# Гонзу Читатель

Ю_ШУТОВА

Детектив от финалиста премии «Русский детектив» в номинации «Дебют года». В премии детектив участвовал под названием «Истории о Гонзу Читателе, бывшем аферисте и хакере».

На тихом острове в Атлантике поселился степенный мужчина, которого местные быстро прозвали Гонзу Читатель из-за его любви к спокойным вечерам с газетой. И никто даже не догадывается, что в прошлом этот господин промышлял аферами и хакерством, а потом решил навсегда порвать с криминалом.

Новая честная жизнь пришлась по душе Гонзу. Однако в один день все изменилось. Череда преступлений внезапно всколыхнула тихий остров, и над друзьями Гонзу нависла смертельная опасность. Бывшему преступнику пришлось вспомнить все свои криминальные навыки. И все бы закончилось быстро и без потерь, если бы на острове не появился крайне опасный киллер. Особенно опасный для Гонзу…

«Три истории, спрятанные под обложкой этой книги, абсолютно точно погрузят в жаркое лето. Вас ждет щедро приправленный юмором боевик в тропическом сеттинге и совершенно уникальный главный герой, к которому невозможно не испытывать симпатию, несмотря на его неоднозначное прошлое. Хорошая книга на лето для поклонников детективного жанра». – Гарри Ультравайленс, член жюри IV сезона премии «Русский детектив», автор Telegram-канала «Вторая жизнь Гарри»

© Ю_ШУТОВА, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Человек, который читал газету

### Плыла-качалась лодочка

Солнце наконец зашло за гору, океан прекратил нестерпимо сверкать, тени от платанов стали мягче. По променаду вдоль каменистого пляжа бежали в ярких футболках и шортах возвращавшиеся с работы клерки, мальчишки с криками забрасывали мяч в баскетбольное кольцо, с погрузившегося в тень песочного пляжика ушли последние туристы. Ничего этого я не видел – на окнах были опущены белые жалюзи, – но для того, чтобы знать, не обязательно видеть. Это происходило каждый день, из недели в неделю, из месяца в месяц. Сказал бы, и из года в год, потому что и это правда, но мой личный первый год на этом острове еще не закончился, так что с этим утверждением я пока погожу.

Через час стемнеет. Надо выбираться из своей норы. Я бросил на пол новый криминальный романчик Алекса Куза «Бритва Оккама» – время умственных упражнений закончено, пора переходить к культу тела. Побегать босиком по песку в бухточке – двадцать кругов, двенадцать километров, один час; поплавать в холодной, густой, как пересоленный суп, океанской воде – четыре круга, чуть больше километра, тридцать минут. И так каждый день в пять часов вечера, в любую погоду, кроме шторма. Я не самоубийца, я пенсионер, мне уже за шестьдесят, и если поддерживать себя в форме не сейчас, то вообще когда? Наплававшись, я пошел в душ тут же на пляже – лучше соль смыть сразу, чем потом стряхивать ее, мелкую, с лысины и выковыривать из-за ушей.

Вернувшись к дому, я не поднялся к себе, а устроился на площади за одним из вынесенных из бара столиков среди таких же стариков, получил свою бутылочку пива – крохотную, всего двести миллилитров, совсем детская порция, – и газеты: «Дневник», «Новости столицы» и «Трибуну». Это мой ежевечерний ритуал.

Меня зовут Гонсалу Араужу Гимарайнш да Кошта, но на площади возле церкви Чудес Господних завсегдатаи крохотного бара без названия зовут меня Гонзу Лейтор – Гонзу Читатель. Я же зову своих приятелей голубями – не вслух, конечно, боже упаси. Но вы бы согласились, что они очень похожи на серых городских бездельников.

Эти мелковатые мужички собираются стайками на площади чуть ли не с раннего утра, важно прохаживаются, кренясь из стороны в сторону при каждом шаге, кружат группками, воркуют. В середине дня – порск! – разлетаются в разные стороны по домам обедать, а после сиесты снова слетаются сюда и снова кружат по выложенной морской галькой площади. Они громко приветствуют друг друга, будто только что вернулись из дальних заморских краев, обсуждают дела чужих племянников и двоюродных сестер и хвастаются достижениями своих сыновей, которые тоже вот-вот перейдут в категорию пенсионеров и окажутся тут же. Еще днем, пока светло, они играют на площади в домино, в карты или в русское лото. Но в лото уж играют всей большой компанией. Рассаживаются с карточками, закрывают циферки монетками и камешками, и кто-то один, самый ответственный и хорошо видящий, выкрикивает номера, вытаскивая деревянные бочонки из мешка: «Девяносто! Два! Четыре! Барабанные палочки! Шесть! Девочка! Восемь!..»

* * *

Сегодня все было как всегда. Зажглись разноцветные гирлянды на деревьях и Вифлеемские звезды на фонарных столбах, только что отгуляли Рождество, и неостановимый праздник катился в сторону Нового года. Круглая и желтая, как сыр, луна выскочила из-за растворившейся в черном небе горы и разбросала по океану сверкающую рыбью чешую. Бар наполнился местными завсегдатаями и туристами из двух гостиниц. По телевизорам в зале над стойкой и снаружи на террасе шел матч «Ливерпуль» – «Арсенал». Народу собралось много, свободных столиков не было, и стоял на площади немолчный гвалт. Я читал свои газеты.

Из широко распахнутой двери бара вышла с маленькой чашечкой кофе толстая старуха, с неожиданной для ее бегемотьего тела грацией проплыла в тесноте террасы, нависла круизным лайнером: «Не побеспокою?» – и уселась за мой столик. Долго помешивала ложечкой свой кофе. Свет фонаря падал на ее руки – ухоженные, с гладкой белой кожей, без всяких старческих веснушек и выступающих вен. Такие руки бывают у аристократок, не поднимавших в жизни ничего тяжелее веера.

Старуха пялилась на меня, разглядывала без всякого стеснения. Что этой старой корове надо-то? Я отложил «Новости столицы» и тоже уставился ей в лицо. Ей было хорошо за семьдесят, когда-то она наверняка была красива. Округлое полное лицо, большие голубые глаза, светлые тяжелые волосы, высокая большая грудь. Такой я увидел ее в прошлом, мысленно сняв с тела рыцарские латы жира и возраста. И тут что-то шевельнулось у меня в мозгу, очень знакомая получилась картинка.

Угадав искру узнавания в моих глазах, она медленно отодвинула от себя так и не тронутый кофе, встала и двинулась мимо церкви в сторону моря. Когда она скрылась из виду за поворотом, я поднялся и тоже не спеша, пару раз остановившись переброситься вечным «как дела?» с кем-то из вновь подошедших, пошел туда же, к набережной. Туда ведет только один путь.

Она стояла на горбатом пешеходном мостике, перекинутом через речку в точке, где та добиралась до своего великого финиша. Начался прилив, и океанская вода, шипя на камнях, заполняла речное русло. Я встал рядом, облокотившись о перила.

– Как ты нашла меня?

– Давно ты здесь?

– Почти год.

– Чем занят?

– Живу. А ты?

Мы разговаривали, стоя рядом, но глядя прямо перед собой в белую пену прибоя.

– Я не искала. Приплыла сюда на Новый год. Вчера случайно увидела тебя, не сразу узнала. Постарел, лысый стал, голова как колено. Загорелый такой. Впрочем, ты всегда был смуглым. Настоящий португалец. Только походка осталась прежней, танцующей – вот по ней я тебя и узнала… А я растолстела сверх всякой меры, диабет, старая кошелка. Никому не нужная одинокая пенсионерка.

– Ты старая кокетка, Агнесс. Ты всегда была кокеткой, этого у тебя не отнять. Приплыла, говоришь? Так это твое корыто болталось у пляжа два дня?

– Правда, она красавица?

– Океанская яхта «Азимут 77S»… Пенсионерка, говоришь? У нас в баре спорили, саудовский шейх к нам приплыл или английский миллионер. Я сказал, русский, сейчас русские самые богатые. Мне поверили.

– А это никакой не шейх, это я. И, между прочим, действительно уже лет восемь… Нет, больше… Сколько мы с тобой не виделись, Руди, лет пятнадцать?

– Двадцать лет, Агнесс, двадцать.

– Ну, значит, лет двенадцать как я на пенсии. Веду тихий размеренный образ жизни. Крохотная квартирка в пригороде Гамбурга, вокруг в основном такие же старики.

Она повысила голос:

– И, между прочим, я вырезаю талоны на скидки в супермаркете. Да! Я должна экономить! Что скажут соседи, если увидят, что я живу не по средствам?

– Что они скажут, если увидят твою яхту?

– Господи, Руди, где они увидят-то ее? В нашем тесном дворике, справа от помойки?

Мы уже не стояли на мостике, а прохаживались по набережной, сначала мимо украшенных лампочками пальм и треугольных сверкающих псевдоелок до теннисного корта и часовенки Святого Рока, потом обратно, мимо бухты с пляжем с ярко-желтым, привезенным из Марокко песком, мимо маленькой марины, где постанывали, поскрипывали, непрерывно пританцовывая на мелкой волне, катера и яхты – тоже маленькие, куда им до Агнессиного плавучего дворца. Она опиралась на мою руку, и опиралась все сильнее – таскать свое грандиозное тело ей было нелегко. Я предложил пойти ко мне, взять бутылку скотча в баре и поговорить уже спокойно, в комфорте, как положено двум старикам.

* * *

– Только не называй меня Руди. Мое имя Гонзу.

– А чем тебя не устроило имя Руди? По-моему, очень благородно – Рудольф. Когда я была вдовой немецкого генерала… Ах, мой бедный Клаус!

У нее в руках оказался розовый кружевной платочек, и она стала театрально вытирать им слезы. Это была она, моя Агнесс! Ее любовь к розовым кружевам осталась неизменной.

– Так вот, когда я была вдовой немецкого генерала, моего водителя звали Рудольф. Прекрасный, чуткий юноша…

Я сжал ее локоть.

– Хельмут. Твоего генерала звали Хельмут фон Мольтке, ты сама это придумала. И это я был твоим водителем, Агнесс. Прекрати кокетничать.

– А ты помнишь, какое это было красивое дело? Ницца, май, Каннский кинофестиваль, все эти лопоухие знаменитости, увешанные камешками по самые носы… А помнишь, какой у нас был шикарный номер в «Негреску» с подлинниками Модильяни в спальне?

– И липовая немецкая генеральша так за него и не заплатила.

Конечно, я помню. Мы тогда здорово растрясли этих павлинов, поводивших радужными хвостами на красной фестивальной дорожке, а заодно и их спонсоров, гордо надувавших свои золотые зобные мешки, как жабы в брачный период. Ницца, Ницца, пестрый порочный калейдоскоп…

Кстати, именно в Ницце мы и познакомились.

### Руди, мой мальчик!

Мне было двадцать лет, я только что расстался со своими напарниками Тру и Сушем.

Я придумал – придумал сам, один! – шикарную аферу. Основная роль тоже была моя, этим двоим нужно было только подойти вовремя, и все дела. И «лаве» мы делили соответственно: половина – мне, половина – им на двоих. Где-нибудь на не особо людной улице я высматривал фраерка, такого честного и благонадежного с виду, давал ему пройти мимо, а потом бежал, обгоняя его. И вот в тот момент, когда я пробегал мимо этого фраера… Нет, я ничего у него не выхватывал, не тащил из кармана или еще откуда. Наоборот, я «случайно» ронял ему под ноги свой «лопатник» и тут же скрывался в ближайшем подъезде или в подворотне. А ребятишки мои сидели напротив через дорогу, наблюдая за всей этой сценой. Упавший под ноги кошелек кто-то поднимал с целью поживиться, кто-то – чтобы отдать «раззяве», выронившему его, но поднимали все, сто процентов. А подняв, или быстренько отходили в сторону, или рвались догнать меня. Но, безусловно, не находили и далее в некотором недоумении следовали с бумажником своей дорогой. Потом открывали его – вдруг там номер телефона или адрес есть, чтобы все-таки вернуть хозяину его вещь. Суш незаметно провожал этого лоха, а Тру поджидал меня и показывал, в какую сторону мне идти. В общем, ровно в тот момент, когда фраер открывал мой бумажник, я к нему подходил и предъявлял свои права. Громко, между прочим, предъявлял, всячески обвиняя бедолагу в краже. И, что бы он там ни пел, я, выхватив у него из рук «лопатник», начинал вопить на всю улицу, что он украл у меня пятьсот франков. Или тысячу, это уж как я сам оценивал его платежеспособность. Он, конечно, упирался, и вот тут подходили мои ребятки. Они парнишки были крепкие, особенно Тру. У него руки были, как две рульки, ну и морда тоже как-то в этом же ключе – свиная харя с гнилыми зубами и снулыми глазками. Ну, они подходили к нам и интересовались, что за базар не по делу. «Обокрали», – жалуюсь. «Этот?» – «Он самый». Ну и тут они реально начинали на фраерка наступать, что он, мол, на чужой территории работает и что за такие кренделя надо платить. В общем, снимался с чувачка весь жирок, какой он по несчастности с собой имел. И честно делился по указанной ранее пропорции.

Проработали мы в трех или четырех городах, потихоньку двигаясь в сторону моря, и вдруг Суш потребовал пересмотр договора. Суш всегда был более задумчивым, чем его дружок. «Несправедливо, – говорил, – что большую часть бабла ты забираешь, поровну надо делить». Я спорить с ними не стал, поровну так поровну. Поспорь тут – они ребята отвязные, я их на таком дне отковырял, ниже не падают. Вякнешь – долго не пробегаешь, даже мозоли натереть не успеешь. Поделил последние «лаве» на троих поровну и тут же исчез, испарился, растаял, как сон в их прокуренных мозгах. Чао, дальше без меня.

Добравшись до моря, я быстро перемещался из городка в городок – Манделье-ла-Напуль, Ле-Канне, Антиб, Кань-сюр-Мер, – не задерживаясь нигде дольше одного дня, чтобы самому не получить по мозгам за работу на чужой территории.

И вот, наконец, Ницца. Кружу по периметру старого города, там, где еще есть чистенькие кондитерские, кофейни, лавки с сувенирами и открытками. Вглубь мрачных, вечно темных и холодных, как ущелья, кварталов туристы особо не заглядывают, если не ищут цветов порока.

Эту мадам я приметил уже скоро. Высокая, холеная, лет тридцати пяти, в роскошном белом костюме – брюки клеш и блейзер с большими накладными карманами, – босоножки на здоровенной платформе, хотя куда ей, она и так дылда, почти на голову выше меня. В крохотной сувенирной лавчонке она пыталась расплатиться пятисотфранковой купюрой, вытащенной из пухлого бумажника, а когда продавец, старикашка в берете, пожав плечами, сказал, что, если бы у него была сдача, он бы вообще не стал открывать свой магазин ни сегодня, ни завтра, она молча вернула ему открытки. Потом в кондитерской она взяла большое воздушное пирожное «Анна Павлова», расплатилась и опустила свой бумажник не в сумочку, висевшую через плечо, а в левый карман своего блейзера.

Я смотрел на нее с улицы через витрину. Вот она выходит, держа тарелочку с пирожным двумя руками, щурится на ярком солнце, выбирая себе столик на террасе. Я зайду с ее левой руки, подтолкну слегка под локоток, чтобы пирожное опрокинулось на полотняный пиджачок, и, рассыпаясь в извинениях, вытащу, выужу золотую рыбку из ее кармана. Не в первый раз, я, можно сказать, мастер, так аккуратно вас препарирую, вы и не заметите.

И вот мы сшиблись плечами, пирожное полетело вместе с тарелкой на тротуар, она ахнула, я ойкнул, мои пальцы уже оказались у нее в кармане, на удивление, абсолютно пустом. И тут же мое запястье в этом чертовом кармане тисками сжали холодные сильные пальцы, а второй рукой она, будто приобняв меня за шею, крепко схватила за волосы и задрала мою голову вверх. И прошипела:

– Что, мальчишечка болезный, мелочь по карманам тыришь? Честных фраеров щиплешь?

Я настолько обалдел, что смог только вылупившись в ее прищуренные глаза брякнуть:

– А «лопатник»-то где?

А потом эта ведьма заголосила. Но совсем не то, что я ожидал, не «караул!», не «грабят!» и не «полиция!». Она заорала:

– Руди, мой мальчик! Где ты был все это время? Мы уже похоронили тебя!

На нас стали оглядываться посетители и прохожие. Из кондитерской выскочил хозяин.

– С вами все в порядке, мадам?

Я попытался отпихнуть ее свободной рукой, но она крепко прижимала меня к своей груди.

– Руди, ты не узнал меня? Не узнал свою тетю Агнесс?

Из глаз ее брызнули слезы, теперь она обратилась к месье патисье, а заодно и ко всем любителям уличных происшествий:

– Это мой племянник Руди, мы потеряли его восемь лет назад. Была страшная война на этом… на Ближнем Востоке. Вы знаете, там все время какая-нибудь война, а мой брат – он был дипломатом. И вот мы бежали, мы ехали через пустыню, а тут эти бандиты, стрельба, взрывы… Мой брат погиб у меня на глазах, я была ранена, очнулась в какой-то больнице, кругом были одни арабы. Я просила, я требовала, а они ничего не понимали, ни слова. Где Руди, где мой мальчик? Ничего, ничего… И вот тут… сейчас… это чудо, чудо!

Она нежно поцеловала меня в щеку и зашипела в ухо:

– Сейчас я отпущу тебя, щипачок. Ты можешь бежать и продолжать стричь шерстку с овец, пока тебя не поймают и не закатают на нары года на три-четыре. А можешь остаться, и тогда у тебя появится шанс узнать что-то новое и интересное.

Разумеется, я остался. Хозяин забегаловки, очень довольный, прыгал павианом вокруг нас – этот душещипательный балаган собрал ему еще десяток клиентов, – выкатил нам по чашке кофе и пару пирожных.

– За счет заведения, мадам, за счет заведения…

Мы уселись в самом дальнем уголке террасы. Первым делом она вытащила из только что совершенно пустого кармана, где я ловил золотую рыбку, маленький кружевной платочек, такой слащаво-розовый, девчачий, и стала тщательно вытирать руки, бормоча себе под нос: «Голову мыть надо – волосы сальные, дотронуться противно». Потом спросила:

– Как тебя зовут?

– Руди.

– Хорошо. Тогда я Агнесс.

* * *

Вот так мы стали напарниками. Она была аферисткой экстра-класса, но в одиночку не за любое дело возьмешься. Она видела, как я шел за ней, поняла, кто я, поняла, что я один, и решила использовать меня. Пока я охотился за ее деньгами, она сама охотилась за мной, забросила крючок и вытащила меня, трепещущего, на бережок.

Я научился водить все виды транспорта, включая яхту, вертолет и легкомоторный самолет. Когда я спрашивал: «Зачем?» – она отвечала: «Может пригодиться». Когда спрашивал: «Чего ж “Сессна”, чего же не “Боинг” сразу?» – отвечала: «Не пригодится». Она заставила меня изучить пару-тройку единоборств: «Нужно уметь защищать себя и, главное, меня, Руди». А когда я заикнулся об оружии, сказала: «Сходи в тир, возьми десяток уроков и забудь об этом навсегда, у тебя не должно возникнуть соблазна пользоваться этими штуками». Я научился одеваться и сидеть за обеденным столом, как лорд, накрывать этот самый стол, как лакей высочайшего уровня, отличать треченто от кватроченто, рассуждать о японской поэзии Серебряного века и о способах убийства животных на африканских сафари.

И, главное, она научила меня брать информацию отовсюду – из сплетен и разговоров, из передач по телику, научных статей и газет. Собирать, анализировать и использовать в своих целях.

### Чего не сделаешь со скуки

Мы подошли уже к моему дому, а живу я как раз над тем безымянным баром. Маленький двухэтажный домик, квартирка на втором этаже продавалась очень дешево, несколько лет никто не хотел ее покупать. Как можно жить, если под окном у тебя с восьми утра и до двух часов ночи горланят? Португальцы не умеют говорить тихо и в трезвом-то виде, а тут хорошо подвыпившие мужики. Но я сказал хозяйке, что туговат на ухо и прекрасно высыпаюсь, хоть из пушек пали, и быстренько выкупил хату. Одна комната, кухня, балкончик размером с пляжное полотенце и кладовка почти три квадрата. Она, кстати, и стала основным моим стимулом, там я устроил себе кабинет. Дикая мысль, что там можно не держать швабры, старые тряпки и сломанные табуретки, а заниматься совсем другими делами, никому не могла прийти в голову.

Взяв бутылку «Лафройга» у Луиша, хозяина бара, мы поднялись ко мне. Но сначала, конечно, пришлось представить Агнесс моим приятелям, дескать, заявилась ко мне тетушка из Англии по линии двоюродного деда, уехавшего в Южную Африку еще при Салазаре. Уже раздухарившиеся и от пива, и от футбола старики, улыбаясь белыми вставными зубами – хвала стоматологии по страховке, – радостно кинулись пожимать ей руки, прикладываться щеками – галантны они были, как гранды. Кто-то, кажется, таксист Педру – почти единственный из моих приятелей, кто еще продолжает работать, хотя ему уже почти семьдесят, – худой, верткий, слегца кривоногий, молниеносно угостил даму стаканчиком дешевого вина. Агнесс приняла его с достоинством Изабеллы Кастильской, получающей контрибуцию с побежденной Португалии.

Я предложил Агнесс единственное кресло, достаточно вместительное даже для ее необъятных телес, а сам устроился на полу, бросив себе под зад пару подушек. Прямо на пол поставил и стаканы, разлил скотч, вспомнил, что не худо бы чем-нибудь закусить это дело, и пошел в кухню делать тапасы. Поджаренный тост, сверху тунец в оливковом масле из консервной банки и маленький кусочек апельсина – мое собственное изобретение. Всегда любил свалить в кучу несочетаемые ингредиенты, иногда получается здорово.

Когда вернулся в комнату с тарелкой в руках, Агнесс уже обошла мое жилище по периметру, как кошка, и теперь стояла у окна со стаканом в руке, сквозь жалюзи глядя на толпящихся внизу голубей.

– Не скучно тебе в этой дыре?

– Нет, что ты. Здесь спокойно и предсказуемо, всегда знаешь, что тебя ждет через час, через день, через неделю. Что еще нужно, чтобы встретить старость?

* * *

Господи, ну конечно, мне было здесь скучно! Так скучно, что не хотелось вставать с кровати! Лежать, не шевелиться, покрыться паутиной и задохнуться в этом коконе, только бы не спускаться вниз, не видеть это жизнерадостное старичье, изо дня в день повторяющее друг другу одни и те же истории, сплетни, вычитанные в газетах и перевранные из-за частого повторения прошлогодние новости. Бывшие таксисты, бывшие рыбаки, бывшие строители, бывшие, бывшие – все у них в прошлом. Если бы скука не опутывала меня своими сетями, разве я стал бы делать такие глупости?

Я проторчал на этом острове уже полгода, врос в компанию, собирающуюся в баре на площади, меня уже прозвали Гонзу Читателем и даже приглашали играть в лото, когда в утреннем «Дневнике» мне попалась маленькая заметка про ограбление одного небедного дома в нашей округе. Хозяева уехали в отпуск на континент, вот уже должны были вернуться, и домработница, она же нянька, пришла делать уборку в доме. И обнаружила, что одно из окон, выходящих во двор, разбито, а из дома поперта вся техника: телики, колонки, ноуты, принтер, всякая кухонная фигня типа микроволновки, комбайна и миксера – в общем, все, включая детские электронные гаджеты. Больше всего нянька убивалась именно по поводу игрушек. Как же, вот приедут сейчас детишки домой, а тут и поиграть не с чем! Ни музыкального смартфончика, ни ходячего единорога, ни гироскутера, ни электросамоката! Все пропало, горе! И со скуки я решил поймать этого вора. Что там ловить, упражнение для начинающих. Пошел я в свою кладовку…

Тут надо сказать, почему именно три квадрата кладовки стали решающим фактором приобретения этой квартирешки. Говорил уже, что оборудовал там кабинет. Кабинет – мечта хакера: мощный сервер, пара мониторов, роутер, еще кое-какие прибамбасы – кто понимает, сам догадается, остальным ни к чему.

Запустил бота – пусть лопатит мне сайты бесплатных объявлений, ищет свежие объявы, кто выставил на продажу детские гаджеты. И, пожалте вам, через три дня после ограбления появляется свеженькое объявленьице, а в нем тот самый гироскутер плюс остальные игрушки. Ну, я позвонил, говорю, хочу единорога приобрести. Договорился, подъехал, куда паренек мне сказал, в Сантану, купил этого зверя голубой масти с розовым рогом и розовой же веревочкой-поводком. Классная вещь, водишь его на веревочке, а он головой крутит, звуки всякие единорожьи издает. Сам бы играл, да не за тем покупал. Дошел я до почты, там же в Сантане, отправил этого славного зверя посылкой в наше отделение полиции и записочку добавил, что человек, зарегистрированный на таком-то сайте бесплатных объявлений под таким-то ником, и есть вор, которого они ищут. И подпись: «Сестра Ирма». Это хохма португальская, «ирма» по-португальски – это и имя, и просто «сестра», получилось «Сестра Сестра», тавтология, прикол. Что мог, сделал, дальше сами.

А на следующий вечер зашли в бар Алипиу и Ана из полиции. Отделение как раз за ближайшим углом, так что после смены ребята часто к нам заходят пропустить по стаканчику. Ну и говорят: такое дело, завелся у нас доброхот, прислал анонимку, а в ней наводка на парня, который давеча дом один ограбил. Ну, они проверить-то обязаны. Проверили, а у того дома весь скарб ворованный да еще кое-чего, что по прошлым делам проходит. Во как! Разговоров потом неделю было. Эта «сестра Ирма» прямо как новый Робин Гуд засветилась, засияла на небосклоне звездой.

* * *

Агнесс отошла от окна, покружила по комнате, встала у двери в кладовку, ну то есть в мой кабинет. Провела рукой по ней.

– Ручки нет, а дверь заперта. Что там у тебя? Прячешь что-то?

Хорошо, что на острове не принято ходить друг к другу в гости, все общение внизу на площади, а то бы уже кто-нибудь задал бы мне этот вопрос. Но от своей старой напарницы я решил не скрываться. Смысл? Она прекрасно знает, кто я, да и встретились мы, пожалуй, в последний раз, много ли нам еще осталось? Я вытащил из кармана магнитную карту, приложил к гладкой дверной поверхности. Щелкнул замок, дверь приоткрылась.

– Входи.

Сервер чуть слышно гудел, на одном экране крутилась забавная фигурка Тукса, по другому бежал снизу вверх непрерывный поток символов.

– А, твое любимое железо. То, на что ты меня променял двадцать лет назад. «Все деньги в интернете, все деньги в интернете…» Разве ты не завязал?

– Да уж пара лет как завязал. Решил, хватит. Весь каравай целиком в рот не засунешь. Это так, иногда посмотреть что-нибудь. Привычка.

Мы действительно расстались из-за «железа», как она это назвала. Когда наступила эра Великого Безнала, когда денежные потоки все больше и больше стали утекать в интернет, я понял, что пора переквалифицироваться. Какой смысл придумывать гениальные аферы, если реальные наличные деньги стрясти с кого бы то ни было становится все сложнее и сложнее? А тут, сидя за ящиком где угодно, можно снимать пенки, откуда хочешь, корпорации, фонды, личные счета – все в твоем распоряжении. Но Агнесс отказалась, дескать, поздно менять профиль. И мы разошлись. Я ушел в вирт, она осталась в реале.

Она угнездилась в кресле, взяла с тарелки тапас, недоверчиво оглядела.

– Что это?

– Тунец с апельсином. Это вкусно, попробуй.

Откусила.

– Да, неплохо… Мой муж терпеть не мог рыбу, я не ела ее девять лет и до сих пор не ем по привычке.

– Ты была замужем?

– Представь себе. Я, когда, как и ты, поняла, что пора прекращать бизнес – сама уже не в той форме и на тихую гавань средств вроде хватает, – вышла одновременно на пенсию и замуж. Мы прожили девять лет, три года назад он умер. Язва. Операция прошла успешно, но после наркоза он не проснулся. Просто не проснулся, и все…

Я взял бутылку и подлил ей в стакан виски.

– Расскажи мне.

– Я познакомилась с ним, бродя среди гостей на одной очень дорогой благотворительной тусовке, устроенной лично мною в мою же собственную пользу – ну, ты помнишь этот номер. Мы оба попытались взять один и тот же бокал шампанского с подноса официанта, при этом едва не завалив и поднос, и самого официанта. Он всегда был очень неловок, мой Якоб. Я влюбилась в него с первого взгляда, вернее, с первого слова. Между двумя бокалами шампанского он объяснил мне, что такое форекс, причем так, что я поняла. Якоб Рейнгольд, немецкий еврей из Штутгарта, финансовый эксперт. Гений. Говорить он мог только об инвестициях, акциях, биржевых индексах – одним словом, о деньгах. А я как раз думала, что мне делать с собственными деньгами, чтобы они просто не закончились раньше, чем закончусь я, ты ведь знаешь, финансы требуют внимания. В общем, я расстаралась, и через три месяца он сделал мне предложение.

– И ты допустила его до своих денег.

– Нет, Руди, только до тела. Но я внимательно слушала его, а через какое-то время даже научилась задавать правильные вопросы к его ответам. Вот, например, когда все стали смотреть хоум-видео, а киноиндустрии пророчили скорую смерть, он советовал своим клиентам вкладывать деньги в развлекательные центры с кинотеатрами на шесть – десять залов. Не знаю, как там эти самые клиенты, а я так и поступила, и теперь сеть кинотеатров по всей Германии приносит мне неплохой гешефт. Ну и еще несколько проектов Якоба я воплотила в жизнь, у меня очень миленький инвестиционный портфельчик.

– А я думал, ты все нажитое непосильным трудом вложила в свою яхту.

Агнесс рассмеялась. Надо же, смех ее остался все таким же низким, воркующим, очень сексуальным, будто там, в глубине старой жирной туши, как Иона в чреве кита, пряталась молодая красивая женщина, с которой я познакомился более сорока лет назад.

– Ну что ты, Руди, яхта эта не моя, она принадлежит фонду поощрения океанологических программ «Голубая бездна». Красиво звучит, правда?

– Тебе всегда удавалось придумывать броские названия. Только «Голубая бездна» – это вроде какой-то американский фильм.

– Ну и что, кто обратит внимание-то? Народу нравится. Между прочим, фонд настоящий, и он действительно финансирует что-то там по океанологии. Ну и меня заодно, мои путешествия.

– Да? А где она сейчас, твоя красотка?

– А здесь, неподалеку, в Кинта-ду-Лорде.

В Кинта-ду-Лорде, новом, абсолютно искусственном городке, есть просторная марина для яхт и дорогой отель. Собственно, весь городок вместе с церковью, маяком, ресторанчиком у пирса, пляжиком с кошкин лоб, небольшими домиками, пальмами и бугенвиллеей и есть один большой отель для тех, кто приходит сюда морем.

Бутылка «Лафройга» подходила к концу, в отличие от наших разговоров. Тема «а помнишь?» может быть бесконечной. Я подумывал, не спуститься ли за второй, пока Луиш не закрыл свой шалман, но Агнесс, будто угадав мои мысли, вдруг засобиралась.

– Вызови мне такси, поеду. В нашем возрасте надо вовремя ложиться спать… Скажи мне, как у вас тут развлекаются пенсионерки?

– Немецкие пенсионерки очень любят ходить по левадам.

– По левадам? Что это?

– Это такие горные, вполне оборудованные под пенсионерок тропинки вдоль бетонированных канавок с водой. Красивые виды, селфи на фоне камней и водопадов. Рюкзачок и скандинавские палки. Бутерброды и термос с чаем. Хочешь пройтись?

– Ты знаешь, хочу. И ты составишь мне компанию. Завтра. Я заеду за тобой, скажем, в двенадцать. Успеешь выспаться. Выбери не самый сложный маршрут. Должен же ты уважить свою английскую тетушку – как ты им сказал? По линии двоюродного деда, что ли?

### Охотник за фотокамерами

Мы пошли в Калдейрау Верде, Зеленый котел. Не самая сложная левада, но и не короткая, шесть с половиной километров туда да столько же обратно, зато найдутся и пара пещер, через которые надо идти в темноте, и виды на ущелье глубиной больше полукилометра, и на закуску на финише водопад.

Я, правда, не думал, что Агнесс будет способна дойти до конца. Она явилась в необъятном белом спортивном костюме, дорогих трекинговых ботинках и панаме, на груди покоилась розовая фотокамера «Сони» – все-таки Агнесс и розовый цвет неразделимы. И никакого рюкзака. Она на прогулку по Английской набережной в Ницце собралась, что ли? Ладно.

Я взял сэндвичи, несколько мандаринов, две бутылки воды и пару фонариков-наголовников. И телефон, само собой. Педру подвез нас на своем такси до левады, и мы пошли.

Народу было маловато, день стоял пасмурный, периодически начинал накрапывать дождичек. В левадах вода чистая, прозрачная, холодная, она поднимается вверх по горе путем сложной системы заслонок. В воде живет мелкая горная форель, рыбки неподвижно стоят, быстро крутя прозрачными плавниками, или лихо плывут против течения. Как там у Кэрролла? Чтобы оставаться на месте, надо быстро бежать, а чтобы попасть в другое место, надо бежать в два раза быстрее. Как-то так. Поначалу мы двигались довольно споро, но потом моя спутница стала потихоньку уставать, останавливаться и фотографировать все подряд. Мы сделали привал, слопали по сэндвичу, прошли первую пещеру, и тут Агнесс вконец спеклась.

– Пожалуй, с меня хватит красот. Нельзя вызвать такси прямо сюда?.. Нет?.. Ладно, я посижу, а ты можешь еще прогуляться чуток, Руди.

Мне бы не помешало прогуляться чуток по малой надобности, поэтому я оставил свою «тетушку» с камерой, водой и мандаринами, а сам прошел метров триста вперед и скрылся от нее за каменным выступом.

Но блаженство мое было прервано громкими воплями – Агнесс заорала, осыпая кого-то грязными немецкими ругательствами. Таких можно насобирать только в самом низкопробном портовом притоне. Она всегда умела заковыристо материться на разных языках. Откуда она этих смачных словечек набралась? Будто ошивалась на самом дне, ниже можно только копать. А может, и в самом деле ошивалась. Я ведь ничего не знаю о ее жизни до того приснопамятного дня, когда сунул руку в ее карман.

Уже через несколько мгновений я был рядом с ней, сидящей спокойно на камне, но при этом ругающейся на чем свет стоит.

– Чего ты?

– Чего-чего! Какой-то гад, сволочь поганая, украл мою камеру!

– Тьфу, пропасть! Я думал, тебя тут убивают. Кто украл-то? Как он выглядел?

Агнесс не спеша вытащила из моего рюкзака пару мандаринов, начала чистить один.

– Ну, как выглядел… Высокий, лет двадцать, может, двадцать три, короткая стрижка, виски и затылок выбриты, без бороды, в одном ухе такая, знаешь, серьга не серьга вставлена, круглое такое колесико, многие сейчас так ходят, мочки себе растягивают, как масаи какие-то. Футболка черная, джинсы, дыры на коленях, синие кроссовки «Найк». Что еще?.. А! На правом предплечье татуировка цветная, дракон и китайский иероглиф «ди уй», значит «первый».

– Ниче се! Агнесс, ты не меняешься, за несколько секунд все рассмотрела. А иероглифы-то ты откуда знаешь?

– Да ерунда, увлекалась фэншуем. Модно было.

– Скажи-ка, не было у него на правой щеке родинки, круглой такой, размером с двухцентовую монетку?

Она ответила, не задумываясь:

– Нет, не было. Лицо чистое, нос прямой, вообще красавчик на самом деле, хоть и свинья. Спер у старухи фотоаппарат, не побрезговал, и сразу бежать, ни тебе «здрасьте», ни мне «до свиданья». Будто я за ним погонюсь. Вприскочку поскачу.

Оказывается, она поставила свой фотик на камешек, собиралась сделать красивое селфи «Я и горы, а вдали деревенька в ущелье». Вот тут этот красавчик и выскочил откуда ни возьмись, цап камеру и прыг-прыг-прыг по камням куда-то в обратном направлении…

– Ладно, не переживай, купишь новую. Хочешь, я тебя на смартфон сфоткаю?

– Что ты несешь… На смартфон… Дилетантщина. У меня была «Сони Альфа»! «Сони Альфа», понимаешь? Качество, как у зеркалки. На смартфон… Ладно, давай, фотографируй. Только улыбаться я не буду – не с чего.

Я сделал парочку кадров. Агнесс они вроде бы удовлетворили. Ущелье, белые домики далеко на дне и там, внизу, солнце неизвестно откуда, а вершины гор темные, заросшие эвкалиптовым лесом, и на плечах гор лежат серые мрачные облака. Даже настроение какое-то получилось.

Мы двинулись назад, я позвонил Педру, чтоб забрал нас на выходе с левады часа через полтора. Вышли мы раньше, чем он подъехал, пришлось просидеть на скамейке минут двадцать. Кафе из-за дождливой погоды было закрыто, так что кроме как на подмокшей лавочке у запертой двери ждать было негде.

Агнесс доедала последний мандарин, аккуратно складывая корочки мне в ладонь.

– Руди, а ты почему спросил про родинку у этого засранца? Расскажи-ка.

– Подумал, может, мой клиент…

– И?

– Знаешь, я вчера соврал тебе, когда сказал, что здесь не скучно. Мне смертельно скучно. Зубодробительно скучно. Иначе я бы в это не полез. Но я поклялся себе, что делом больше заниматься не буду, ни за что. Ну и со скуки начал ловить этих, как ты справедливо заметила, засранцев.

– Что?

Агнесс рассмеялась, и я опять поразился, как молодо звучит ее смех. Если закрыть глаза…

– Ты переквалифицировался в супермены, стал защитником вдов и сирот, рыцарем на белом коне? Руди, что с нами делает старость…

При чем тут старость? Это все скука, тоска, отсутствие азарта. Вот что это. А не старость никакая.

Газеты были полны заметок: «На такой-то леваде у туристки из Дании (Германии, Австрии…) семидесяти (шестидесяти пяти, семидесяти трех…) лет неизвестный вырвал из рук фотокамеру «Сони» («Никон», «Кэнон»…)». Я прикинул: если в полицию обращались две из трех жертв, то получается, что за месяц кто-то навыхватывал более сорока камер, за год выходит нехилое количество. Куда их девать? У нас и комиссионок-то практически нет, пара-тройка в столице, да туда не сдашь. Да и кому они там нужны? Туристы не будут старье покупать, а местным понадобиться может раз в год по завету. И полиция никого не поймала. Значит, эту канитель тащат на континент, а это только кораблем можно, на самолете не увезешь, сразу засветишься.

Всю сеть я отловить не в состоянии, это понятно. Но я подумал, поймаю, собственно, охотника за старухами, сдам полиции, а уж они его раскрутят. И я вышел на охоту. Переоделся немецкой пенсионеркой: короткий седой паричок, пестрые лосины, туристические ботинки на толстой подошве, очки в дорогой оправе – без диоптрий, правда, но кто заметит, – розовая непродувашка, непременная пара палок для скандинавской ходьбы и фотокамера на шее. Как хохотала Агнесс, когда я расписал свой маскарад!

– Руди, почему мы никогда не использовали твой талант? Где ты понабрался этого? В какой поселковой самодеятельности?

Мы опять сидели у меня в комнатушке, опять я разливал по стаканам виски. «Лафройга», увы, уже не было у Луиша, он держал только одну такую бутылку в баре. Никому, кроме меня, такие изыски не нужны, местные обходятся более дешевым и менее крепким пойлом. Но во второй вечер сгодился и «Баллантайнс».

– Руди, Руди, зачем ты бросил меня…

Агнесс без остановки лопала мандарины, я только успевал их чистить. Она сидела в кресле все в том же белом трикотажном костюме, огромная и грациозная, как косатка во льдах. Я, как и вчера, устроился на полу на подушках прямо перед ней, катал в ладонях стакан, согревая своим теплом малую толику скотча, рассказывал эту в общем-то провальную историю, и мне было хорошо.

– Если бы я раньше знала об этой твоей страсти к переодеваниям… «О, сколько нам открытий чудных!..» Мы могли бы неплохо зарабатывать на сельских ярмарках…

Мы ржали, я вообще падал на спину на своих подушках. Господи, помоги мне не пролить мой виски…

* * *

Короче, я потратил почти месяц, пока не вышел на этого, на своего клиента. Выбирал такие, не особо приятные деньки, дождичек или ветер, чтоб пенсионерки не валили валом, а так, по чуть-чуть их было. Ну и однажды срослось.

Левада. Микроавтобус. Высаживается группа, человек шесть-семь, такие все, как положено, восторженно-престарелые. Идут мимо закрытого бара в сторону дорожки, кто-то сворачивает в туалет – что с них возьмешь, старичье, долго ли они протянут без сортира. Последней из туалета выходит тетка в пестрых штанишках и розовой непродувашке, помним, палки и камера на шее. Она отсекает: за углом между сортиром и закрытым баром сидит на скамеечке чел, явно молодой, на морде справа та самая родинка с мелкую монетку, толстовка, рюкзачок. Что ты тут забыл-то, родной? Группа уходит вперед, эта дура отставшая им че-то вслед провопила, палкой своей помахала, но все ушли.

Двадцать минут спустя тетка – одинокая такая, ведь остальные выдвинулись вперед, – оставив свои палки у каменной стенки, воодушевленно фотографирует всякую фигню – ущелье, камни, цветуйки. У нее в руках явно «Никон», закошенный под старый пленочный фотик, тушка в кожаной обтяжке, металлические, стального цвета края, ширик – супер, две тыщи евро за новый, тудой-сюдой – триста точно заплатят за эту зеркалку. Выходим на старушенцию, и… Он схватился за камеру и дернул на себя, старуха неожиданно сильно дернула фотоаппарат в свою сторону и тут же коленом ударила ему в пах. «У, е-мое!» – парниша согнулся, выпустил теткину камеру из рук, и тут же камера полетела наземь, а эта грымза ребром сцепленных в замок ладоней жахнула ему по затылку, и, ожидаемо, лицо его, нос и все прочее пришло в соприкосновение со старухиным коленом – каменным таким коленом, как базальтовый валун. Последнее, что он запомнил – прямо перед лицом на земле лежал фотик, на нем было написано «Ниппон». Не «Никон», а «Ниппон». Это была явная подделка, контрафакт, а он, придурок, повелся… Все. Занавес упал. Веселуха закончилась.

Спустя час с небольшим группа туристов, возвращавшихся с левады, нашла тело, умело связанное металлическим тросиком: вокруг шеи скользящим узлом, запястья за спиной и, как бонус, ноги, согнутые в коленях назад и связанные тем же тросом за щиколотки. Любая попытка выпрямить ноги или двинуть руками, и на горле затягивается этот самый трос. По-моему, неплохая шутка. Я же не заткнул ему рот. Двигаться он не мог, но орать-то ори, сколько хочешь… Че, не прикольно? Не знаю, Агнесс, по крайней мере, веселилась.

– Ну и что, мой рыцарь, ты наказал этого преступника, этого страшного человека, этого похитителя дорогих старушечьих фотоаппаратов, ты, светлый герой, гроза девственниц и защитник драконов?

– Да как тебе сказать… Ну да, эти соколы позвонили в полицию, и те на удивление быстро приехали.

– И что же?

– И ничего… Взяли они тело, а там опять-таки записка: «Эта сука ворует фотокамеры у пенсионерок на левадах». И подпись: «Сестра Ирма». Как-то так, не помню уже точно.

И правда, больше ничего. Заявления не было. Ну ладно, парнишу полицейские забрали, даже пришли к нему домой с обыском. И чего? Нашли у него в доме сумарь, а внутри два десятка – может, чуть меньше – фотоаппаратов. Но паренек сказал, что кто-то, он его не знает, попросил временно хранить это все и денег дал тридцать евро, а что там, он не смотрел, ему просто деньги были нужны. Для полиции, может, и доходчиво, но я так понял, что зря сунулся. Я утырка поймал, рыло ему начистил, а он сейчас где-то в кутузке сидит и молчит. Все. Тупик. Ничего эти толеранты из него вытрясти не могут, и максимум, что ему грозит – полгода за то, что он краденое барахло у себя дома держал.

Как она хохотала… Вот никому бы я не позволил ржать над собой. Но Агнесс – это Агнесс, моя Агнесс… Ей можно. Я, когда рассказывал, сам просто упивался анекдотичностью ситуации. Я ловлю преступника! Обхохот! Зачем? Нет, ну правда. Ну поймаю, и что делать? Аутодафе? Торжественная передача в руки правосудия?

Пока Агнесс не стала вслух смеяться надо мной, я, чесслово, не задумывался, что будет дальше, настигнет ли кара, и если настигнет, то как этого самого преступника. Не мое, совсем не мое. Мне всегда было проще на другой стороне, на стороне убегающих. А тут я перелез через баррикаду, так сказать, и оказался среди тех, которые ловят. И я поймал. И что? И ничего. Правосудие – беззубое, толерантное, волшебное наше правосудие – решило: все, что оно может впаять засранцу – шесть месяцев тюряги за хранение условно краденого барахла, а если этот говнюк будет паинькой, то до трех скостят.

Назавтра я повез свою подругу в Фуншал покупать ей новую камеру. Скажу вам, наша столица – далеко не Париж, не Лондон и даже не Москва. Вот есть один магазин «ФНАК», и хватит, больше не проси.

– Нет, Руди, это не «Сони». Таки да, «Кэнон» – хорошая камера, не надо мне ничего петь, но у меня остались и зарядник, и еще батарейка запасная для «Сони». Ну скажи мне, из каких соображений я буду нечто иное брать?

– Да, это «Сони». Да, она новее, чем моя. Но она не розовая… А еще у нее этот вот, как его… видоискатель. Из-за него экранчик не поворачивается. Селфи-то как делать? И не розовая. Я ХОЧУ РОЗОВУЮ!

Ну вот с этим не поспоришь, хочет она розовую, а где ее взять, если это позапозапрошлый сезон? Ладно, проехали. Осталась Агнесс без фотокамеры.

Но это еще не все хохмы. Вот смотрите, что дальше было…

### Еще одно дело

На другой день Агнесс пригласила меня к себе на яхту проехаться слегка вдоль побережья, пока погода безветренная. Договорились, что я подъеду в Кинта-ду-Лорде около полудня – видимо, для нее это раннее утро.

Я вышел на площадь, поздоровался со всеми приятелями. Это заняло, как обычно, минут двадцать, меньше не бывает. Пришлось выслушать рассказ о свадьбе чьего-то очередного племянника, обсудить вчерашний матч «Тондела» против «Насионала» и прогноз погоды на завтра. Я спросил, появлялся ли уже таксист Педру, и услышал странный ответ: Педру, как обычно, со своей машиной на площади у церкви или на второй стоянке, но работать он сегодня не будет. И вообще, сегодня таксисты не поедут. Что-то небывалое. Забастовка в нашей тихой гавани? Бунт? Гражданское неповиновение?

Я порысил к церкви. Там действительно, как и каждый день, стояли таксисты со своими желтыми авто, но сегодня они не приглашали снующих мимо туристов прокатиться по острову, а, наоборот, если кто пытался сесть, мотали головами, разводили руками – не поедут, мол. То же самое было и на второй стоянке через квартал, у бара «Солар». Это фактически таксистский бар, они ставят машины, а сами сидят, пьют кофе и обсуждают свои проблемы.