# Тень за спиной. Степной гамбит

Кира Горская

Героиня темноволосая с жемчужными серьгами-каплями в изумрудом платье встречает

## Пролог

Однажды в молодой семье нефтяников родилась необыкновенная девочка — папина любимица. Вокруг неё с самого рождения происходили разные невероятные события, чудеса и приключения.


Но не будем торопиться. История началась очень, очень давно, ещё в советские времена. Обо всём расскажу по порядку.


Всё, что произошло в нашей семье, — поступки родителей и их решения — красной линией пролегло через жизнь каждого из нас. Безграничная папина любовь и безоговорочное принятие любых моих детских шалостей и несовершенств.


И всего лишь один — благой, казалось бы, на первый взгляд — поступок, который изменил ход нашей семейной жизни навсегда. И очень сильно повлиял на наши с мамой отношения. Да и папа вследствие этого необдуманного и некрасивого решения частенько страдал. Мамин бунт был бесконечным, беспощадным и безжалостным.


Я порой сомневалась в папиной адекватности на момент происходящего. И задавалась бесконечным вопросом, на который до сих пор не нашла ответа.


— Папочка, ты разве бессмертен? Зачем и для чего ты так поступил? Ты же прекрасно знал реакцию мамы? Зачем? Зачем? Зачем ты это сделал?


И вот только сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю: мама вела себя так не со зла. Я знаю, чем было обосновано её поведение, что ею двигало и что мотивировало. А до сегодняшнего дня это была огромная пропасть непонимания, слёз, обид и огорчений. Причём у всех, не только у меня.


Всего лишь один папин «невинный» проступок на чаше весов всей нашей жизни… И куча боли. Моей боли, папиной боли и огромной маминой боли. Но что сделано, то сделано. И ничего, казалось бы, уже не изменить. Но… невозможное вдруг стало возможным.


Только сейчас, прожив всю свою жизнь на кончике пера как писатель, я осознаю и принимаю: всё, что было сделано, и всё, что случилось с нами, было предрешено и неизбежно. Чтобы проверить на прочность каждого из нас — на Любовь, Верность, Порядочность и Совесть. Путь был очень трудным. Но это был наш путь, наш выбор и наша жизнь.


Самое главное — я поняла причины всех красных линий в судьбе нашей семьи. И от этого мне стало легче принять произошедшее. Зная, почему случилось то или иное событие, я почти избавилась от боли.


В книге описаны реальные истории и события, немного дополненные и изменённые художественным вымыслом. Имена героев изменены.


С благодарностью посвящаю эту книгу маме и папе, сестре своей Милке, тётушке Камилле, а также всем мамам и дочерям, испытывающим сложности в теме принятия.


А теперь — история, с которой всё началось. История одной поездки. История, которая вернула меня в город детства и изменила всё.

## Глава 1 По дороге с облаками


«Мамы разные нужны, мамы всякие важны» — бормотала я про себя всякий раз, когда думала о маме. Даже если между нами всё было хорошо, даже если мы разговаривали и смеялись, всё равно внутри оставался какой-то едва уловимый холодок. Я не могла объяснить, откуда он брался. Просто он был. Всегда.


— Твоя мама лучше всех! Всегда помни об этом, доченька... — сказал мне однажды папа. Сказал так просто и так тепло, что я запомнила эти слова на всю жизнь. И повторяла их потом, как молитву. «Моя мамочка лучше всех. Да, да. Моя мамочка лучше всех». Я улыбалась при этом. Наверное, даже искренне. А на душе всё равно скребли кошки.


Мама жила далеко от нас. Мы с сестрой навещали её по очереди. Особенно после утраты папы. Ведь она осталась совсем одна. Я понимала это. Понимала и ехала. Потому что так было надо. Потому что я дочь. Потому что я любила её. И потому что боялась себе признаться, что иногда мне хотелось остаться дома.


В тот год лето выдалось особенно жарким. Я взяла недельный отпуск и, устроившись в междугородном микроавтобусе, помчалась к маме. Она заскучала и немного приболела. Можно было, конечно, полететь самолётом, но трансфер выходил жутко неудобным. Поэтому я выбрала более простой вариант. Тогда мне казалось, что я вообще часто выбираю то, что проще. Хотя, если честно, простота эта была какая-то утомительная.


Когда-то давно мама с папой продали квартиру в Элинске и переехали в пригород. В дом с большим приусадебным хозяйством. Им было где разгуляться. Всё у них было засажено, посажено и ухожено. А полив всего этого великолепия обеспечивался нажатием одной-единственной кнопки. Мой папочка был Кулибиным в своём роде. Имел творческий подход ко всему, к чему бы ни прикасался. Различные поливочные системы, зернодробилки, инкубаторы и прочие, очень нужные в хозяйстве вещи — всё это было собрано им лично и работало без перебоев. Талант. Нет. Мой папочка — Талантище!


А так как недалеко от их дома протекали Волжские каналы, то и рыбы, и раков было вдоволь. Овощи, фрукты — всё своё, всё свежее, всё вкусное. Папа ловил на свои чудесные удочки рыбку и знал, куда поставить раколовки. Он очень любил рыбачить. А мы очень любили папочку и всё, чем бы он ни занимался.


М-м-м, как это было вкусно! Я вспомнила эти незабываемые моменты и даже ощутила их вкус и аромат. Перед глазами встала картинка: зеленоватые, шевелящие усами рачки, горы жареной свежей рыбы, спелые помидоры, тёплые от солнца. Сейчас же от всего этого остались одни только воспоминания. Тёплые, родные, но всё же — только воспоминания.


Я тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие образы, и перевела взгляд на телефон. В почте лежало непрочитанное письмо от Кристины, моего администратора из салона «Посадские мотивы». Она писала, что художник, создающий уникальные узоры для авторских шалей, прислал новые эскизы. Кристина скинула несколько фотографий. Платки, похожие на живописные полотна. Алые маки на чёрном шёлке. Серебристые лилии на глубоком синем. Золотые колосья на белом. Каждый платок — как картина. Как маленькое арт-пространство, которое женщина носит на плечах.


Я улыбнулась и написала Кристине короткий ответ: «Эскизы прекрасны. Покажи их швеям, пусть готовят выкройки. Я вернусь через неделю — устроим выставку. И подготовь приглашения для наших постоянных клиенток, сделай анонс в соцсетях».


Мой салон был моей гордостью. Моим детищем. Местом, где традиционные посадские платки превращались в эксклюзивные авторские наряды. Для подиумов, для киносъёмок, для женщин, которые ценят красоту. Здесь я была не просто дочерью своей мамы. Здесь я была собой.


И всё же теперь я ехала к ней. В самую дикую жару. В это время года в южных степях почти всегда стояла адская, невыносимая жара. Это когда в тени за сорок, а на солнцепёке вообще все шестьдесят градусов. И это реально зафиксированные цифры. Сама видела.


Как только мы отъехали от окраин, сразу начались пейзажи дико выгоревшей степи. Зрелище такое себе, мягко говоря. Невесёлое. Кругом до горизонта — полынь, кое-где ковыль да колючки перекати-поля. Вот и весь летний степной пейзаж.


Я смотрела в окно и вдруг поймала себя на мысли, что степь похожа на живописное полотно. Выжженная охра, серебристая зелень полыни, белёсое небо. Минимализм. Почти абстракция. Будто художник взял три краски и растянул их до самого горизонта. Красиво. Но тревожно. Слишком пусто. Слишком тихо. Не то что ранней весной, когда всё зелено и вся степь усыпана разноцветными тюльпанами. Вот где красотища невероятная! А сейчас — только зной и пыль.


В этой пустоте было что-то завораживающее. Словно степь знала обо мне больше, чем я сама. Словно она помнила меня — даже спустя столько лет.


Я достала из сумки старенькую книгу. «Маленький принц». Папа подарил мне её в детстве. Я часто возила её с собой. Не потому что перечитывала. Просто с ней было спокойнее. Как с талисманом.


Я открыла наугад. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».


Я прочитала эту строчку и задумалась. Сколько раз я открывала эту книгу — и каждый раз выпадало именно это место. Странно. Или не странно. Просто книжка знала, что мне нужно.


Папа научил меня играть в шахматы, когда мне было шесть. Мы с братом часто сидели за старой доской, и Федька, конечно, был сильнее. Но иногда я у него выигрывала. Он смеялся, называл меня маленькой королевой и говорил, что однажды я обыграю всех.


Я закрыла книгу и снова посмотрела в окно. Степь всё тянулась. Ровная, выжженная, бесконечная. И в этой бесконечности было что-то такое, от чего хотелось задержать дыхание. Не страх. Скорее ощущение, что ты очень маленькая. Как будто стоишь перед огромной картиной и не можешь понять, где у неё начало, а где конец.


За окном вдруг резко пролетела птица — большая, быстрая, — и едва не врезалась в стекло. Я испуганно отшатнулась. Сердце сжало дурное предчувствие. Это было как предупреждение. Как знак.


От этого созерцания меня отвлёк шум. Пассажиры зароптали. Наш микроавтобус вдруг зачихал, закашлял, задымился, и мы остановились.


— Господи! Что случилось? Ужас какой! — загудели люди. — Откройте, пожалуйста, скорее двери, мы выйдем!


Запах гари пополз по салону. Люди закашляли, прикрывая лица платками и воротниками. Водители открыли двери и пошли осматривать дымящийся микроавтобус. Мы тоже вышли. На свежий воздух. Так думалось. Но на улице, после прохлады кондиционера, было просто адское пекло. Волны огненного воздуха окутывали с ног до головы. Дышать было трудно. Горячий воздух обжигал лёгкие. Я нервно бродила возле автобуса, не понимая, куда себя деть.


Тут позвонила мама. Ещё раз. И ещё. И ещё. Она звонила непрестанно. И это было понятно. Она ждала и очень волновалась. По времени я должна была уже подъезжать, а меня всё нет и нет. Она забеспокоилась и хотела уже заказать для меня такси.


— Мамочка, не волнуйся, мы едем. Сейчас просто небольшая остановка. Я наберу тебя, когда буду подъезжать. Хорошо? Такси вызывать ещё рано, — я попыталась успокоить её. Но звонки продолжались. Возраст, ничего не поделаешь.


Ропот среди пассажиров усиливался. Беспокойство нарастало. Солнышко поднималось всё выше, а значит, и температура воздуха росла. На небе не было ни одного облачка, ко всеобщему сожалению. Водители возились у открытого капота, но по их хмурым лицам было понятно: сами не справятся. Нужна помощь. А помощи всё не было. Дорога пустынная. Ни встречных машин, ни попуток.


Прошло пять минут. Кто-то из пассажиров достал зонт и раскрыл его — не от дождя, а от солнца. Идея мгновенно разлетелась. Ещё несколько человек последовали его примеру. Мы стояли на обочине, как маленький островок тени посреди пылающей степи. Но даже под зонтами жара была невыносимой. Пожилая женщина тяжело опустилась на свой чемодан и обмахивалась газетой. Молодая мама прикрывала ребёнка панамкой и поила его водой из бутылки. Мужчина в деловом костюме то и дело смотрел на часы и ругался сквозь зубы.


Я отошла в сторонку, закрыла глаза и взмолилась. Отчаянно. Всем сердцем. О спасении от этой испепеляющей жары. О малыше, которому опасно находиться в таком пекле. О транспорте. О том, что если помощь не придёт быстро, мы просто погибнем под открытым небом. Это была не просьба — это был крик души. Тихий, беззвучный, но такой силы, что у меня самой перехватило дыхание.


Время тянулось мучительно медленно. Надежда таяла. Люди уже начали доставать телефоны, пытаясь вызвать такси или попутку. Связь здесь, посреди степи, была неустойчивой. Паника снова начала нарастать.


И тут я заметила. Сначала одно, едва заметное, почти прозрачное облачко. Потом второе. Потом ещё и ещё. По небу поплыли кисейные облачка. Такие тонкие, местами совсем прозрачные. Они плыли строем, в один ряд, как солдатики. Перемещались друг за другом и закрывали собой палящее солнце. А следом за ними небо стало затягиваться лёгкой облачностью. Не грозовой, не тёмной, а спасительной, смягчающей свет.


Я улыбнулась. Но где-то глубоко внутри, под этой улыбкой, шевельнулось странное чувство. Я ведь просила всего одно облачко. Одно маленькое. А пришло небо.


Я всегда умела договариваться с погодой. С детства. Стоило мне очень сильно захотеть дождь — и он приходил. Стоило попросить солнце — и тучи расступались. Наверное, это семейное. Надо будет спросить у мамы.


— Смотрите! Автобус! — крикнул кто-то.


И правда. К нам приближался большой маршрутный автобус. Он притормозил. Водитель вышел, переговорил о чём-то с нашими водителями, и через минуту нас уже пересаживали в прохладный салон. Люди забирались внутрь, помогали друг другу, укладывали сумки в багажное отделение. Конечно же, мы были очень рады такому повороту. Мы снова ехали. Прохлада кондиционера оживляла. Все понемногу успокоились. Жизнь продолжается. Ура!


Я снова подняла глаза к небу и поблагодарила. От всей души. За всех нас. Благодарю! Благодарю! Благодарю!


Но мысль осталась. Тонкая, как те облака. Что, если это не простое совпадение? Что, если кто-то услышал меня и ответил? И что, если этот кто-то всё ещё где-то рядом?


И вот, преодолев такие сложности, через пару часов я была уже у мамы. Мы обнимались, завтракали, обменивались подарками и говорили, говорили, говорили. Так было тепло и радостно на душе. Мамочка была рядом, вполне хорошо выглядела, была бодра и весела. Какое счастье!


Потом, после нашей бурной встречи, мама пошла отдыхать, а я стала разбирать вещи и готовить обед. Но даже нарезая овощи и помешивая суп, я то и дело возвращалась мыслями к той поломке посреди степи. К запаху гари. К панике в салоне. К облачкам, которые пришли, когда надежда уже почти исчезла.


Что-то было в этом происшествии. Не просто случайность. Словно кто-то проверял меня. Или предупреждал. Мой внутренний барометр тихонько зашевелился где-то глубоко внутри и замер в ожидании.


Я встряхнула головой. Хватит. Я у мамы. Всё хорошо. Всё позади.


Но почему-то мне не спалось в эту ночь.


Я лежала и смотрела в потолок. За окном стояла степь. Тихая, огромная, тёмная. И где-то там, за этой темнотой, всё ещё плыли мои облака. Медленно. Одно за другим.


Я снова вспомнила строку из «Маленького принца». «Зорко одно лишь сердце».


Раньше я думала, что понимаю её. А теперь поняла, что нет. Только начинаю.


А где-то совсем рядом, в темноте, кто-то тихо ждал. Не мама. Не степь. Кто-то третий. Кто был со мной всю дорогу. И всю жизнь.


Я ещё не знала кто. Но чувствовала: это не мама. И не степь. Родительский дом ждёт. Папина любовь ждёт. Мамина нелюбовь ждёт. И её любовь тоже ждёт. Родовая тень ждёт. Да мало ли кто может ждать меня в этих степях, где прошло моё детство.

## Глава 2 Почти детективная история


Дни плавно перетекали один в другой, заполненные долгими разговорами и смехом. И вот, когда в очередной раз мы устроились пить чай на террасе, в густой тени виноградных лоз, мама вдруг решила рассказать о своей молодости. О том, как они впервые встретились с папой.


Почувствовав важность момента, я незаметно активировала диктофон. Экран погас, телефон остался лежать на столе экраном вниз — абсолютно бесшумный, скрытый свидетель. Я собирала эти аудиозаписи уже несколько лет: случайные обрывки воспоминаний, старые семейные байки, мелодии её собственного сочинения. Я верила, что когда-нибудь этот материал превратится в книгу. Или просто останется в семье как живой голос, который можно будет включить, когда мамы не станет.


В минуты таких откровений она преображалась. В ней просыпался удивительный, магнетический артистизм. Мама то сыпала едкими шутками, то принималась негромко напевать свои песни — необычайно красивые, с тягучей степной мелодикой. Но стоило мне едва заметно потянуться к телефону, как её внутренняя сигнализация мгновенно срабатывала. Она не видела экран. Она чувствовала.


— Нет, нет! Не смей меня записывать! — резко оборвала она саму себя.


В её глазах мелькнул странный, почти панический страх. Она тут же поднялась и быстрыми шагами ушла в дом, спасаясь в глубине гостиной. Там привычно забилась в своё любимое кресло и упрямо замолчала, словно захлопнула шкатулку с тайнами.


Я взяла смартфон и пошла следом, ступая по прохладному паркету.


— Ну мам, ну не обижайся. Давай, рассказывай дальше, — я устроилась на подлокотнике соседнего кресла, готовая часами убаюкивать её бдительность, лишь бы продвинуться чуть дальше по этой карте чужого прошлого.


В этот раз мама действительно ничего не заметила. Цифровой индикатор диктофона беззвучно отсчитывал секунды, и я почувствовала мимолётный, едва уловимый укол совести. Впрочем, я тут же привычно оправдала себя: эта запись нужна нам всем. Мне, сестре, будущим внукам. Это спасение для семейной памяти, которая безжалостно стирается с годами.


А мама, поддавшись воспоминаниям, продолжала свой рассказ:


— Знаешь, ведь на момент встречи с твоим отцом я уже была замужем, — на её губах промелькнула слабая, загадочная улыбка.


— Да? Не может быть, — я подыграла ей, тоже улыбнувшись. — И как же тебя так угораздило?


Я поддерживала беседу, хотя давно знала ключевые факты её биографии. Но готова была слушать эту историю бесконечно. Мама никогда не повторялась: каждый раз один и тот же сюжет обрастал новыми, противоречивыми деталями и странными эмоциями. Словно она пыталась заново переписать собственное прошлое.


В гостиной было прохладно. На плечах у мамы лежала её любимая шаль из тонкой шерсти — с крупными, расходящимися по кругу цветами, напоминающими ритуальный хоровод. Это была знаменитая «Молитва». Я отлично помнила эту серию. Мы успешно продавали её в «Посадских мотивах» несколько лет назад. Но мамин экземпляр был уникальным, коллекционным: глухой тёмно-синий фон и серебристо-серые бутоны, отливавшие металлом. В полумраке комнаты эта ткань смотрелась как лунный свет, упавший на ночное небо. Наброшенная на плечи, шаль казалась живой, колышущейся тенью, которая бережно охраняла мамины секреты.


Я смотрела на эту шаль, и в моей голове параллельно маминому голосу уже выстраивался новый коммерческий проект. Из таких платков, если взять самые тёмные, глубокие тона, можно создать потрясающие меховые манто. Или укороченные болеро с благородной меховой окантовкой. Наглухо тёмная шерсть, серебристая норка — и никаких лишних украшений, только сложный рисунок крупных цветов, визуально перетекающий с ткани на ворс. Для осенней премиум-коллекции это было идеальное решение. Я сделала мысленную пометку: записать концепт и отправить Кристине в салон, как только появится сеть.


— Он был юристом и работал в прокуратуре, — продолжала мама, и её мимолётная улыбка окончательно погасла. — Молодой, статный, перспективный. Весёлый был… Ох, как же сильно я его любила. Правда, жили мы в одном доме с его семьёй: его матерью и незамужней сестрой.


В этот момент выражение её лица резко изменилось, потемнело, словно на него упала физическая тень от безрадостных воспоминаний. Тонкие пальцы сильнее сжали края шерстяной «Молитвы».


— Две гадюки. Настоящие змеиные головы, — в мамином голосе прорезался такой уровень негодования, что мне стало не по себе. Было заметно, как до предела напряглось всё её тело, как одеревенела спина. — Когда муж был дома, они буквально щебетали вокруг меня, изображали святых. Но стоило ему уйти на службу, начиналось бесконечное шипение. Пакостили за спиной, а ему потом выдавали перевёрнутую с ног на голову ложь. Наплетут с три короба, и он возвращался домой уже чужим. Начинал обижаться на меня. А эти злыдни продолжали плести свои интриги, день за днём, методично уничтожая наш брак.


— Я и в родительской семье чужой была. Там меня тоже не слишком-то жаловали. Но это отдельная история, дочка, — добавила мама тихо, и я почувствовала, как в этих словах спрятана ещё одна, пока не рассказанная боль.


Мама замолчала, уставившись в одну точку на полу. Нахлынувшее прошлое явно душило её.


— Я столько натерпелась от этих поганок. Вот где всё человеческое зло приютилось, — вдруг произнесла она каким-то мёртвым, тихим, абсолютно непривычным для неё голосом, от которого у меня по коже побежали мурашки. — Да чтоб места этим змеищам в раю не хватило! — выплюнула она с какой-то зловещей, застарелой досадой.


На её лице промелькнула пугающая судорога — ужасное, запоздалое негодование, исказившее губы в страшной усмешке. В прохладной гостиной мгновенно стало неуютно и жутко.


На журнальном столике, у окна, лежала закрытая шахматная доска. Папа когда-то учил меня играть на ней. Будто кто-то хотел начать игру и приготовил её, но так и не решился. Я скользнула по ней взглядом и отвела глаза. Почему-то стало неуютно.


И ровно в этот самый момент в соседней комнате что-то с грохотом рухнуло.


Я отчётливо вздрогнула. Мама замолчала на полуслове и медленно обернулась на звук. Удар был гулким, тяжёлым — так падает не книга и не диванная подушка. Так падает вещь, которая стояла на своём месте годами и вдруг решила рухнуть именно сейчас, подчиняясь невидимому сигналу.


— Что это? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.


— Не знаю, — мама равнодушно пожала плечами. — Наверное, карниз. Или оконная рама. Дом старый, тут всё на честном слове держится.


Я поднялась с кресла и заглянула в соседнюю комнату. На полу, возле старого комода, лежала массивная деревянная рамка с семейной фотографией — той самой, где мы были запечатлены все вместе: папа, мама, я, брат Фёдор и сестра Мила. Этот снимок стоял на комоде десятилетиями. К нему никто не прикасался. И вот — он упал. Удивительно, но толстое стекло не разбилось. Портрет просто лежал на паркете лицом вверх, и мы из своего благополучного прошлого смотрели прямо на меня сегодняшнюю.


— Ничего страшного, — громко сказала я, скорее для самой себя. Я подняла рамку и вернула её на место. — Просто упала фотография.


Я вернула рамку на место и поёжилась. В этой комнате вдруг стало холодно. Или это у меня внутри что-то оборвалось. Словно упавшая фотография была не просто случайностью. А знаком. Только я пока не понимала, что он означает.


Но внутри снова заскребли кошки. Обострившаяся за годы ведения бизнеса интуиция тихонько зашевелилась и замерла, сигнализируя об опасности. Я не стала делиться предчувствиями с мамой. Молча вернулась в гостиную и снова опустилась в глубокое кресло.


— А дальше-то что, мам? Где же ты папу встретила? Ты ведь обещала рассказать, — я намеренно задавала вопросы, пытаясь увести её от разрушительных, дурных воспоминаний.


— Ой, как же… встретились… Да только сначала сынок у меня родился. Фёдором его назвали...


Я замерла, почти перестав дышать. Фёдор. Мой старший брат, который не дожил до своего сорокалетия всего несколько месяцев. Мы с сестрой по-прежнему поминали его каждый год, в один и тот же апрельский день, и каждый раз не могли сдержать слёз. Мама годами избегала разговоров о нём — слишком глубока была эта рана. А тут вдруг сама произнесла его имя. И её измученное лицо мгновенно потеплело, посветлело, словно очистившись от яда.


Мамин голос как-то сразу стал легче, а на губах появилась мягкая, непривычная улыбка. Я несказанно обрадовалась этой внезапной перемене, но предпочла промолчать, боясь неосторожным словом спугнуть её хрупкие, болезненные воспоминания.


Фёдор. Мой старший брат.


Я до сих пор отчётливо помнила его образ: высокий, красивый, неизменно весёлый. Перед глазами вставали его огромные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц, россыпь веснушек на переносице и жёсткие, чёрные как смоль волосы. В эту минуту он будто невидимо встал за нашими спинами, на мгновение разогнав сгустившуюся в комнате тьму.


— Однажды моё бесконечное терпение лопнуло. Не выдержав этой ежедневной нервотрёпки, я решила бежать, — продолжила мама, и её голос снова стал жёстким. — Всё готовила в строжайшем секрете. Собрала документы, припрятала деньги, самые необходимые вещи. Выждала момент, когда дом опустел, схватила сыночка в охапку и рванула из этого ада куда глаза глядят, в чём была. Больше всего я боялась, что он нас найдёт. У него был тяжёлый, мстительный характер.


В маминых интонациях снова отчётливо проступили огорчение и застарелая досада. Она комкала в пальцах край синей шали, словно пыталась задушить в ней свои воспоминания.


— Я ведь любила его до безумия. Верила каждому слову, а он не смог защитить меня от собственной семьи. Даже когда родился наш мальчик, ничего не изменилось. Интриг и яда стало только больше…


Мама слишком глубоко погружалась в этот ментальный омут, и мне стало по-настоящему страшно за её рассудок. Лицо её побледнело, дыхание стало прерывистым.


— Мам, всё в порядке? Пожалуйста, не волнуйся, — не выдержала я, готовая силой прервать этот опасный поток откровений.


Но мама едва заметно повела рукой, требуя тишины, и глухо продолжила:


— В тот день я вернулась с прогулки раньше времени. Тихо зашла в дом и случайно услышала на кухне голоса свекрови и золовки. Они обсуждали меня. Говорили, что от меня нужно избавиться как можно скорее. Выгнать или извести, а ребёнка забрать себе. Вот и весь их план. Мой муж работал в прокуратуре, у него везде были огромные связи. Они бы легко выкрутились, а меня стёрли бы в порошок.


Вот так бывает, доченька. Всё вроде бы при ней — и молодость, и статус, а счастья нет. Один сплошной кошмар.


Через пару дней после того разговора я и сбежала. Прыгнула в первую попавшуюся электричку и поехала куда глаза глядят, прижимая к себе испуганного ребёнка. Я сразу сообразила: ни к друзьям, ни к родственникам соваться нельзя. Он найдёт нас в два счёта. Прокурорский чин, огромные связи в органах… А потом мне уже наши общие знакомые пересказали: когда он вернулся со службы и понял, что мы исчезли, то схватил охотничье ружьё и в ярости бросился прочёсывать город. Но след наш уже простыл.


Мама вдруг странно, пугающе повеселела, и на её лицо вернулась та самая артистичная, лёгкая маска, от которой у меня по спине пробежал мороз.


— Вот ведь мамкин сыночек, чёрт его дери… Всё сломали, поломали, змеищи поганые. Да ещё и сынка хотели у меня отобрать… Даже не знаю, как он их не пристрелил тогда. Мне рассказали об этом потом, через несколько лет, — мама продолжала говорить, методично обнажая самые глубокие, кровоточащие точки своей прожитой жизни.


Вечером, когда она наконец уснула, я долго сидела на террасе в полном одиночестве. Виноградные листья над головой едва слышно шелестели, ловя редкие вздохи ночного ветра. Где-то на окраине посёлка лениво лаяла собака. Я смотрела на бездонное южное небо. Звёзды здесь, вдали от городского смога, казались пугающе яркими, близкими и холодными.


И я думала.


Столько скрытой боли. Столько вычеркнутых лет. И весь этот разрушительный груз мама носила в себе — молча, без жалоб и слёз, зажав зубы. И только сейчас, когда ушёл папа, плотина рухнула. Словно с его смертью внутри неё разжалась какая-то вековая, ржавая пружина. Словно только потеряв мужа, она наконец получила негласное право заговорить.


А ещё я никак не могла выкинуть из головы падение рамки. Наш общий снимок не мог рухнуть просто так, от случайного сквозняка. Мой внутренний аналитик, обычно холодный и рассудительный, вдруг забил тревогу: что-то в этом доме шло не так. Какая-то невидимая масса пришла в движение. Я не могла облечь это ощущение в логические формулировки, но чувствовала его кожей, сердцем — тем самым иррациональным органом, который отвечает за предчувствие беды.


Прошлое не умерло. Оно затаилось в углах этого старого дома, выждало сорок лет и теперь было готово вернуться, чтобы потребовать долги.


Несмотря на тёплый южный вечер, меня внезапно пробил озноб. Я поёжилась и плотнее закуталась в мамину шаль — ту самую «Молитву», чьи серебристые цветы на тёмно-синем фоне в темноте казались бликами лунного света на воде.


Завтра я зафиксирую концепт для осенней коллекции. Завтра я наберу Кристину и вернусь к привычным рабочим делам. Завтра всё обязательно будет хорошо.


Но сегодня мне не спалось.

## Глава 3 Передышка


Ночь прошла тихо. Утро встретило меня всё той же жарой и стрекотом цикад, который здесь, в южной степи, не умолкал даже на рассвете. Я проснулась рано, когда солнце ещё только пробивалось сквозь виноградные листья, и некоторое время просто лежала, глядя в потолок и слушая, как просыпается дом. Скрипнула половица в коридоре. Где-то на кухне тихонько мяукнула кошка. За окном завозились воробьи в палисаднике.


Мама ещё спала — вчерашние откровения отняли у неё много сил. Я не стала её будить. Тихонько встала, умылась, накинула лёгкий сарафан и вышла на террасу.


Утро было моим временем. Я успела полить цветы в палисаднике — те самые цинии, что когда-то сажал папа. Теперь они росли сами по себе, самосевом, без всякого ухода, но упрямо цвели — назло жаре и запустению. Успела подмести дорожку, собрать упавшие за ночь яблоки, помыть посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера. Хозяйственные заботы успокаивали. В них была понятность. В них был порядок, которого так не хватало в моей жизни в последние дни.


Покончив с делами, я отправилась в сад.


Боже, на улице было адское пекло. Жаркий воздух окутывал с ног до головы, и хотелось скорее бежать в живительную прохладу. Я быстренько оглядела папин сад-огород, который когда-то был эталонным и плодоносящим. Ахнула от увиденного и отправилась на террасу, под виноградник.


Во дворе, чуть в сторонке от дома, стояли качели, которые папа построил для наших с Милой детей. Они и сейчас были крепкими — только краска немного облупилась. Чуть дальше возвышалась папина самодельная печь из кирпичей с решёткой. Я очень любила готовить на ней, когда внезапно отключали электричество. Как же вкусно получалось на живой, потрескивающей жаре!


Папины цинии продолжали цвести самосевом и выживали только им известным образом. А здесь, у самого дома, обильно цвели огромные красные канны — мамины любимые цветы. И, конечно, мальвы — в разнообразии расцветок. Они всегда были рядом с мамой, где бы она ни жила. Это были любимые цветы её мамы, моей бабушки.


Виноградники вокруг дома были разных сортов. Папа очень любил свою землю и растил с любовью и вишнёвый сад, и виноградник. Вообще это было настоящим чудом: всё, что он втыкал или сеял в эти каменные земли, с его лёгкой руки принималось, росло, цвело и давало немалый урожай.


В саду мне всегда легче дышалось и радостнее было на душе. Здесь всё жило руками и заботами папы. И даже без него продолжало выживать. Это было его продолжение. Его любовь, проросшая из земли.