Евгений Панкратов
Пробуждение каменного бога

И вот виделось в Нави: там огненное облако изошло из причудливого Змея. И он охватил землю, и текла кровь из нее, и он лизал ее.

И тут пришел Сильный муж, и рассек Змея надвое – и стало два Змея, и рассек еще раз – и стало четыре. И этот муж возопил богам о помощи.

И те пришли на конях с неба и того Змея убили, потому что сила его не людская, не божеская, а – черная.

Книга Велеса, Троян IV, 1:3

Глава 1.

В ночном небе послышался рокот отдалённого грома. Словно предвестник надвигающейся беды, он раскатился по округе, опустился к земле и пропал, всосался в неоновый свет широких улиц и тьму запущенных проулков, затих, оставив после себя напряженную тишину и чувство неосознанной тревоги. А в безоблачном небе по-прежнему сияли звезды – маленькие блестящие искорки надежды. Далекие, манящие, и как всегда – недостижимые.

Высоко над улицами спящего города медленно сгущались тучи. Черные тучи, чей цвет был чернее самой ночи, чернее самого космоса. Словно огромный камень они наваливались на город, опускались все ниже и ниже, расползались как чернильное пятно в стакане воды.

Город тонул, гас в непроглядной тьме, что низошла с небес. Свет фонарей и неоновых витрин мерк, редкие ночные шумы затухали, как будто туча впитывала в себя и свет и звуки и даже мысли. Поглощала сны, подпитывая ими зарождающийся в своем чреве ночной кошмар.

А звезды с холодным безразличием взирали из глубоких высот, как исчезает город, как погружается он в пучину мрака.

И вот раздался первый удар грома, потрясший и небо, и землю. Был он настолько низок, что почти не улавливался слухом, и настолько мощен, что в половине домов со звоном вылетели стекла. Тысяча окон вспыхнули тревожными искорками электрического света, в тысячах домов проснулись люди. Они испугано озирались, с опаской глядя в черную бездну небес. Бесчисленные вопросы срывались с бесчисленных уст. Они заполняли собой весь город, смешивались, сливались, пока не превратились в один единственный вопрос, охвативший всех людей сразу. И только самые маленькие дети плакали, потому что чувствовали то, в чем взрослые не решались себе признаться.

Небеса разразились вспышками молний. Густая вязь огненных стрел подожгла небеса. Над самым центром города в исполинской туче развернулось причудливое жерло зловещей воронки, в глубине которой разгоралось клокочущее буйство лилового пламени.

Люди вознесли свои молитвы всем известным богам, но те давно уже оставили землю, еще во времена, когда на ней жили герои…

***

…Я проснулся. Словно вынырнул из воды к поверхности. Судорожными глотками я втягивал в легкие воздух, наполнял их живительной прохладой. Тело горело, но при этом было покрыто холодной испариной.

Несколько минут я лежал почти без сознания, силясь вспомнить свое имя и место, где я нахожусь. А когда вспомнил, то захотелось вновь погрузиться в беспамятство.

Откинув одеяло, я протянул руку к столу и нашарил пачку сигарет. Осталась последняя. Медленно затянувшись, я попытался расслабиться, успокоить сознание, взбудораженное ночным кошмаром. Хотя, даже кошмаром такое состояние сложно было назвать. Оно больше походило на бездонную пучину, на огромный всепоглощающий водоворот, а я – на щепку в нем. Безумные волны то с головой накрывали меня, то отступали. Но ни на миг не пропадало ощущение собственной беспомощности.

Каждый такой кошмар сопровождался сильным эмоциональным накалом. Он то и дело менял свою полярность, переходя из крайности в крайность. Черное сменяло белое, свет сменял тьму, печаль сменяла радость, а смерть сменяла жизнь. Затем наоборот. Меня разрывало на части, то вознося на пик блаженства, то сбрасывая в пучину боли. Противоречивые эмоции докрасна раскаляли сознание. Каждый раз я просыпался охваченный резкими до боли, противоречивыми чувствами. Казалось, что каждый нерв моего организма оголен и отчаянно кричит не то от боли, не то от наслаждения.

Но ночные страсти и эмоции затихали, а на их место приходила апатия, безразличие и грусть.

Мне было скучно, мир казался чужим и неизменным, а я – лишним в нем. Никак не удавалось найти себе место. События сменяли друг друга, что-то происходило, что-то только намечалось, но все это казалось предопределенным. Порою – глупым, порою – смешным, но всегда – чужим. Чужой среди своих, и чужой среди чужих.

Любопытное обстоятельство: лет до двадцати я не узнавал себя в зеркале. Дома, если приглядеться, – то вроде как привыкал. А на улице – в витринах, окнах, зеркалах – на меня смотрел незнакомый человек. Потом приходило понимание, что это я, и за этим наступал трепетный, не вполне осознанный страх.

Но это прошло, я привык к своей внешности. Хотя опять же: я помнил свое детство, но не помнил, как в детстве выглядел. Глядя на фотографии из школьных альбомов, я безошибочно узнавал других, но с трудом осознавал, что среди них есть и я.

Отслеживая всю цепочку своего развития, я с ужасающей ясностью понимал, что никогда не был самим собой. Я всегда был тем, кем меня хотели видеть окружающие. Родители, преподаватели, приятели, подруги. Послушным, старательным, безответственным, бесшабашным, вздорным, тихим, болтливым, молчаливым. Столько много определений, но какое из них настоящее?

Возможно, в тот момент, когда я стал над этим задумываться, все и пошло наперекосяк. Попытавшись заглянуть к себе в душу – я ничего в ней не нашел. Ни добра, ни зла, ни безразличия. Совсем ничего. В ней царила пустота.

И как только я это понял, то внутренняя пустота выплеснулась наружу и заполнила собой окружающий мир.

Нельзя сказать, что я ничего не чувствовал: когда рядом грустили, то и мне было грустно, когда рядом радовались, то я радовался вместе с ними. Мои эмоции соответствовали моменту. Но, оставаясь наедине с самим собою, я опять погружался в пустоту.

Тогда я решил сконструировать, создать себе личность. В меру жестокую, в меру добрую, волевую, сильную, но дружелюбную и открытую, опирающуюся на благие идеалы и имеющую незыблемые принципы. И некоторое время все шло «как бы» нормально. Я даже стал узнавать себя в зеркале.

Но вскоре я понял одну забавную штуку: фокус не удался. Не получилось полноценной личности, а получился лишь набор масок. Для каждого случая – своя маска. Для радости, для гнева, для веселья, для печали. Просто теперь я перестал соответствовать моменту, и сам выбирал какую маску одеть. Но внутри-то по-прежнему было пусто.

Как ни странно, но, поняв это я не испытал разочарования, просто отметил это как факт. После этого с каждым днем окружающий мир начал пустеть. Чувство одиночества не покидало меня, и неважно был ли кто-нибудь рядом или не был. Я всегда оставался один, даже будучи окруженным толпою.

Оказалось, что весь мир заполнен иллюзиями. Вино создает иллюзию веселья, секс – иллюзию близости, деньги – иллюзию свободы. Люди ставят перед собой цели и стремятся их достичь, создавая тем самым иллюзию целеустремленности. Но в иллюзорности любой цели можно легко убедиться, стоит только ее достичь. Что станет тогда с целью, к которой так долго стремился? Она пропадет, как очередная иллюзия.

Даже жизнь – похожа на одну большую иллюзию. Ведь что бы ты ни предпринимал, что бы ни делал, ты все равно умрешь. А вместе со смертью рассеется и иллюзия жизни.

В мире существует только пустота. Она реальна, но постичь ее полностью невозможно, поскольку ты всего лишь попадешь в очередную иллюзию. Иллюзию понимания.

Понятное дело, что при таком отношении ко всей окружающей действительности, в конечном итоге наступит полнейшая фрустрация, сиречь потеря жизненных ориентиров и целей, в просторечье называемая хандрой. У меня полностью пропало желание стремиться к очередной иллюзии. Все это весьма и весьма плохо сказывалось на мне, но поделать с этим я уже ничего не мог.

Что я только не испробовал за последнее время. Посещал старых друзей и подруг, пил, накуривался, гулял, ездил на природу, шатался по клубам и казино, но – ничего не помогло. Только сон дарил недолгое забвение, но в последнее время и он оказался бессилен. Появились странные «кошмары», а, прибывая в них, ни о каком успокоении не могло быть и речи.

С твердой решимостью напиться до появления чертиков или зеленых человечков, я попытался подняться с постели.

Однако, к вящему удивлению, сделать этого мне не удалось. Кровать держала крепко, словно могила, а тело попросту отказалось повиноваться. Единственной частью организма, оставшейся под моим контролем, была голова.

Что-то в окружавшей меня обстановке выглядело неправильным. За окнами царила беспросветная тьма, но я отчётливо различал все детали помещения. Все предметы окутывало бледно-жёлтое свечение, но откуда оно исходило, оставалось загадкой.

Стены казались гладкими и какими-то скользкими. Они блестели и переливались. А потолок наоборот – словно растворился в темноте.

Ощущалась вибрация, тонкая и монотонная, и она каким-то образом перекликалась с бликами на стенах, к тому же – постепенно набирала обороты. Стены начали таять, а те их фрагменты, что играли призрачными бликами, медленно поплыли ко мне, постепенно окружая причудливым прозрачным пузырем.

«Белая горячка (делирий) развивается на фоне систематической интоксикации организма алкоголем, причем дозы…» – пришло на ум прочитанное когда-то в учебнике психиатрии определение.

Я даже не успел удивиться, настолько быстро стены «вывернулись наизнанку» и поглотили меня. На мгновение показалось, что меня разорвало на миллиарды мельчайших частиц, а затем столь же быстро собрало воедино. Вокруг все закружилось в безумном ералаше серого и желтого цветов…

***

…Я очутился в невероятном месте. Вокруг, насколько хватало взгляда, простилался странный, серо-желтый туман. Или облака. Они медленно клубились, изредка подсвечиваясь в различных областях оранжевыми и ярко-желтыми вспышками.

Двигаться я не мог и больше того – совсем не чувствовал своего тела. Краем периферийного зрения я видел клочок своей вздымающейся груди. Она совершала ровные методичные вдохи-выдохи, но сам процесс не ощущался.

Я, насколько позволяло судить зрение, был заключен в нечто вроде прозрачного пузыря; туман плотно обступал его, но пробиться внутрь не мог. Определить размеры этого пузыря оказалось невозможным: стоило только перевести свой взор на граничащую с облаками область, как перспектива стремительно изменялась, и отдаляла от меня прозрачную стенку на немыслимые, «космические» расстояния.

Пузырь, в котором я был заключен, вращался одновременно вокруг трех осей, но угловые скорости были малы и к тому же неравнозначны, поэтому и вращение я заметил не сразу. Медленно поворачиваясь вместе с пузырем, я видел вокруг себя одну и ту же картину – бесконечное облако серо-желтого тумана.

Все произошедшее было столь удивительно, что я забыл даже удивиться. Странность касалась всего этого места. Например, «туман» не казался давящим или тяжелым, но при этом не был легким и эфемерным. Просто он был. И не было за ним ничего другого, никакого иного пространства – туман и был пространством, материей, из которой состояло это место.

Очередной оборот открыл моему взору новую картину. Некая область туманного пространства, размеры которой невозможно было определить в силу специфики этого места, пришла в движение. Начала стягиваться в одну точку, закручиваясь при этом против часовой стрелки. Выглядело это так, словно рождался причудливый водоворот. Точка, в которую устремлялись завитки тумана, ушла куда-то вглубь, обнажив черно-серый тоннель. Пространство около этой точки и внутри нее сильно наэлектризовалось; стали проблескивать частые красные молнии. Они высвечивали внутренности образовавшегося прохода, раскрашивая его кроваво-красными и багряными цветами.

Меня постепенно затягивало в этот черно-красный зев. Очередной оборот пузыря скрыл от меня образовавшуюся аномалию, теперь я двигался к ней спиной.

Однако вращение пузыря позволило мне понять, что образовавшаяся воронка возникла не одна. Прямо перед ней туманное пространство искрилось желтым и оранжевым цветами. Оказывается, я вращался между воронкой и огромным светящимся пятном, окутанный этим облачным, безразмерным пространством.

Центральная часть пятна сделалась ослепительно яркой, и из нее в центр воронки устремился поток оранжевой энергии, похожей на исполинскую прямую молнию. Он хлестанул меня, сбив устоявшееся вращение, и затянул следом за собой, в багряную полость прохода.

Я очутился внутри невероятно большого торнадо или вращающегося тоннеля. Стенки его кружились облачно-серыми туманными изгибами, изредка озаряемые багряными и красными вспышками.

Я по-прежнему сохранял способность видеть, слышать и думать, но не более того. В целом же, меня несло как осенний лист, попавший в стремительный поток. Зарницы становились все чаще, а вместе с ними увеличивалась и общая скорость движения.

Каким-то непостижимым образом я слился с молнией, с этим неистовым потоком бушующей энергии в единое целое, стал ее малой частичкою. И вместе с ней мы устремились по этому немыслимому переходу. Повороты следовали один за другим, внезапные взлеты сменялись неожиданными падениями. Вероятно, у меня перехватывало бы от них дух, если б я имел возможность чувствовать свое тело. Я словно бы очутился на фантастических «русских горках», а гибкая лента молнии служила средством передвижения по ним.

Движение сопровождалось странным звуком, балансирующим на гране восприятия. То он был похож на тысячекратно повторенный шелест сухих листьев, то на отдаленный грохот, словно где-то сталкивались друг с другом целые пласты земной коры.

То и дело появлялись боковые проходы и ответвления. Некоторые из них имели иной цвет, размер и скорость вращения. Молния, известным только ей способом, сама находила верный путь. Темп и тональность звука менялись при каждом переходе, но все же в них было нечто однообразное.

Поначалу происходящее было даже интересно. Быстрая череда изгибов, красочные переходы в иные ответвления, неожиданное изменение скорости. Но вскоре все это стало надоедать. По сути – ничего не менялось, и мне стало казаться, что это движение будет длиться бесконечно долго.

Дальнейшие события разворачивались на удивление однообразно, если учитывать «сложившиеся реалии». Я не знаю, как долго все это продолжалось, так как чувство времени, как и чувство пространства, в этом месте отсутствовали.

Умные мысли в голову не лезли – может, все еще сказывалось похмелье? – зато глупые так и кишели вокруг.

Больше всего это походило на старенькую «нетленку» Волкова – меня, словно Элли, затянуло в смерч, который вполне могла послать некая злая волшебница, к примеру, та же Гингема. Значит, если опираться не на логику, а на ее отсутствие, то меня по всем правилам несет в Волшебную Страну. Наконец-то я увижу Страшилу и Железного Дровосека!..

Да, так недолго лишиться и последних остатков разума. С другой стороны – было бы чего лишаться.

При всем при этом изменения в окружающем меня мире все же происходили. Красный цвет зарниц распался на множество оттенков, которые накладывались друг на друга, создавая объемную картину, словно цвета в этом месте не были одномерными. Их мельтешения перекликались друг с другом, казалось бы, в совершенном беспорядке. Но сквозь это бешеное вращение проступило иное движение, медленное и неспешное. Казалось, что вращается вся вселенная – неторопливо, но незыблемо и как-то особенно веско. Вокруг же самой центральной молнии обозначилось тусклое золотое свечение.

Неожиданно, по стенкам тоннеля пробежали черные трещины. От него стали откалываться целые куски и уплывать куда-то вперед. Темнота, обнажившаяся за ними, казалось, имела свой собственный голос: угрожающий визг на гране восприятия. Остатки тоннеля, с молнией по середине, теперь удалялись от меня, постепенно набирая скорость. Казалось, что я смотрю вслед уходящему поезду, который имел наглость уехать без меня.

Непроницаемая, всеобъемлющая темнота сомкнулась вокруг меня. Тот звук, что я слышал, оказался тишиной – столь же абсолютная, как и наступившая темнота. Мое сознание пронзило странное, давно забытое чувство из далекого детства – страх перед темнотой и одиночеством. Страх перед Пустотой. Я с удивлением осознал, что вокруг меня ничего нет. Абсолютно ничего!

Ничто. Пустота. Здесь не было ни материи, ни энергии, ни времени. Не было никаких отправных точек, от которых могло бы оттолкнуться сознание. Ноль и бесконечность в одном флаконе. Вечность – то, что было до того, как все началось, и то, что останется после того, как все закончится.

Ни о каком движении здесь не могло быть и речи, в том числе и о движении мыслей. Но это понимание не вызвало страха. Я словно бы начал засыпать. Сознание становилось вялым, мысли постепенно меркли перед авторитетом того состояния, в которое мне предстояло погрузиться. Вечный сон, вечное спокойствие, абсолютное небытие. Не к этому ли я стремился? Не этого ли я хотел? Хотя это казалось уже не важным. Все уже неважно…

Но что-то мне помешало, разбудило меня. Какое-то странное чувство, словно здесь что-то есть. Или кто-то есть. Проснулся интерес: что бы это могло быть? Затем любопытство: а как такое возможно?

Я понял, что окончательно проснулся. Еще я понял, что совсем не хочу засыпать вновь. Хотелось действовать, что-то предпринять, завершить начатое, и начать новое.

Затем я почувствовал прикосновение. Не физическое, но более глубокое, мысленное. Я словно бы на мгновение слился с могучим разумом, на фоне которого был всего лишь каплей в сравнении с океаном.

Безбрежный океан, могучий океан чистой мысли. Его принципы, постулаты и желания были столь не похожи на человеческие, что для меня они просто не существовали. Он оперировал понятиями, до которых я не смог бы дойти даже через миллион лет непрерывных размышлений. Я походил на микроба на его теле, и даже меньше. И он это понял.

Наш контакт длился мельчайшие доли микросекунды, и за это время я был изучен, оценен, и – признан негодным. Эхом раздался отголосок чужой мысли, дескать, устройство этой системы парадоксально и неустойчиво…

…Затраченные средства не адекватны полученному результату…

…Нестабильность заложена так глубоко, что если попытаться ее изменить, то рухнет вся система…

Меня коснулась волна легкого удивления: как подобная система просуществовала до сих пор? А затем, поток столь же мощной воли, каким был и разум, отшвырнул меня прочь. Вернее, не отшвырнул, а просто отошел. Но если вдруг планета начнет двигаться, а человек останется на месте, то он воспримет это именно как свое движение. Так же и здесь: я уподобился песчинке на фоне планеты. И теперь мне показалось, что меня просто отшвырнули. Неожиданно я ощутил головокружение, и понял, что на самом деле падаю.

А потом был удар, и мое сознание раскололось вдребезги…

Глава 2.

…Я очнулся, пришел в себя или проснулся – просто в некоторый момент времени я почувствовал, что вновь способен мыслить. Я мыслю, а это значит?..

Но дальше этого дело не продвинулось. По крайней мере, не сразу. Сначала мне показалось, что я все еще нахожусь в той пугающей пустоте, но я быстро откинул эту мысль. То чувство благоговения и страха, что я ощущал в пустоте, отсутствовало. Было похоже, что я сижу в темной комнате с закрытыми глазами. Да и тело словно бы оцепенело и затекло, но все ж таки было…

Очень медленно, словно просачиваясь сквозь слой густой ваты, стали пробиваться запахи, еще медленнее – звуки. Я жадно, как сухая губка воду, впитывал их, глотал, наполнялся. И чем глубже они в меня проникали, тем дальше отступало оцепенение, пока, наконец, не отступило настолько, что я в полной мере ощутил собственное тело.

Я попробовал открыть глаза, но, открыв их, ничего не увидел. Родилось беспокойство, и даже страх – больше всего на свете я боялся остаться калекой. Приток адреналина, вероятно, помог – оцепенение начало отступать быстрее.

Тьма перед глазами постепенно сменялась мутными пятнами, а затем распалась на черные пятна и красные блики. Зрение прояснялось, появилась фокусировка, перспектива, контрастность. Поступающие от зрительных рецепторов данные накладывались на данные вестибулярного аппарата и на данные, полученные от обонятельных и осязательных рецепторов. Мозг жадно впитывал каждую толику получаемой информации и, как мог, складывал воедино эту мозаику. Раскручивался тяжелый маховик мышления, и вскоре сработало «зажигание» – я начал осознанно оперировать поступающими от органов чувств данными.

Оцепенелость организма отпустила меня настолько, что я нашел в себе силы оглядеться. Помещение, в котором я находился, было весьма обширным. От боковых стен меня отделяло не менее десяти метров, а от передней стены – все двадцать пять.

Сам я сидел на каменном троне с высокой спинкой. Подлокотники трона были выполнены в виде лежащих пятнистых кошек, возможно, леопардов. Трон был установлен на невысокий постамент в центре помещения. Перед ним находился выложенный камнем открытый очаг, а за ним каменный алтарь, покрытый черными пятнами. В боковых стенах, на высоте трех метров, тянулись два ряда узких окошек, а в передней стене имелся большой прямоугольный проем, прикрытый меховой занавеской.

Помещение было построено из толстых брёвен, пол устлан соломой, а стены покрыты шкурами и головами животных. Прямо возле меня валялись каменные осколки и деревянные щепки; некоторые слегка дымились. Сильно пахло озоном, воздух казался неестественно свежим, как после грозы.

Откуда-то сверху упало несколько небольших досок. Подняв голову, я обнаружил над собой в крыше приличное отверстие, с обугленными краями. Похоже, что сюда недавно ударила молния.

Однако любопытства этот факт не вызвал. Скорее я почувствовал разочарование и вновь подступившую апатию. Либо я продолжаю спать, либо я очутился в неизвестном месте, довольно варварски оформленном. Мне не претила ни одна из этих перспектив, – я предпочёл бы проснуться у себя дома и привести свою жизнь в порядок. Я, похоже, вышел на порог четвёртого пути, не предусмотренного былинами…

Сквозь оконные проемы внутрь помещения проникали огненные блики вперемешку с лоскутками тумана или дыма. Со стороны улицы доносились громкие крики – не то боли, не то злости.

Медленно, с трудом преодолевая сопротивление все еще оцепеневшего тела, я поднялся, и направился к дверному проему. Тело затекло, но на то, чтобы размяться, не было времени: хотелось поскорее во всем разобраться. Я торопился жить.

Отдернув занавеску, я вышел на улицу. Моим глазам предстало фантастическое зрелище. Среди причудливо плавающих в воздухе жгутов дыма и тумана, зловеще освещенных светом факелов и пожаров, беспорядочно носились мохнатые фигуры. Они с животной яростью рубили и кололи друг друга разнообразным холодным оружием.

Прямо предо мной, одна высокая фигура с вытянутой мордой лица и высокими рогами, вспорола брюхо другой, менее высокой, но зато остроухой личности, оружием, похожим на серповидный топор на длинном древке. Брызнула кровь и внутренности вывалились наружу. Ушастый закричал, но, несмотря на смертельную рану и торчащие из нее кишки, продолжил бой. Успокоился он только после того, как ему раскроили череп.

Победитель радостно заблеял, фыркнул белесым паром и огляделся.

Его глаза встретились с моими.

Они казались круглыми и горящими своим собственным светом, как у льва. Хотя, конечно же, они не светились. Все дело здесь в пресловутом зеркальном слое, расположенном за радужкой глаза, служащем цели наиболее эффективного улавливания световых волн. Он-то и позволяет тем же самым львам видеть в темноте. Зеркальный слой, между прочим, есть и у травоядных животных. Хотя – о чем это я?.. Об этом ли стоит рассуждать, столкнувшись со столь необычным явлением, как ходящий на задних лапах козел?..

По его физиономии невозможно было определить, что он чувствует, но, сдается мне, его морда вытянулась еще больше. После почти трехсекундного замешательства, он истошно заблеял.

Теперь я видел не только его внешнее сходство с козлом, но и внутреннее: чего орать-то? Мне и так забот хватало…

Усилия козлоголового не пропали даром. Видимо, то, что я принял за блеяние, на самом деле оказалось речью. На зов сбежалось около двух десятков различных особей. Половина из них были похожи на оравшего обладателя козлиной внешности, а оставшиеся – на убиенного им «остроухого». У вторых субъектов было во внешности что-то кошачье, может разрез глаз, уши или хвосты. А может – все вместе.

Два десятка горящих глаз, словно лазерные прицелы снайперских винтовок вперились в меня. Внезапно огоньки глаз поплыли, закружились. Вестибулярный аппарат по непонятной причине дал сбой, и я почувствовал нарастающее головокружение. В сознание проникла кричащая боль и я почувствовал, как все, что было вокруг меня начало исчезать, отступать. Я терял сознание. Водоворот светящихся глаз слился в сплошной горящий круг, обруч. Он подступал ко мне, сжимался, а за ним опять проступила загадочная пустота. Неожиданно два огонька остановились, выбились из общего хоровода. Погасли, вновь зажглись и чуточку приблизились. Я сосредоточился на них и огромным волевым усилием постарался удержать ускользающее сознание. Каким-то чудом мне это удалось – головокружение прошло и сознание прояснилось. Оказалось, что я по-прежнему смотрю в глаза козлоголовому существу, и выражение его глаз не предвещает мне ничего хорошего. В тот же момент я ощутил холодок в районе живота, и только теперь понял, что на мне нет одежды.

Я удивительно остро почувствовал свою наготу, но не из-за отсутствия одежды, а из-за отсутствия оружия. Инстинктивно я дёрнулся к трупу ближайшего кошко-человека, мня подобрать его копье. Рогатый субъект отреагировал мгновенно: бросился ко мне, замахиваясь топором. Происходящее имело характер сновидения. Видя, как козлоногий заносит свой топор, я очень ясно и отчетливо осознал, что увернуться от прямого удара можно только в кинофильме. Причем – иностранном. Если кто-то бьет тебя топором, то, сомнений быть не может: он попадет. Единственный шанс это предотвратить – ударить первым, причем бить желательно не голыми руками.

Это понимание словно вспышка в мозгу – родило чувство бессилия. И – страха перед бессилием. Но если меня бьют, пусть даже во сне, я всегда отвечаю. Поэтому я как мог, постарался ускорить процесс приближения к оружию кошко-человека. Хотя при этом я и понимал, что не успею. Мешало все то же оцепенение организма.

Я подхватил копье с широким клинком как раз в тот момент, когда топор опустился мне на спину. Боль черной молнией рассекла сознание. Вместе с болью пришла волна злости: неужели все закончится так глупо! Резким движением я развернулся и вогнал похожее на тесак лезвие прямо в живот нападающему. Кровь брызнула из перерубленных артерий и вен, окатив меня солоноватыми брызгами. Руки покрылись теплой влагой. В тусклом свете чужая кровь казалась черной.

Боли я уже не чувствовал, но и удержаться на ногах не сумел. По телу разливалась слабость, ноги стали подкашиваться словно ватные. Все закружилось, завертелось, а потом сомкнулось. Краем гаснущего сознания я понял, что лежу на земле, а кошко-люди бросаются на противников с удесятеренной яростью и совершенно уж истерическими криками.

Затем свет окончательно померк.

Глава 3.

Дрема. Полусон. Граничное состояние между сном и явью, неизменно сопровождаемое ощущением тепла и уюта. И сознание, и тело расслаблены, приятная истома разливается по всему организму. Просыпаться окончательно нет никакого желания, но и заснуть уже не получится. Все проблемы и тревоги словно выветрились из головы.

Дрема всегда ассоциировалась у меня с небольшим мохнатым существом. Оно приходит к детям. Ляжет под бочок, приобнимет, – с ним и тепло и уютно. К сожалению, дрема не любит взрослых и чем старше становится человек, тем реже она его посещает. Я уже давно не испытывал подобного чувства.

Краем сознания, я уловил негромкие звуки. Остатки сна как майкой сдуло. Неприятно засосало под ложечкой. Почему-то я уже знал, что именно увижу, когда открою глаза. Может, из-за запаха.

Пахло кошачьей шерстью, а у меня дома кошек не было.

Я лежал на груде меховых одеял, расстеленных на полу небольшой комнаты с темными деревянными стенами. Кое-где со стен и потолка свисали пучки засушенных трав. Помещение было чистым. Свет проникал сквозь небольшие оконца, расположенные под самым потолком.

За мной следили, и мое пробуждение не осталось незамеченным, в комнату вошли двое, мужчина и женщина.

Представители этого народа действительно походили на кошек, но человеческие и кошачьи черты в них настолько переплелись, что трудно было отделить одно от другого. Нельзя было с уверенностью сказать, что голова у них кошачья, а тело человеческое, или наоборот.

Хотя к кошачьим чертам можно было отнести их заостренные высоко посаженые уши и хвост. К тому же все их тело было покрыто короткой грязно-белой шерстью. На лице, кистях рук, стопах и кончике хвоста шерсть имела черный окрас.

К кошачьим же чертам относился необычный разрез глаз и стреловидный зрачок. Однако передвигались они прямо, на двух ногах, вместо когтей на пальцах росли ногти, а у женщины были хорошо развиты грудь и бедра.

Человеческая раса отличается от остального животного мира. Нигде в природе не встретишь столь явно выраженное развитие женской груди, так красочно воспетой тысячей поэтов и художников. Да еще походка. Любое животное при ходьбе старается укрыть свои слабые места. Человек ходит иначе, оставляя открытым самую уязвимую часть своего организма – живот.

Возможно, эти существа эволюционировали от какого-либо подвида кошачьих, но удивляло наличие некоторых явно регрессивных признаков – того же хвоста.

Однако сколь не казались они похожими на людей, все это сходство рассеялось, как только я взглянул в их глаза.

В глазах было нечто необычное, загадочное и – нечеловеческое. Словно через них на меня смотрело само прошлое. Казалось, что они светятся таинственным светом, первозданной гармонией, мудростью, которой обладает разве что природа. Повеяло чем-то древним и чужим. Но все же я почувствовал некое иррациональное родство с этими существами. Появилось чувство чего-то глубоко забытого, утерянного в веках, причем не только мной, но и всей человеческой расой.

А еще в глазах чувствовалось присутствие разума: они изучали меня, глядя при этом в самую душу…

Вошедший мужчина был старым, но не дряхлым. И несмотря на то, что седина обильно рассыпалась по его шерсти, весь его облик был пронизан силой. Причем не показной, внешней, а глубокой, внутренней. Она чувствовалась в его движениях, повороте головы, осанке и взгляде. Было видно, что это существо привыкло повелевать.

Одежда его была пестрой и богато украшенной, и состояла из длинной юбки, мокасин и пышного головного убора. К элементам одежды, вероятно, можно было отнести и украшения: всевозможные браслеты, ожерелья, монисто и талисманы. Все это было выполнено очень искусно, резьба и узоры казались ажурными и утонченными. Множество подвесок и бахрома делали наряд еще более пышным.

Головной убор в основном состоял из перьев, закрепленных на налобном ремешке. По бокам свисали длинные шнуры с нанизанными на них разноцветными бусами. Сзади свисало два длинных хвоста, усеянных перьями. Перья к низу постепенно уменьшались. Сам налобный ремешок был прошит многослойным узором. Казалось, он не имеет ни начала, ни конца.

В руках у существа был небольшой посох, окованный золотыми и серебряными кольцами. Навершием ему служил чей-то череп и несколько пушистых хвостов.

Пышность одежды и обилие украшений могли говорить о высоком положении в местном обществе. Варварское великолепие и первобытные черты как-то странно сочетались с величественностью и статностью.

Второе существо было женского пола. У него… то есть, у нее была хорошо развита грудь. Соски груди были лишены шерсти, и задорно выглядывали темными кружками. Неплохо оказались развиты и бедра, слегка прикрытые узкой набедренной повязкой из темно-синей материи. Лицо можно было назвать даже симпатичным, если сравнивать с ее спутником. Уголки глаз чуть загнуты к верху, а сами глаза – глубокие и синие, как у сиамской кошки. Изящный носик чуть вздернут, губы несколько тонковаты и имеют непривычный черный цвет. Вся ее фигура в целом была более грациозная, чем у плечистого спутника.

Как ни странно, но украшений на ней оказалось совсем немного, что, опять же, свидетельствовало в пользу моей гипотезы о связи оных с положением в обществе.

Я отметил, что при свете дня эти существа уже не выглядели чем-то отвратительным или ужасным. В них была своя красота, грация и изящество, которые присущи скорее кошке, нежели человеку. Но, как говорится – красота в глазах смотрящего. Интересно, что сейчас было в глазах у этих существ? Сдается мне, что от этого вопроса будет зависеть моя дальнейшая жизнь. Вернее – от правильного ответа на него.

В целом эти существа были мне симпатичны. Появилось чувство благодарности: все же они меня вылечили. Причем вылечили полностью: от раны не осталось даже шрама.

Кошко-человек мужского пола несколько минут изучал меня, после чего заговорил. Голос у него был необычный, певучий, изменчивый. Он произнес всего две-три фразы, но тембр его голоса за это время несколько раз менялся от тенора до различных оттенков глубокого баса. Интонация так же менялась, от слога к слогу, от начала – к концу фразы.

Звуки чужой певучей речи произвели на меня странное ошеломляющее впечатление. Я только сейчас вспомнил одну важную деталь: русский язык не является стандартным языком всех племен и народов.

Мне казалось, что между нами промелькнула искорка понимания, что мы способны понять друг друга без слов, а тут выяснилось, что это далеко не так. Переход от одного состояния к другому был неприятен. Неожиданно я понял, что мне пред-стоит долгая и кропотливая работа по изучению здешнего языка и налаживанию контакта.

Как всегда, любые неожиданные препятствия, появляющиеся на моем пути, вызвали внутренний протест и испортили настроение. Словно я пришел домой после трудного дня в надежде отдохнуть, а там выясняется, что вначале надо навести в нем порядок. Привыкший работать головой, а не руками, я, как всегда, начал обдумывать обходные пути, дабы обойти преграду, а не ломиться напрямик. После недолгих размышлений, я понял, что обойти это препятствие не удастся. Вернулось спокойствие, мозг мысленно настраивал себя на долгую работу, старался найти приятные аспекты, дабы увеличить ее результативность.

Для пущей важности я произнес цветастую речь, в которой выразил свою благодарность всему его народу, а также надежду на дальнейшее благоприятное развитие наших отношений.

И чуть было не рассмеялся. Совершенно голый, сидя на груде меховых одеял, я на полном серьезе объяснял что-то существу, непохожему на человека, да к тому же не говорящего по-русски.

При этом смущения я не испытывал, было такое чувство, словно я разговариваю с собакой или кошкой. А для них, как известно, интонация важнее, чем смысл слов. Поэтому я старался говорить как можно мягче и дружелюбнее.

Моя речь произвела на старика странный эффект – он словно оцепенел, что напомнило мою собственную реакцию на его речь. Но он быстро собрался, и заговорил на другом языке, менее певучем, но зато более разборчивом.

Я отрицательно покачал головой, дескать, все равно не понимаю. В этой ситуации могло помочь принятие спиртного, причём в количествах кажущихся немыслимыми с утра. Это средство, как известно, является универсальным переводчиком.

Но видимо, у старца были свои взгляды на жизнь. Он что-то негромко сказал своей спутнице, а затем они вместе удалились.

Я остался в полном одиночестве и замешательстве, совершенно не представляя, что мне делать, оставаться ли на месте, или попытаться выйти. В любом случае, не мешало оглядеться.

После внимательного осмотра помещения, мне удалось найти короткую меховую юбку и обувь из мягкой кожи, больше всего напоминающую мокасины. Юбка стягивалась гибким ремнем – толи из сухожилий, толи из лиан – пропущенным сквозь нашитые петли. Мокасины имели шнуровку. Их подошва крепилась к голенищу несколькими рядами тонких кожаных ниток-ремешков. Это была очень прочная и удобная обувь и мне понравилась, чего я не мог сказать о юбке. Облачившись в этот не хитрый наряд, я вышел из комнаты.

И попал в помещение с троном, на котором очнулся в прошлый раз. Комната находилась в его дальнем конце, и вполне могла являться пристройкой к основному зданию. Крышу заделали, осколки камней и доски убрали. В очаге едва теплились угольки. Похоже, кто-то жёг огонь ночью.

В тронном зале царила приятная полутьма. Сквозь множество высоких окошек проникали лучи солнца. Их свет казался белым, призрачным. Над троном в крыше располагалось приличное отверстие, но естественное, задуманное строителями, а не разгулом стихии. Свет проникал и сквозь него, словно луч прожектора, освещая трон. По наклону лучей можно было сказать, что светило либо еще не достигло зенита, либо уже перевалило через него. Чтобы узнать это наверняка, надо было выйти на улицу. Но что-то остановило меня от этого поступка. Может быть интуиция?

Осмотр помещения занял у меня около десяти минут. Меховые подстилки и солома на полу. Узкие циновки на стенах, раскрашенные в яркие, но очень хорошо сочетаемые тона. Там же развешаны деревянные лики-полумаски, головы незнакомых мне животных, гербарии из трав и темных цветов. Все это говорило о культуре, совершенно не знакомой мне ранее. Я не узнавал цветов и стилей, в которых были выполнены лики. Было во всем этом что-то чужое, созданное существами, отличающимися от людей не только обликом, но и внутренним виденьем мира.

Не найдя в помещении более ничего интересного, я уселся на трон и стал ждать дальнейшего развития событий.

Может быть, мне и стоило заняться интенсивным обдумыванием своего положения, оценить и пытаться найти из него выход. Но что б я не придумал – все это оказалось бы пустым.

Я не владею ситуацией, значит, на данном этапе от меня ровным счетом ничего не зависит. Гадать почему это произошло, где я очутился, и как это случилось – бессмысленно. Мозг способен работать автономно, независимо от сознания. Назовите это как угодно – подсознание, интуиция, связь с высшими космическими силами, ангелы-хранители – все едино. Между прочим, над этим я тоже не задумывался. Я просто отметил факт, что такое происходит.

Порою, встречаешься с необъяснимой проблемой, у которой нет видимого решения, и начинаешь портить себе жизнь ее разрешением, объяснением необъяснимого. Я в этом случае забываю о ней. А затем, по истечению времени происходит «озарение», готовый ответ и объяснение, с указанием причин, лежащих в прошлом, и последствий, скрытых завесой будущего. Все становится на свои места. Все становится понятным. Надо только уметь ждать.

А ждать я умел. «Все происходит вовремя с тем, кто умеет ждать» Поэтому я устроился поудобнее и заснул.

Проснулся я оттого, что услышал шаги. В помещение вошла все та же девушка. На этот раз она принесла глиняный горшочек с вкусно пахнущим варевом, глиняную ложку и несколько лепешек. Как видно, морить голодом меня не собирались. Это радовало.

Девушка остановилась, увидев меня на троне, но потом все же решилась подойти. Может, подействовала моя жизнерадостная улыбка? Вообще, если бы мне представился выбор, то я лучше бы пообщался с ней, а не с ее спутником. Но чувствуется, что серьезной беседы с ним мне не избежать…

Еда оказалась вполне съедобной, хотя и непривычной на вкус. Пока я ел, девушка стояла в сторонке; потом забрала посуду и удалилась плавной походкой, слегка покачивая бедрами.

Проспал я от силы часа два, наклон лучей не сильно изменился.

Через несколько минут послышались шаги, и в комнату вошла процессия, состоящая из девяти персон. С ними пришел и известный уже мне старик.

Кошкочеловек, вошедший первым, увидел меня сидящим на троне и резко остановился, так, что идущий следом врезался в его широкую спину. Может, я занял чужое место? Ничего страшного, мне не привыкать.

«Пробка» быстро рассосалась, и процессия чинно проследовала к трону.

Одеты они были весьма нарядно. По количеству перьев, мехов и украшений, а также по величественности походки и властности манер, они вполне могли сойти за здешнюю элиту. На некоторых были надеты короткие меховые накидки. И все они были вооружены, хотя оружие было столь обильно украшено, что вероятнее всего являлось парадной частью наряда. Смешнее всего в них была странная робость, которая проступала даже сквозь величие.

Вперед выступил самый пестрый представитель делегации. Я подавил в себе желание встать, подойти к нему и протянуть руку со словами «Очень приятно, царь», так как он мог не оценить шутку. Точнее сказать – не мог оценить. Да и – свято место пусто не бывает. Это я о троне.

Между тем, парламентер начал говорить.

Говорил он долго, с чувством и интонацией, нередко делая паузы, давая мне возможность оценить услышанное. По всему его виду можно было понять ответственность данного момента. Разглагольствовал он минут пятнадцать, а затем замолчал, вероятно, ожидая моего ответа.

Да, ну и ситуация сложилась! Они явно от меня чего-то ждут, вот только чего? Отправить бы сейчас этих вояк, скажем, завоевывать Казань. От греха подальше. Огорчает одно: Казань уже взяли. Не отдавать же обратно, правильно?

Тишина стала давящей, слышно было даже, как учащенно бьется чье-то сердце. Или это мое разыгравшееся воображение? Минут через пять они стали нервничать, то и дело я ловил подергивание хвостов и кончиков ушей. Хотя лица оставались абсолютно непроницаемыми и невозмутимыми, словно были вырезаны из камня.

Все смотрели на меня в ожидании ответа. Главный вождь смотрел, смотрел старик, смотрела свита вождя. Как писал Моэм в своем «Театре»: «Взял паузу, так держи ее любой ценой, чего бы это ни стоило» Кстати, писателем Моэм стал по совместительству, а основным его занятием была разведка и контрразведка. Старичок знал цену паузам…

Так прошло еще минуты две. Атмосфера накалялась все больше и больше. Тянуть «кота за хвост» дальше было опасно.

Поэтому, тяжело вдохнув, я опять блеснул своим красноречием. Я довольно-таки долго и обстоятельно объяснял присутствующим о важности того, что космические корабли бороздят просторы оперного театра и о других, не менее значимых вещах. Естественно, что никто кроме меня ничего не понял.

Они, сдается мне, очень удивились. В задних рядах послышался негромкий шепот. Вождь изумленно переводил взгляд то на меня, то на старика. Потом он заговорил, глядя на старца. Голос его постепенно набирал силу и наливался, как мне показалось, угрозой.

Старик по-прежнему глядел на меня.

На тираду вождя он ответил всего двумя спокойно произнесенными фразами, даже не посмотрев на него при этом. Глаза у последнего заметно округлились, он со страхом взглянул на меня, потом куда-то вверх, а затем, стараясь сохранить достоинство, удалился. За ним ушла и вся его свита. Последним ушел старик. Перед этим он хитро посмотрел на меня, и улыбнулся.

Ну что же, как сказал однажды Александр Невский: «Лед тронулся, господа крестоносцы!»

Лёд тронулся.

Глава 4.

Поужинал я в кампании все той же милой девушки-кошки. Спать улегся в той же комнате, в которой проснулся накануне. Сон пришел быстро и не нес в себе ни сновидений, ни кошмаров.

Проснулся я отдохнувшим и полным сил, но долгое время не хотелось вставать. Просто лежал, и вяло думал. Смогу ли я изучить местный язык, понять этих существ? Все же – это не люди. Их психика может столь же сильно отличаться от моей, как и внешний облик…

В тронном зале раздавались негромкие звуки, а затем я услышал приятный аромат съестного. Желудок напомнил мне, что завтраком пренебрегать не стоит, даже в самых экстремальных ситуациях. Но прежде, чем выйти, я размялся и сделал несколько силовых упражнений. Что-то внутри подсказывало мне, что стоит поддерживать физическую форму.

У очага орудовала знакомая мне девушка. Она помешивала варево в горшочке. Недалеко, прямо на полу, была расстелена небольшая скатерка, на которой лежали фрукты, поджаристые лепешки и жареное мясо.

Шаги мои были легки и бесшумны, но красотка их услышала. Поднялась она плавно, одновременно разворачиваясь лицом ко мне. Быстро, как пружина и грациозно, как кошка.

Я попытался изобразить жизнерадостную улыбку и неуверенно помахал ручкой. Это одновременно походило и на «прощание славянки», и на «у нас не все дома». Но эффект возымело положительный. Девушка улыбнулась в ответ, хотя в ее широко распахнутых глазах читалась насторожённость. К слову сказать, зубы у нее оказались слегка заостренными, хищными, но все же пригодными для потребления растительной пищи.

Жестом она пригласила меня к «столу», а когда я уселся, то поставила на скатерть горшочек с похлебкой. После того как с ней было покончено, она показала на красноватый фрукт и произнесла: «меян».

Ага. Похоже, ее вчерашний спутник оказался сообразительней, чем я предполагал. Он, вероятно, пришел к тому же гениальному заключению, что и я – надо учить язык. Все гениальное – просто, интересно, а все ли простое – гениально? Сам, конечно же, за это не благодарное дело не взялся, видать по статусу не положено, а поручил его своей помощнице.

Ну что же, «меян» так «меян»! Будем учиться говорить, сказавший «азъ» да скажет «буки»…

Я повторил название этого фрукта. Девушка внимательно посмотрела на меня, затем произнесла ещё раз, медленнее, четко расставляя интонацию. Я постарался повторить за ней.

На третий раз у меня вроде получилось правильно, потому, как девушка улыбнулась, а затем указала на себя и произнесла: «Альва».

Наверное, так звучит ее имя. Или название ее народа. Или племени. Или это означает – женщина. Или…как много «или»? Что подсказывает логика? Логичнее всего, если бы это было ее имя, чтоб я знал, как к ней обращаться. По крайней мере, я бы на ее месте назвал именно имя.

С другой стороны, чужая душа – потемки. А девичья душа для меня уж сплошная тьма. А если девушка еще и на половину кошка…

Попробуем подойти с другой стороны. Что говорит мне интуиция? Что это имя. Почему? Оно ей подходит. Певучее, гибкое, изящное. Чувства и разум сошлись во мнениях, поэтому примем на веру: Альва – ее имя.

Я повторил. Затем указал на себя, и хотел уже было представиться, но Альва меня опередила: «Киштеару». Я попытался, было, ее разубедить, но она опять повторила своё «Киштеару», причём жёстче, как-то по-сталински однозначно. Что же, примем за аксиому: меня здесь зовут Киштеару. Это я и продемонстрировал девушке.

Что означало это имя, я не знал, пока не знал. Но что-то было в ее тоне такое… Вроде если я окажусь не Киштеару, то я могу и вообще не оказаться. Каламбур, конечно, но если решил следовать интуиции, то стоит идти до конца. Естественно, до победного. Хе! Хотя с концом – это я смело!..

Наш урок продолжился и после моего скромного завтрака. Мы очень основательно изучили помещение, отыскивая в нем все новые и новые предметы. Пробежались по одежде, частям тела и глаголам. Я учился задавать вопросы и правильно на них отвечать.

По мере того, как я медленно, но неуклонно овладевал знанием языка, то стал понимать, что Альва обучает меня языку, который старик применил вторым. Может он легче, или более подходит для меня? Второе означает, что кошко-люди видят человека не в первый раз. Возможно, что меня сейчас обучают именно тому языку, на котором говорят местные люди. Или существа на них похожие. Конечно же, это пока что пустые домыслы, но все же. Кое-что встает на свои места.

Например, удивление старика, когда он заговорил со мной на этом, втором языке. А оказалось, что я его не знаю. Человек, который не знает человеческий язык. Удивительно? Удивительно. Я бы удивился.

Тогда «Киштеару» вполне может означать «человек». Но что-то во мне воспротивилось этой версии. Слишком много эмоций вкладывала в это слово Альва. Почтение, любовь, страх… хотя я могу и ошибаться. Однако – и на Солнце бывают пятна. А никогда не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

Наши занятия закончились далеко за полдень. Альва, видимо вспомнив свои прямые обязанности, удалилась, и вернулась уже с новой порцией еды; мое обучение продолжилось.

После того, как все вокруг обрело свои имена и названия, я предложил Альве выйти наружу. Звучало это, наверное, ужасно. Что-то вроде «я есть хотеть идти за стена», но Альва меня поняла. И ответила отказом. Вроде как, рано еще. Ну, рано так рано. Москва тоже не сразу строилась.

Следующий день был как две капли воды похож на предыдущий. И на следующий. И так всю неделю. Хотя языком я овладевал с пулеметной скоростью, и уже более-менее сносно мог общаться с моей пушистой учительницей.

Всю неделю я не уставал ей напоминать, что пора бы уже прогуляться по улице, но раз за разом получал отказ. Что-то происходило за этими стенами, и чувствую, что это «что-то» мне не понравится.

Живет себе человек, и не знает, что ему уже вынесен вердикт и подписан смертный приговор. Накормить накормят, чаем напоят, с сахаром, и – на плаху. А языку учат, чтобы мог возвестить о своём последнем желании. Или услышать и понять свой приговор. Или что-нибудь в этом духе – кто знает, каковы здесь понятия о справедливости? Однако покоя не дает один извечный, и всегда животрепещущий вопрос – а судьи кто?..

Хотя, Альва может обучать меня языку тайно, по приказу того же старика, в секрете ото всех остальных. Зачем? Да кто его знает… мало ли что творится снаружи, и сколько партий имеют там право голосовать в парламенте…

В любом случае, обучение шло мне на пользу. Из разбросанных речей Альвы и моих собственных догадок и предположений стала складываться рабочая версия происходящего. И выходило по ней примерно следующее.

Тот трон, что теперь пустовал, ранее был занят каменной статуей местного божества, по имени Киштеару. Теперь статуи нет, но есть я. Вопрос, считать ли меня ожившей статуей и является сейчас самым важным в повестке дня местных вождей.

Одни, во главе со стариком, говорят – считать. А другие, собственно, большинство местных вождей, говорят – надо разобраться. Как ни странно, никто напрямую так и не решился назвать меня не Киштеару. Может быть, боятся небесной молнии, карающей за ересь?

Набожность и страх перед богами в этом случае играют на моей стороне. Да и молния, в самом деле, была.

По рассказу Альвы, в ночь, скажем так – «моего прибытия», на местное племя напало другое племя. Дабы разрушить их храм и статую божественного Киштеару. Затем с небес ударила молния, прямо в центр храма. Потом вышел я. И убил вожака нападающих. Все просто.

Что еще? Племя, в которое я попал, зовётся феллаи. Племя, напавшее на них – паны .

Минусы – я не похож на феллаи.

Плюсы – статуя исчезла, появился я. Я дрался на стороне феллаи, рисковал своей жизнью, а, по словам все того же старика – даже пожертвовал ею.

Итог – надо разбираться дальше.

Как разбираться? Очень просто. Либо я подтверждаю свое божественное происхождение, либо не подтверждаю. Во втором случае меня убивают. Что произойдет со мной в первом случае – тайна за семью печатями.

Вот только, каким образом я могу подтвердить своё божественное начало, Альва не говорила. Придется пораскинуть мозгами.

По моим настоятельным рекомендациям, Альва принялась учить меня ещё и местному наречию. Изучение двух столь не похожих языков могло стать проблемой, но было жизненно необходимо. Я должен буду знать, о чем здесь говорят, а говорить феллаи будут только на своем языке.

Факт изучения языка феллаи я попросил держать в тайне, даже от старика.

Кстати, старика звали Вулао, и он оказался отцом Альвы, а по совместительству – местным шаманом. При чем, по словам его дочери, – очень могущественным шаманом. Его полномочия были велики, но не безграничны. Сейчас он тянул время, стараясь сохранить мне жизнь. Зачем ему это нужно, я не знал. Возможно, для целей мерзких и гнусных, а может, и нет. Время покажет. История нас рассудит. Как там еще?..

В любом случае, я не собирался вступать в игру, не зная ее правил. Да и играть по чужим правилам, изначально означает поражение. Надо сделать нечто такое, чего от меня никак, и никто не ожидает.

А чего, собственно, от меня ждут?

Ну, самое вероятное, что я попытаюсь бежать. Тогда все просто – боги не убегают. Меня находят и к всеобщему удовлетворению казнят. А убежать я не смогу. Я не знаю местности, я не знаю возможностей феллаи (может у них самолет в сарае стоит?), да и самое важное – мне некуда бежать. Ежу понятно, что в моем мире, на многострадальной планете Земля, не обитает племя, похожее на гибрид человека и кошки. Гадать куда я попал – все равно, что тыкать пальцем в небо.

Второй вариант – это признать себя Киштеару. Но это значило бы, начать играть на стороне Вулао, по его правилам. А точнее – выполнять все, что он мне скажет, так как он знает о Киштеару намного больше, чем я.

Ни первое, ни второе меня не устраивало. Надо начать свою игру. Ведь на кон поставлена, самое малое, моя жизнь, «а жить так хочется ребята…»

Вводные у меня есть, надо продумать стратегию. Вариант Вулао меня вполне устраивает, поскольку в этом случае я не умру и продолжу существование. Кому это нужно? Вроде бы мне, но я не уверен. Может еще кому-нибудь? Ведь не может быть, чтобы все это было просто так. Как сказал Булгаковский Воланд: «Никому и никогда ни с того и ни с сего кирпич на голову не падает». Но на мою многострадальную голову, похоже, упал небоскрёб… или американский «Боинг» – они в последнее время часто стали падать.

С другой стороны – кто может лучше всего знать о Киштеару, как не сам Киштеару? Мне с трудом верится, что до сего момента Вулао имел возможность поговорить с этим богом, так сказать – «лично». А здесь получается, что все то, что он мне инкриминирует, я могу с лёгкостью отвергнуть, дескать, ошибаешься старичок. Кто из нас двоих Киштеару, ты или я? Пусть только сначала докажет, что я действительно Киштеару. А там глядишь, я и сам поверю. А что? Работа не пыльная, сиди себе на троне да властвуй…

Опять же – Вулао простачком не выглядит. Он прожил долгую жизнь (по словам Альвы сто пятнадцать циклов), и прожил ее не кем-то, а самым что ни на есть настоящим шаманом. Меня не удивит, если он решит подстраховаться. И даже больше – от него можно ожидать трюка внутри трюка. Вообще, борьба за власть – это самая грязная вещь на свете. Но для меня в данном случае она равнозначна борьбе за жизнь. Хотя, когда оно бывает иначе?

В целом, не самый паршивый расклад в моей жизни. А дальше – как карты лягут.

Глава 5.

Работать с Альвой было сплошным удовольствием. Ее энергия и ум оказались просто неистощимы. Она то и дело выдумывала разные трюки, дабы облегчить мое обучение. К тому же она обладала тонким чувством юмора, а это качество помогает во всех случаях жизни.

Общаясь с ней, я старался понять, каким образом движется ее мысль. Какие реакции возникают на то или иное действие или событие. Как происходит построение логической цепочки и принятие окончательного решения.

Мои опыты дали мне много больше, чем просто знание слов здешнего языка. Постепенно, я начинал понимать, как мыслят кошко-люди, какие чувства ими движут. А в результате, старался думать, как один из них.

Можно написать тысячи разговорников и словарей, но по ним человек никогда не научится говорить. Надо думать на том языке, который изучаешь. Но с феллаи была небольшая проблема: думать на их языке было не сложно, намного сложнее было думать, как они. Надо было знать, что они считают смешным, а что грустным, что считают святым, а что подлым. Задачка не из лёгких, но сдаётся мне, что «под дулом пистолета» можно сделать и не такое.

В результате я понял, что никто без веской причины меня не убьет. Еще мне стало ясно, что выяснение моей божественности – процесс трудоемкий, и может затянуться на годы. Опрометчивых решений феллаи не принимали: лучше затратить время, чем совершить непоправимую ошибку. Отрезанную голову обратно не приставишь, сделанного – не вернешь назад. Ошибки невозможно исправить, но их можно не допустить…

Самое страшное, что меня могло ожидать, это вызов на «смертельный поединок». Если кто-то из феллаи решится рискнуть своей жизнью и проверить, таким образом, моё происхождение.

Но принцип подобной проверки соответствовал какому-то древнему закону ом-Тал, по которому все требуется подвергать испытанию. А к закону этому не прибегали вот уже несколько сотен лет. Странным покажется, если кто-то вспомнит этот забытый закон, поскольку сохранился он, наверное, лишь в памяти шаманов.

Да и тогда придется поднять и более древние законы. А их разбирательство и применимость к моему конкретному случаю могут растянуться уже не на годы, на сотни лет. Так долго жить я не собирался, да и боюсь, наскучит долгая жизнь.

С другой стороны, мое божественное происхождение могло подтвердить «чудо», то есть «действие, вызванное миром духов или богами». Надеяться на чудо, с моей точки зрения, можно и даже нужно. При этом на богов надейся, да сам не плошай.

Поэтому я начал потихоньку действовать, стараясь никуда не вмешиваться, но при этом постичь, кто, чем дышит.

Несмотря на сопротивление Альвы, я все же стал выходить на прогулки. Я заметил, что на ее психику сильно давит мое «божественное» происхождение. Стоило мне проявить категоричность, как она сразу отступала. Из учительницы и наставницы она медленно превращалась в советницу. И в скором времени уже не прекословила моим решениям, – только советовала и предупреждала. Свое решение я мотивировал изучением языка, но дал понять, что осуществлю его в любом случае, с ее помощью, или без нее. Гуляя по поселению, я старался не мельтешить и ни во что не вмешиваться. Просто ходил и смотрел, как живет это племя, свой глазок – смотрок.

Деревня феллаи была не большая – двадцать пять домов. В ее центре располагалась небольшая площадь и огромный, выложенный камнем очаг. И площадь, и очаг использовали по праздникам и во время религиозных церемоний.

Само поселение, как и каждый дом в отдельности, было сориентировано строго по сторонам света. Деревню окружал высокий бревенчатый частокол. В северной части поселения находился «дом воинов», в котором проживали все неженатые мужчины. В южном конце находились единственные ворота. Храм Киштеару располагался в восточной стороне, а в западной стояли склады провизии и припасов, а также ремесленные мастерские. Дома образовывали одну большую улицу, от ворот и до «дома воинов». Внутри поселения находилось три колодца.

Однажды на прогулке меня заметил верховный вождь, тот, что произносил приветственную речь. Сказать открыто ничего не сказал, но приставил ко мне двух конвоиров. Для охраны.

Это уж совсем развязало мне руки, чего он никак не ожидал: я стал покидать пределы деревни и обследовать местность.

Деревня феллаи расположилась на сравнительно открытой местности. На западе, востоке и юге начиналось редколесье, переходящее в полноценные исполинские джунгли. Высота и размеры местных деревьев были поразительны: они походили на небоскребы, и их верхушки терялись где-то в облаках. Облака при этом, казались особенно низкими, и проливались на землю постоянным моросящим дождиком. Иногда дождь усиливался, и становилось прохладнее. А если к тому же поднимался ветер, то становилось настолько холодно, что дождь превращался в снег. Впрочем, он всегда таял, так и не коснувшись земли. Солнце появлялось редко и всегда неожиданно. Когда это происходило, то становилось нестерпимо жарко и даже душно; любая тень в такие моменты воспринималась за счастье.

На северо-востоке от деревни раскинулось приличное озеро. На севере продолжалась равнина, на которой феллаи содержали небольшие поля или огороды. За ними опять начинались непроходимые леса, а еще дальше, по словам Альвы, находились горы. По словам же Альвы, в тех горах имелось несколько шахт по добыче различных минералов, в том числе и металлов.

В целом, деревня феллаи жила не богато. В озере ловили рыбу, используя небольшие лодки. В огородах выращивали овощи и травы, в лесу собирали ягоды и фрукты. Но в основном племя жило охотой. Феллаи были кочевым племенем, которое с наступлением теплого времени года начинало кочевать по лесам. Они не разводили скот, не имели собственных стад, но все же были кочевниками, жившими охотой и лесом. Для охоты использовали лук со стрелами, а также многочисленные ловушки и силки. Странным мне показалось, что лук не использовали в бою.

Сельское хозяйство у феллаи было развито слабо, вероятно в связи с непредсказуемым климатом этих земель, и использовалось только в окрестностях постоянных городов, которых у феллаи, считая эту деревню, было всего семь. Зато продвинулись некоторые другие ремесла. В их числе и виноделие. Дикий виноград рос преимущественно в нижнем ярусе исполинских лесов, где климат был более-менее ровным. Феллаи использовали его для приготовления отличных вин. Вина мне разрешали пить от пуза, чем я пользовался без зазрения совести. Вино расслабляет, снимает напряжение, сглаживает все острые углы. Под его действием моё положение не казалось таким уж страшным и неприятным. Все-таки: природа, чистый лесной воздух, отсутствие радиации, смога, озоновых дыр и подобных городских прелестей – здоровый образ жизни! Я стал относиться к происходящему, как к временному отпуску. При этом предпочитал не думать о том, сколько этот отпуск продлится.

На высоте оказались гончарное и кузнечное ремесла. Феллаи знали о гончарном круге и о доменной печи, знали ковку и литье в земляные формы. Хотя горнодобывающая отрасль была развита плохо и ограничивалась поверхностными шахтами. Поэтому железо и другие металлы было очень ценным. Как следствие – особым почтением пользовалось металлическое оружие.

Воин мог получить оружие только тремя способами. Оно могло быть изготовлено специально для него – за воинские заслуги, могло быть отнято в бою у противника, и могло быть подарено старшим воином. Появление у воина железного оружия означало переход на более высокую ступень в обществе. Однажды получив его, воин более не расставался с ним ни во время еды, ни во время сна, ни даже после смерти – часто воинов хранили вместе с их оружием, если только перед смертью он не соизволит подарить его молодому воину. Такой воин после этого считался чем-то вроде приемного сына умершего, связанного с ним духовно. Некоторое дарственное оружие передавалось из поколения в поколение, и насчитывало порою не одно тысячелетие на своем веку.

Основным оружием феллаи были длинные кинжалы с двумя желобками на клинке, сливающимися к острию в один. А также глевы – короткие копья с широким однолезвийным наконечником, похожим на тесак. Все оружие было покрыто узорами, повествующими о ратных подвигах его владельца, и украшениями в виде перьев, бахромы, кисточек и тесемок, говорящих о его социальном статусе. Оружие феллаи было универсальным: оно могло быть использовано как в ближнем бою, так и для метания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.