноваться перед встречей, но мне почему-то тревожно. Иногда, думая о Монти, я высокомерно считал его эмоционально выгоревшим эгоистом, который разрушает все вокруг и безрассудно растрачивает деньги, словно напрашиваясь на раннюю смерть. Теперь, если принять во внимание мамины слова и глядя на новое обиталище Монти, складывается впечатление, что ситуация кардинально поменялась.

Торопливо накарябанная записка, подсунутая под дверной молоточек, гласит: «Если не отвечу на стук, иди на задний двор». Естественно, в ответ на мой робкий стук никто не отозвался, и я направляюсь к тенистой тропке, ведущей вдоль дома.

Тропинка приводит меня в аккуратный, отделанный камнем дворик, за которым, полого спускаясь вниз, простирается сад. Первым делом я замечаю ухоженную овощную грядку: она начинается с вершины и уходит далеко вниз, до каменной стены, за которой виднеется поле другого фермера. С обеих сторон склон обсажен вечнозелеными деревьями, которые придают саду ощущение уединенности. Пушистые сосны сохраняют хвою круглый год, закрывая участок от соседних коттеджей.

– Мать моя женщина, какие люди! Арти! Двигай сюда! Ну что, черт тебя возьми, как дела?

Над кустами картофеля, покрытыми защитной сеткой, возникает улыбающееся лицо: ослепительно-отбеленные зубы и сияющие карие глаза. Монти Хана просто не узнать! Мрачный иссохший наркоман, которого я в прошлый раз видел в зале суда Сингапура, исчез. Вечно нечесанные космы аккуратно подстрижены, ввалившейся челюсти вернулась упругость, под облегающей футболкой угадываются рельефные мышцы, которых, я уверен, раньше не было. Монти будто заново родился!

В голове мелькает мысль: интересно, а как в его глазах выгляжу я? Я уже полгода не был в тренажерном зале, и хоть отсутствие аппетита не дало мне располнеть, зато одежда теперь висит на мне мешком, как на огородном пугале.

Несмотря на то что Монти в восторге от моего приезда, мне трудно смотреть ему в глаза.

– Привет, Монти! Рад тебя видеть!

– Черт, дружище, и я ужасно рад, честное слово! – с искренним чувством произносит он. – Мы с твоим отцом буквально месяц назад виделись в Дубае! Хотел поздравить его с женитьбой, а потом узнал про… В общем, сам понимаешь.

– Про развод? – догадываюсь я.

– Точно! – ухмыляется Монти. – Впрочем, судя по всему, старик быстро оправился. Узнаю Малкольма!.. А как Дилайла? Она просто звезда, черт возьми, я всегда это говорил!

– Да, мама в порядке.

– Хорошо. – Монти умолкает, и это мгновение тишины меняет его настрой.

Он подходит и кладет руку на мое плечо с такой силой, что у меня чуть не подгибаются колени.

– Сам-то как? Слышал о твоей жене. Ее звали Джулия, верно? Эта новость меня прямо прибила. Так неожиданно. Ты был рядом, когда она… Черт, я настоящий дуболом…

– Все в порядке. Нет… я не был с ней, когда это случилось.

– В любом случае прими мои соболезнования. Так, я сейчас тут кое-что доделаю, и мы сможем нормально поговорить.

Монти подвязывает защитную сетку к бамбуковым колышкам. Не отрываясь от работы, он продолжает беседу:

– Тебе, наверное, странно видеть все это? Вечный раздолбай Монти Хан, король тусовок Кэнари-Уорф, возится на грядках в каком-то гребаном захолустье?

# Примечания

1

Кэнари-Уорф – деловой квартал в восточной части Лондона.

2

Текст песни в переводе О. Акопян.

3

Блуждающая яма («дыра в океане») – необычайно глубокие впадины между двумя волнами средней величины. Провалившись в подобную «дыру» носом или кормой, судно может зарыться в толщу воды и мгновенно затонуть, а оказавшись своими оконечностями одновременно на двух соседних гребнях – разломиться надвое.

4

Волна-убийца – название блуждающих по океану аномальных волн, которые способны поглотить практически любое судно. В отличие от предсказуемого цунами или шторма, блуждающая волна возникает внезапно как гигантский водяной вал, готовый утопить все на своем пути.

5

Риджент-стрит – знаменитая улица в лондонском Вест-Энде. Мекка моды, ресторанов и дорогого стиля жизни.

6

Тюрбо – рыба семейства камбалообразных.

7

Сант-Эдмундс – одна из ведущих британских частных школ-пансионов, расположенная на 160 гектарах собственных земель в графстве Хертфордшир.