# Дневники: 1936–1941

Вирджиния Вулф

Это последний том поздних дневников Вирджинии Вулф, представляющих собой непрерывную летопись жизни с 1915 года, когда ей было 32 года, и до смерти в 1941 году. Ни одна другая писательница XX века не была объектом столь пристального внимания, и нигде ее искрометный ум не раскрывается так ярко и полно, как в этих интимных дневниках.

В каком-то смысле последний том можно назвать самой длинной предсмертной запиской из всех существующих. Действительно, это было время сильнейшего стресса для Вирджинии, вызванного написанием романа «Годы», гибелью племянника, Джулиана Белла, и началом Второй мировой войны. И все же это едва ли мрачная книга. Вулф с энтузиазмом рассказывает о личных и общественных делах; радуется знакомствам с молодыми писателями, такими как Ишервуд и Спендер; восторженно слушает сексуальные признания Уолпола; знакомится с Фрейдом, а также ведет почти ежедневный отчет о событиях, связанных со смертью Георга V и отречением Эдуарда VIII.

Впервые на русском языке.

## Предисловие переводчика

Вирджинии Вулф исполнилось пятьдесят четыре года 25 января 1936 года, примерно через три недели после начала этого заключительного тома дневников, а его последняя страница написана всего за четыре дня до того, как Вирджиния утопилась 28 марта 1941 года. Перед нами, безусловно, летопись о потере надежды и уверенности как в общественной, так и в личной жизни. Это были зловещие годы, предшествовавшие Второй мировой войне при жизни Вирджинии, с их поначалу вялым, а затем пугающе стремительным развитием событий. В личной жизни Вирджинии пришлось пережить очень многое: свою собственную, а затем неожиданную и потому более волнительную болезнь мужа; внезапные или долгие и мучительные смерти друзей: насильственную и обескураживающую – племянника; запоздалую – свекрови; осязаемые опасности и разрушения, вызванные войной; неосязаемые, но не менее выбивающие из колеи последствия нестабильности собственной психики. Но, несмотря на ужасы и горести этих лет, перед нами отнюдь не безрадостная, унылая хроника. Потребность Вирджинии писать – фиксировать события и реальность – достаточно часто спасала писательницу от отчаяния; ее природное любопытство и способность наслаждаться жизнью, а также удовольствие, которое она получала, излагая свои наблюдения особенным языком, делают эти страницы живыми, наполненными энергией и яркими описаниями.

1936-й был годом затянувшейся борьбы Вирджинии Вулф с переписыванием и изменением формы романа «Годы» – книги, задуманной с радостью и вдохновением в 1931 году, но ставшей бременем, вновь приведшим ее на край пропасти. Дневник Вирджинии за 1936 год чуть ли не самый скудный из всей серии; она едва могла писать. Возвращаясь к дневнику после четырехмесячного перерыва, Вирджиния отказывается оглядываться назад и анализировать свою прострацию, а, утверждая, что «полезнее для ее здоровья будет писать сцены», погружается в длинный и живой рассказ о Сивилле Коулфакс, прячущейся в Аргайл-хаусе – месте ее великих светских приемов, – который вот-вот будет пущен с молотка. Вероятно, именно этот постоянный интерес к всецело внешним и не представляющим угрозы событиям: к смерти одного короля, к отречению другого, к встречам с выдающимися людьми или посещению достопримечательностей, к сплетням и вечеринкам, служащим ей своего рода физическими упражнениями, – все это делает дневники Вирджинии Вулф такими понятными для читателей, которые, возможно, не столько интересуются творческим процессом великой писательницы, сколько с удовольствием используют их в качестве окна в ее жизнь и эпоху.

Долгая и мучительная борьба Вирджинии с романом «Годы» была вознаграждена неожиданным успехом, однако публикация романа сопровождалась предчувствием тревоги и последующим беспокойством. Вирджинию порой неоправданно легко повергала в уныние критика, даже если она исходила от тех, кого писательница не уважала. Вирджиния решила, что достигла пределов своего успеха и отныне должна изо всех сил стараться быть той, кого она называла «аутсайдерами» – понятие, которое писательница развивает в «Трех гинеях» и которое имело для нее множество значений, но, безусловно, подразумевало ощущение того, что она устаревает, выходит из моды, игнорируется подрастающим поколением, хотя оно также означало свободу писать что и как хочется. «Три гинеи» действительно стали для Вирджинии спасательным кругом, приковывая и поддерживая ее интерес в период после написания романа «Годы» и в особенно тяжелое время после гибели (в испанской гражданской войне) ее племянника Джулиана Белла, с которым Вирджиния гуляла по холмам и спорила о войне, о мужской агрессии, о подчинении женщин и их притязаниях на равенство, справедливость и свободу. В «Трех гинеях» она сказала именно то, что хотела, и, как ни странно, ни разу не задумывалась о том, что думают и говорят на данную тему другие.

Вирджиния поддалась уговорам написать биографию Роджера Фрая; это было смелое начинание – вызов в совершенно новой для нее области, в которой факты должны определять повествование, и именно факты в виде огромного количества документов навалились на нее. Уже осенью 1935 года Вирджиния начала изучать их и делать пометки, и, хотя к написанию она приступила лишь в марте 1938 года, трансформация идеи этой биографии занимала часть ее мыслей на протяжении пяти лет. Увлеченная проблемами написания и устающая от них, Вирджиния попеременно благословляла и проклинала биографию, и, вдохновившись идеей нового произведения, она упорно работала, чтобы закончить обе книги. Новая книга называлась «Пойнц-холл» (впоследствии «Между актов») – «радость от художественной прозы», как писала она, «четыре дня отдыха от “Роджера”, чтобы писать “Пойнц-холл”»; «один день счастья с “Пойнц-холлом”»; «пару дней занималась “Пойнц-холлом”, чтобы отдохнуть от “Роджера”», – так качался маятник с весны 1938 по июль 1940 года, когда Вирджиния наконец освободилась от «Роджера Фрая» и почувствовала, что теперь может писать в свое удовольствие. Она закончила «Пойнц-холл» в ноябре 1940 года; начала переписывать и снова закончила 26 февраля 1941 года, когда показала книгу Леонарду, а три недели спустя Джону Леманну, теперь уже партнеру издательства «Hogarth Press». Несмотря на энтузиазм обоих, Вирджиния убедила себя, что роман не годится для публикации, и через несколько дней покончила с собой.

В самых разных испытаниях и переменах, выпавших на ее жизнь, Вирджиния Вулф проявляла удивительную стойкость, о чем свидетельствуют страницы дневников. Перспектива катастрофы вызывала у нее ужас, но, когда случалась беда, Вирджиния мужественно (если такое наречие уместно) брала себя в руки, чтобы справиться с ситуацией, проявляя смелость, возвращая равновесие, умело и с юмором преодолевая трудности. Когда Леонард заболел, когда ее сестра понесла тяжелую утрату, Вирджиния служила им опорой. Когда лондонский дом Вулфов был разрушен, когда вражеские самолеты низко летали над их загородным домом, Вирджиния проявляла удивительную стойкость. Когда у нее самой болела голова или мутился рассудок, она обычно понимала, что нужно делать для восстановления душевного равновесия. Роман «Между актов» был написан в условиях необычайного стресса, вызванного приближением войны и, начиная с лета 1940 года, реальной угрозой смерти. В случае вторжения нацистов в Англию Монкс-хаус в Сассексе оказался бы практически на передовой – смерть буквально нависла бы над ними, – и Вулфы раздобыли средства, чтобы в случае чего покончить с собой.

Леонард Вулф писал [см. ЛВ-V]: «Думаю, смерть всегда была на поверхности сознания Вирджинии, в ее мыслях». В каком-то смысле этот последний том дневников можно считать самой длинной предсмертной запиской из всех существующих. Однако свидетельства очевидцев, письма и дневники Вирджинии не позволяют утверждать, что она всерьез задумывалась о самоубийстве до тех пор, пока не закончила книгу, не впала в депрессию, которая всегда следует за прекращением продолжительных творческих усилий, и не начала понимать, что снова теряет контроль над своим разумом. Вероятно, «эта ужасная болезнь»[1], преследовавшая Вирджинию всю ее жизнь, была обусловлена наследственностью и связана с изменениями в мозге, которые теперь поддаются медикаментозному лечению. Но в то время… подобные состояния лечили хорошим питанием, изоляцией от большинства внешних раздражителей и сном. Даже в самом конце Вирджиния писала: «О боже – да, я смогу перебороть это состояние». Но когда она больше не смогла найти в себе силы или желание сражаться… Не было ли это своего рода мужеством – выбрать смерть, чтобы Леонард, «незыблемая основа» ее существования, мог жить дальше?


После смерти Вирджинии Вулф интерес к ее жизни и творчеству неизмеримо возрос; ее книги переведены почти на все языки мира, их изучают в школах и университетах; ее личность изображают в книгах, фильмах и пьесах; ее воспринимают как высокомерного сноба или как сумасшедшую. И хотя почти все признают талант Вирджинии, мнения о том, в чем именно он проявился, расходятся. В романах? В критике? Или, быть может, в дневниках? Вирджинию Вулф считают литературной, политической, феминистской революционеркой, а ее произведения анализируют с точки зрения христианского, кельтского, фрейдистского или марксистского символизма и содержания. Большинство исследований представляют собой серьезные подходы к пониманию и интерпретации ее многогранного таланта. Несомненно, ее тексты будут изучаться и дальше. Но читателю этих дневников, будь то специалист или обыватель, предлагается, по меткому выражению одного из критиков, богатое и неисчерпаемое общение с писательницей выдающихся талантов, честности и гениальности.

## Аббревиатуры и сокращения

N&A – Nation & Athenaeum

NSN – New Statesman and Nation


В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-I – «Дневники: 1915–1919»

ВВ-Д-II – «Дневники: 1920–1924»

ВВ-Д-III – «Дневники: 1925–1930»

ВВ-Д-IV – «Дневники: 1931–1935»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

ВВ-П-V – «Письма: 1932–1935»

ВВ-П-VI – «Письма: 1936–1941»


КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II:

Миссис Вулф, 1912–1941»


Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»

ЛВ-V – «Путь важнее цели. Автобиография: 1939–1969»


ЛПТ – Литературное приложение к «Times»


ОАТ – Образовательные ассоциации трудящихся


РФ-П-II – Роджер Фрай «Письма: 1913–1934»

ЧП – Член парламента

## 1936

Вулфы жили в Монкс-хаусе с 20 декабря 1935 года; на улице было холодно и сыро. 29 декабря Вирджиния закончила первую редакцию романа “Годы”, который обещала сдать в типографию к середине февраля, но под конец года слегла с головной болью. Ее дневник за 1936 год продолжается в тетради, которую она начала 28 декабря (Дневник XXV).


3 января, пятница.


Первые три дня нового года я была как будто в тумане, да еще с головной болью, с раскалывающейся и тяжелой от количества идей головой; лил дождь; река вышла из берегов; когда мы вчера вышли на улицу, на мои высокие резиновые сапоги налипла грязь, а под ногами хлюпала вода, так что нынешнее Рождество, по крайней мере за городом, можно назвать неудачным, и, несмотря на то что Лондон умеет раздражать и выводить из себя, я рада предстоящему возвращению и даже с некоторым чувством вины умоляла не задерживаться здесь еще на неделю. Сегодня желто-серый туманный день, поэтому я вижу лишь очертания холмов и влажный блеск, но не Каберн[2]. Однако я довольна, потому что более или менее восстановила равновесие и, думаю, смогу в понедельник взяться за «Годы», то есть приступить к написанию окончательной версии. Внезапно это приобрело некоторую срочность, потому что впервые за несколько лет, по словам Л., я не заработала достаточно, чтобы оплатить свою долю расходов на дом, и мне придется взять £70 из своих сбережений[3]. У меня осталось всего £700, и мой счет нужно пополнить. Забавно, по-моему, снова думать об экономии. Но еще хуже – переживать всерьез или постоянно прерываться, если бы мне приходилось зарабатывать деньги журналистикой. Следующую книгу я думаю назвать «Ответы корреспондентам» [«Три гинеи»]. Нет, нельзя делать перерыв и браться за нее. Нет. Я должна набраться терпения и найти хороший способ приглушить это желание, пока не закончу «Годы» – к февралю? Какое облегчение – словно из моего мозга вырезали огромный – как бы сказать – костный нарост или пучок мышц. И все же лучше писать об этом, нежели о чем-то другом. Странный взгляд на мою психологию. Я больше не могу писать статьи. Надо писать свою книгу. Я хочу сказать, что мой слог меняется и адаптируется, когда я занимаюсь статьями для газет.


4 января, суббота.


Погода улучшилась, и мы решили остаться до среды. Теперь, конечно, пойдет дождь. Но я приняла несколько хороших решений: читать как можно меньше еженедельных газет, способных заставить меня думать о себе, пока не закончу «Годы»; занять свой мозг книгами на отстраненные темы и привычными занятиями; не думать об «Ответах корреспондентам»; и в целом быть как можно более глубокой, а не поверхностной, как можно более спокойной, а не тревожной. Сейчас займусь «Роджером»[4], а потом расслаблюсь. Если честно, нервы еще на взводе, и одно неверное действие может привести к отчаянию, экзальтации и всем прочим страданиям в этом знакомом букете несчастий. Поэтому я заказала говяжью вырезку, и мы прокатимся на машине. Л.[5] стал счастливее; он собирается заняться деревьями.


5 января, воскресенье.


Еще одно гиблое утро. Полагаю, я сказала все, что хотела, и дальнейшая правка окончательно все испортит. Теперь работа должна свестись к тому, чтобы причесать текст и сгладить неровности. Это возможно, поэтому я спокойна. Хочу заняться чем-то другим. Хорошо это или плохо, я не знаю. Голова сегодня не болит, а все из-за «Старшего трубача полка»[6] вчера вечером и поездки к разлившейся реке. Облака были необыкновенного цвета, будто крылья тропических птиц, грязно-фиолетового, и отражались в озере; стаи черно-белых ржанок чистой и утонченной окраски летали ровным строем. Сколько же я спала! Сегодня опять пасмурно, и я не пойду на чай с Клайвом[7] и Рэймондом[8]. Никаких новостей о Моргане[9]. Я с трудом слушала новости, опасаясь услышать: «С сожалением сообщаем…»


7 января, вторник.


Я снова переписала последние страницы и, как мне кажется, лучше использовала пространство. Многие детали и основы остались нетронутыми. Сцена со снегом, например, и еще множество второстепенных отрывков. Но меня не покидает ощущение, что все уже сказано и требуется лишь немного мастерства, а не воображения. Проливной дождь, такой сильный, что Л. пришлось идти ко мне в макинтоше, и, чтобы лишний раз не беспокоить его, я пила кофе в столовой при свечах. Никаких новостей о Моргане – почему? Джо[10] молчит. На каждой веточке висят прозрачные капли. В этом, кстати, талант Харди[11] – замечать уникальные мелкие детали. Я не знаю, но очень бы хотела понять, как вообще он добился своей репутации, учитывая плоскость, нудность и бесталанность «Старшего трубача полка». Думаю, он был гениален, но не талантлив. Англичане любят гениев. А я ведь тоже англичанка, которая чувствует свое прошлое и, словно крестьянка, может пожинать его плоды. Американец Том[12] не может и, полагаю, не чувствует ничего подобного. Я подумываю брать идеи великих писателей и развивать их. При этом я всегда ищу способы избавиться от своих притязаний на роль критика, идеи которого уже не вписываются в жесткие рамки передовицы [Литературного приложения к] «Times». Так или иначе, этот дождь растворяет мое чувство вины за желание вернуться в город. Хотя я провела здесь один или два восхитительных спокойных вечера – вечера свободы в высшем ее проявлении.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер, 52, на машине в среду 8 января, после обеда; всю дорогу лил дождь.


10 января, пятница.


Лондон.

Вернулись. Вчера весь день стояла ненастная погода; все окутали сумерки, и лил дождь, так что комфорт, на который я так надеялась, утрачен. Ориго[13] приходила к чаю и хочет поужинать на следующей неделе. Тем не менее я намерена не выпускать поводья из рук, ибо следующие шесть недель чреваты для меня сильнейшим риском. Как закончить, напечатать и вычитать книгу к концу февраля? Состояние такое, что сегодня утром я, например, приняла на циферблате цифру 11 за 12, отложила книгу и с облегчением выдохнула, но, поняв, что ошиблась, не смогла заставить себя поработать еще час и вместо этого занялась «Роджером». И как же тогда мне закончить книгу? Голова совершенно пустая, безжизненная. Я планирую сделать последний рывок и подготовить текст к набору, скажем, к понедельнику или вторнику, отправить его Мэйбл [машинистке], а потом начать c той главы, на которой остановилась, и пройтись еще раз, и продолжать вычитывать, пока все не перепечатаю. Но успею ли я это сделать? Я намерена тщательно распланировать свое время, отдыхать после обеда и читать по чуть-чуть. Да, это извечная проблема – ее суть (ну и словечко). Дэди[14] вот приглашает нас в Кембридж; старушка Этель[15] тоже ждет своей очереди; обычные письма. Литературное общество Кембриджа, по словам Дэди, приглашает меня прочесть лекцию. Пусть. Текст для моего письма [«Три гинеи»]. Ориго вся в напряжении; говорит, что Италия полна ослепленных яростью патриотов, бросающих в котлы свои обручальные кольца[16]. Предвидит затяжную войну, а затем мир, которого можно было добиться еще месяц назад. Они настроены решительней, чем во время Великой войны. Два постных дня в неделю.


11 января, суббота.


Мой дневник все короче и короче: я берусь за него и откладываю, берусь и откладываю. Подумываю даже писать после чая. Это лучше, чем работать без остановки. Очередная пауза. Полдень; очень хороший день. Меня попросили прочитать лекцию в кембриджском клубе. Стоит ли говорить, что я думаю об этих приглашениях? Полагаю, что нет – пока нет. После обеда неожиданно заглянула Энн[17] – голые ноги, носки, взлохмаченные волосы, – чтобы одолжить второй том «Войны и мира» [Толстого] для Джудит[18], которой удалили гланды. В полосатой синей майке, очень высокая и энергичная, она чем-то напоминает регбиста. Говорит, что у нее в колледже много друзей – молодых людей, – но нам о них не расскажет. Потом я читала книгу Борроу[19] «Дикий Уэльс», в которую погрузилась с головой; затем Л. отправился навестить Моргана, застал его в обществе знакомых педерастов; я пила чай с Нессой[20]; пришел Дункан[21], и мы обсудили это самое общество, которое ему не нравится своей показушностью, как у Рэймонда, а мне всегда напоминает мужской туалет. Потом пришел Л. – видите, я принижаю качество разговора, который был приятным. Мы обсудили журналистику, журнал «New Statesman»[22] и его жесткие яркие актуальные рецензии; Д. ужинал с Коулфакс[23] ради встречи с Максом[24]. Д. становится общительным – это так естественно, даже несмотря на то, что он по ошибке пришел не в тот день, а Сивиллу представлял себе пьющей чай с хлебом и маслом в одиночестве. Вернулась домой, поужинала в одиночестве и заснула над мемуарами мистера Кларксона[25]. Он имел странные сексуальные предпочтения и страсть к рыбе; был на побегушках у Сары Бернар[26] и, хотя точных данных нет, сделал, полагаю, за свою жизнь около сорока тысяч париков.


13 января, понедельник.


Драгоценные дни уходят. Осталось около тридцати, а сколько еще предстоит сделать! Но я считаю, что мой новый метод работает: каждый час расписан по минутам, и пока я четко придерживаюсь плана. Энн и К. Стрэйчи[27] ужинали у нас вчера вечером. Кристофер – очаровательный болтливый добрый юноша, в котором много от Оливера[28], в основном в речи, и немного грубости Костелло в чертах лица, но гораздо больше энергии живости, нежели у чистокровных Стрэйчи. Смех. Разговоры, разумеется, о Гамбо[29] и Рэй[30]; Рэй и Гамбо купаются голышом. И все же, хотя мысль о наготе Р. заставляет меня кривиться, она вырастила сына гуманистом. На ужин в воскресенье он съедает 4 яйца – наравне с матерью, по его словам. Еще его беспокоит, что в новом доме Гамбо, выбранном ею по каталогу, только одна маленькая каморка для прислуги. Как она не похожа на Литтона[31]! Но он говорит, что Оливер тоже гуманен. Энн в красном; нескладная девушка, молчаливая, задумчивая, со своими взглядами, в основном медицинскими и политическими. Она продает «Daily Worker»[32] (три экземпляра), затем врывается к Кристоферу, который играет Баха[33] на пианино, и требует яиц и печенья на обед в 15:30. Пришли Несса, Клайв, Дункан, и мы вовлекли молодежь в разговор о Беренсонах[34].

Я прогулялась по воскресным улицам, а Л. поехал к миссис В.[35], где встретил Бэбс[36] и остальных с немецкой овчаркой, которую пришлось вернуть. Она только что купила пса на Паг-роу – так, кажется, называется улица в [районе] Уайтчепел, где продают собак[37]. Туман – сегодня утром он рассеивается.


16 января, четверг.


Редко когда я чувствовала себя такой несчастной, как вчера вечером, около 18:30, перечитывая последнюю часть романа «Годы». Сущий вздор – сумбурные сплетни – так мне показалось; демонстрация собственной немощности, да еще настолько длинная. Я швырнула рукопись на стол и с горящими щеками помчалась наверх к Л. Он сказал: «Так всегда бывает». Но я чувствовала, что нет – так плохо еще не было никогда. Пишу это на тот случай, если после следующей книги окажусь в подобном состоянии. А сегодня утром, когда я погрузилась в чтение, книга, наоборот, показалась мне полноценной и живой. Я заглянула в начало. Думаю, в этом что-то есть. Но теперь я должна заставить себя регулярно отсылать Мэйбл части романа. Клянусь отправить сегодня вечером 100 страниц.

На ужин [15 января, среда] пришла только Айрис Ориго. Поначалу я думала, что это будет полный провал. Однако, в основном благодаря обаянию Л. и моему легкому опьянению, мы разговорились, причем были откровеннее, чем если бы компанию нам составили Джон[38], Уильям[39] или Гарольд[40], и нам обоим Ориго понравилась. И она придет еще. Истинная женщина, по-моему, честная, умная и, к моему удовольствию, хорошо одетая; я, конечно, сноб, но мне нравится беззаботный полет этой райской птицы по жизни. Длинное зеленое перо в ее шляпе навеяло этот образ.


19 января, воскресенье.


Осознавая, чего, как мне кажется, ждет от меня читатель, я открыла свой дневник, дабы отметить, что вчера умер Киплинг[41], а сегодня, вероятно, умрет король (Георг V[42]). Смерть Киплинга заставила всех старых боевых коней прессы выйти из стойл; газетам приходится растягивать на пять-шесть колонок очень скудные, но вызывающие беспокойство сведения, которые авторы дополняют биографиями врачей и медсестер, фотографиями Сандрингемского дворца, комментариями старых местных жителей, сплетнями о маленьких принцессах в пальто вишневого цвета, о снежном человеке и т.д. Но факт остается фактом: все принцы собрались вместе, и я полагаю, что в любой момент может войти дворецкий, как раз когда они заканчивают ужин, и сказать: «Эдуард VIII[43] – король», – после чего… Нет, не стоит мне придумывать эту сцену, у меня их и так по горло.

Вчера в шесть вечера я уединилась, чтобы позвонить Нессе, и была встревожена тем, как нервно и запыхавшись она ответила: «Не сейчас – я перезвоню». Я успела вообразить множество трагедий, а сегодня утром узнала, что всего лишь позвонила в разгар собрания Лондонской группы, которое прошло совершенно вопреки заговору Нессы и Дункана; старого президента сместили, а избрали Сикерта[44]. И теперь, как раз когда умирает король, Несса и Дункан подумывают оставить Лондонскую группу и основать свою собственную[45]. Погода стоит холодная, снежная; снег то тает, то замерзает; я гуляла; у нас ужинала Джудит; мы поговорили с Джеймсом[46] и Аликс[47], прогулялись вокруг Серпантина[48], а сейчас будет обед.

На днях я подошла к пожилой полной женщине, читавшей газету в Книжном клубе «Times». Это была Марджори Стрэйчи.

– Что делаешь? – спросила я.

– Ничего! – ответила она. – Мне некуда идти и нечего делать.

И я оставила ее сидеть и читать «Times».


20 января, понедельник.


Вчера вечером я пересказала эту историю Дункану. Он тоже встретил Марджори в «Times». Она обняла и поцеловала его. Другая сторона истории с Марджори. Они потерпели настоящее поражение – Несса и Дункан, – но все равно избрались в комитет. Они не назначили ни одного оратора со своей стороны, и, поскольку ни один из них не выступал, а Нэн[49] и Этель[50] промолчали, а все остальные фактически подготовили речи, результат, по их мнению, был предрешен заранее.

Король еще жив, но находится при смерти. Сегодня очень хороший солнечный день; думаю, я обязана заставить себя пойти в «Lewes»[51] и заказать пошив платья; и… и… мы ужинаем с Элис Ричи[52]. Сивилла тоже очень хочет прийти.


21 января, вторник.


Прошлой ночью король умер. Мы ужинали с Элис Ричи и ехали домой мимо Букингемского дворца. Была ясная сухая ночь, довольно ветреная и холодная. Когда мы свернули за угол и подъехали ко дворцу, то увидели машины, припаркованные вдоль всей Мэлл[53]. Тусклые огни. У белого монумента стояли люди, но казалось, что все они двигаются. У ограды скопилась толпа, похожая на пчелиный рой. Некоторые прижались к прутьям. В неприметной рамке висело объявление. Нам пришлось проехать мимо монумента, прежде чем полисмен, уставший, но вежливый, разрешил нам остановиться. Потом мы вышли и двинулись в обратную сторону, с трудом перешли дорогу, потому что мимо постоянно проезжали машины, и попытались протиснуться сквозь толпу. Но это было невозможно. Тогда я спросила полисмена: «Что в последнем объявлении?» А он ответил: «Еще не вывесили». Тогда я спросила: «Есть ли свежие новости, а то я не в курсе?!» (Когда мы выезжали, на газетных афишах было написано, что силы короля слабеют.) На что он ответил: «Жизнь Его величества подходит к мирному завершению». Он говорил неуверенно, будто повторяя официальное заявление, но сочувственно. Ощущалось какое-то волнение; иностранцы говорили по-немецки; много представительных мужчин в вечерних костюмах; все выглядели высокими, ни в коем случае не трагичными, но и не веселыми, а скорее сдерживающими волнение; и все это в ярком освещении. Когда мы свернули в сторону, вспыхнул фейерверк – будто серебристо-золотой шипящий факел или сигнальный огонь на ярмарке, – но это, наверное, были вспышки фотоаппаратов. Люди, сгрудившиеся у ограды, на мгновение стали бледными как мел, затем мы сели в машину и поехали домой. Пустынные улицы. Ничего необычного, кроме свежих афиш с надписью «Король умирает». То, что я приняла за грохот пушек, оказалось всего лишь хлопаньем неплотно закрытой двери в подворотне. Однако в три часа ночи Л. проснулся от криков газетчиков под окном. Король действительно умер около полуночи. Он уже был мертв, когда мы проезжали мимо дворца. Помню, в нескольких узких окнах наверху горел свет. Остальные были наглухо занавешены белыми шторами.

Большинство мужчин на Саутгемптон-роу ходят в новых черных или темно-синих, если первых не достать, галстуках. В канцелярском магазине женщина говорила со сдержанной любезностью, как будто мы обе скорбели по двоюродному дяде, которого никогда не видели. Женщина из «Dennison’s»[54] сказала, что ей и самой часто кажется абсурдным продавать обычные этикетки только пачками по тысяче штук. Очень погожий холодный день. Светит солнце.


22 января, среда.


Американцы скорбят будто по собственному королю, а японцы плачут. И все это продолжается. На самом деле, премьер-министр[55] – по Би-би-си транслируют лишь официальные заявления, и если включить приемник, то в большинстве случаев услышишь только громкое тиканье часов – говорил уместные вещи, почти искренние и очень хорошо сформулированные. Он произвел впечатление усталого сельского джентльмена; король – совершенно другое; оба наслаждались Рождеством дома; королева очень одинока; один покинул другого, как это и бывает в супружеских парах; в последнее время король казался ему усталым, но очень добрым и спокойным, будто готовым к долгому путешествию; перед смертью он пару раз просыпался, говорил что-то доброе (везде это прилагательное), а своего секретаря спросил: «Как поживает Империя?» – странное выражение. «Империя в порядке, сэр». После этого король уснул. А закончил премьер-министр, конечно же, фразой «Боже, храни короля».

В магазинах вся одежда черная. «У нас всегда большой запас, – сказала продавщица в «Lewes». – Но после такого ажиотажа нам нечего будет продавать. Не будет работы…» Траур наверняка продлится дольше, чем наш лондонский сезон[56]. Черный галстук Аскот [шейный платок][57].


27 января, понедельник.


Я совершила нечто настолько идиотское – оставила вчера последнюю главу в Монкс-хаусе, – что с трудом прихожу в себя. А ведь я была на финишной прямой. Мы поехали в Кентербери, где я отсидела все богослужение, пока Л. читал лекцию в отеле «County». Но я не буду описывать свои впечатления. Чуть не разбились по пути домой: фары погасли – мы дали задний ход – огромная машина неслась, казалось, прямо на нас, но вильнула в сторону, словно лодка на волнах, и нас не задела. Вернулись домой. Заехали к Нессе. Там был Квентин[58]. Дункан провел целый час в пробке на выезде из Вестминстера. Процессия смерти продолжалась до шести утра; забыла сказать, что мы видели гроб и принцев, прибывших через Кингс-Кросс[59]; собравшиеся на площади рабочие, хотя Несса преградила им путь [машиной?], пронеслись мимо, перепрыгивая через ограждения и взбираясь на деревья. Потом три гробовщика в черных плащах с каракулевыми воротниками вынесли гроб с желтыми львами [гербами], сверкающей короной и одним бледно-голубым камнем, с букетом красных и белых лилий. «Наш король», как сказала сидевшая рядом женщина, покрылся пятнами и выглядел будто творение каменщика; лишь изрядное напряжение и отчаяние в лице отличали его от лавочника – не очень привлекательное лицо, вздутое, огрубевшее, словно он хлебнул немало горя за свою жизнь, и обветренное, как у мальчишки-рыбака. Потом все закончилось, и я решила больше не смотреть. Но завтра на рассвете все снова будут на ногах.


28 января, вторник.


В данный момент хоронят короля, и если я поднимусь наверх, то услышу службу. Прекрасное теплое утро. Выглянуло солнце, улицы почти пусты. Время от времени раздаются гудки. Сегодня утром нет заказных писем. Днем – чаепитие[60].

Самое удивительное в писательстве то, что усталость как рукой снимает, если попасть в нужный поток. Мысли в ложном направлении, должно быть, отнимают много сил. Без пяти час, после неприятного и бесплодного утра, поток течет. Кажется, теперь я вижу концовку.


9 февраля, воскресенье.


Сегодня 9 февраля, и у меня есть 3 недели, чтобы закончить книгу. Следовательно, я улучаю момент, прежде чем пойду на собрание к Адриану[61], – впервые за долгое время у меня есть возможность сделать хотя бы короткую и простую запись здесь. Я работаю три часа утром и часто еще два после чая. Потом голова пухнет, и я сплю.


25 февраля, вторник.


Свидетельство того, насколько усердно я работаю. Впервые за долгое время – в эти 5 минут до обеда – могу сделать запись здесь. Работаю все утро, чаще всего по 5–7 часов в день. Потом начинается головная боль. Я сражаюсь с ней лежа, переплетая книги[62] или читая «Дэвида Копперфильда»[63]. Я поклялась, что рукопись будет готова, напечатана и откорректирована к 10 марта. Потом ее прочтет Л. А мне еще нужно напечатать всю сцену Элинор в Ричмонде; внести множество правок в проклятую сцену налета; все это надо сделать, если удастся, к 1 марта, то есть к воскресенью. Так что я совершенно не в состоянии ни писать здесь, ни заниматься «Роджером». В целом я наслаждаюсь процессом – что странно, – несмотря на взлеты, падения и отсутствие целостного мнения.


29 февраля, суббота.


День високосного года. Много суеты вокруг «сурков»[64]. На самом деле, эти недели одиночества, когда ни с кем не видишься, ходишь только к Нессе, отказываешься от вечеринок, от приглашений Шеппарда[65] на греческую пьесу или Эллиса Робертса[66] на встречу с Максом [Бирбомом] и так далее, создают пространство и тишину, которые весьма благоприятствуют утренней работе. Я настолько погружаюсь в «Годы», что воспринимаю реальный мир как вариацию на тему романа, только в другом ключе. Сейчас помех нет, и я несусь вперед; на самом деле, сегодня утром мне бы следовало поторопиться, но я так много всего переписывала – сцену на Оксфорд-стрит[67], – что нет сил производить на кого-то впечатление. Л. обедает с Робсонами[68]. Моросит дождь. Сырой пасмурный день. Несколько новостей из внешнего мира: все картины Дункана для «Королевы Марии» были отвергнуты[69]. Все блумсберийцы нынче гудят по этому поводу. Однако они считают, что если мягко надавить с помощью всей лондонской экспертной братии, то сэра Перси Бейтса[70] можно склонить к уступке. В Токио был убит весь кабинет министров[71]. Лидия[72] добилась большого успеха в Кембридже. Клайв в Париже. Читала Кеннелла[73] о Байроне[74] – не нравится мне этот умный, сообразительный поверхностный молодой человек, да и сама книга, в общем-то, тоже. Сегодня утром Л. снова начал ссориться с Мэйбл[75], потому что она попросила прибавки. Так что мне придется иметь дело и с этим, и со всем, что накопилось за время моей творческой изоляции. Сейчас будет обед. Потом надо купить билеты на Чарли Чаплина[76]. А еще я ни разу даже не упомянула ни просьбу леди Оксфорд[77] подвести итоги ее писательской карьеры, ни мой обед с ней – с этой маленькой подтянутой накрашенной бдительной нервной блестящей женщиной, твердой как скала, но хорошо это маскирующей.


4 марта, среда.


Что ж, я почти закончила переписывать сцену налета, думаю, уже в 13-й раз. Доделаю ее завтра, и у меня, полагаю, будет один день абсолютного отдыха, если я решусь на него, перед тем как начать перечитывать. Таким образом, я уже близка к концу, то есть к началу новой книги, которая неумолимо стучится в дверь. Опять иметь возможность свободно писать каждое утро и сплетать воедино слова – какое счастье, какое физическое облегчение и отдых, восторг после этих последних месяцев – примерно с октября прошлого года – постоянного уплотнения и переписывания одной и той же книги.

Вчера вечером – «Кукольный дом»[78]. Лидия очень хороша; интересная пьеса, проливающая свет на мои собственные усилия; однако я пожалела, что не пошла на «Фигаро»[79]. Не очень хорошая публика, и я сомневаюсь, что в Лондоне будет такой же интерес к постановке, как в Кембридже, который у Мейнарда[80], считай, в кармане. Старина Гарнетт[81] там словно обстриженный барашек. Больше я никого не знала.


11 марта, среда.


Вчера отправила в «Clark»[82] 132 страницы. Мы решили поступить необычным образом: напечатать гранки[83] до того, как Л. прочтет книгу, и отправить их в Америку. Так мне спокойней, но я чувствую себя вялой, поскольку вчера вечером мы ходили на «Гедду Габлер»[84] с Нессой, Дунканом и миссис Грант[85]. Я не смогла полностью сосредоточиться на пьесе, ибо мысли мои заняты собственной работой. А вот Джин Ф.-Робертсон[86] в диковинном старинном платье с металлическим отливом выглядела притягательно-зловещей. Синее платье. Мне улыбнулась девушка, которая вполне могла бы стать героиней Ибсена[87]. Кто она? Никто из нас ее не помнит. Я пишу это лишь для того, чтобы скоротать время до обеда. И все же, несмотря на мою вялость, думаю, что Ибсену неплохо удается производить впечатление (ох уж эти ритмы, не дающие покоя голове. Проблема в том, что я должна сделать перерыв; нужно вернуться к привычному тону [?] и, думаю, почитать Свифта[88].) Новости: мы собираемся на выходные к Дэвиду[89] и Рэйчел[90]; Морган снова чувствует себя хорошо. Несса получила от Джулиана[91] скатерти из настоящего китайского шелка. Она снимает комнату для Анжелики[92]. Мне приятно, что в письме к племяннику А. Беннетт[93], похоже, оправдывает мое писательское тщеславие: «Мы прекрасно поладили на следующий день после того, как я публично отчитал ее в “E.S.”[94]… Мы отлично поболтали у Этель Сэндс. Вирджиния в полном порядке…»[95]. Думаю, последняя фраза может стать моей эпитафией.

Я будто кожей чувствую, что мы, «Старый Блумсбери», снова на подъеме. Уж лучше так, чем быть на спаде. Невинсон[96], художник, пожертвовал 50 сантимов на покупку картины Сезанна[97] в память о Роджере[98]. Подобные подлости злят меня. А сам он ничуть не лучше Григсона[99] и остальных. И вот Хэмпсон[100] на голубом глазу обращается к Л. – на которого вечно наседают всякие ничтожества, чтобы вытянуть побольше денег в связи с ситуацией в Европе, – за помощью по поводу своих жалких маленьких контрактов. Ситуация в Европе получила развитие в субботу, когда мы были в Монкс-хаусе. Гитлер[101] опять нарушил слово и хочет снова вступить в Лигу Наций. Но я слишком устала и даже подумываю устроить себе выходной[102].


13 марта, пятница.


Дела идут гораздо лучше. Поэтому выкраиваю 10 минут перед обедом. Никогда еще я не работала так усердно ни над одной книгой. Моя цель – ничего не менять в гранках. И я начинаю думать, будто в романе все же что-то есть и это еще не провал. Но хватит о «Годах» – вчера мы гуляли в Кью[103], говорили о политике. Олдос[104] отказывается подписывать последний манифест, потому что в нем одобряются санкции. Он пацифист. Я тоже. Думает, не подать ли ему в отставку. Л. говорит, что Европа на грани величайшего краха за последние 600 лет, а значит, надо забыть о личных разногласиях и поддержать Лигу[105]. Сегодня утром он присутствует на внеочередном собрании Лейбористской партии. Политически это самая напряженная неделя за всю нашу жизнь. Гитлер держит свою армию на Рейне. В Лондоне проходят совещания. Французы настолько озадачены, что от них, от кучки мыслителей, на завтрашнее собрание приедет один человек, – трогательная вера в английских интеллектуалов. Завтра очередное заседание. Я, как обычно, считаю, что все будет улажено. До чего же странно, однако, что война опять так близко подобралась к нашей частной жизни. Я отчетливо вижу пушки и слышу их грохот, хотя и продолжаю, как обреченная мышь, грызть каждый день свою рукопись. А что еще, спрашивается, делать, кроме как отвечать на бесконечные телефонные звонки и слушать, как Л. говорит: «Все идет по плану». К счастью, мы отложили гостей и все прочее из-за романа «Годы». Очень насыщенная работой весна; было всего два, кажется, погожих дня, когда распустились крокусы, а затем опять тучи и жуткий холод. Похоже, все вполне сочетается друг с другом: мои проволочки с романом, добровольное затворничество, политический кризис, собрания, тучи, – и никто не знает, чем все это кончится. В личном плане… Нет, я никого толком не видела и ничего не делала, разве что гуляла и работала – прогулки в течение часа после обеда и т.д. А сейчас мне нужно вернуться к рукописям для «Hogarth Press».


16 марта, понедельник.


Мне бы, конечно, не следовало отвлекаться, но я больше не могу возиться с этими невыносимыми страницами [романа]. Вернусь к ним в три часа и поработаю, а потом еще после чая. Запись на будущее: со времен «По морю прочь» я никогда не испытывала такого острого отчаяния при перечитывании, как в этот раз. Например, в субботу я решила, что это полный провал. И все же книга печатается. Потом я принялась за дело; в отчаянии хотела выбросить книгу, но продолжала печатать. Через час строчки зарябили в глазах. Вчера я перечитала еще раз и думаю, что это, возможно, моя лучшая работа. Но… я дошла только до смерти короля. Полагаю, утомляет как раз смена сцен; увлеченные читатели дотянут до середины, а потом отшвырнут книгу. Поначалу все сцены кажутся безжизненными и приходится их переделывать. Я закончила 250 [страниц], а осталось еще 700. Прогулка вниз по реке и по Ричмонд-парку как нельзя лучше разогнала кровь. У Адриана случился еще один странный припадок: он внезапно потерял сознание, а затем ему было очень плохо. Это напомнило мне обморок отца[106], когда я подумала, что его лихорадит. Политические страсти поутихли. В субботу у нас было собрание: я пошла к Э. Боуэн[107] и сидела в ее сверкающей стеклом «современной» комнате. Мы, как две дамы на французской картине, сидели и смотрели на озеро. Она и правда будто с картины. Мы обсудили ужасную вспышку гнева бедной Розы М.[108] по поводу того, что Э. не хочет ее видеть. Р. остановила меня на Торрингтон-сквер, чтобы выпустить пар и выкрикнуть: «Неужто она и знать меня больше не хочет? Я пришла за вещами, а она сказала, что уходит... была вечеринка... молодые рецензенты». На самом деле это были молодые люди, работающие на Би-би-си. Похоже, нервы у нее совсем сдали!


18 марта, среда.


Сейчас я так довольна – речь все еще о романе «Годы», – что я не могу продолжать исправлять. На самом деле, мне и правда кажется, что сцена в Уиттеринге – лучшее, что я когда-либо писала в данном ключе. Только что пришли первые гранки, которые наверняка остудят мой пыл. Сегодня утром я не могу сосредоточиться – надо писать «Письмо англичанину» [«Три гинеи»]. Я опять считаю это окончательной формой, потому что отдельные письма, в конце концов, нарушают целостность, а значит… [текст обрывается]

Очередная пауза. Это непостоянство вызвано тем, что вчера вечером на ужин приходила Карин[109], а до нее – Котелянский[110]; он все такой же, только крупнее и желтее; потом пришла Элизабет Уильямсон[111], и, хотя было еще не очень поздно, я чувствовала себя с ними мокрой тряпкой. Мозги не соображали. К тому же сегодня первый день весны – жара; роение. А еще, черт бы побрал этих назойливых старух, придется идти на чай к миссис Гросвенор[112]. Какие же они вампиры – эти старые мерзавцы, которые сосут мою кровь. Не хочется идти, да и нет подходящей шляпы, а хочется лечь и спать после чая. Завтра придет леди Саймон[113]. И Родмелл… Потом у меня будет неделя отдыха перед выходными у Сесилов [Дэвида и Рэйчел].

Но Карин была очень милая; очень бодрая и одновременно какая-то грустная печальная. Сказала, что нашла Адриана без сознания и ужасно испугалась. И все же они расстались. В ней чувствуется и какое-то страдание, и способность к чему-то другому, – она словно собака, у которой отобрали кости и которая больше не рычит. Элизабет Уильямсон очень даже пришлась к месту.


20 марта, пятница.


Книга снова хороша, а вчера была ужасна. Кошмарный вечер. Сначала леди Саймон и Гарри[114]; потом Рэймонд; потом я, с нетерпением ожидая ужина, спустилась в типографию, чтобы посмотреть, не пришла ли книга Маколея[115], когда вдруг услышала стук в окно. Подумала, что это молоденькая ученица портнихи принесла мое платье. Но увидела, о боже, девушку в предобморочном состоянии*. Она попросила воды. Не могла идти. Сидела на ступеньках, пока я несла ей воду. Потом завела ее внутрь; позвала Л.; разогрела суп. Но это было ужасно. Она весь день провела на ногах, работая, да еще с невритом; шить не умеет; на завтрак выпила только чашку чая; живет одна в комнатушке в Бетнал-грин[116]. Сначала у нее заплетался язык, и она только вымолвила: «Я голодна». Потом оживилась. Соображала плохо. Сказала: «Вы похожи на брата и сестру: у обоих носы длинные. Я – еврейка», – акцент на последнее слово, будто это признание. «И он тоже», – ответила я. Тогда она немного оживилась. «Но, боже мой, помогать-то мне некому, – сказала она. – Друзья? О, они думают лишь о себе. Можно, я возьму это с собой?» Взяла булочку. Мы дали ей язык, два яйца и 5 шиллингов. «Сами готовили?» – о супе. «Вы точно можете себе это позволить?» – о деньгах. Ей всего 22, а уже такие страдания. Никогда не видела нищету и несчастье столь явно и близко. И чувствовала нашу вину. Она извинялась. А что поделаешь?! «Останусь в постели, если буду плохо себя чувствовать, а потом пойду на биржу труда. Но я не могу найти никакой работы. Поставьте себя на место рабочего класса – только об этом мы и просим».

Сейчас идет дождь, и я думаю… Но что толку думать? Как обычно, то, что казалось очень ярким и весь вечер стояло перед глазами, на бумаге становится художественным. Встреча с очевидным ужасом, но в человеческом обличье. Она может прожить еще лет двадцать… Ну и система [классовая?]!

* Русская? Родителей нет. Она это скрывает. Очень маленькие белые опухшие руки; говорила на хорошем английском – тараторила. Но ей пришлось уйти. Она знала, что должна идти. Побрела в Бетнал-грин. Раньше она пришивала оборки – указала на жилет Л. Пожали друг другу руки. «Всего вам хорошего», – сказала она.


24 марта, вторник.


Очень хорошие выходные [в Родмелле]. Распускаются почки на деревьях, гиацинты, крокусы. Жарко. Первые по-весеннему теплые выходные. Я спала. Л. был на большом собрании [Лейбористской партии]. Умные люди из Льюиса. Но я спала. Потом мы прогулялись до Крысиной фермы[117] и поискали фиалки. Здесь спокойная весна. Работаю в полусонном состоянии. Близится Пасха – передышка. Дункан уезжает в Испанию. Анжелика возвращается. Мы можем делать что угодно – возможно, уехать куда-нибудь с Морганом, у которого вышла книга [сборник эссе]. Толстая и синяя. Пока нет времени ее читать. Поглощена «Двумя гинеями» – так я собираюсь назвать это произведение. Мне кажется, что я на грани безумия. Я так глубоко погружаюсь в свою книгу, что ничего не соображаю. Обнаруживаю, что иду по Стрэнду и говорю вслух. Старая миссис Вулф была вчера в прекрасном настроении. Стремится доказать, что леди Оксфорд не старая; что жизнь в уединении может быть так же хороша, как и светская; и что вечеринки – естественное занятие для старух. Слишком много болтовни – сплошное самооправдание. Однако мои пять минут истекли, и я должна идти наверх. Мисс Бернис Маркс [неизвестная] приходила на встречу к Леонарду.


29 марта, воскресенье.


Сегодня воскресенье, а я все еще в процессе. Сегодня утром в 20-й раз переделывала сцену с Элинор на Оксфорд-стрит. Набросала план и должна закончить книгу ко вторнику, 7 апреля, твержу я себе. Не могу не думать, что получается очень неплохо. Но больше ни слова об этом. За неделю голова болела всего один раз; лежала без сил, и поэтому пропустила званое чаепитие Нессы, где Анжелика в своей новой шляпке произвела фурор. Мы отложили поездку к Сесилам [к Дэвиду и Рэйчел Маккарти] на выходные и вместо этого отправились вчера в Ричмонд; наслаждались прекрасным видом на поле, покрытое темно-зеленой травой, газометр и облака; прямо как в Илинге, по словам Л. Вернулись домой; сходили на «Строителя Сольнеса»[118] – Лидия мне не понравилась, отчасти из-за ее уродливого наряда: высокие сапоги, зеленая юбка, красная шаль. И у нее нет способности переключаться с реального на поэтичное. Элизабет [Боуэн] Камерон пришла со своей двоюродной сестрой, которая со мной согласилась. На самом деле, обе они были очень категоричны. Возненавидели постановку. Пригласили нас встретиться с актером, исполнившим роль Сольнеса, и выпить пива в кафе «Royal»[119], но мы отказались и поехали домой; увидели, что едет польский принц[120] и вовремя юркнули в дом. Сегодня утром у Л. разболелось горло. Подумываем уехать – самое время – в Монкс-хаус в следующую пятницу и там окопаться. Несса и Анжелика, Клайв и Квентин – все будут там [в Чарльстоне].

Кстати, я не упомянула Элизабет Робинс[121] – великая беда, которая свалилась на мою голову, ибо она пришла в самый напряженный момент, и мне пришлось потворствовать ее на редкость напористым, обременительным, дотошным требованиям. Она очень хотела объясниться и, собственно, ради этого приехала из Брайтона. Она не смогла пойти на «Строителя Сольнеса», но постоянно ходит в театры с подругой – можно подумать, с этим кто-то спорит. «У меня падает зрение – это пока секрет. Я не имею в виду, что ослепну, но мне надо беречь глаза. И писать книгу. Берегу для этого все силы. Не могли бы вы описать свой процесс мышления? Да-да. И есть еще кое-что, о чем я могу рассказать вам, но только по секрету. Я не могла пойти на встречу с ней, с Хильдой. Я и есть Хильда. Я – та, для кого это все было написано…» Сплошное напряжение. Маленькая замерзшая колибри с накрашенными губами и голубыми глазами, очень маленькими и потускневшими; много громких слов и напора. Пригласила нас на ужин или на чай.


1 апреля, среда.


Я забыла разыграть Л. на первое апреля, а он – меня. Мы два сапога пара. Вчера ходили на чай к Джеральду[122], и это было похоже на посещение аллигатора в зоопарке, тучного и старого, лежащего, как наши черепахи, наполовину высунувшись из воды. Я жалела, что не поехала на Даунинг-стрит слушать Болдуина[123] о Ньюнэм-колледже, когда сидела в уродливой комнате на Де-Вер-гарденс с тусклыми покрывалами, чайным сервизом на сервировочной тележке и старой картиной, которую Джеральд купил 40 лет назад в Сент-Айвсе и повесил над камином. Сомневаюсь, что он получил удовольствие от встречи с нами и что у него вообще осталась способность наслаждаться хоть чем-то. Мы говорили об издательском деле, и она[124] – не знаю ее имени – нервно смеялась, как женщина, чья жизнь пуста и которой приходится постоянно воодушевлять своего мужа. Она нарядная, но уже пожилая, дряхлая; довольно милая женщина, но, полагаю, несчастная. Джеральд рассказал мне о своих болезнях; такое ощущение, будто деловой человек, почти утративший здравомыслие, вылил на нас ушат ледяной воды, ведь как бизнесмен он потерпел неудачу во всех своих начинаниях. «Ничего не осталось, ничего, – твердил он. – Ничего не поделаешь, ничего». Думаю, он чувствовал, что мы, возможно, понимаем больше, чем он сам. Вряд ли у него остались какие-то чувства к прошлому; может, ему нравятся сыновья Джорджа[125] – не знаю. Он поддерживает связь с Софи[126] и Эммой Воган[127]. Мы вышли прогуляться по парку. Если я смогу делать по 25 страниц в день, то закончу к следующему вторнику. Потом корректура. Одному Богу известно, как успеть к маю. Однако я больше не волнуюсь, занимаясь трудной сценой Норта и Сары, и ко всему отношусь философски.


9 апреля, четверг.


[Монкс-хаус]

Теперь, после удушающего напряжения, наступит сезон депрессии. Последняя часть отправлена в «Clark» в Брайтон вчера. Л. читает роман. Признаюсь, я настроена пессимистично; по-моему, его предварительный вердикт слишком мягок, но это только пока. Во всяком случае, отвратительные, мучительные, изнуряющие дни позади – их нужно забыть как страшный сон. Ужас в том, что завтра, после одного-единственного ветреного дня передышки – о, этот холодный северный ветер, свирепствующий здесь с тех пор, как мы приехали, но я ничего не слышу, не вижу, не чувствую – только хожу из дома в свою пристройку и обратно, зачастую в отчаянии, – уже завтра, повторюсь, я должна начать сначала и прочесть 600 страниц беспристрастной корректуры. За что? За что? Больше никогда, больше никогда. Не успев покончить с этим, я уже набросала первые страницы «Двух гиней» и начала увлеченно говорить о «Роджере». Но если серьезно, то я думаю, что это будет мой последний роман. После него я хочу всерьез заняться критикой. Впрочем, хватит. Первая задача – восстановить запас жизненных сил; прочесть рукописи для «Hogarth Press» и взбаламутить воду. Я позволила ей немного застояться и зацвести.

Рада сообщить, что сегодня мы ужинаем в Чарльстоне. Предстоит обсуждение статьи Клайва о «К.М.»[128]. Мы встретили Нессу и Анжелику в Льюисе; в платье с тесемками и маленьком чепце А. напоминает героиню тургеневского романа. Джудит Бэгенал[129] уже 45-летняя женщина с шестью детьми, а ее муж, не то священник, не то преподаватель Лондонской школы экономики.

Кажется, я не говорила, что мы отвезли Моргана в Эбингер[130] – стоял ужасно холодный день; его возлюбленный, крепыш-полисмен[131], провожал его на Манчестер-стрит. Молчаливая поездка по пригороду с размытыми дорогами; ничего не видно; все в тумане; затем резкий поворот направо и налево; вверх по проулку, и там, на небольшом холме, стоит их дом. Старая колоннообразная миссис Форстер[132] с выпученными серыми глазами; горничная в фартуке и с вставными челюстями; разнорабочий и садовник вдалеке – все вышли его поприветствовать. У Моргана есть какое-то прозвище – «Тонг»? – для своей матери. Мы заглянули в нарочито викторианскую гостиную с серебряным чайником и картинами Ричмонда[133], в том числе портретами Ханны Мор[134] и Сквирелла [?], и ушли.

Потом на обед приехала Коулфакс – да, свалилась на голову в первый же день нашего приезда, – в черном берете и сером твидовом пальто; сморщенная, как окорок в лавке Флинта [в Льюисе]; не смягченная горем, хотя и постаревшая. Бедняжка; какая черствая натура; потеря Артура[135] пробудила в ней лишь слабые, расплывчатые чувства. И все же она, по-моему, храбрится, но остается хозяйкой положения, честолюбивой, беспокойной, неудовлетворенной; вечно гонится за чем-то, словно собака за повозкой, которая едет слишком быстро. А как она огрызается на других собак: миссис Уигрэм[136], мадам де Маржери[137]. Мы мило поговорили о знаменитостях у камина, а потом она ушла. «Rolls-Royce»[138] – думаю, она поехала к клиентам[139].

В дневнике Вирджинии нет записей за период с 9 апреля по 11 июня. 8 апреля она отправила последние страницы отредактированного машинописного текста романа “Годы” в типографию издательства “Clark”, которое уже возвращало ей предыдущие фрагменты в виде гранок для вычитки. Новость о том, что американское издательство “Harcourt Brace” не сможет опубликовать роман до осени, даровала долгожданную передышку Вирджинии, чья напряженная работа над книгой почти привела ее к нервному срыву с уже знакомыми симптомами в виде головной боли и бессонницы. Она позволила себе 4 недели абсолютного отдыха преимущественно в виде постельного режима в Монкс-хаусе. 3 мая Вулфы вернулись в Лондон, где Вирджинию обследовала ее врач Элинор Рендел, которая одобрила предложение Леонарда сменить обстановку. Соответственно, с 8 по 20 мая, уехав из Родмелла, Вулфы совершили турне по западной части страны, проехав через Уэймут и Лайм-Реджис в Корнуолл, где они пробыли три дня со своими друзьями, Кэ и Уиллом Арнольд-Форстером, близ Сент-Айвса, прежде чем вернуться в Родмелл через Шафтсбери[140]. 22 мая Вулфы вернулись на Тависток-сквер на неделю, затем снова уехали в Родмелл на двенадцать дней и вернулись в Лондон 10 июня. Эти два месяца, да и последующие, когда скрытая тревожность и депрессия Вирджинии подталкивали ее к самоубийству, позже вспоминались Леонардом как “ужасное время”.


11 июня, четверг.


[Тависток-сквер, 52]

Спустя два месяца я наконец-то могу сделать короткую запись и сказать, что после двух месяцев удручающего и худшего, почти катастрофического приступа болезни – с 1913 года я, по моим ощущениям, никогда не была так близка к пропасти – я снова на коне[141]. Мне нужно переписать, то есть перекроить и вычитать большую часть гранок романа «Годы». Но погружаться не могу – уделяю книге по часу в день или около того. О, это божественное счастье – снова быть хозяйкой своего разума. Вчера вернулись из Монкс-хауса! Теперь я собираюсь жить как наседка на яйцах, пока не закончу 600 страниц [исправление гранок]. Думаю, что смогу, еще как смогу, но для этого мне потребуется огромное мужество и жизнерадостность. Это, повторюсь, моя первая добровольная запись с 9 апреля, когда я слегла в постель; потом ездили в Корнуолл – никаких записей нет; потом обратно; повидались с Элли[142]; затем в Монкс-хаус. Вчера вернулись домой – попробуем пожить здесь недели две. Кровь прилила к голове. Сегодня утром закончила «1880» [первая часть романа «Годы»].


21 июня, воскресенье.


Спустя неделю сильных страданий, пыток по утрам, и я не преувеличиваю, у меня разболелась голова – чувство полного отчаяния и провала – мозги как ноздри после сенной лихорадки[143] – сейчас опять спокойное тихое утро, ощущение облегчения, передышки, надежды. Только что закончила сцену Робсонов – думаю, она хороша.

Я так скована, так подавлена; не могу делать заметки о жизни. Все распланировано, люки задраены. Спускаюсь сюда на полчаса; поднимаюсь наверх, зачастую в отчаянии, ложусь; гуляю по площади; возвращаюсь и делаю еще десять строк. Вчера были в «Lord’s»[144]. Постоянное ощущение, будто приходится подавлять себя и контролировать. Вижу людей, которые лежат на диване между чаем и ужином. Роза Маколей. Элизабет Боуэн. Несса. Вчера вечером сидела на площади. Видела, как с зеленых листьев капает вода. Гром и молния. Пурпурное небо. Несса и Анжелика обсуждают [тактовый размер?] 4/8. Вокруг снуют кошки. Л. обедает с Томом[145] и Беллой[146]. Очень странное, на редкость замечательное лето. Новые эмоции: смирение; искренняя радость; литературное отчаяние. Я учусь своему ремеслу в тяжелейших условиях. И действительно, читая письма Флобера[147], я слышу собственный голос, восклицающий: «О искусство! Терпение. Пусть оно утешает, пусть увещевает». Я должна спокойно и смело довести книгу до ума. Но она выйдет только в следующем году. И все же я думаю, что у романа есть потенциал – нужно лишь раскрыть его. Пытаюсь написать глубокий и внятный портрет персонажей одной фразой; сократить и уплотнить сцены; собрать все воедино.


23 июня, вторник.


Хороший день – плохой день – и так далее. Мало кто страдает от писательства так, как я. Пожалуй, лишь Флобер. И все же я поняла, как доделать книгу; думаю, что смогу закончить ее, если только мне хватит терпения и мужества спокойно воспринимать каждую сцену в отдельности и композицию в целом. Думаю, книга может получиться хорошей. А потом – ох, когда она уже закончится!

Сегодня не лучший день, потому что я ходила к дантисту, а потом за покупками. Мой мозг как весы: любая мелочь, и уже перевес. Вчера было равновесие, а сегодня перевес.

В дневнике Вирджинии нет записей за период с 23 июня по 30 октября. Состояние ее здоровья оставалось нестабильным, а тяготы жизни в Лондоне, где обезумевшие и крикливые политики, как ей казалось, постоянно проводили совещания в их доме, заставили Вулфов уехать в Родмелл раньше обычного, 9 июля. Там они и оставались, еженедельно выезжая в Лондон, до 11 октября. Вирджиния отдыхала, бесцельно читала, играла в буль и гуляла, а по возможности, не больше часа в день, работала над гранками романа “Годы”, все еще надеясь подготовить его к публикации в “Hogarth Press” осенью, но к концу августа стало очевидно, что ей это не по силам. Письма Вирджинии, адресованные в основном неутомимой Этель Смит, лучше всего передают атмосферу этого тяжелого периода. Когда Вирджиния вернулась в Лондон, ее здоровье значительно улучшилось; она снова смогла вести относительно нормальную жизнь, однако недоделанные гранки по-прежнему висели над ней дамокловым мечом.

Октябрь 1936


30 октября, пятница.


Я не хочу сейчас описывать, что было в эти месяцы с момента последней записи. И у меня есть причины, которые я не могу сейчас раскрыть, почему мне не хочется анализировать это необыкновенное лето. Полезнее для моего здоровья будет писать сцены; браться за перо и описывать реальные события – хорошая практика для моего спотыкающегося и застревающего пера. Могу ли я еще писать? – вот в чем, собственно, вопрос. А теперь попытаюсь понять, умер мой дар или спит.

Во вторник, 27 октября, я ходила на чай к Сивилле[148]. Был очень ветреный и сырой вечер; листья кружились по тротуару; люди придерживали шляпы и юбки. Дверь открыл пожилой потрепанный мужчина в поношенной повседневной одежде. Может, судебный пристав – нет, скорее это был помощник аукциониста. «Леди Коулфакс дома?» – спросила я. Он покачал головой. Подумал, что я пришла посмотреть мебель. «Проходите», – сказал он и повел меня, вернее скрылся в темноте, в комнату для прислуги – в неведомое мне прежде место, где было приготовлено так много блюд, а разносила их Филдинг [горничная], сдержанная, почтительная и радушная. Теперь же там были столы, уставленные обеденными сервизами, связками ножей и вилок – все с ярлыками и этикетками. Из кладовки вышла Филдинг, все еще в сером платье и фартуке, но невнятная, взволнованная. «Я не знаю, куда вас посадить», – нервно сказала она и, пробормотав что-то о поисках ее светлости, о том, что люди еще здесь, извиняясь, повела меня в столовую. Мебель в этой комнате, коричневой, праздничной и в каком-то смысле яркой, тоже была выставлена на продажу. Стол из орехового дерева, маленькие стеклянные деревца на каминной полке и люстра также были с ярлыками. Приятная теплая комната, думала я, усаживаясь на один из коричневых стульев и размышляя о том, какой застенчивой я когда-то была и какой радостной, когда, наконец, преодолела страх перед прической и одеждой; каким острым стал мой язык и как мало меня волнует разговор с сэром Артуром справа и Джорджем Муром[149] или Ноэлем Кауардом[150] слева. Да, я испытывала смесь облегчения от того, как мало у меня теперь страхов, и удовольствия от желания много чего сказать, когда в гостиную осторожно заглянул незнакомец, прицениваясь и рассматривая вещи, которые он, возможно, захочет купить, – явный чужак, джентльмен в коричневом пальто, кто-то, кого можно встретить на распродажах, но не на вечеринках в Аргайл-хаусе. И не успел он приступить к осмотру мебели, как в комнату заглянули две модные, смутно знакомые женщины; одна из них, та, что поменьше, симпатичная, узнала меня, улыбнулась и протянула руку, но вот мое имя она явно забыла. А ее, по-моему, зовут Эва Уигрэм. «Как же грустно, очень грустно», – сказала она (эти же слова я употребила в адрес трепетной и взволнованной Филдинг, которая – и Эва согласилась со мной, – казалось, вот-вот разрыдается). «Да, грустно, очень грустно…» – повторила я. Потом она спросила, не пришла ли я посмотреть вещи, ведь я сидела на стуле и как будто чего-то ждала. «Нет, я пришла повидать Сивиллу», – ответила я, а они стали осматривать комнату. Думаю, Эва была удивлена, а возможно, и недовольна таким намеком на близость с хозяйкой. Женщины неуверенно расхаживали по столовой, трогая то одно, то другое, и перешли в соседнюю комнату, откуда Сивилла украдкой выглянула и позвала меня, будто бы приглашая на тайную личную встречу и спеша оставить мир, теперь строгий, а не дружелюбный по отношению к ней. И вот мы перешли в гостиную, где, вздохнув и попытавшись что-то объяснить, она закрыла дверь и опустилась на диван.

Моя рука без перчатки на мгновение легла на ее голую руку. Сочувствие, подумала я, но решила не подчеркивать и не затягивать свой жест. Она напоминала изможденную птицу; морщины по всему лицу. Под глазами – глубокие впадины. Но говорила она, конечно, по делу.

– Кто это был в столовой?

– Эва Уигрэм.

– О боже, она меня заметила?

– Нет, думаю, что нет. Но Сивилла, разве ты не должна отдыхать?

– Дорогая моя, как же я могу отдыхать? И личный врач, и хирург велели мне взять отпуск на 6 месяцев. Но я же не Грета Гарбо[151]… Где чай?

Принесли чай, хлеб с маслом и пряники.

– Нет, все называют Филдинг прислугой. Тебе-то я могу сказать правду. Я тридцать пять лет прожила с ирландкой. Она то смеется, то плачет.

– Но Сивилла, – сказала я, пытаясь хоть как-то выразить симпатию или сочувствие, – ты посвящала себя… Да, проходя мимо этого дома и видя огни, я часто думала об этом…

– О, тогда я была миллионершей. Что мне оставалось, кроме как отдавать?

В мой адрес посыпались комплименты, но я отнеслась к ним пренебрежительно.

– Вы посвящали себя живым людям… Именно у вас я познакомилась с Арнольдом Беннеттом, Джорджем Муром, Ноэлем Кауардом…

Открылась дверь…

– Леди Мэри Чамли[152], миледи.

– Кто? Я не знаю такой особы… Извини, пойду и узнаю сама…

И она не хочет портить свою внешность очками. Я говорю, что не против носить их целый день… (а она не хочет). О чем еще говорили?

– Да, мне нравится думать о тех, кого вы назвали… Рада, что мы выпили чаю – все это ужасно. Не могу ни с кем разговаривать. Продолжаю жить. Не позволяю себе зацикливаться, иначе погружусь в такое уныние… Мне никогда не оправиться. Есть старые тетушки, Веджвуды. Они знали нас молодыми, когда мы были помолвлены. Да. Я продолжаю жить, переходя от одного дела к другому.

Вошли Эва и другая женщина. Светская беседа. «Еще увидимся».

– Ох уж эта женщина. Она мне не нравится.

– Мне тоже, потому что вызывает неприязнь, а я не люблю, когда мне не нравятся люди.

Это правда. Истории о подлости Эвы в отношении Литтонов и о доме на Норт-стрит. О том, как она заполучила его на £700 дешевле.

– Когда я очнулась от наркоза, Майкл[153] сказал мне, что дома больше нет. Я ответила, что это просто не наш год, вот и все. Не наш год. После этого я купила дом на £700 дороже, чем хотела, – из-за Литтонов, а еще там жил сумасшедший, который зарос грязью[154]. Мне всегда хотелось иметь возможность говорить, что если вам нужно с кем-то познакомиться, то я легко это устрою. Мне нравится сводить людей… Сейчас я собираюсь сделать две вещи. Собрать антологию любовной поэзии. Не странно ли это? Когда мне было 18 лет, я читала стихи и думала, что все понимаю. В 18 лет – когда и жизни-то не знаешь. Хочу собрать эту антологию для влюбленных. В больнице я перебирала старые письма – записки от Арнольда Беннетта и Уолтера Рэлея[155].

Перейдем от диалога к повествованию.

Она говорила рассеянно и нервно, как курица, порхающая над краем пропасти. Смелая курица. Ее глаза сияли. Ходят слухи, что у нее рак груди. Я тоже не всегда могу отличить позерство – мол, выставлю себя перед Вирджинией поэтичной и неземной – от подлинной галантности. Она слишком долго жила при искусственном свете и уже не может без него. Она как летучая мышь, которую из ярко освещенной комнаты поместили в темноту. Она ослеплена темнотой, то есть одиночеством, отсутствием стимулов и взглядов других людей, задающих направление; она ни в чем не уверена. Барахтается. У нас же все наоборот. Но независимо от того, показалось мне или нет, я чувствовала в ней что-то искреннее: желание бороться с невзгодами и сиюминутный порыв сломаться, – но потом она опять вставала и уходила. Когда дверь открылась и Филдинг прохрипела: «Машина, миледи», – она обрадовалась призыву к действию, и мы понеслись по освещенным ветреным улицам, сидя вместе в «Rolls-Royce», пока она рассказывала истории, внятно и даже блестяще, о Джордже Муре и Уэллсе[156], о Генри Джеймсе[157] и Кэрри Балестье[158]. Машина снова взревела после короткой остановки – Сивилла выскочила на Маунт-стрит, чтобы нанести деловой визит. Потом она собиралась на концерт и на званый ужин.

Но в этой наспех рассказанной истории я забыла описать свое прощание с Аргайл-хаусом, когда мы вместе с Сивиллой вышли из двойных дверей, спустились по маленькой дорожке и на мгновение остановились у кованых железных ворот.


3 ноября, вторник.


Чудеса никогда не иссякнут – Л. и правда нравятся «Годы»! Он считает, что пока, вплоть до главы «Ветер» [«1908»], роман не уступает ни одной из моих книг. Изложу факты. В воскресенье я начала читать гранки. Когда закончила первую часть, меня охватило отчаяние, гнетущее, но не безнадежное. Вчера заставила себя дочитать до «Наших дней». Дойдя до этого места, я поняла: все настолько плохо, что и думать нечего. Отнесу Л. эту «дохлую кошку» и скажу, чтобы гранки сжег не читая. Так я и сделала. Будто гора с плеч. Это правда. Я почувствовала свободу от какой-то тяжкой ноши. Было холодно, сухо и очень серо; я вышла на улицу и прошлась по кладбищу, мимо гробницы дочери Кромвеля[159], по Грэйс-инн-роуд, вдоль Холборна и обратно. В тот момент я была не Вирджинией, гением, а всего лишь незначительным, но удовлетворенным духом или телом – как это назвать? И вымотанной. И очень старой. Но в то же время довольной тем, что пожила свое с Леонардом. Потом мы обедали в гнетущей, мрачной атмосфере, и я сказала Л., что напишу Ричмонду[160] и попрошу книги для рецензирования. Гранки, полагаю, будут стоить от двухсот до трехсот фунтов, и я заплачу за них сама. У меня есть £700 в запасе, а значит, останется £400. Но я не была несчастна. Л. ответил, что я, по его мнению, могу и заблуждаться насчет книги. Затем прибыло множество странных людей: мистер Мамфорд[161], худощавый, цвета красного дерева, в очень жестком котелке и с тростью; я проводила его в гостиную и угостила сигаретой; мистер [?], очень крупный и грузный, стучавший в дверь и говоривший «помилуйте». Лорд[162] и леди Сесил[163] позвонили, чтобы пригласить нас на обед и познакомить с испанским послом[164]. (Пишу «Три гинеи».) Потом, после чая, мы отправились на книжную выставку «Sunday Times»[165]. Как же там было душно! Я чувствовала себя убитой – уставшей до смерти! Подошла мисс Уайт[166], маленькая суровая женщина с неестественно веселым лицом, и рассказала о своей книге и рецензиях. Потом подошла Урсула Стрэйчи[167] из «Duckworth»[168] и сказала: «Вы разве не знаете, кто я такая?» И я вспомнила реку, залитую лунным светом. И тут Роджер Сенхаус[169] похлопал меня по плечу. Мы пошли домой, где Л. читал, читал и читал, но ничего не говорил; я начала впадать в тяжелую депрессию; могла же написать «Годы» иначе – придумала форму для другой книги – она должна быть написана от первого лица. Может, это подойдет для «Роджера»? И погрузилась в один из своих ужасных приступов жара и глубокой дремоты, как будто мне перекрыли кровоток к голове. Внезапно Л. отложил гранки и сказал, что считает книгу необычайно хорошей – не хуже всех предыдущих. Сейчас он читает дальше, а я, уставшая от работы над романом, пойду наверх и почитаю кого-то из итальянцев.


4 ноября, среда.


Л., дочитавший главу «1914», по-прежнему считает роман необычайно хорошим; очень странным; очень интересным; очень грустным. Мы обсудили мою грусть… Но проблема в том, что я не могу заставить себя поверить в его правоту. Быть может, я преувеличила плохость книги, а он, обнаружив, что она не так уж и плоха, теперь завышает свою оценку, но если ее публиковать, то мне надо немедленно садиться и править, – способна ли я? Каждое второе предложение кажется ужасным. Но я откладываю это до тех пор, пока Л. не закончит читать, то есть до сегодняшнего вечера. Сейчас я должна переписать статью для «Daily Worker»; затем придет Э. Уотсон[170], а потом будет обед с Кэ[171]. С такими трудностями я еще не сталкивалась. Конечно, мы можем обратиться к Моргану [за советом?].


5 ноября, четверг.


Чудо свершилось. Л. отложил последнюю страницу около полуночи и не мог вымолвить ни слова. Он был в слезах. Говорит, что «это замечательная книга» и что она «нравится ему больше “Волн”», и у него нет ни капли сомнения в том, что ее надо публиковать. Как свидетель не только его эмоций, но и увлеченности книгой, ведь Л. читал внимательно и долго, сомневаться в его мнении я не могу. А как насчет моего собственного? В любом случае это был момент божественного облегчения. До сих пор толком не понимаю, стою я на ногах или на голове – так поразительно все переменилось с утра вторника. Никогда прежде не было у меня такого опыта. Сейчас льет дождь, а мы собираемся в Льюис на фейерверк[172]. Вчера были Э. Уотсон и Кэ; книжная выставка; прогулка в одиночестве по Виктория-стрит и так далее.


9 ноября, понедельник.


Я должна принять кое-какие решения по поводу этой книги. Я нахожу ее чрезвычайно трудной. Я впадаю в отчаяние. Все кажется очень плохим. Цепляюсь за вердикт Л. Потом отвлекаюсь: пыталась в качестве лекарства взяться за статью; за мемуары; за рецензию книги для «Listener»[173]. Все это заставляет мой разум метаться. Надо сосредоточиться на «Годах»: закончить с гранками и отправить их. Думаю, единственный выход – сделать это, а уже потом позволить себе заниматься чем-то еще между чаем и ужином. Сейчас надо погружаться по утрам в «Годы» – и больше ничего. Над трудными главами можно работать по чуть-чуть, с перерывами. Но не браться за другую работу до чая. Когда все будет готово, мы всегда сможем обратиться к Моргану [за советом?].


10 ноября, вторник.


В целом сегодняшнее утро прошло лучше. Правда, мой мозг так устал от этой работы, что голова начинает болеть уже через час или даже меньше. Приходится осторожничать и не перенапрягаться. Да, думаю, книга по-своему хороша, хоть и трудна.

Вчера на чай приходил Барнс[174]; впадающий в крайности, весьма деловитый молодой человек. Напряженный; сдерживающийся; сильно обремененный своей работой и моральным долгом поддерживать уровень Би-би-си в соответствии с кембриджскими стандартами. Приятный старомодный молодой человек из Кембриджа.

Перед этим я встретилась с Л. в «Red Lyon»[175], а еще к нам присоединился Кингсли[176]: по-моему, у него лицо землистого цвета, а вид опустошенный, нездоровый. Моя жалость, разумеется, вышла наружу, а он, конечно же, попросил меня отрецензировать «Автобиографию» Честертона[177], которую принес с собой. Я, несомненно, могла бы зарабатывать на жизнь этим, прими я такое решение. На самом деле, старые фонтаны только и ждут, чтобы из них вырвался этот литературный поток. Интересно, страдал ли кто-нибудь когда-нибудь так сильно от книги, как я от романа «Годы»? Как только книга выйдет в свет, я больше никогда на нее не взгляну. Это как долгие роды. Вспомните прошлое лето: каждое утро болела голова, а я заставляла себя идти в кабинет в ночной рубашке, и ложилась после каждой страницы, и всегда была уверена в провале. Теперь эта уверенность, к счастью, в какой-то степени устранена. Однако сейчас мне как будто все равно, что скажут другие, лишь бы избавиться от книги. И я почему-то чувствую, что меня уважают и любят. Но это всего лишь переменчивый танец иллюзий. Никогда больше не напишу длинную книгу. И все же я чувствую, что буду писать больше художественной прозы, а сцены начнут складываться сами собой. Но сегодня утром я истощена: слишком много напряжения и беготни накануне. Статья для «Daily Worker». Мадрид не пал. Хаос. Бойня. Война вокруг нашего острова[178]. Морон[179] и Д. Бренан[180]. Сегодня вечером ужинаем с Адрианом.


11 ноября, среда.


День перемирия[181], совершенно забытый нами. Я работаю спокойно, стыдясь своей чрезмерной неторопливости. Не могу даже отрецензировать «Мисс Уитон». Джо [Экерли] разрешил мне 800 слов анонимно и 1500 слов от своего имени. Забавная иллюстрация достоинств капитализма. Им нужна реклама, а не статья. А мне реклама не нужна. Но в любом случае книга в целом плоха, и втискивать «Мисс Уитон[182]» в 800 слов нет смысла ни с точки зрения вечности, ни по какой-либо другой причине. Именно. Стоит получить книгу, и желание рецензировать угасает во мне. По-своему любопытное наблюдение. И я в очередной раз поняла, что надо заниматься собственными проектами.

Вчера вечером ужинала с Адрианом; у него был солидный господин по имени Рикман[183]. А. и Карин очень активны и дружелюбны, и оба, похоже, наслаждаются жизнью больше, чем раньше. А. очень худой, хрупкий и замечательный. В целом он в гуще событий и не такой отстраненный, как прежде. Много говорили о психоанализе, и мне это понравилось. Не всегда же обсуждать политику – благодать. Перед самым уходом Л., кстати, отложил книгу Берти[184] и сказал: «Все ясно». Он стал изоляционистом. Чувствую, что и я была такой на протяжении последних месяцев, но по другим причинам, в которых хочу разобраться. Но не здесь. Семья Рикмана всегда жила в Льюисе, и он помнил бурные празднования в Ночь Гая Фокса, когда приходилось носить очки и мокрую солому. К. рада, что заработала £800, – вечно недовольная женщина, ибо она постоянно подчеркивает этот факт. Но и я уже не такая придирчивая. Я не сделала ни одной страницы сегодня, и это хуже всего, надеюсь…


13 ноября, пятница.


Еще один приступ депрессии, в значительной степени, полагаю, обусловленный ужином с Аликс и Джеймсом [Стрэйчи] вчера вечером.


17 ноября, вторник.


На чай приходил лорд Сесил. Он поправился, но все еще сохранил угловатые неловкие движения худого человека. Лицо стало круглым, как луна, и цвета кофе с молоком, а раньше было худым и мертвенно-бледным. Стал добродушнее. Действительно, он стал и объемнее, и непринужденнее. Светский человек. На затылке редкая поросль все еще каштановых и очень тонких волос. Яркие веселые глаза. Хорошее настроение наперекор всем. Вот он говорил: «Думаю, и в людях, и в учреждениях больше жизненной силы, чем кажется. Мы потерпели неудачу (с Лигой Наций)[185] – неважно, мы обязаны попытаться снова. Я убежденный сторонник Уинстона[186]. Союз Франции, Англии и России. Б. Рассел – безумец. Полное безумие! Убеждать нас подчиниться Гитлеру?! Подчиняться Гитлеру?! А ты что думаешь, Салли?» Погладил Салли [собаку] своими длинными костлявыми пальцами. Он выступал в Манчестере. Повторяя аргументы Берти, он видел, как люди хмурились. Лорд-мэр Манчестера сказал: «Мы хотим видеть Далтона[187] лидером». [Возможно, дальше следует речь лорда Сесила] Эттли[188] – серый человек. Говорит, что политическое чутье людей безошибочно. Один рабочий сказал другому, что Ванситтарт[189] слишком много о себе возомнил. Так и есть. Ванситтарт управлял Саймоном[190]. Саймон – худший министр иностранных дел за всю историю. Хоар[191] – полное разочарование. Надо было поставить Галифакса[192]. Не гений, но смельчак. Иден[193] молод, беден, амбициозен; его интересует только политика. Человеческая природа такова, какова она есть, поэтому… Нет, об Идене четкого мнения нет. Ему надо был уйти в отставку. Страна видит его насквозь. Конечно, ему очень трудно понять, когда пора уходить в отставку. Филу Бейкеру[194] нужно умерить пыл вдвое и пить вино. Он любимчик – приятели из Казначейства сделают для него все. Но он диктует письма, сидя за рулем.

Его возили на встречу с Муссолини. «Нелепый тип. Он сидел в конце очень длинной комнаты и смотрел на меня с прищуром (пародировал). Меня это не впечатляет. Министр иностранных дел обязан предоставлять факты своим постоянным чиновникам, но они должны оставаться подчиненными. Они пишут на жаргоне, как говаривал мой отец». Произвел впечатление крайнего благополучия – будто кастрюля, закипающая на медленном огне, – с расслабленностью и глубокомыслием 70-летнего человека. Как по мне, лучший типаж английского правящего класса; цветок цивилизации XIX века; изысканный, широко мыслящий, добрый и полный надежд человек. Гораздо жизнерадостнее интеллектуалов. Быть может, дело в том, что у него ума не так много? По сравнению с Берти или Олдосом, например. Он склонен высмеивать серьезных интеллектуалов. Конечно, очень мило, что он пришел. Я была польщена. На улице лил дождь, и он поехал домой на метро. Пожаловался на бедность. Пожертвовал пятью-шестью тысячами фунтов в год, когда отказался от работы юристом. Не может позволить себе машину. Что еще? Однобоко знает человеческую натуру. Она ему нравится. Не сильно заблуждается, я бы сказала. Менее фанатичен или более скрытен, чем раньше. Уинстон на стороне Франко[195], потому что у него есть друзья в том лагере. Вот только народ не уважает Уинстона. Он меняет свои взгляды и политику. Болдуин – полный неудачник. Ему надо было уйти в отставку вместе с Хоаром. Ужасная речь в Мэншн-хаусе[196]. Лидеров нет. Молодые люди из лейбористской партии держатся в стороне, пока им не перевалит за сорок. Я хотела попросить его называть меня Вирджинией, но удержалась. Вот и все. Сегодня приезжает Чепмен[197]. Морон ужинал у нас в воскресенье – тоже приятный человек. Рассказывал юмористические истории о Роджере, о его машине, о Жозетт[198].


24 ноября, вторник.


И вот я, как обычно, в затруднительном положении. Такая свободная и такая скованная. Будущее. Что мне писать?! Да, думаю, я могу писать и т.д. Вчера начала «Три гинеи», и мне нравится. Сегодня опять симптомы м-п[199], от которых невозможно избавиться: набухшие вены, покалывание; странное головокружение; чувство отчаяния. Недостаточное кровоснабжение мозга. Жар и озноб. Как ни странно, я рада, что обедаю с Клайвом и встречусь с мадам де Полиньяк[200]. Рада, что у меня есть новая черная фетровая шляпа, купленная вчера, после обеда с Этель Смит. Рада и тому, что Хелен Анреп[201] придет на ужин и что мне не придется быть одной; в одиночестве я впадаю в транс и апатию, которые, полагаю, вызваны м-п, но так мешают, когда хочется быть в здравом уме и читать. Эта болезнь вызывает странную пульсацию. Но в целом я была бодра и весела после чудесного откровения Л. в тот вечер. Какое облегчение вернуться после смерти, или небытия, к жизни! Какой невероятный вечер – какое облегчение!

Вышла антология Йейтса[202]. Завидую ли я? Нет, но меня угнетает чувство, что я не поэт. В следующей жизни я им стану. И я достигла цели. Как бы то ни было, меня, полагаю, теперь не уничтожить. Важна только работа. «Роджер»… и т.д.

Очень холодно и промозгло. В воскресенье мы ехали сквозь туман. Внезапно появились силуэты. Добрый человек с газетой. Я шла рядом с ним, указывая путь машине. Она врезалась в стену. Крыло погнулось. Шла по тротуару через весь Уимблдон и Уондсворт. Тротуар закончился. Потом я заблудилась в непроглядном тумане. И так далее. Появился мальчишка – уличный хулиган. Люди выстроились вдоль тротуара, наблюдая за потерявшими ориентацию машинами. Нас повел другой мужчина; предложил мне отдохнуть. В машине я обнаружила газету «Blackshirt»[203]. Снова вышли. Как только мы подумали, что надо найти стоянку и вернуться домой на метро, водитель автобуса сказал нам, что через 200 ярдов [≈ 183 м] тумана уже нет. Чудеса, но это оказалось правдой. Дымка рассеялась, и вот мы уже дома.

Еще я написала свои мемуары [«Сноб ли я?»]. «Годы» и правда научили меня, как писать сцены. Но стоит ли оно того? Я хочу немного поработать наедине с собой – возможно, с Нессой. Все хвалят Дотти[204]. У меня волосы встают дыбом от мысли, что она задерет нос и будет позировать для фотографий. Старушка Этель говорит, что это ерунда. Смею предположить, что она права; при всех недостатках есть в ней размах и гармоничность. Она тронула меня, подарив свой маленький блокнот с записями о женщине в поезде; блокнот хорошо переплетен, подписан[205]. Меня это очень трогает, когда я грущу. Но я не буду грустить. Снова взлетаю и падаю, как чайка в стихотворении Мередита[206]. Хотелось бы изобрести способ противостоять критике так, как я делаю это здесь.


25 ноября, среда.


День рождения Л. Обед с Клайвом. Принцесса [де Полиньяк] – восковая красавица с добрыми глазами. Не грозная. Розамунда, Эдди Сэквилл[207], лорд Бернерс[208]. Отменные разговоры. Обычное чувство усталости по окончании. Смена ощущений в процессе. Интимность. Потом поверхностность. Очень холодно. Непроглядный серый туман. Избитые темы. Сивилла. Шутки лорда Б. все те же. Розамунда[209] тихая и неуверенная. Я большая чудачка. Принцесса не в курсе событий. А завтра я должна пообедать с ней и Этель[210].


27 ноября, пятница.


Обед, опять с принцессой, в «Claridge’s» [отель], где я за все свои 54 года ни разу не была. Как в частном доме – роскошно и в то же время изысканно. Французская племянница Полиньяк – певица[211]; дирижер Надя Буланже[212] – в черном. Сэр Р. Сторрз[213] – как Джордж [Дакворт]: флегматичный; второсортный; ужасно тщеславный сноб. Такой же брюзга. Некогда добродушный, но охладевший, будто замороженный кусок сырой говядины. Сколько же было еды! Половина осталась на тарелках. Этель говорит на восхитительном английском. Умная белолицая дама в жемчугах слушает. История о том, как она попала в тюрьму. Полиньяк какая-то вялая. Буланже – она мне понравилась – энергичная бедная гувернантка. Самая что ни на есть француженка, такая подтянутая и умная, не безвкусная, а просто бедная; одна дешевая брошка к месту. Молоденькая П., безжизненная, но хорошенькая, сказала, что француженки не могут без мужчин. Буланже говорит, что они правят Францией посредством влияния на мужчин. Правда, паспорт они официально получить не могут, зато неофициально получают все необходимое и всем управляют. Сторрз маскулинный. Пьет вино только по вечерам. Читает сезонно – Данте[214], Гомера[215], Шекспира[216]. Пишет мемуары – тщеславный человек – вранье, я думаю, но хочет заглянуть в гости. Зачем? П. тактично затмевает Этель. Этель – единственная, у кого есть мозги (кроме Б.) (Думаю, наутро мне тоже надо почитать Данте.) Таким образом, это было не очень захватывающее, но и не жуткое мероприятие. Я в своем черном бархатном платье шла домой пешком; неплохой день. Счастлива быть такой беззаботной.

Кингсли Мартин по секрету рассказал Л. конфиденциальную историю* о короле и миссис Симпсон[217]. Ужинала в одиночестве, читала письма сэра Т. Брауна[218]. Я снова возвращаюсь к твердой пище. Мысли летят, но не так быстро. Мне надо работать, как я сказала Салли Г.[219], которая, похоже, сильно страдает и должна разорвать помолвку, вместо того чтобы проходить психоанализ. После чая придет Оттолин[220] – рассказать ли ей о переписке Стивена Теннанта[221] с Литтоном? Если я это сделаю, она ощетинится и расправит капюшон кобры.

* Один из приближенных короля обратился к Кингсли Мартину с предложением написать статью, отражающую точку зрения короля. Затем ему велели подождать. Наконец, после большой шумихи, он выпустил не очень удачную статью. Люди короля в строжайшем секрете рассказали ему о сексуальных проблемах[222].


29 ноября, воскресенье.


Напротив, она [Оттолин] была подавлена и смущена. Не отнекивалась; была сама застенчивость и печаль; согласилась со мной насчет Стивена Теннанта и писем. Вот только забыла, что в них было интимного. Мол, он случайно заглянул к ней в гости; у него был с собой маленький рюкзак. Она пожалела его и т.д. Возраст берет свое: она сильно постарела, сморщилась, весь блеск сошел.


30 ноября, понедельник.


На мой взгляд, нет нужды расстраиваться из-за романа «Годы». Работа в общем-то подходит к концу. В любом случае это напряженная книга, в которой есть определенная красота и поэтичность. Полноценная книга. Только что закончила ее и чувствую какое-то возбуждение. Конечно, она отличается от предыдущих: в ней, по-моему, больше «реальной» жизни, больше крови и плоти. Но даже если начало книги будет читаться с трудом, а в середине останутся провисающие, водянистые фрагменты, нет нужды страдать по ночам бессонницей. Думаю, что могу чувствовать себя уверенно. Искренне твержу себе это, чтобы сохранять самообладание в течение нескольких недель тоскливого ожидания. И нет нужды переживать, что скажут люди. На самом деле я хвалю эту подавленную женщину, у которой так часто болела голова и которая была абсолютно уверена в провале, ибо она, несмотря ни на что, довела дело до конца и определенно заслуживает поздравлений. Ума не приложу, как она сделала это с ее-то головой, похожей на старую тряпку. Теперь отдых; и Гиббон[223].


7 декабря, понедельник.


И что же – мы без короля? С королевой? С кем? Роман с Симпсон вышел наружу. В среду, 2 декабря, епископ высказался о недостаточной религиозности короля. В четверг все газеты – «Times» и «Daily Telegraph»[224] сдержанно – рассказали об этом: одни акцентировали внимание на домашних проблемах, другие – на личности Симпсон[225]. Весь Лондон был весел и словоохотлив – не столько весел, сколько возбужден. Мы не можем допустить, чтобы королевой стала Симпсон – вот главный посыл. «Королевская особа из нее не лучше, чем из нас с вами», – сказала молодая женщина в бакалейной лавке. Но сегодня, еще до заявления премьер-министра в Палате общин, мы по-человечески прониклись сочувствием и говорим: «К черту все это – викторианская эпоха позади. Пускай женится на ком хочет». Однако в клубе «Beefsteak» только лорд Онслоу[226] и Клайв придерживаются демократических взглядов. Гарольд [Николсон] мрачнее тучи, как и прочие аристократы[227]. Говорят, что монархия в смертельной опасности. Империя разделилась. Мол, такого кризиса не было еще никогда. Думаю, это правда. Испания, Германия, Россия – все отошли на задний план. Каждая газета от первой до последней страницы посвящена теме брака. Всюду фотографии герцога Йоркского [Георга VI] и принцесс. Миссис Симпсон фотографируют с яркой вспышкой в полночь, когда она выходит из машины. Ее багаж тоже попал в объектив. Формируются лагери. Одни примыкают к Болдуину, другие к Черчиллю. Мосли[228] использует кризис в своих целях. В общем, все болтают без умолку, и создается ощущение, будто какой-то незначительный человек одним неловким движением вызвал обвал. Империя, иерархия, мораль – вообще все никогда не будет прежним. Однако сегодня появилось ощущение, что чувства перегорели и уже не так сильны. А король может заставить нас всех ждать, пока сам будет сидеть, как непослушный мальчик в детской, и пытаться принять решение.

Вчера вечером, проходя мимо дворца, я увидела толпы людей, ожидающих на холоде – так холодно, что не могу писать, – не сводящих глаз с окон. В двух или трех верхних окнах горел свет.


8 декабря, вторник.


Что же мне делать с этими гранками? Отправить их? Но как набраться терпения и мужества? Что мне писать? Думаю, наброски…


10 декабря, четверг.


Будь у меня время, стоило бы изучить все последствия кризиса. Туманное холодное утро, сырое и очень мрачное. Я только что включила электрический свет. Король отрекся от престола? Думаю, да. В 15:30. Болдуин будет выступать. Информация все время меняется, если судить по газетам и объявлениям в магазинах. «Times» твердит: «Никто не торопит короля. Мы сочувствуем, но… решать его величеству». Пресса Ротермира[229] и Черчилль, которого перекрикивали в Палате общин, утихли. Никаких больше разговоров о том, что короля вынудили. Миссис Симпсон в Каннах заявляет, что готова выйти из этой удручающей, невыносимой ситуации. Машины, черные автомобили, постоянно ездят в форт Бельведер [Суррей] и обратно, где заточен король; некоторые (сплетники из Лейбористской партии) говорят, что он пьет; в газетах пишут, что он консультировался с ветеринаром по поводу собаки, которая повредила лапу. Болдуин постоянно опускается до слов «король груб и пьян». Вчера вечером королева[230] и принцесса Мария[231] уехали. Экипаж с багажом был замечен отъезжающим из форта. Королевские обязательства не выполняются. Время траура. Королева посещает магазины антиквариата и, говорят, купила золотую лягушку. Тем временем «народ» сменил жалость на насмешливое презрение. «Ему должно быть стыдно», – сказала продавщица в табачной лавке. Тимми[232], секретарь королевы, сообщил Джорджу Бергену[233], что вопрос отречения решен. Мейнард утверждает обратное и говорит, что юридические и прочие проволочки слишком велики. Берген говорит, что, по словам Тимми, король сейчас выторговывает себе пособие. Король Георг ничего ему не оставил, а он осыпал Симпсон деньгами и драгоценностями. Все герцоги из королевской семьи, канцлеры и солиситоры ходят туда-сюда с черными чемоданами. Вчера вечером Мэри[234] по телефону сказала, что, по ее сведениям (от леди Дианы[235] и лорда Браунлоу[236]), несколько недель назад король, почувствовав холодность миссис С., пришел в ярость; кроме того, вопреки всем советам друзей, он был одержим какой-то буржуазной (ее словечко) манией жениться; настаивал на том, чтобы через два года им разрешили вступить в брак, хотя миссис С. этого не хотела, и обратился к Болдуину. По словам Мэри, тогда-то Болдуин все и узнал. Остальное – лишь следствие. Говорит, что все друзья короля считают его сумасшедшим. Он мог продолжать встречаться с миссис С. в качестве любовницы, пока они оба не остынут: никто не возражал. Теперь он, вероятно, потерял ее, отрекся от престола и заставил всех нас чувствовать себя немного униженными. Странно, но даже я это чувствую. Прогуливаясь на днях по Уайтхоллу[237], я подумала: «Ну и королевство – эта Англия!» Но если отстраниться… Не слишком-то рациональное чувство. Однако именно это и чувствует нация. «Times» сдержанно саркастична по поводу короля; в утреннем выпуске цитируются письма, которые приходят в редакцию всю неделю: «Наши сыновья и братья жертвовали и женами, и возлюбленными, и жизнями за свою страну. А король даже на это не способен?» Теперь крепнет уверенность, что король действительно не способен и отправится со своим багажом в Канны. Довольно бесславное бегство – опять это чувство. «Он будет жить в Америке», – говорит Берген. «Королева хочет его отречения», – говорит Тимми. Я так поняла, что леди Диана, направляясь в Бельведер, навестила Джека[238] в лечебнице, чтобы спросить совета. Он советует королю публично отречься от миссис С., в течение года воздерживаться от ее общества, а затем к ней вернуться. Однако мелкобуржуазный ум короля, по-видимому, зациклен на идее брака. В отличие от других любовниц, миссис С. дарует ему физический комфорт; они полностью синхронизированы. Говорят, она уже немного поостыла. Что же они будут делать в Кентукки? Я неохотно дописываю страницу, ведь это, наверное, последняя запись здесь об Эдуарде VIII. Если я и напишу завтра, то, полагаю, о правлении Альберта I[239], а он, по словам Мэри, популярностью не пользуется. Да будет так. Сегодня днем я пройдусь в тумане к эпицентру событий и погуляю вокруг Палаты общин.

[Добавлено позже] Первый час, вернее – ибо сейчас 17:30, а об отречении объявили в 16:00, – первые полтора часа нового правления[240]. Да, подумала я, глупо покупать пакетики в «Stags & Mantles»[241] – поеду в Вестминстер. Автобус доставил меня к началу Уайтхолла. Движение было перекрыто, и я вышла. Шум и топот. Люди шли в обе стороны. Толпа неплотная, движущаяся. Очень красивый желто-коричневый свет; сухие тротуары; уже горели фонари. Линии света на парламентской площади; силуэты зданий Парламента. Горящая лампа сторожевой башни. Со стороны Конной гвардии[242] ко мне шла Оттолин, одетая в черное с белым, с красными губами. Она пресекла мой порыв сбежать. Мы развернулись и пошли дальше. Потом появился Боб Тревельян[243]. Мы трое стояли и разговаривали. Они сказали, что это ужасно… Очень грустно… Очень жаль*. «Он отрекся от престола?» – спросила я. «Нет, но говорят, что отречется». Никто не знал, отрекся или нет. Волна тревоги… Большинству было одновременно и грустно, и стыдно, и тревожно. Боб покинул нас, но не раньше, чем промычал, хмыкнул и сказал, что Хоутри[244] не такого уж и плохого мнения о герцоге Йоркском**. Потом мы побрели по желто-коричневой аллее. Смотрели на красивый резной фасад – какого здания? Не знаю. «Это окно, из которого выпал Карл Первый[245], когда ему отрубили голову, – сказала Оттолин, указывая на огромные освещенные окна в обрамлении из белого камня. – Так мне всегда говорила мать». Мне казалось, будто я попала в XVII век и прогуливаюсь с одним из придворных; она оплакивала вовсе не отречение Эдуарда – люди сновали туда-сюда, – а казнь Карла. «Это ужасно, ужасно, – повторяла она. – Конечно, герцог Портлендский[246] рад, что король должен отречься. Бедный глупый мальчишка… Он никогда не держал себя в руках. Никто и слова поперек ему сказать не мог. Но бросить все это на произвол судьбы…» И все же на тот момент, насколько нам было известно, он еще ничего не бросил. «Все это», когда мы смотрели на изогнутую улицу, на серебристо-красных гвардейцев, выстроившихся на площади с парком и белыми правительственными зданиями позади, казалось в тот момент очень величественным, красивым, похожим на благородную и суровую аристократическую Англию эпохи Стюартов[247]… Но было также ощущение, что ничего особенного не происходит. А Оттолин запланировала чаепитие, поэтому мы взяли такси.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил таксист.

– Нет. Не уверена… А вы что думаете?

– Я считаю, что он должен [отречься]. Нам не нужна дважды замужняя женщина, да еще американка, когда есть столько хорошеньких англичанок…

Мы разговаривали, когда мимо нас проехала машина с газетами и большим плакатом с надписью «Отречение». Она остановилась неподалеку, и мы с Оттолин были первыми купившими свежую газету.

– Первые минуты нового правления, – сказала я Милли[248], стоявшей в дверях десятого дома, но она была взволнована, потому что пришел какой-то неожиданный гость – мужчина в пальто.

* Боб приподнял брови и, как обычно, говорил по существу.

** «Какой король? Ответь, прохвост, иль сгибнешь!»[249]


13 декабря, воскресенье.


Потом была трансляция[250]. «Принц Эдвард говорит из Виндзорского замка», – взволнованно объявил дворецкий. После этого, поначалу запинаясь, стальным от напряжения голосом, будто стоя и прижавшись спиной к стене, король (сейчас уже так привыкают называть герцога Йоркского) начал: «Наконец… я могу хоть что-то сказать… женщина, которую я люблю… Благословение, которого лишен я…» Ну что ж, вот он, похоже, и спустился с небес на землю. Глупый и упрямый… самый обычный молодой человек, но такого размаха еще не было никогда. Один человек, сидящий в башне Августы Виндзорского замка, обращается к миру от имени себя и миссис Симпсон. На площади царила тишина (все омнибусы были пусты). Люди прильнули к приемникам, чтобы слушать и судить. Мисс Стракан[251] слушать не стала, боясь проникнуться сочувствием. В своей непоколебимой манере Эдвард продолжил говорить совершенно правильные вещи о конституции, о министре иностранных дел, о ее величестве – своей матери. Наконец он закончил, выкрикнув: «Боже, храни короля!» – после чего я услышала его вздох, что-то вроде свиста. Затем тишина. Полная тишина. Потом мистер Хибберд[252] сказал: «На этом мы заканчиваем эфир. Всем спокойной ночи. Спокойной ночи», – и мы улеглись в свои постели.

Вулфы приехали в Монкс-хаус на Рождество 18 декабря и планировали оставаться там до 16 января. В канун Рождества они съездили в деревню Флетчинг, где Эдуард Гиббон похоронен в мавзолее своего друга графа Шеффилда. На Рождество Вулфы обедали и пили чай с Кейнсами в Тилтоне, а в канун Нового года ужинали в Чарльстоне.


31 декабря, четверг.


Передо мной лежат гранки, корректура, – отправить нужно сегодня, – будто жгучая крапива, которую предстоит выдирать голыми руками. Даже писать об этом не хочется.

В последние дни мной овладела божественная легкость: с книгой покончено, хорошая она или плохая. И, надо сказать, впервые с февраля мой разум распрямился, будто ствол дерева, избавившись от тяжкого груза. А я погрузилась в Гиббона и впервые, кажется, с февраля читала, читала, читала. Возвращаюсь к жизни и удовольствиям, снова в путь. Пожалуй, я бы могла сделать несколько интересных, возможно, ценных заметок о своей безусловной потребности в работе. Потребности всегда быть чем-то занятой. Я вовсе не уверена, что написание длинной книги непременно требует такого напряжения и отказа от всего остального; я хочу сказать, что если и возьмусь за нечто подобное еще раз, а в этом я сильно сомневаюсь, то заставлю себя разбавлять процесс короткими статьями. Как бы то ни было, сейчас я не намерена думать о том, умею ли писать. Я собираюсь погрузиться в бессознательное и поработать сначала над Гиббоном, потом над несколькими небольшими статьями для Америки, затем над «Роджером» и «Тремя гинеями». Какое из этих двух произведений выйдет первым и как мне писать оба сразу, я не знаю. Как бы то ни было, даже если «Годы» провалятся, я много размышляла и собрала небольшой запас идей. Возможно, сейчас то самое время, когда я снова на подъеме и смогу быстро написать две-три небольшие книги, а потом сделаю еще один перерыв. По крайней мере, я чувствую, что обладаю достаточным мастерством, чтобы продолжать свое дело. Никакой пустоты.

И в доказательство этого я сейчас зайду в дом, возьму свои заметки о Гиббоне и сделаю детальный набросок статьи.

## 1937

Племянница Вирджинии Вулф, Джудит Стивен, приехала на две ночи в Монкс-хаус 2 января, и, кроме чарльстонцев, у них в гостях были Робсоны, Кейнсы и Розамунда Леманн с мужем, приходившие на чай 10 января; 8 января Вулфы ездили на чай к Элизабет Робинс в Брайтон. Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник XXVI).


10 января, воскресенье.


Еще один безветренный, совершенно замечательный день. Томми[253] мертв и похоронен вчера, а Клайв как раз недавно говорил, что в последнее время никто не умирал. К тому же в Челси умер Тонкс[254]. Однако именно смерть Томми странна. Мы говорили, что у него, наверное, все хорошо, ибо почти не видели его уже три-четыре года, а когда видели, он казался опустошенным собственным несчастьем; не мог работать; чувствовал себя неудачником; поносил всех и вся на чем свет стоит в порыве эгоистической ярости. Розамунда Л. сказала, что он часами сидел на лужайке, проклиная женщин и жалуясь на свою судьбу. К тому же он сильно растолстел, стал бледным, имел нездоровый вид и, говорят, запил.

Дункан сказал, что большую часть времени Томми проводил в пабах возле Тотнэм-корт-роуд, выпивая. А Джулия – что никто не мог ужиться с ним, хотя сама она любила его. О нем говорили всякое, будто он всегда держал фигу в кармане и отдалялся. Мое собственное общение с ним прервалось из-за того бюста, когда я воспротивилась его невротической цепкой настойчивости и, возможно, повела себя, хотя в то время думала иначе, неразумно и неадекватно. Вот только он был ужасным эгоистом, человеком, который совершенно запутался в жалких хитросплетениях собственной психологии. Помню, как он рассказывал историю своих страданий, которые начались, конечно же, с того, что отец и мать не понимали его в детстве. Потом была смерть Гарроу[255], затем трудности с Джулией[256], когда она в кого-то влюбилась, а он все еще любил ее. Но самое странное, что много лет назад он обладал невероятной душевной чуткостью, обаянием и сочувствием. Например, когда Дункан заболел в Кассисе, я помню, как он вошел в гостиную дома 37 [на Гордон-сквер] с распростертыми объятиями, а Несса целовала его в слезах[257]. А потом, когда Кэррингтон[258] покончила с собой, он пришел в тот вечер, чтобы сообщить новость и чтобы я не испытала потрясения, узнав о случившемся из первых рук [от Ральфа?]. Да. Я помню его любопытное приплюснутое лицо, его гибкость, какую-то нетерпеливость, дружелюбие и теплоту, нечто трепещущее в нем. Помню, как он сидел в гостиной, когда мы впервые разожгли печь и комната наполнилась дымом, и говорил обо мне, о моей работе, а не о себе. Он был чрезвычайно словоохотлив. Все подряд приводило его в восторг. И у него был великий дар влюблять в себя людей: Ангуса[259], Эдди [Сэквилл-Уэста], Барбару[260]. Но было в нем и что-то покосившееся, деформированное: какой-то трепет, глубокое отвращение и тревога. В последнее время он, кажется, пытался жить в одиночестве в деревне; ему это не нравилось; он часто пропадал в пабах; избегал респектабельных заведений. Несса и Дункан говорят, что давно его не видели. А потом он подхватывает какую-то инфекцию, когда гостит у Джона[261], и от него едет в больницу в Боскомб[262]; единственным человеком, которого Томми хотел видеть, был Оливер [Стрэйчи], и вот так умирает в 35 лет. Трагическая, впустую потраченная жизнь; так быть не должно, и мы не можем не чувствовать этого. И все же мы чувствуем, но урывками – этим прекрасным весенним утром.

Адриан, звонивший сообщить новость, сказал, что смерть для него – это благо. Мол, он был в безнадежном состоянии. А. ничего не знал и случайно услышал, как кто-то сказал: «Бедный Томми».

Я пишу это, потому что сегодня утром не работаю. Пытаюсь заставить себя послать в NSN статью о рыбалке[263]. Мой «Гиббон» нуждается в полировке, а настроения нет. Так что позвольте перейти к Элизабет Робинс и Октавии Уилберфорс[264], прежде чем Квентин и Анжелика придут доедать остатки нашей жареной индейки.

Они живут в одном из тех округлых домов в Брайтоне – Монпелье-Кресент[265] – в форме полумесяца; добротный, чистый, довольно безыскусный дом. Мисс Р. сидела одна в своей комнате (задней) с хорошо отполированными столами, довольно солидными книгами, чехлами на мебели, наброском У. Уилберфорса[266] над камином; большой угольный камин; везде чисто и прибрано; документы на письменном столе*; как будто у нее хорошая горничная. Она [Элизабет] старая, но несговорчивая. Лицо немного румяное, но не морщинистое. Вьющиеся волосы с проседью. Л. сказал, что у нее взгляд фавна[267], очень напряженный, внезапно очень пристальный, как у актрисы. Все движения угловатые, напряженные, довольно резкие. Очень въедливо, но лаконично она расспрашивала о своей книге[268]. И Бог знает, сказали ли мы правду и был ли вообще толк от наших слов, ведь она уже в возрасте, но у нее, очевидно, было интересное и очень насыщенное прошлое; она много чего держала при себе. Я подозреваю, что у нее было много эмоциональных и физических переживаний, которые выкристаллизовались в цельные, твердые взгляды на жизнь, на религию, вернее, на неприятие религии, на работу, на секс. Она разразилась панегириком, очень напряженным и эффектным, в адрес О.У., когда вошла она – очень молодая и свежая на вид женщина-врач, одетая в черное, с серебряной цепочкой на шее, здоровыми зубами и откровенной доброй улыбкой, которая мне понравилась. Напротив моей тарелки она поставила маленькую фарфоровую статуэтку У. Уилберфорса, а напротив тарелки Л. – Ханну Мор[269]. Это привело нас, ее и меня, к обсуждению наших родственных связей, больше похожих на миф или сказку; потом мы перешли к теме образования – у нее его не было; к семьям – их было девять детей, а родители принуждали ее против воли, под давлением устаревших семейных чувств и традиций оставаться дома. Только с помощью длительной борьбы она вырвалась и стала врачом. Жители Брайтона, где она ведет свою практику уже 13 лет, играют в бридж порой по 6–7 часов в день; у них нет детей; мужья ездят на работу в лондонские офисы. Они иногда катаются на машине и так далее. Я чувствовала себя раззадоренной и была в приподнятом настроении, а значит, мне понравилось общаться с ними, и мы воскресили множество обрывочных воспоминаний. Как отец, например, попросил Э.Р. прийти и послушать его выступление на тему «Забытые добродетели»[270]. «Слов нет, какие чувства оно вызвало… Это было потрясающе. Очень мужественно с его стороны. Ума не приложу, как у него хватило смелости. Нет, не могу выразить, что я чувствовала, слушая его речь». Вот так она включилась в наш разговор и выключилась. Около семи мы вышли на темную полукруглую улицу, и я подумала: «Что, интересно, они о нас говорят теперь?» И надеялась, что произвела хорошее впечатление. О. сказала, что я, должно быть, очень хорошо разбираюсь в жизнях других людей, раз смогла написать «Свою комнату». Это меня порадовало, ведь еще утром в тот день я прочла что-то о своей «лирической пустоте»[271]. Ох, лучше я буду думать об «Игле Клеопатры»[272], когда доберусь до своего старого кошмара и пронесусь мимо [?]. Думаю, что смогу. Л. устраивает Салли [собаке] пробежку после мытья, а я должна идти и работать этим необычайно жарким весенним утром. Работа, работа, работа – вот мой последний рецепт, так что я написала [Брюсу] Ричмонду.

* Маленькие стеклянные подставки вместо ножек стола.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер во второй половине дня в субботу, 16 января.


17 января, воскресенье.


Снова дома. Бедняга Л. ворчит, делая из Мэйбл козла отпущения, ответственного за всего его страдания, о боже. Но вечер все равно прошел неплохо. Хотя утро не из приятных; гранки, пыль. Как же в Лондоне тихо. Ни звука. Я должна настроиться на работу и вырваться из заколдованного круга [неразборчивое слово]. Сначала надо навести порядок, то есть отделаться от Рэймонда, Мэри Бейкер[273], Вирджинии Бретт[274], Тома Элиота, избавиться от старых версий романа «Годы», чтобы все было чистеньким и свежим. Завтра обедаю с Клайвом, чтобы встретиться неизвестно с кем[275]. Эта великая тайна скорее забавляет меня. Думаю, речь о Джеке Хиллзе[276] и Вайолет Дикинсон[277]. Очень много рукописей для прочтения. Еще собираюсь в Национальную галерею и Лондонский зоопарк.


21 января, четверг.


Известие о том, что мисс Уэст[278] умирает от пневмонии. Меланхоличная прогулка с Л. под дождем. Обычные мысли, в том числе об этом; о том, что я всегда была слишком отстранена, никогда не проявляла дружелюбие и не приглашала ее на ужин. Я должна победить эту отчужденность, если смогу. Ничего уже не исправить, но делай что можешь и будь что будет. Этакие безмолвные отношения. Я прохожу мимо ее дома и думаю, что могла бы зайти, но теперь уже не зайду.


22 января, пятница.


Вчера умерла мисс Уэст. А мисс Хаулетт[279] упрекает мисс Беван[280], что та заболела в Уэртинге. А у мисс Хэпворт[281] сейчас встреча с Л. по поводу работы. Льет дождь. Вчера вечером я разозлила Нессу, обсуждая с ней эссе Д. о Роджере[282]; любопытное зрелище: она словно тигрица, затаившаяся в пещере и рычащая. Сегодня обед с Витой[283]. Полирую «Гиббона». Сейчас думаю заняться буклетом художников, а потом? Может, напишу что-нибудь для NSN.


23 января, суббота.


Промозглый туманный день; похороны мисс Уэст в Голдерс-грин. Тот же стол, те же цвета; маленький фиолетовый гроб; крупный, похожий на орла священник; кучка смуглых и неряшливых, очень немощных старых дев. Мисс Хаулетт – главная скорбящая. У нее узловатые руки; старческое розовое лицо; голубые непроницаемые старческие глаза. Ничего более мрачного и невпечатляющего и представить себе невозможно. Нас заставили подвывать гимну № 478 или что-то в этом роде, гимну о святых, получающих по заслугам; аллилуйя. Пел только наемный работник из похоронного бюро или кто-то из служащих крематория; одна женщина попыталась что-то пропищать, но быстро замолчала. Мы с Л. сидели мрачные. Затем служитель дернул за рычаг, и маленький гробик проскользнул внутрь; после этого мы собрались в клуатре[284] и осмотрели венки. Мисс Хаулетт вывели вперед; она деловито пожала нам руки и поблагодарила за письма. Что касается мисс Уэст, то, будь она котенком или щенком, мы, думаю, чувствовали бы то же самое. И все же в подвальной комнате, где она сидела в окружении аккуратно сложенных бумаг, пятнистой лошадки, резного деревянного цветка и куска зеленого линолеума, было что-то живое, юмористическое, доброе и даже веселое. Мисс Л.[285] подошла и сказала, что ее оставили душеприказчицей того небольшого количества денег, которые принадлежали Маргарет. Л. назвал один из венков бестселлером. Была миссис Делафилд[286]. Но я думаю, что мисс Уэст все же нравилось работать в «Hogarth Press». Она любила литературные вечеринки и обладала бескорыстным, совершенно неэгоистичным характером. Но эта церемония – что-то с чем-то.


28 января, четверг.


Снова погрузилась в счастливые бурные фантазии, то есть начала «Три гинеи» сегодня утром*, и не могу перестать думать об этом. Мой план, наверное, писать книгу прямо сейчас, без лишних разговоров, и тогда, возможно, к Пасхе все будет готово. И все же я позволю себе (заставлю себя) между делом набросать небольшую статью или две. Именно так я планирую пережить ужас 15 марта [дата выхода романа «Годы»]; сегодня прислали телеграмму, что до Америки «Годы» не доехали. Я должна не дать себе утонуть в трясине этого болота. И, насколько я могу судить, мой метод почти достаточно эффективен.

Л. встречается с мисс Лэнг[287] наверху; я ужинаю с Хатчинсонами, чтобы встретиться с Уэллсом; а сейчас поспешу на обед.

* А закончила 12 октября 1937 года (условно говоря).


29 января, пятница.


Уэллс сильно постарел. Волосы по-прежнему каштановые, но со старым лицом они выглядят крашеными. Морщины углубились, а кожа обвисла. Он был очень приветлив; положил обе руки поверх ладони Л., чтобы выразить сожаление, я полагаю, по поводу их ссоры[288]. Будберг[289] – симпатичная славянка с широким лицом; медлительная в движениях; с добрыми глазами; достойная и искренняя, как мне кажется. Не пустое место. Своим неспешным ломаным английским она смогла затмить даже воробьиное чириканье Уэллса. Он сидел рядом со мной и, как мне показалось, поначалу немного опасался интеллектуалов. Мы заговорили о Шотландии; потом он посмеялся над тем, как одевался Комптон Маккензи[290]; затем переключился на бедность писателей и привел в пример Арнольда [Беннетта]. Подсчитывал доходы и расходы А. Потом мы перешли к теме русской политики и каким-то образом к Элиоту. Сначала Уэллс злобно прошипел «Ти Эсс» [инициалы Элиота], а затем продолжил говорить о том, что он, вероятно, имея в виду «мы», стал причиной смерти английской литературы. Страх показаться вульгарным – вот что он имел в виду, а еще религиозность Тома. Так мы дошли до обсуждения архиепископа. «Если бы в моей глупой маленькой голове было хоть немного мозгов, я бы хотел узнать вот что: оставаясь наедине с собой по ночам, действительно ли Космо Гордон Лэнг[291] верит в свою Троицу? Мы вот якобы должны, а он…?» – и т.д. Он любит, когда его слушают, и болтает без умолку, как сказал мне Уэллс, когда джентльмены поднялись наверх. У нас был непринужденный общий разговор. Потом он откинулся в кресле, сложил на груди свои крошечные ручки, сомкнул еще более крошечные ножки и защебетал. Иногда Будберг прерывала его своими торжественными интонациями, говоря о нападении Германии, о защите Франции. Это была речь старика, более мягкого, чем он мне запомнился, озорного, с немного потухшим взглядом, по-своему доброго и веселого. За одну шутку его выгнали из эфира, за другую – из «Daily Mail»[292]. В целом он производит впечатление отрешенного, довольного жизнью маленького человека; сознает свою никчемность; склонен порицать любое притворство; рассказал об отце – «профессиональном игроке в крикет»[293]; доволен своим положением, как мне кажется, и все еще испытывает необычайный интерес к жизни. Он хотел бы дожить до 170 лет. Сейчас ему 70. Если бы его увидели за прилавком, то приняли бы за типичного маленького занятого бакалейщика. Я так и не смогла обнаружить никакой грандиозности за его острым языком. И я подозреваю, что, когда Уэллс глубокой ночью думает о своей Троице, перед ним лежит множество книг, которые он справедливо считает мусором, и он перебирает бесчисленные разрозненные страницы; затем ворчит на культуру, но помнит, что проделал огромную работу; и думает, что не все из этого забудется; и довольствуется славой от Бромли[294] и Кента до Риджентс-парка; баронессой; и, я полагаю, самыми большими в мире тиражами.

Пишу, пока снег падает на мое потолочное окно и в комнате становится темнее; мы не едем в Родмелл; мне не придется вручать призы молодым любителям-заводчикам животных; ждем, не расскажет ли мистер Рич из «Rich & Cowan»[295] что-нибудь о мисс Лэнг.

Легкое беспокойство уже окутывает меня, как туман, – прелюдия к выходу романа «Годы». Мисс Беван прочла гранки, но ничего не сказала; мисс Уэст, предположительно, прочла и ничего не сказала. Полагаю, то же самое стоит ожидать и со стороны моих друзей. Надо поглубже погрузиться в «Три гинеи» – так, чтобы другие голоса были едва слышны. Меня ждет безмерная угнетенность, но я не сомневаюсь, что смогу выжить.


12 февраля, пятница.


Почему я пишу здесь? Только потому, что чертовски волнуюсь. Сегодня в четыре часа Л. идет к врачу на Харли-стрит, чтобы получить заключение и узнать, с чем связан повышенный сахар: с диабетом, с предстательной железой или с чем-то менее серьезным. И я должна буду посмотреть фактам в лицо, сохранить хладнокровие и держать себя в руках, если диагноз окажется плохим. Мне помогает только работа. К такому выводу я пришла вчера вечером. Возможно, болезнь излечима. В любом случае скоро мы все узнаем, если только врач не будет держать нас в напряжении.

Сегодня очень хороший холодный день, и мы поедем прямиком в Родмелл, где состоится собрание Лейбористской партии, а на ужин придет Квентин. С 28 января я усердно пишу «Три гинеи», и надо продолжать в том же духе. Даже если мне не удастся закончить книгу, а я думаю, что удастся, то это моя единственная поддержка. Я довольно хорошо проработала план и считаю, что могу быстро и грубо вместить в выбранную форму все, что захочу. Разные люди постоянно приходят и уходят, но я перестаю обращать на это внимание. Еще мы испугались за Джулиана: он сказал Ш. Морону, что собирается вступить в ряды испанской армии[296]. Сын[297] Корнфордов был убит там на прошлой неделе. Но сейчас я уже не переживаю так сильно, как до этого происшествия. В понедельник, когда мы пришли, Несса была совершенно подавлена. Если уж она и впадает в отчаяние, то всегда в необычайно глубокое. Но я должна бороться – таков мой инстинкт. И, к счастью, заявления, вероятно, сильно преувеличены, однако день был ужасный, и мы не можем это игнорировать. Странно, но любое действие – а мы всегда должны быть готовы сорваться с места и действовать, – не позволяет здраво мыслить. Я чувствую, словно мне приходится танцевать на раскаленных углях. Вот почему я, наверное, и пишу здесь; это объясняет, зачем [Лев] Толстой и его жена вели дневники.


15 февраля, понедельник.


Как чудесно было ехать в Родмелл в пятницу вечером, когда с плеч свалился этот груз! Я целый час ходила по Харли-стрит[298] взад-вперед; люди смотрели на меня; купила газету, уронила платок и все время возвращалась к распашным дверям дома 149. Люди входили и выходили, а я с трудом заставляла себя поворачиваться спиной и идти дальше. Наконец, около пяти часов вечера, Л. вышел в своем новом светлом пальто и улыбнулся. Ну, он был вполне спокоен. И все сразу приобрело другие пропорции. Грэм[299] считает, что дело в рационе: Л. потребляет слишком много сахара. Его даже не стали обследовать на диабет; врач ничего не сказал о предстательной железе; сообщил, что все органы в полном порядке; велел ему продолжать питаться как прежде, пока Хенсман[300] не свяжется с ним. Симптомы Л. почти прошли. Итак, мы, повторюсь, уехали с чувством странного облегчения, и физического, и психического. Добрались до Монкс-хауса лишь в 19:30. Пришлось спешно ужинать; Квентин позвонил и сказал, что у него сломалась машина. Собрание. Н. Лайонс[301] бодр и разговорчив; К. пришел в 21:30 в насквозь промокших сапогах; поужинал в 22:30; отправился домой пешком по холмам под дождем. А над нами витала все та же восхитительная легкость и довольство, будто нам даровали еще одну жизнь.

В воскресенье в «Observer»[302] вышли две небольшие и умеренно хвалебные заметки о романе «Годы», и я с удовольствием отметила, что все похвалы, порицания и разговоры об этой книге похожи на щекотание носорога перышком. И правда примечательно. Отчасти я объясняю это своим философским откровением 1932 года: один человек ничего не значит, – а также нынешней увлеченностью «Тремя гинеями».


18 февраля, четверг.


Я уже три недели пишу «Три гинеи» и написала 38 страниц. Исчерпала этот источник вдохновения и хочу на несколько дней переключиться на что-то еще. На что? Пока не придумала. А добрый джентльмен из Профсоюза автомобилистов нарушил мой покой экземпляром «Saturday Review»[303] (США), в котором меня называют вязальщицей петель и кружев, любительницей посидеть в темных гостиных и так далее. Теперь я потрачу несколько минут на то, чтобы побороть этого демона. Я совершенно уверена, что следующий этап моей жизни будет сопровождаться свистом и улюлюканьем в том же духе. Если я проживу еще 15 лет и продолжу писать, они [критики?], вероятно, сменят пластинку. Теперь мне предстоит решить вопрос о том, какую «позицию» мне занять. Сейчас подобные насмешки лишь тормозят меня. Конечно, разум подсказывает, что это пролетарское рычание, которые пытается все рационализировать. Но я должна избавиться даже от потребности защищаться. Хочу идти вперед своей дорогой. Для этого у меня всегда должна быть в работе книга или статья, за исключением тех случаев, когда – надеюсь, что в июне, – мы куда-нибудь уедем. Но в Лондоне, где меня целыми днями критикуют, мне совершенно необходима решительность. Думаю, я поймала за хвост новый вид безразличия. Экспериментирую с презрением и насмешками. Как мало они, в сущности, значат! Как мало они значат для других людей – как мало качество моих книг, хорошее оно или плохое, влияет на мир! Вот он – мир, представленный картинными галереями, Каледонским рынком[304], Гиббоном, Нессой, поездками в Монкс-хаус, прогулками, планом обновить интерьер в комнате и постоянным забеганием вперед.

На днях [16 февраля] на чай и ужин приходил Стивен Спендер[305]. Довольно красивый, хотя и слишком традиционный в плане поэзии молодой человек; впалые щеки, большие голубые глаза, всегда румянец; большой энтузиазм, но теперь умеренный, вернее, сдержанный, потому что, его друг, женившись, вступил в Иностранный легион и сражается в Испании[306]; Инес[307], которая политична лишь в оксфордском смысле этого смысла, сидит в Брюсселе и штудирует испанские рукописи. Стивен находит это невыносимым. Мы спросили, зачем он тогда женился или что-то подобное. Ради собственной стабильности; он испытывал ужас при мысли о безопасной жизни упитанного старого кота у камина, как у Уильяма [Пломера]. Теперь он разрывается на части; Инес сидит там, чтобы, если его убьют в Испании – пока он только выступает на радио, – иметь возможность опереться на работу. Любопытная трактовка брака, продиктованная войной. Он мне нравится, и я попросила его не идти воевать. Он сказал, что ничего проще и придумать нельзя. Я предложила отказаться от выступлений, а он сказал, что это приносит деньги. Утверждает, что мы не можем позволить фашистам захватить Испанию, ибо дальше будет Франция, а потом и Англия. Мы должны бороться. По мнению Л., все зашло так далеко, что это не важно. Борьба ни к чему хорошему не приведет. Стивен сказал, что Коммунистическая партия, в которую он в тот день вступил, хочет, чтобы его убили и у нас, таким образом, появился новый Байрон. В нем есть какое-то детское тщеславие. Это интересно, потому что я как раз изучаю психологию тщеславия. Потом он пошел говорить об Испании в Дом друзей[308], а мы – на «Дядю Ваню»[309]. Забыла рассказать про обед с Кристабель[310] и прочие развлечения. О да, я довольно сильно нервничаю по поводу 15 марта, но могу держать себя в руках. Мы собирались на ужин к Маккарти[311], но «старшая мисс Корниш[312] внезапно умерла вчера вечером в больнице Святого Георгия, так что придется отложить».


19 февраля, пятница.


Передо мной сейчас стоит проблема поиска читателей и способа опубликовать все новые идеи, которые во мне зародились. Сегодня утром я сочинила три описания к картинам Нессы; думаю, мы можем напечатать и каким-то образом пустить их в оборот. Но у меня в столе лежит несколько, на мой взгляд, неплохих набросков, а еще глава о биографии. Очевидно, что у меня есть, пускай и в зачаточном состоянии, новый метод написания критики. Я так считаю. Чувствую, что мне нужен некий частный способ проведения своих исследований и публикации результатов. Когда пишешь для газеты, отношение к делу меняется. Это не статьи для «Times» или NSN, но я не хочу хранить их до тех пор, пока они не превратятся в книги или выпускать по отдельности… Бог его знает. В любом случае мне нравится то плодотворное вдохновение, которым они меня наполняют[313].

Вчера Этель Сэндс в серебристо-черных мехах пришла на чай; раньше времени; до этого она была в Элтем-хаусе[314]; вдобавок к ней – Элизабет Уильямсон, масштабная, мужественная, с раздувающимися парусами, как раньше говорили. Этель порхает в густых сумерках светской либеральной жизни; полна обрывающихся на полуслове предложений; ни то ни се. Обсуждали с ней собственные похороны – наша с ней личная шутка. Потом пришел Л., и мы заговорили об Индии. Этель под впечатлением от английских госслужащих; еще больше – от дождей; «сейчас температура ощущается вот так» – она провела пальцем по скатерти. Забыла, что было дальше; я кокетничала со старушкой Этель по поводу ее подарка к золотой свадьбе. Нэн [Хадсон] знала толк в нанесении позолоты. Синклеры[315] не видят опасности для Англии. Один из ее племянников говорит, что это его последняя зимняя охота. У Элизабет есть телескоп, который она продаст нам по дешевке. Она ушла. Этель осталась. Мы обсудили молодежь; катастрофу; она, как обычно, благодушно отправилась посидеть с Нэн, у которой ларингит. Сестра Молли ошпарила ногу и умерла от сердечной недостаточности.


20 февраля, суббота.


Поднимаясь наверх, я отвожу взгляд от офиса издательства, ведь там лежат упакованные сигнальные экземпляры романа «Годы» для прессы. Они будут разосланы рецензентам на следующей неделе, так что это моя последняя неделя относительного покоя. Чего я так боюсь до дрожи? Полагаю, прежде всего, что мои друзья буду всячески избегать упоминания книги и неловко менять тему. От дружелюбных рецензентов я ожидаю теплых слов или прохладного уважения, а в остальном – диких визгов в духе краснокожих индийцев от злопыхателей, которые радостно и громко объявят, что это затянутая болтовня чопорной буржуазной дамы и что никто отныне не будет воспринимать миссис В. всерьез*. Впрочем, оскорбления меня мало волнуют. Думаю, больше всего я стану переживать из-за неловкости, скажем, в Тилтоне [у Кейнсов] и Чарльстоне [у Беллов], где все будут избегать этой темы. А поскольку мы не уедем до июня, я ожидаю полного погружения в атмосферу отсыревших фейерверков. Скажут, что моя книга написана на издыхании, из последних сил… Что ж, теперь, когда дело сделано, я чувствую, что могу существовать даже с этим пятном на себе. Если, конечно, продолжу упорно работать. А недостатка в работе нет. Вчера я обсуждала с Нессой книгу иллюстрированных ситуаций; мы собираемся выпустить 12 литографий к Рождеству и напечатаем их сами. Пока мы говорили, позвонила Марджери[316] и попросила меня встретиться с Джулианом Фраем[317] по поводу «Роджера». Выходит, на меня начинают давить. К тому же Л. хочет по возможности включить «Три гинеи» в осенний список публикаций, а ведь есть еще «Гиббон», моя радиопередача[318] и возможная передовица на тему биографии, чтобы заполнить свободное время. Я планирую держаться подальше от литературных кругов, пока не закончится небольшой всплеск. Но ожидание и раздумья, в конце концов, хуже всего. В следующем месяце я буду чувствовать себя спокойней. Но здесь и сейчас я переживаю…

* Полагаю, я жду, когда они скажут, что миссис В. написала длинную книгу ни о чем.


21 февраля, воскресенье.


Ишервуд[319] и Салли [Чилвер] были вчера вечером. И. – просто находка; низенький краснощекий проворный и бойкий человек. Мы болтали. Он живет в пансионе в Брюсселе; является наследником елизаветинского дома под Манчестером, и ему нравятся мои книги. Последнее заставило меня немного покраснеть. Он сказал, что Морган и я – единственные из ныне живущих романистов, которых молодежь: он, Оден[320] и Спендер, я полагаю, – воспринимает всерьез. Я так поняла, что Ишервуд и правда восхищается нами обоими. К книгам М. он питает страсть. «Я, пожалуй, выскажусь, миссис Вулф: видите ли, я чувствую, что вы поэтесса, а он создает то, чего бы хотелось мне… – идеальные произведения». Но я была довольна и своим комплиментом, который в эти дни депрессии пришелся как нельзя кстати. Они с Оденом пишут вместе. Ишервуд пишет прозу, а О. – стихи. Последнему требуется немереное количество одеял и чашек чая; затем он закрывает ставни, задергивает жалюзи и пишет. И. – благодарный жизнерадостный соловей. Настоящий романист, я полагаю, но не поэт, он полон точных наблюдений для персонажей и сцен. Странно, как мало романистов я знаю; мне было бы интересно обсудить с ними художественную литературу. Салли довольно блеклая и бледная, а мы с И. – самые что ни на есть болтуны. Вдруг он сказал, что ему надо встретиться с Джоном Эндрюсом [неизвестный] в [ресторане] «Rules», доехать до Кройдона [аэропорт] и полететь на один день в Париж. Такова жизнь молодых, когда они не готовят революции. Один из самых энергичных и наблюдательных молодых людей – какое облегчение после молчаливой угрюмости остальных. На самом деле и он, и Салли теперь считают, что дела в Англии идут хорошо и что Мадрид не падет. Так мы и обменивались мнениями по разным вопросам. Я уже «сделала» 8 картин. На чай, увы, приедет Джулиан Фрай.


22 февраля, понедельник.


Вчера вечером заходил Джулиан Фрай. Рассказы о его ранчо и торговле говядиной. Работы непочатый край; в Англию отправляют худых коров. Истории о танцах, поездке домой; он был навеселе, а мы кивали и поддакивали. «У меня страстная жена; говорят, мужчины берут в жены тех, кто похож на их мать. «Нет, не пересылайте мне это письмо». Мне приятно знать об этом (о похвалах Роджера), но будь у меня в распоряжении такое письмо, я бы не стала его читать. Он пробыл у нас с 17:15 до полуночи. Ох, но как же мне хотелось спать после разговора с Д. Стёрдженом[321] в Ричмонд-парке. Нет времени. Вот-вот придет переводчица [текст обрывается]


23 февраля, вторник.


Эти странные каракули [в конце прошлой записи] означают, я полагаю, приход переводчицы. Мадам или мадемуазель Юньяк[322] (?) – нет, ее зовут не так. И мне так много всего нужно было написать о Джулиане, чувствительном и в то же время подавленном интеллектуале, довольно остро все воспринимающем и живущем в тени Роджера («Я был предан ему, а он хотел, чтобы я возненавидел свою частную школу. И мне всегда не хватало свежего воздуха, пока Джоан[323] не отвезла нас в Фэйланд. Тогда еще я боялся ягнят. И к тому же слишком много пил после шумных ужинов в Кембридже… Зато у Роджера было все что душе угодно. В его присутствии всегда возникал страх не соответствовать его стандартам. Потом были Шампко[324] и Оттолин. Понимание этого пришло ко мне гораздо позже. Но у меня все же было несколько дней наедине с ним, дайте-ка вспомнить (он очень точен), в июле 1934 года. Мы ехали из Дьеппа в Дижон [Франция]. У меня сложилось впечатление, что он был гораздо счастливее. Однажды в Норидже[325] [он?] проколол шины, поэтому мы не встретились и т.д., и я сказал Еве: “Несколько лет назад он был бы в ярости, а теперь спокоен как никогда”»). Я имела в виду, что эта цивилизованность – только одна сторона Джулиана, теневая, а другая – обычная колониальная, которая мне тоже нравится; экспертные разговоры о скоте, о койотах и о том, как ездить верхом. Хороший наездник – тот, кто может вскочить в седло необъезженной лошади и удерживаться в нем, пока оно не разломится пополам. Джулиан попытался сделать это, но не смог удержаться в седле и упал, а Ева[326] не позволила вторую попытку, но он очень привязался к той лошади. А за главного у них теперь 16-летний парень. Наездники носят сапоги на высоком каблуке, чтобы не цепляться за стремена. Только благодаря этим сапогам он еще жив. Вся говядина на продажу едет лайнерами в Китай. На судне всегда хороша именно говядина, а не баранина. Ему нравится целыми днями гоняться за своим скотом, а по ночам он думает, что, если смог вернуть всех в стойло, значит, день прожит не зря. Подозреваю, что его порой посещают сомнения насчет жены. Но не знаю, как люди принимают такие решения. Роджер всегда давал ему дельные советы, причем, как я поняла, ненавязчиво. Еще он выпил бутылку кларета, два бокала вермута и, по его же словам, немного «зажегся». И продолжал бы говорить о Канаде до часу ночи. Полагаю, это [алкоголь?] стимул для людей. Таким образом, у меня не осталось ни времени, ни сил описывать переводчицу, кроме того, что на ее черном платье было несколько красивых золотых листьев; женщина с богатым прошлым, я полагаю; влюбчивая интеллектуалка; живет по полгода в Афинах; вместе с Жалу[327]; красные губы; энергичная работящая француженка, подруга Марджери; деловитая интеллектуалка; мы обсуждали «Волны». Что означает фраза «это же он»[328]? И т.д.

Кстати, врач говорит, что Л. в полном порядке! Таким образом, всего этого можно было избежать.


24 февраля, среда.


«Дорогая Вирджиния, когда ты получишь это, я уже надеюсь вернуться живой в Вестминстер. Напиши, пожалуйста на Норт-стрит, 19, где и когда мы сможем увидеться. В шесть часов или, быть может, ужин вдвоем. Сивилла… Париж, 23.02.1937». Эту многозначительную и едва разборчивую открытку только что принес Л., а я копирую текст как сырье для мемуаров – истории моей жизни, а еще для того, чтобы просто скоротать 5 минут перед обедом. После 5-дневного перерыва (писала «Лица и голоса») я возвращаюсь к работе над «Тремя гинеями»; после удручающего сбора данных я набираю темп и надеюсь продвинуться вперед. Странно, что иногда у меня легко выходит переключаться. На удивление спокойный день; вчера я ни с кем не виделась и отправилась на Каледонский рынок, но не смогла найти магазин ложек; купила желтые перчатки за 3 шиллинга и чулки за шиллинг и вернулась домой. Снова начала читать по-французски – «Мизантропа» и мемуары Колетт[329], которые Джейни[330] дала мне прошлым летом, когда я была в полусознательном состоянии и не могла ни на чем сосредоточиться.

Сегодня рецензенты (черт бы побрал эту глупую мысль) вцепились в меня зубами, но «какое мне дело до пышной постели»[331] и т.д. На самом деле, стоит мне набрать скорость в работе над «Тремя гинеями», и я помчусь прямиком к цели, а все прочее будет лишь мелькать на фоне.


28 февраля, воскресенье.


Я настолько погружена в «Три гинеи», что с трудом могу оторваться и открыть дневник (на самом деле в этот момент я снова отложила перо и задумалась о следующем абзаце про университетское образование и то, как оно влияет на профессии, и т.д.). Дурная привычка. Вчера ей эффективно воспрепятствовал Дезмонд[332], который пришел ровно в час и пробыл до 19:15. Все это время мы болтали без остановки, а мне ни разу не было скучно и не хотелось, чтобы он уходил. Большую благодарность Дезмонду и представить себе нельзя. О чем мы говорили? О «Бумагах Эмберли»; о Расселах; о ее[333] самоконтроле: о том, как она лежит в соблазнительной позе на полу, но делает вид, что не замечает его. «Теперь для меня нет ничего приятнее сознательного обольщения», – сказал Д. Я спросила, испытывает ли он еще влечение, и Д. воскликнул: «Нет! Все прошло, все прошло. Как сказал один мужчина в поезде, я не импотент, но с меня хватит». Возможно, это было сказано, чтобы выкинуть из головы мысли о безымянной американской даме. В любом случае он сиял – милый старина Дезмонд, гладкий как мрамор, с брюшком, почти лысый, в странном наряде XVIII века, будто он только что отобедал в клубе с Джонсоном[334], – своего рода Голдсмит[335] или Босуэлл[336], их родственная душа. Он полон человеческой доброты, словно сочная виноградина. Полагаю, теперь Д. не ставит перед собой цель написать великую книгу, а стремится быть милым с другими людьми. «Что я могу для вас сделать?» – последние его слова, сказанные уже на лестнице. Увы, он унес с собой «Годы», что означает… – неважно. Мы говорили непринужденно и весело. Я будто снова общалась с Литтоном; дискутировали о стиле Киплинга: у него есть та же цитата[337] о человеке, который перерезал себе горло и напоминал малиновку, что и у меня. Затем – как Джек Сквайр[338] скрыл свое истинное «Я», чуткое и несчастное, фальшивым «Я». Одевается он как доктор Джонсон, но его ораторского мастерства лишен. Теперь он живет с мисс Уоррендер[339] и пьет; она учит его трезвости, а он учит ее пить. Обсудили смерть Маргарет [Уор]-Корниш в больнице Святого Георгия, после того как она ошпарила себе ногу. Часа в два ему [Дезмонду] позвонили на работу – он отправился в больницу; увидел, как она, вся красная от одышки, умирает. Говорил ей не бояться. Молли почти оглохла и ничего не слышит, так что она поехала домой. Д. и Сесилия[340] тоже были там. Дыхание Маргарет напоминало звуки пилы. Ей давали кислород, так что она промучилась до шести утра, когда послышался топот медсестер, разносивших утренний чай, и голоса детей, похожих на птичьи, а затем она умерла. Дорогой старина Дезмонд бесконечно человечен и разумен – умеет провожать на тот свет. Еще обсудили Майкла[341] и Рэйчел… Но сейчас уже час дня, этого снежного воскресенья. Нам не дали поехать в Монкс-хаус. Мисс Беван повредила машину. Нужно чинить ось. Но в любом случае это были дождливые и унылые выходные.


1 марта, понедельник.


Хотела бы я описать свои ощущения в данный момент. Они весьма необычны и неприятны. Интересно, связаны ли они с определенным «периодом жизни» [с менопаузой]? Физические ощущения: в венах пульсирует кровь; озноб; слабость – и страх. Словно стою высоко на карнизе и в ярком свете. Очень одиноко. Л. ушел на обед. У Нессы есть Квентин, и я ей не нужна. Все тщетно. Не хватает воздуха. Нет слов. Сплошная тревога. Будто вот-вот случится что-то действительно ужасное – взрыв хохота в мой адрес. Перед ним я бессильна – никакой защиты против него нет. Тревога и пустота создают вокруг меня вакуум. В основном он чувствуется в бедрах. Мне хочется разрыдаться, но слез нет. Затем мной овладевает сильное беспокойство. Думаю, ходьба бы помогла – ходить и ходить, пока не начнет клонить в сон. Но я начинаю ненавидеть этот внезапный одурманивающий сон. И все же не могу переключиться, чтобы заставить свой разум хотя бы подспудно заниматься книгой. Обрывки мысли кажутся сухими и безжизненными. Но я уверена, что надо продолжать свой танец на раскаленных углях до самой смерти. Да, выходит немного поверхностно. А ведь я бы могла копнуть поглубже, посмотреть на себя, на свою нелепость со стороны и нащупать полное спокойствие – то, которое позволит мне вынести эти муки. Порой я действительно способна на такие подвиги, но на пике страданий впадаю в ужас. Однажды я посмотрела на себя в зеркало и увидела в глазах неподдельный страх. Полагаю, все дело в том, что скоро 15 марта – день, когда моего маленького кролика [роман «Годы»], застывшего в оцепенении посреди дороги, ослепят фары. (Мне нравится эта фраза. Она придает мне уверенности.)


2 марта, вторник.


Меня раскритикуют, освищут, будут презирать и высмеивать – я только что произнесла это вслух. Тем не менее я все утро была поглощена университетской частью «Трех гиней». Неподдельная увлеченность – это надежная защита от парализующего безумия, овладевшего мной прошлой ночью. Почему оно вдруг нависло над головой, словно дождевая туча, и окатило ледяной водой? Потому что утром я отвлеклась и занималась «Картинами», а позже, во время спектакля[342], подумала, что Книжное общество даже не прорекламировало «Годы» – да, но кто сказал, что у него безупречный вкус?! В любом случае это ожидание превращается в сущую пытку. Я не сомневаюсь, что через месяц буду вполне счастлива. А пока позвольте мне время от времени описывать здесь свой ужас, внезапное парализующее безумие, отчасти, я все еще уверена, вызванное м-п. Не так страшен черт, как его малюют. Хуже всего то, что к роману [«Годы»] наверняка отнесутся с прохладной учтивостью, как к чрезмерно пространной, скучной книге. Все мои предыдущие работы вызывали споры, а эта будет тонуть медленно и мучительно. Но если так, то чего еще мне бояться-то? Полагаю, некоторые люди могут и похвалить, ведь мне действительно кажется, что в книге есть какая-то «важность». Я даже имею право на небольшую гордость за то, что готова встретить любую критику; что мы продали 5000 экземпляров по предзаказу; что мы подзаработаем; что я вношу свою лепту, а не просто забилась в угол и молчу. Кроме того, меня интересует моя собственная психика. Лично я намерена вести подробные записи своих взлетов и падений. Таким образом, озвучивание переживаний и стыда поможет уменьшить их интенсивность. И я уже доказала себе, что по-прежнему могу писать с напором, с восторгом, с увлеченностью. Теперь Би-би-си требует от меня рассказ.


7 марта, воскресенье.


Как видно из графика, моя душевная температура резко повысилась – сама не знаю почему, разве что я слишком резво взялась за «Три гинеи». Неделя была слишком напряженная, и теперь меня ждет провал. Уверена, что он будет довольно тяжелым, но не фатальным, то есть книгу наверняка проклянут и чуть-чуть похвалят, однако я и сама знаю, в чем ее проблема, и проблема эта не случайна*. Еще я знаю, что у меня как у писательницы и человека есть своя точка зрения. Как писательница я готова к еще двум книгам: «Три гинеи» и «Роджер» (не говоря уже о статьях), – интерес к ним и защищенность моей сегодняшней жизни неоспоримы. По-моему, я доказала это еще зимой. И это не бравада. И если честно, снижение популярности – то, что люди больше не проявляют энтузиазма, – дает мне возможность спокойного созерцания. Кроме того, я могу сохранять отстраненность. Не придется искать чьего-то общества. Короче говоря, я, как ни крути, защищена и с нетерпением жду – после неизбежных метаний и смятения в течение следующих десяти дней – размеренных уединенных и плодотворных весны, лета и осени.

Надеюсь, это решено раз и навсегда. И, пожалуйста, помни об этом в пятницу, когда выйдут рецензии.

* Мы продали 5300 экземпляров по предзаказу.


Вчера были в Кокфостерсе и видели на берегу старуху-бродяжку, которая развела костер в этой сырости и ела сухой хлеб. Я убрала «Так что же нам делать?»[343] в карман. Любопытное произведение. Видела также памятник Джорджу, графу Грею, родившемуся в 1702 году[344]. Съела тост с маслом и джемом и увидела девушку, которая шла в дом викария репетировать религиозную драму. Много встреч. Этель Сэндс, Шоу Дезмонд[345]. Элизабет Боуэн. Мисс Леб[346] у Клайва.


8 марта, понедельник.


Во время прогулки по Кокфостерсу я увидела семью из отца, матери и мальчика (школьники сняли перед ними головные уборы, а один сказал, что я подмигнула матери). Отец обратился к сыну:

– У меня есть для тебя большой альбом.

– Отец, я уже собрал несколько марок.

– Я собрал намного больше.

В роли отца я тут же представила Л. Забор вокруг парка; пришлось идти пешком, поскольку наша машина до сих пор в ремонте, а на всех воротах висели таблички «Частная территория» или «Частная дорога». Я начала проклинать владельцев больших парков, ведь из-за них мне пришлось идти по дороге, которую постоянно бороздили автомобили и грузовики; бродяги. Был влажный холодный день: накануне ночью шел дождь; трава на обочине вся сырая. Женщина средних лет пыталась развести костер; мужчина в поношенной одежде лежал на боку в траве. У обоих были глупые грубые, суровые широкие лица, как будто эти люди готовы разразиться бранью, если кто-то заговорит с ними или слишком долго задержит на них свой взгляд. Когда мы возвращались через час, женщина уже развела костер, а мужчина сидел среди кучи старой одежды и обрывков грязной бумаги, а еще, по-моему, рядом стояла детская коляска. Она отрезала кусок хлеба от буханки, но масла не было. Вечером стало очень холодно, и, когда мы сели за утку, Л. сказал, что ему интересно, как они коротают ночь. Я ответила, что они, вероятно, идут в работный дом[347]. Это оказалось вполне созвучно книге «Так что же нам делать?», которую я читала в поезде. Но, кстати, она произвела на меня не такое сильное впечатление, как я ожидала. Яркая, но пока довольно многословная.


10 марта, среда.


Приближается роковой день, и я думаю, что если мне удастся выскользнуть после чая и купить газету, то завтра, когда моя репутация будет напоминать старый окурок, я испытаю все это на себе. «Три гинеи» слишком вымотали меня, чтобы даже пытаться подобрать более подходящую метафору. В своем, пожалуй, трусливом желании разгрузить следующую неделю, я заполнила текущую до отказа: вчера приходила Кристабель, сегодня должна быть Нэн Хадсон, и, к моему ужасу, Л. пригласил на завтра миссис Р. и Элейн[348], а Багеналов[349] – на сегодняшний ужин. В пятницу мы уезжаем – обреченная, отвергнутая, осмеянная романистка. Какое мне до этого дело? Я начинаю насвистывать, но сил не осталось.


12 марта, пятница.


Какое облегчение! Л. принес мне в постель ЛПТ и сказал, что выпуск очень хорош. Так оно и есть, а в «Time & Tide»[350] меня называют первоклассной романисткой и величайшим поэтом-лириком. И я уже с трудом перечитываю рецензии, но чувствую легкое оцепенение, думая, что это не ерунда; книга действительно производит эффект. Но, конечно, не совсем тот эффект, на который я рассчитывала. А теперь, моя дорогая, после всех этих мучений ты свободна, цела и невредима. Можешь двигаться вперед. Так что я прекращаю жаловаться; трезвая радость. Едем в Монкс-хаус. Сегодня возвращается Джулиан.

Использую последние пять минут перед обедом и отмечу, что, хотя я полностью избавилась от желчности, раздражения и отчаяния последних недель и не собираюсь к ним возвращаться, я снова нагрузила себя «Тремя гинеями», над которыми усердно и кропотливо работала. Впряглась, чтобы тащить эту телегу по бездорожью. И поэтому кажется, что нет никакого отдыха; нет чувства завершенности. Человек всегда подчинен инстинктам и не может жить без напряжения. Теперь «Годы» полностью исчезнут из моего сознания.

Машину починили. Но льет дождь.

Вулфы отправились в Родмелл в пятницу, 12 марта, и вернулись в Лондон в понедельник, 25 марта, во второй половине дня.


14 марта, воскресенье.


Из-за двух колонок в «Observer», восхваляющих «Годы», я в таком возбуждении, что не могу, как и предсказывала, продолжать «Три гинеи». Я даже откинулась на спинку кресла и представляла, как люди читают эту рецензию. И когда я вспоминаю, как мучилась в этом самом кабинете больше года назад, когда мне казалось, что три года работы псу под хвост; когда вспоминаю, как по утрам сражалась с гранками, писала по три строчки и возвращалась в кровать – худшее лето в моей жизни, но в то же время самое поучительное, – неудивительно, что у меня дрожат руки. Больше всего радует то, что теперь, когда де Селинкур[351] прочел «Годы», моя задумка уже не кажется такой слабой и невнятной, как я опасалась. В ЛПТ книгу называют лебединой песней среднего класса, набором изысканных образов, а он видит, что это творческий и конструктивный роман. Я, конечно, еще не дочитала его статью, но он ухватил некоторые ключевые мысли. Это значит, что книгу будут обсуждать, а «Три гинеи» ударят точно в цель – куй железо, пока горячо, – и мое чрезмерно тщательное планирование не пройдет бесследно в этом потоке жизни, как мне казалось. Впрочем, такая уверенность неожиданна даже для меня. Если я и могу назвать что-то своим триумфом – простите за столь вычурный язык, – так это день, когда пришел Дезмонд, а у нас в гостях была Нэн Хадсон; я чуть не лопнула от желания обсудить с ним «Годы», а Нэн сидела как размоченный в теплом молоке хлебный мякиш; я собралась с силами и вынудила ее обсудить со мной свою жизнь и Этель (это была уловка), вместо того чтобы пустить этот мучительный час псу под хвост.

Теперь, по крайней мере, доход гарантирован. Л. купит новую машину; мы снова на плаву; а мой последний круг – если проживу еще хотя бы лет десять – должен быть плодотворным. Работа и только работа. Но в данный момент облегчение так велико – ничуть не постыдное облегчение, вовсе не вызванное славой, – что я как будто раскачиваюсь вверх-вниз, словно куст, на который приземлилась огромная птица. И все же нельзя забывать, что меня ждет немало сильных ударов. И многое в «Годах» написано очень слабо – например, сцена в колледже до сих пор заставляет меня краснеть.

Вчера вечером ужинали в Чарльстоне. Джулиан возмужал, то есть стал энергичным, сдержанным, как мне кажется, озлобленным; в его тоске теперь есть что-то трагическое; рот или лицо гораздо напряженнее, как будто он много размышляет в одиночестве. Несса сказала, что он не до конца отказался от своей идеи поехать в Испанию – все зависит от того, удастся ли ему найти работу здесь. Я почувствовала, как он изменился, став взвинченным, напряженным, защищающимся; все еще ласковый, но уже не спонтанный. Сегодня он придет к чаю. А Л. раздражает чрезмерная «эгоцентричность» моей семьи – мол, Нессу заботят только ее дети; безрассудный Джулиан даже не может сообщить ей о своем решении; все «кудахчут». Отчасти это связано с его семейным комплексом, но доля правды в словах Л. есть.

А я теперь могу воплотить в жизнь свою философию свободной души. Вот о чем я думаю: нет нужды идти на писательский аукцион[352] 20 марта. Все ложное можно отбросить.


15 марта, понедельник.


Ленюсь этим утром. Голова усталая. Слишком много разговоров с Джулианом и Банни[353]. Что это за жизнь такая, если вид наших давних друзей и племянников, вернувшихся из Китая, вызывает легкое сожаление, то есть тоску по вечеру, который можно было провести в тишине?! Джулиан довольно эгоцентричен. Он зациклен на мыслях о каком-то долге. А раз он должен сделать что-то для мира в целом, то скрежет металла по гранитной плите мы-то можем и потерпеть. В любом случае я слишком устала, чтобы писать, и думаю, не переделать ли мне вырезанные из романа «Годы» фрагменты для единого издания[354]? Зачем мне это? Пожалуй, полная версия лучше раскроет мою аргументацию. Но роман-то уже вышел как есть, и нет нужды думать об этом всерьез*. Держу идею в голове и буду судить по рецензиям – вот только все они несерьезные, – насколько книга в своем нынешнем виде попала в цель или промахнулась. Останемся здесь до 30 марта; Л. позвонил в типографию – заказали еще 25 экземпляров романа «Годы». Думаю, продажи могут оказаться очень даже неплохими – скажем, 10, 11 или 12 тысяч штук.

Размышляю о «Гиббоне». Пожалуй, недельный перерыв, чтобы закончить статью, пришелся бы весьма кстати. Не думаю, что буду особенно обращать внимание на то, как обо мне судачат; жду конца следующей недели; к тому времени все рецензии уже выйдут и забудутся, а потом, даст Бог, мы приедем сюда на 10 спокойных дней на Пасху. Мы вполне достаточно выполнили свой долг перед семьей и обществом.

* Кажется, 5300 экземпляров продано по предзаказу.


17 марта, среда.


Вчера коммунистическая пресса начала свое подтрунивание. Джон Брофи[355] в «Daily Telegraph» – банальная слабая книга среднего класса. Да будет так. Это насмешка уже забыта. Но я слишком устала, чтобы взяться за главу «Трех гиней» о профессионалах, поэтому пишу здесь. Вчера у нас обедал Бакстон[356], который никогда не слышал ни обо мне, ни о моих мучениях; потом я надела свою новую шерстяную накидку и прошлась под дождем по всему Гайд-парку, теперь розовому от трибун для коронации. Сегодня утром сообщают о смерти Остина Чемберлена[357], а у меня выходной. Надеюсь, рецензий не будет. Л. сильно раздражен; пойдет к Хенсману. Нет, не могу я писать; думаю, не взглянуть ли мне еще раз на своего «Гиббона»? Очень мудро было освободить эту неделю от дел, если не считать завтрашнего визита к настойчивому Хейворду[358]. Но мы знаем, что «Spectator»[359] отведет роману «Годы» целую страницу, а «Evening Standard»[360] – две колонки; Дезмонд обещает две колонки в воскресенье, а в пятницу выйдет NSN, так что покой мне пока только снится. Нет, всерьез я больше не переживаю, ведь есть всего два вида критики: коммунистическая и либеральная. Какой ужас, если бы существовала только одна. А так меня обсуждают (как обычно), и никто пока не видит сути – моей точки зрения.


19 марта, пятница.


Это один из самых странных моих опытов: почти все называют «Годы» шедевром. Например, в «Times». Банни и другие*. Говард Спринг[361]. Если бы еще неделю назад, не говоря уже о шести месяцах, кто-то сказал мне, что я напишу нечто подобное, я бы подскочила, как подстреленный заяц. Просто немыслимо! Хвалебный хор запел еще вчера; между прочим, я гуляла в районе Ковент-Гарден и наткнулась на собор Святого Павла; впервые была в КГ; услышала пение старой поденщицы, которая убирала стулья в предбаннике; затем пошла в «Burnet»[362], выбрала материал; купила «Evening Standard» и читала похвалу в свой адрес, пока ехала в метро. Спокойное тихое чувство – слава; я уже закаленная и не думаю, что буду сильно трепетать. Сейчас я должна опять вернуться к «Трем гинеям».

Полагаю, только что пришел Хенсман – едва ли меня это расстраивает, ведь я не думаю, что раздражение вообще стоит того. К слову, мисс Стракан покрылась пятнами. Л. думает, что это из-за блох. Я слышала, как он сейчас говорил о них в офисе издательства. Я немного поработала над «Тремя гинеями», но не могу толком сосредоточиться и улетаю мыслями, потому что меня, без сомнения, хвалят.

Вчера у Хейворда мы услышали странную историю. Он живет на Бина-гарденс; Бина – сокращение от Рубина[363], имени любимой дочери строителя. Он сидит скрючившись на треугольном стуле. Не может встать. У него комната нетворческого человека, слишком опрятная и аккуратная. Кэррингтон нарисовала ему книжный шкаф с книгами разного размера. Две стеклянные лошадки на викторианском столе из красного дерева; разрозненные цветы; блюдо с аккуратно разложенными фруктами. История о его домовладельце: он сидел в тюрьме за то, что писал непристойные письма девочкам в Родин[364], адресованные «старосте», из-за чего они попали к директрисе. Он сочинял их на кухне, пока миссис Бейкер [кухарка?] готовила ужин для Джона. Хейворд опросил жильцов и изложил факты. Ему нравилось рассказывать свою историю, отчасти чтобы произвести на меня впечатление, а отчасти, думаю, чтобы поглумиться над Драйденом[365] и редактурой. Говорит, что от весны не ждет ничего, кроме фургона с мороженым «Wall’s»[366]. У него толстые мягкие красные губы, погасший взгляд зеленых глаз и угловатые черты лица, как у цирковой мартышки. По мнению Тома, сказал он, англо-католики не могут, согласно церковным устоям, пользоваться противозачаточными средствами. Отсюда и непристойные письма, я полагаю. Еще одно перо в шляпе церкви Тома[367]. Теперь я прокрадусь наверх и проверю, ушел ли Хенсман. Хочу пойти на Каледонский рынок и побаловать себя.

* Кое-что о шедевре и о том, что миссис В. со времен романа «На маяк» может дать нам больше, чем любой ныне живущий романист… Мол, поразительная плодотворность.


22 марта, понедельник.


Но я не пошла. Был дождь. А я, видимо, оставила свой зонт, в автобусе. Голова гудит – да, напряжение последней недели было слишком велико. Теперь я отдыхаю от рецензий до среды (когда выйдет «Listener», а потом до воскресной статьи, над которой работает Дезмонд. «Три гинеи» задерживаются, а ведь мне не терпится высказаться. Описать ли мне старину Котелянского, с которым мы виделись вчера. Л. смотрел на телефон, думая, не сошел ли он с ума. К. «переболел». По-моему, просто муки одиночества. Успокоился. Угостил нас чаем на жестких стульях в подвале; оскорблял Оттолин и Марри[368]. Все, хватит на сегодня писанины.


25 марта, четверг.


Да, пролежала два дня и сегодня не могу писать. Но отдых божественный. Рецензий нет. В «Listener» ничего. И продажи отличные. Ажиотаж перед Пасхой – вчера было продано 280 штук. Несса придет к чаю. Но писать не буду – лишь подписываю книги и жду, когда высохнут чернила. Брюс Ричмонд попросил один экземпляр для больницы на Грейт-Ормонд-стрит. Лодочные гонки в 11:30. А завтра мы уезжаем. Никаких писем о романе «Годы», кроме одного от леди Саймон. Котелянский, Хейворд, Марджери Фрай – все хвалят «Годы». Больше пока никто не прочел и не высказался. Прекрасная погода: ясно и холодно. Герцогиня Бедфордская[369] пропала.

Четыре дня подряд, начиная с 21 марта, Леонард отмечал в своем дневнике головную боль у Вирджинии. В четверг, 25 марта, Вулфы поехали в Родмелл на Пасху и оставались там до воскресенья, 4 апреля.


27 марта, суббота.


Нет, я не собираюсь причесывать «Гиббона», то есть сокращать его на тысячу слов. Слишком уж много требуется шестеренок, а мозги не работают. Просто пишу здесь, у камина, холодным, но солнечным пасхальным утром; внезапные лучи солнца, россыпь снега на холмах; внезапные бури, чернильно-черные тучи со щупальцами, как у осьминога, давящие; и грачи, суетящиеся и каркающие на вязах. Что касается красоты, то ее, как я всегда говорю, прогуливаясь по террасе после завтрака, слишком много для одной пары глаз. Достаточно, чтобы осчастливить все население, если бы только оно увидело это. Любопытное сочетание нашего сада с соседней церковью и ее крестом, черным на фоне Эшемского холма. Все это элементы английской жизни, случайно собранные в одном месте. Мы приехали в четверг; в Лондоне была суматоха, всюду машины; вчера наконец-то наступила полная свобода от телефона и рецензий, никто не звонил. Я начала читать «Лорда Ормонта и его Аминту»[370] и нашла роман таким насыщенным, таким запутанным, таким живым и сильным после всей той бледной беллетристики, к которой я привыкла, что у меня, увы, снова возникло желание писать художественную прозу. Мередит недооценен. Мне нравится его стремление уйти от обычной прозы. К тому же у него есть и юмор, и некоторая проницательность – больше, чем ему сейчас приписывают. Читаю и Гиббона. В общем, есть что почитать, но писать больше не могу – опять напряжение и пульсация в затылке.


28 марта, воскресенье.


И снова я испытываю легкий трепет при звоне проклятых христианских колоколов – впрочем, каким бы приглушенным ни стал их звук в Родмелле за 500 с лишним лет, я не могу испытывать к ним сильной неприязни. Утро как будто июньское. Камин и июньское утро. Рецензии Дезмонда нет – дамоклов меч. Л. считает, что он завидует. Я так не думаю – подозреваю скорее легкое недоумение. Звонит Квентин. Л. пойдет на чай. Я не пойду. Погружусь в мечты. Вот будет удача, если мне удастся поймать нужную волну! Помню, как читала «Отелло»[371] в Эшеме, как сидела там в саду, такая одухотворенная.

Вчера звонил репортер из «New York Times»[372] – сказали ему, что он, если хочет, может полюбоваться домом 52 [Тависток-сквер] снаружи. В 16:30, когда я кипятила чайник, подъехал огромный черный «Daimler»[373]. Затем в саду появился маленький щеголеватый человек в твидовом пальто. Я дошла до гостиной и увидела, что он стоит и оглядывается. Л. его не заметил. Он был занят в саду с Перси[374]. Тогда я все поняла. Он стоял с зеленой записной книжкой, оглядывался и что-то записывал. Я пригнулась, чтобы он меня не заметил. Наконец Л. заметил его. «Нет, миссис В. не нужна такая публичность». Я пришла в ярость. Какой-то жук ползет по мне, а прихлопнуть его нельзя. Жук убрал записи. Л. вежливо проводил мужчину обратно к машине, в которой сидела его жена. Неблизкий же путь они проделали из Лондона – жуки приползают, подкрадываются и делают записи[375].


29 марта, понедельник.


Страдания идут своим чередом – с утра сонливость и вялость. И нет ничего, что могло бы меня взбодрить. Вчера я много читала Уайта[376] о Селборне и «Лондонского шпиона»[377]. Очень холодная ночь. Нет, вряд ли это стоит записывать. Вчера мужчина в пальто делал заметки в саду, а потом кто-то стучал в дверь. Я сидела тихо. Л. был в Чарльстоне. Джулиан, по его словам, очень подавлен. Сегодня Этель Смит пишет, что прочла «Годы», но не будет комментировать, пока не прочтет еще раз. Полагаю, ей не понравилось. Что ж, она заглянет в среду. Нет. Моя стратегия – залечь на дно и не приглашать гостей до конца лета, хорошо устроиться, как медведь в берлоге. Мередит – влиятельный писатель; что будет, если противопоставить ему Генри Джеймса? Своего рода лекарственная смесь? А в Льюисе меня ждут книги: «Записные книжки» Саути[378]; «Листья травы»[379]; «История» Кларендона[380] в шести томах – своего рода погружение во тьму, – все стоили от фунта до восьми.


30 марта, вторник.


Не стоит включать Шуберта[381], если знаешь, что Л. против шума. Да и не очень-то хочется. Холодный пасмурный день – самое то для чтения у камина. Вчера я прогулялась до моста [Саутхиз] и обратно через редколесье – словечко Гилберта Уайта. У него странные пропорции, из-за чего холмы кажутся величественными горами, черепаха – слоном, дуб – лесом и т.д. Приятный эффект, напоминающий замедленную съемку, – будто смотришь через увеличительное стекло. Все в 6 раз больше своего истинного размера. Величайшее удовольствие для читателя. Фразы четкие, словно звон колоколов. А ведь у него не было никаких научных инструментов – только глаза. Вопрос в том, когда и как внезапно развилась наука. XVIII век – это почти средневековье.

Этель звонит и говорит, что перечитала «Годы» под руководством мисс Хадсон[382] и уже не находит их невразумительными, а считает превосходными… Неужели хоть кто-то поверит? И все же я чувствую некоторое облегчение. Во-первых, это избавляет меня от необходимости спорить. Я принимаю что есть. Во-вторых, раз уж мисс Хадсон неожиданно получила удовольствие от книги, значит, «Годы» действительно будут хорошо продаваться. Сегодня наш последний день в уединении. Вечером могут доставить лондонскую почту. Квентин придет на ужин. Собрание Лейбористской партии; я даю голове отдохнуть, пока мы не вернемся. Но в четверг придется немного напрячься – весь путь до Минстеда и обратно пройдет в разговорах, но что тут поделаешь, когда умирает человек. Я имею в виду, что Джанет[383] умирает. Как странно лежать здесь, спокойно созерцая отдаленный, но неизбежный конец, а Эмфи[384] и вовсе за ним наблюдает. Но я склонна думать, что она по-своему тихонько счастлива, за исключением Эмфи, читая по привычке свои аннотированные издания Вордсворта[385] и Мередита. Кажется, именно их она читала вместе со мной в парке в Фирле 30 лет назад.


31 марта, среда.


Слава богу, сегодня мне лучше. Ясность и стабильность – я сейчас греюсь на солнышке у окна. Все равно не буду писать до понедельника. Утро словно июньское. Деревья издают странный шелест, как будто лопаются почки, трескаются ветки. Каркают грачи. Деревья еще голые и пестрые. Вчера вечером пришли письма. Лорд Оливье[386]: «Будучи не в духе и не в настроении браться за серьезные книги, я прочел “Годы”» – такая вот бессмыслица. Первые посетители – Хью[387]; вечеринка Салли Чилвер. Сегодня пришло уклончивое письмо от Спэрроу[388] с извинениями и просьбой не читать рецензию, которой он не гордится. Л. назвал его «мелкой свиньей». Этель увлечена Дотти. Да будет так. Квентин вчера вечером порадовал меня, похвалив «Годы» за поэтичность и назвав «На маяк» самым странным романом, который он когда-либо читал. Хорошая встреча. Мистер Мэйсер Райт[389] принес каминные решетки и кочерги. Луи[390] в восторге. Очевидно, что писать я не могу. Рука отказывается держать ручку.


2 апреля, пятница.


Сама себе удивляюсь! Сегодня я вполне сосредоточена и бодра, мысли льются через край, потому что в пятницу Эдвин Мюир[391] в «Listener» и Скотт Джеймс[392] в «Life & Letters»[393] так чертовски расстроили меня, отвесив свои пощечины. Оба они знатно унизили меня: Э.М. сказал, что роман «Годы» мертв и разочаровывает, – то же самое, в сущности, сделал и С. Джеймс. Свет померк; меня прибило к земле. Мертв и разочаровывает – значит, меня раскусили, и эта одиозная мешанина, которую я назвала книгой, оказалась сущим провалом, – впрочем, так я и думала. Нет в ней жизни. Она гораздо хуже горькой правды и яркой оригинальности мисс Комптон-Бернетт[394]. Эта боль разбудила меня в четыре утра, и я сильно переживала. Весь день, пока я ехала к Джанет и обратно, прошел как в тумане. Но около семи он развеялся. В «Empire Review»[395] была хорошая рецензия в четыре строки. Лучшая из моих книг – помогло ли это? Нет, не думаю. Но восторг от того, что по тебе проехались, вполне реален. По какой-то причине я чувствую себя бодрой; веселой; возбужденной; боевой – даже больше, чем от похвалы. Конечно, мне было приятно услышать от Л., что никто из наших друзей не читает «Listener». В любом случае мое настроение улучшилось, стало спокойным и ровным, а я снова почувствовала себя неуязвимой, твердо стоящей на ногах, бойцом.

Мне никто не писал. Итак, я чувствую, что пощечины закончились и можно начать все сначала. Остался только Дезмонд, если, конечно, он приедет, а потом – абсолютная свобода.

Очень интересный визит к Джанет [и Эмфи]. Обе они настолько бодры, веселы и даже очаровательны, насколько это возможно. Джанет округлилась и похорошела, с красивым… Позвонили Кейнсы – Мейнард читает «Годы» и полон энтузиазма. Что ж, это радует… А главное, дает больше шансов «Трем гинеям». Сейчас я готовлю свою радиопередачу, дату выхода которой мы пытались перенести, но вернемся к Джанет и Эмфи. Маленький солнечный домик с соломенной крышей, полный красивой мебели. У Эмфи так горят глаза, словно она всегда жила своей жизнью. Э. совершенно непринужденна; разговорчива; сочувственна; непосредственна. Порхает, как обычно, из комнаты в комнату, и перебивает, вольная птица; один глаз слезится, но никакого уныния – неподдельное веселье и радость. Джанет, видимо, и правда умирает, но они не знают, как долго она еще протянет. «Какая скука, – говорит она, – подхватить эту заразу как раз в тот момент, когда мы планировали провести приятную старость вместе. Мы столько всего хотели сделать». Они собирались поехать в Голландию и посмотреть на птиц. И это не было позерством; никакой скованности; все очень естественно. Мы немного поговорили с Джанет, потом с Э. Последняя сказала, что не верит, будто смерть кладет всему конец: «Что такое 70 лет? Так мало – так мало. Для чего все это, спрашиваю я себя, если на этом все закончится. О нет, мы продолжим жить – я уверена. Иначе и быть не может – как бессмысленно… – говоря это, она опирается локтем в сером джемпере на край стола; стекает слеза. – Джанет в это не верит – она не ходит в церковь. А я хожу. Я только посмотрю, готова ли она принять тебя. Да, мы всегда были бедны. Но потом приняли решение отказаться от походов в театр и лишней одежды. Мы хорошо питались: мама всегда говорила, что по молодости это особенно важно, – а потом нам приходилось зарабатывать на жизнь. Это было так здорово – знакомиться с интересными людьми. Очень немногим девушкам в наше время приходилось работать».

Немного посплетничали с Джанет, ибо времени было мало, о прошлом и настоящем; о ее вере, благодаря книге Херда[396], в некую общую жизнь, а не в индивидуальную. Какое-то мистическое выживание. Молодежь хочет этого. Никакой религии. Кэтрин Асквит[397] зовет в гости, но я сомневаюсь, что она готова к визитам. Я вполне счастлива; есть некоторый дискомфорт; не могу сидеть или гулять.

Странный переход от мысли о том, насколько я плохая писательница (после Мюира), к представлению о себе как о великой писательнице (после Мейнарда). В общем, быть плохой означает большее чувство свободы, но не славы. Разница между тем, чтобы прислониться спиной к стене и беззаботно парить над своими владениями… Парить над владениями – каково это? – самая звучная поэтическая строка[398].


3 апреля, суббота.


Теперь мне предстоит выступить в эфире 29-го числа. Речь пойдет о следующем: слова не могут быть ремеслом. Я собираюсь пренебречь названием и поговорить о словах, о том, почему они не позволяют превратить их в ремесло. Они говорят правду; другого толка от них нет. Нужно два языка: язык вымысла и язык фактов. Слова – это не люди… Они не зарабатывают денег, требуют уединенности – почему?! Для сцепки друг с другом, для продолжения гонки. Мертвое слово. Пуристы и импуристы[399]. Есть только впечатления, но не утверждения. Я тоже уважаю слова. Слова вызывают ассоциации. Блаженство уносит прочь[400]. Мы легко можем создавать новые: «squish–squash», «crick–crack»[401]. Но в письменной речи их использовать нельзя[402].


4 апреля, воскресенье.


Еще одна любопытная особенность. Мейнард считает «Годы» моей лучшей книгой; говорит, что одна только сцена Элинор и Кросби превосходит весь «Вишневый сад» Чехова[403], и это мнение очень умного человека, пускай сказанное от чистого сердца, волнует меня гораздо меньше, нежели нападки Мюира, которые медленно, но верно проникают в душу. Дело не в тщеславии, а в каком-то другом чувстве, и оно исчезнет сразу после выхода следующего номера «Listener». Л. ездил в Тилтон и там вдоволь наговорился с близкими друзьями. Мейнард нездоров; судорога в сердечной мышце. Пальцы ног не разгибаются. Лидия встревожена. Странно, ведь на Рождество он сказал, что здоров как никогда. Разговоры о том, что делать с Джулианом, который всем кажется подавленным. И никаких газет сегодня утром – сколько же на меня вылилось злобы, что я весь день была немного взвинчена. Но если Дезмонд и возьмется за меня, он позволит себе немного благосклонности и уныния. Скорее всего, он не возьмется. Поскорее бы избавиться от рецензий! С огромным удовольствием читаю Бальзака[404]. Возвращаются силы читать романы.

Мейнард назвал «Годы» трогательной книгой; более нежной, чем все остальные мои работы; она не озадачила его, как «Волны»; символизм не напрягает; очень красивый язык; нет лишних слов, только нужные; он еще не закончил. Но как совместить два противоположных мнения: что это самая человечная книга и самая бесчеловечная? Ох, забыть бы все и писать – завтра я просто обязана сесть за работу.


9 апреля, пятница.


[Лондон] «Твоя отрада вряд ли хороша – она, конечно, слепоте сродни»[405]. Да, но моя отрада не слепа. Именно об этом достижении я думала в начале четвертого утра, когда мне исполнилось 55 лет. Я лежала без сна, такая спокойная и довольная, как будто выбралась из водоворота событий, погрузилась в голубое тихое пространство и пребывала там с открытыми глазами, в безопасности, готовая ко всему, что может случиться. Такого чувства у меня прежде никогда не было, но с прошлого лета оно возникало несколько раз – в глубокой депрессии, когда я как будто выходила из нее, откидывая одеяло, лежа в постели и глядя на звезды, – в те ночи в Монкс-хаусе. Конечно, днем это [?] раздражает, но что поделаешь. Так было вчера, когда пришел старина Хью [Уолпол] и ничего не сказал о романе «Годы». Он стал толще, грубее. Я не чувствовала в нем прежнего добродушия – думаю, Голливуд немного испортил его. Пришел Ишервуд. Мы болтали о королевской семье: Хью будет писать репортаж о коронации для «Daily Mail» и получит £200 за 2000 слов. Потом он рассказал нам правдивую историю о Фрэнке Воспере[406] и мистере Уиллесе[407] – содомия – внезапный порыв у борта корабля – как располнело его лицо, как он боялся показаться уродом. Вот за что я люблю Хью. Но его дар рассказчика изнашивается. Мистер Дэвидсон[408], пастор в бочке, приглашает его на обед. Хью не слишком интересуется человеческой природой. Его вечно что-то раздражает. Тем не менее вечеринка прошла очень живенько, а когда она закончилась, я прогулялась по площади – первая летняя вечерняя прогулка – и полюбовалась нашими патриотическими клумбами с красными, белыми и синими гиацинтами. В мае мы едем во Францию.


14 апреля, среда.


Я должна заставить себя исправить «Гиббона» и отправить статью сегодня. Но после стольких месяцев работы исправления почти заставляют меня корчиться в агонии. И чтобы успокоиться, я отвожу 10 минут записи в дневнике на скорую руку. Я закончила, то есть набросала свое эссе для Би-би-си, причем с некоторым воодушевлением. Старушка Этель приходила на чай [9 апреля] и оставила все свои шипы в моей плоти. Сказала, что я самая сильная из женщин, намекая на то, что мы с Л. по каким-то причинам не звали ее в Родмелл. Но я не стала писать и говорить ей об этом. Нет, я погрузилась в единение и тишину. Как странно! Было бы скучно, не будь мой разум так активен. Сегодня утром ни одного письма – с тех пор, как вышли «Годы», их всего 10–11 штук. Никто не говорит со мной о романе, никто о нем больше не пишет. Похоже, с глаз долой…* И я как-то глупо избегаю встреч с теми, кто будет или не будет обсуждать со мной книгу. Тем не менее она продается лучше, чем все мои романы. Издательство «Harcourt Brace» продало по предзаказу в Америке 12 тысяч экземпляров – мой рекорд. Честно говоря, я не знаю, что и думать об этой книге: хороша она или плоха? Честно говоря, я в растерянности и поэтому не буду думать, а как можно быстрее вернусь к «Трем гинеям». В голове опять свежо, словно рассвет в июне. Впереди еще один рывок.

Сегодня вечером ужин с Кингсли Мартином, Стивеном Спендером и Джулианом. К.М. взволнованным голосом спрашивает Л., почему я не хочу писать для NSN. «Из-за денег?» Они предлагают увеличить мой гонорар и количество слов. Так что же мне ответить? Правду?

* Продано, кажется, 9300 экземпляров.


15 апреля, четверг.


Стивен называет «Годы» лучшей моей книгой, и Кингсли [Мартин] тоже, но меня это не радует. А вот Стивен – да. Не так сильно, как хотелось бы. Однако скоро я смогу свести счеты с романом «Годы»: добавить, отнять, отбросить и больше ничего не говорить. Долгий интимный политический спор. Джулиан, К.М., Стивен – все называют друг друга христианскими именами [данными при крещении]. В чем наш долг? Что должны делать такие ответственные люди, как К.М.? Пацифистом быть нельзя, ибо это безответственно. Я сидела и отделяла свою позицию от их, мысленно проверяя утверждения собеседников, убеждая себя в собственной честности и справедливости. К.М. очень невротичный, темноглазый, мелодраматичный. Много путешествующий, чересчур возбудимый, поверхностный человек – сплошной эмоциональный вздор, неуверенность в себе, неприкаянность. Джулиан вспыльчив и язвителен; корчит странные гримасы, внезапно заливается смехом; довольно груб, но честен, недисциплинирован, но имеет козыри в рукаве. Упорно хочет ехать в Испанию; не желает спорить; жесткий; твердолобый; у него есть забавные фразы вроде «присоединиться на время распри». Гарри Поллит[409] впадает в ярость, когда его просят организовать любовные приключения Тони и Стивена[410] – вполне естественно, как сказал К.М., быть под контролем КП [Коммунистической партии] в этой войне; быть опустошенным смертями; надоедать с отношениями. В КП принимают только тех, кто предан Делу. К.М. много занимается милитаризмом, так что мы обсуждали ручные гранаты, бомбы, танки, словно генералы, опять оказавшиеся на войне. И я почувствовала, как во мне разгорается пламя «Трех гиней», потушенное «Гиббоном» и Би-би-си, – сейчас мне надо править свою речь, но после вчерашней болтовни я сегодня утром на это не способна. Стивен болтал без умолку, слишком бессвязно, но, повторюсь, доставил мне огромное удовольствие. Говорит, что «Годы» дают ему ощущение потока времени и роман очень точен, но об этом он напишет в «Left Review»[411]. Таким образом, молодежь на моей стороне. Против: Вита, Элизабет Уильямсон, Хью Уолпол. За: Мейнард, Хейворд, Котелянский, Несса, Стивен. Я перечисляю только тех, кто высказался лично, а не написал; на классификацию последних ушло бы целое утро. Любопытно полное отсутствие писем от поклонников. Но продажи в Америке только начались. Я ведь говорила, что книга там продается – ох, кажется, говорила, но мысли путаются. Читаю Бальзака, читаю мемуары Августина Биррелла[412], а теперь с неохотой закрою «Гиббона»; как же хочется закончить. Начать ли мне другую статью? О письмах Скотта[413]?


21 апреля, среда.


Какое счастье – воспользоваться этой страницей, чтобы снять напряжение, после того как я пыталась уложиться в 17 минут для Би-би-си, где передачи длятся то 25, то 15 минут. Проклятое Би-би-си. И NSN тоже. Они постоянно донимают меня, не дают побездельничать в Монкс-хаусе. Я придумала статью о тетушках Гиббона[414]. Почему? Отчасти из-за неосознанного давления со стороны Леонарда. Тем не менее выходные в Монкс-хаусе в целом прошли хорошо. Очень холодный ветер. Ходила на чай в Чарльстон и в кои-то веки застала там всю семью. К сожалению, Джулиан упрям как осел и хочет водить машину скорой помощи [в Испании]; это печалит и Нессу, и нас тоже. Так он и будет держать нас всех в напряжении, но это продлится не более двух месяцев, и какой вообще смысл загадывать наперед? В понедельник мы поехали окольными лондонскими путями, через полуживые старые деревни, в Икенхем, где чуть ли не силком заставили Салли спариваться; последующая брачная ночь заняла более двадцати минут. Л., конюх и мистер Ллойд помогали; я благоразумно и целомудренно ждала в машине и показывала детям Мицци[415]. Потом вернулись домой, где меня ждала Вита; красная как помидор; один глаз желто-голубой; неосознанная, легкая и ленивая, как обычно. Мы спорили об Этель. Когда речь зашла о «Годах» – их мог бы написать кто угодно, никакой дикой поэзии, – заглянул Л. и сказал, что Билли [Робсон] придет на чай, прекратив тем самым наш спор. Она отправилась в «Curtis Brown»[416]; потом на премьеру «Эдвардианцев» в Ричмонде[417]; позже пришел Джулиан с моей стеклянной рыбкой[418]; наконец-то нам починили машину; поспала у камина. В воскресенье началось летнее время; я поднимаю глаза и вижу, что мои часы все еще на час отстают.

Эти мелкие статьи отнимают все время; сегодняшний день испорчен, потому что я должна закончить речь для выступления и отправить ее в «Listener». Больше никогда. И все же волнительно, конечно, писать речь, которую потом будешь произносить, – полагаю, она получится злобной. Хорошая была бы статья, но текст написан именно для выступления, и это все портит. Под проливным дождем мы отправились к Нессе, видели герцога Кентcкого[419], проехавшего в своей машине с гербом, а потом купили несколько китайских горшков у Джулиана.


27 апреля, вторник.


Да, это было бы здорово – посидеть на свежем воздухе и выпить в каком-нибудь французском городке, вдали от всего этого. Надо купить у Мюррея[420] новое платье, но не хочу хлопотать. Вчера вечером были в опере; Рэймонд, Молли и Шоу-Тейлор; не так хорошо, как раньше; блеклая претенциозная опера «Ариана»[421]. Репетиция на Би-би-си в три часа; потом Мемуарный клуб[422]. Продажи падают. Приближается коронация. Но 7-го мы уезжаем. Л. предложили целую серию выступлений на Би-би-си. Никогда больше не буду готовить ни одну речь.


29 апреля, четверг.


Л. говорит о складе [книг]. «Этого здесь вообще не должно быть…» Я только что выступила на Би-би-си. Никогда больше, больше никогда. «Кое-кто не проверил все должным образом». Итак, мы решили, что до июня следующего года «Hogarth Press» перестанет существовать или сменит владельца. Да, думаю, после некомпетентной мисс Лэнг это окончательное решение. Произошло много событий – мелких обязательств, самым приятным и действительно счастливым из которых было заседание Мемуарного клуба. Мы ужинали в своего рода гостиной в задней части «Etoile»[423] и были очень воодушевлены, несмотря на дождливый вечер. Дункан простудился; у Банни коклюш; Морган ужинал с Форрестом Ридом[424]. А вот Дезмонд заливался соловьем – никогда еще не видела его таким ликующим, как в этом году, словно он все силы бросил на то, чтобы блистать и получать удовольствие. И мой наперсток тщеславия мгновенно наполнился, когда он сказал, что мой «Гиббон» в 20 раз лучше всех остальных и похвалил «Годы», назвав роман прекрасным, и заявил, что собирается написать обо мне длинное эссе (но не напишет). Потом мы с Молли расцеловались; Мейнард предложил Д. прочесть лекцию о Л.С.[425]; мы съели по куску вкусного мяса и дошли до студии [Ванессы]. Д. прочел забавный рассказ о своем приключении во Флоренции, когда они с Мейнардом поменялись ролями[426]. Потом старина Дезмонд «оказал услугу». То есть у него в рукаве было несколько заметок; он удобно устроился в кресле и абсолютно легко и непринужденно рассказал нам об Уилфриде Бланте[427] и собственной охоте. Потом о Тревельянах: как сэр Д.О.[428], словно огромная горилла, несся по лесу в разгар охоты, чтобы сказать, что стихи Альфреда Лайалла[429] настолько близки к настоящей поэзии, что и представить себе невозможно. Ох, прекрасное было выступление, а потом он остановился, хотя мог и продолжить, ведь нам ничуть не наскучило. Затем Морган прочел забракованное введение к письмам Лоуренса[430], которое теперь будет писать Банни. А потом мы пошли домой под дождем. Дезмонд сказал, что мы ни на день не постарели и по-прежнему, как раньше, наслаждаемся обществом друг друга. А Морган сказал: «Я испытал такую привязанность ко всем вам, что чуть не прослезился», – так, кажется. В любом случае это огромный успех, и я не шучу.

Ох, как же меня вчера оскорбила Марджери Фрай, когда она вошла в комнату и заявила, что о романе «Годы» в прессе отзывались с таким пренебрежением, что она переживала, как бы это не повлияло на продажи. Именно так сказала бы Дора Сэнгер[431]. Но я взяла себя в руки и высекла из нее несколько искр, а потом пришли Дэвид и Рэйчел Сесил, и я получила самую большую в своей жизни порцию похвалы и понимания. Д. сказал, что «Годы» принесли ему больше пользы, чем любая другая книга, и что это глубоко человечный и трогательный роман, настоящий успех, а Р. дополняла его отзыв соответствующими цитатами. Я воодушевилась и чувствовала искренность. Би-би-си сегодня вечером; я отложила званый ужин и наверняка все будет хорошо. Вчера вечером я отдохнула, читая Лотту Лиф[432], выспалась и посвежела.


30 апреля, пятница.


Вот мы и добрались до последнего дня этого волнительного месяца, который оказался гораздо лучше, чем я себе представляла. Не ЛПТ ли сегодня утром заканчивает свою «столетнюю» статью упоминанием великой художницы ВВ и романа «Годы», увековечивая ее имя в самом названии?[433] Интересно, почему они из кожи вон лезут, пытаясь выказать свое почтение? Если бы не отъезд Джулиана в Испанию, я бы всецело радовалась нашей поездке во Францию.

Выступление на Би-би-си прошло умеренно успешно, то есть я взяла себя в руки и прочла текст с легкостью и воодушевлением; затем столкнулась с очевидным фактом, что мои эмоции не зажгли Джорджа Барнса, который долго и томно напоминал мне Адриана в периоды упадка сил (сейчас А. не такой уставший от жизни – он произвел очень даже приятное впечатление, когда на днях пил у нас чай). Но ощущение мыльного пузыря, мушки в глазу и все прочие предвестники трясучки и отвращения от этого Би-би-си потихоньку утихли и прошли, пока я возвращалась домой по холодным улицам в одиночестве и думала о том, что меня мало кто слушал и что мир, как обычно, не рухнул. Облегчение было столь велико, что я тепло отнеслась к Барнсу и согласилась бы на еще одну передачу, если бы он попросил. Помни, однако, что впредь от подобных глупостей следует воздержаться.

Очень холодный пасмурный день; водители автобусов угрожают начать забастовку сегодня вечером; улицы перекрыты; во всех парках разбиты палатки и туалеты, как в Крыму [?]; столбы с серебристыми топориками вдоль тротуаров[434]. Королева [Мария] сказала Дэвиду Сесилу, что ее в дрожь бросает при мысли о коронации, а монархия уже не та, как во времена Виктории[435]. Они с Гарольдом ходили на грандиозную вечеринку в Б.Д. и согласились, что кормили невкусно, а вино восхитительное[436]. У короля Георга вьющиеся волосы; королева Елизавета[437] толстеет; на ней были драгоценности, а оркестр в задней комнате играл «Веселую вдову»[438]. По коридорам идти несколько миль. Многие гости приехали на такси. Лорд С.[439] одолжил им машину. Все скрипки настроены. Барнс сказал мне, что Би-би-си поставили 150 микрофонов и журналистов по всему маршруту [коронации]. Я постараюсь послушать из какого-нибудь французского кафе. Места еще есть; ассистентка моего парикмахера купила билет за 15ш[440] на новозеландскую трибуну. Хью Уолпола собираются посвятить в рыцари. В понедельник мы устраиваем молодежную вечеринку: придут Спендеры, Чилверы, Джулиан, Пломер; выездной обед с Сивиллой и Бобом Сесилом, а в пятницу мы уезжаем; за эту оставшуюся неделю я должна решить вопрос с одеждой. За последние полтора месяца я написала «Гиббона», «тетушек Гиббона» и выступление для Би-би-си, заработав таким образом, надеюсь, около £60, но, боже мой, какая каторга! Осталось переписать «Гиббона» – докрутить гайки, так сказать. По возвращении я немедленно возьмусь за «Три гинеи» и посмотрю, что из этого выйдет.

Элингтон[441] насмехается надо мной на Би-би-си – мол, слишком заумно «для меня, простого человека», а наручные часы в 1880 году еще не изобрели, – таким образом, деканам не чуждо тщеславие, и если в «Трех гинеях» я скажу все, что думаю, то мне определенно стоит ожидать враждебных нападок. Тем не менее я так мелю языком, что его острота чувствуется не сразу. Пора прекращать эту болтовню: перед отпуском я должна быть спокойной и счастливой, и все уже позади.

Врач Л. говорит, что экзема проходит; это болезнь печатников, как ни странно; доктор Рау[442] достаточно умен, чтобы строить теории, когда не знает ответа. «Ewarts»[443] по какой-то непостижимой причине отказываются устанавливать нам новый туалет; вероятно, происки «Norris»[444]; чем еще мне заполнить последние несколько дюймов этой голубой бумаги? Продажи романа «Годы» – примерно 10 250 экземпляров; «Эмберли»[445] – около 300 штук. Вчера вечером мистер Притчард[446] [на Би-би-си] назвал меня весьма оригинальной и забавной. Стивен Спендер считает «Годы» моей лучшей книгой, поэтичной в хорошем смысле этого слова; выставка Нессы в начале следующей недели. Купить ли что-нибудь?[447] Нынче я скуповата. Все, хватит.


4 мая, вторник.


День смерти матери[448] в 1895 году – 42 года назад, – и я помню этот момент, как ранним утром доктор Сетон[449] уходит по Гайд-парк-гейт, опустив голову и заложив руки за спину. Помню также пикирующих голубей. После ее смерти нас отправили в детскую, и мы плакали. Я подошла к открытому окну и выглянула наружу. Думаю, это было сразу после смерти, раз доктор Сетон покидал дом. Картина того утра до сих пор стоит перед глазами! Что было потом, я не помню.

Я устала после нашей молодежной вечеринки: гости засиделись до 0:45. Забастовка продолжается, так что автобусов нет и приходится идти пешком. Улицы выглядят странно: все увешаны транспарантами, белыми на Бонд-стрит, красными у «Selfridges»[450]; омнибусов нет; настроение на улицах упадническое; такси и бесчисленные частные автомобили; толпы людей бредут по тротуарам. Я зашла в новое роскошное ателье Мюррея на Гросвенор-стрит; никогда бы не стала заходить внутрь, если бы не знала владельца, когда он еще был беден; прекрасную библиотеку XVIII века превратили в рабочее помещение с длинными столами на козлах, а снаружи у стены сада стоит большое дерево. Женщины средних лет, толстые, худые, невысокие, вышагивали, словно лошади перед скачками в Аскоте, пока я застенчиво и неумело разглядывала манекены. Снова ощутила соблазн покупки одежды. Заказала платье; возникло искушение купить еще и пальто. Но пока не чувствую себя богатой, хотя говорят, что в Америке выходит уже 4-е издание романа «Годы» – всего лишь рекламный ход, а «Harcourt Brace» не так щепетильны, как мы. Затем мне пришлось толкаться на Оксфорд-стрит, но плечи и ноги так ныли, что я свернула в переулок и наконец добралась до метро; меня впихнули в одну дверь и вытолкнули следом за добродушным толстяком, который сказал: «Проходите за мной». Почему «проходите», а не «следуйте»? Какой социальный слой так выражается? Выпускники частных школ, я думаю (кстати, никаких заметок о моем выступлении на Би-би-си – только частные письма).

Как бы я ни устала, вечеринку все же надо упомянуть. Салли; Джулиан; дверной звонок – Спендеры; Чилвер[451]; Уильям. В общем, нас было много; камин не разжигали; теплый весенний вечер. За ужином Джулиан раскритиковал отношение блумсберийцев к образованию. Мол, его ничему не учили, только каким-то литературным изыскам.

– Но я хотела, чтобы ты пошел в адвокатуру, – сказала я.

– Да, но моей матери не втолковали, – довольно резко ответил он.

Сейчас, в 29 лет, Джулиан чувствует, что ничего толком не умеет. При этом он, как мне показалось, выступал против всех профессий. Это аргумент в пользу меня, у кого в лучшем случае есть полпрофессии. Салли согласилась. Спустившись, мы обнаружили Инес [Пирн]; она сдержанная, миниатюрная; типаж греческой лошади; немного суровая и непреклонная; застенчивая, я бы сказала; в красном платье с запахом; молчаливая и тихая; педантичная. Уильям [Пломер] очень упитанный; как будто только что сошел на берег в Брайтоне; румяный и бодрый; много сплетен и шуток о Хью: «Хью посвящают в рыцари, но я-то знаю, что вы будете смеяться». Я похвалила его автобиографию Хью, а Джулиан раскритиковал[452]. Чилвер сидел подавленный и нервный, так что мне пришлось угостить его кларетом, сесть рядом и завести разговор о столярном деле и лампочках. Он не прочь уйти из Министерства авиации, чтобы стать плотником и делать хорошую мебель, но, конечно, не хочет и не может, хотя Салли уговаривает его. Еще один аспект разговора о профессиях. Работа в Министерстве авиации тяжелая и нескончаемая, зато регулярная и безопасная. Джулиан нынче тоже выступает за постоянную работу, пускай даже в Казначействе. Он изучает устройство грузовиков. В Кембридже его такому даже не учили – «один только Поуп[453], которого я пролистал еще в детстве». Бедный старина Джулиан, как мне показалось, на грани безумия. А потом была какая-то эрудированная политическая беседа, в которую Инес внесла свой вклад, беспристрастный и разумный. Смею предположить, в ней что-то есть, но почему они решили связать себя узами брака – Инес и Стивен [Спендер] – бог его знает. Мне они показались чужими друг другу людьми; он критичен, вежлив, не близок с ней.

Все время до отъезда расписано по часам – вот почему в пятницу я испытаю сильное облегчение: почти никаких планов на ближайшие 3 недели… А потом… Особенно это касается Л., которому постоянно приходится терпеть физическое присутствие вечно слоняющейся миссис Джонс[454], нанятой мистером Джонсом[455]. Она напоминает мне миссис Картрайт[456], которая во время Всеобщей забастовки приезжала на ржавом велосипеде. Лекция Дезмонда о Лесли Стивене назначена на 26 мая. Пойти ли мне? В новом платье? Никаких новостей о «Гиббоне» из ЛПТ, но Дэди пишет, что Д. Тревельян[457] одобрил. До чего же переменчиво признание. Теперь надо написать Сьюзи Бакен[458].

В пятницу, 7 мая, Вулфы переправились из Ньюхейвена в Дьепп ночным пароходом и совершили автомобильную поездку по Западной Франции на юг, вплоть до города Альби. Они пересекли Ла-Манш в воскресенье вечером, 23 мая, и, проведя сутки в Монкс-хаусе, вернулись в Лондон. Последующая хроника их путешествия напечатана Вирджинией на пяти страницах, вложенных в Дневник XXVI.


25 мая, вторник.


Вот грубая, сделанная на скорую руку хроника нашего путешествия во Францию[459], и я постараюсь переписать ее всю, чтобы скоротать это непродуктивное утро.

Например: первые виноградные лозы мы увидели в Ла-Шемиль; это произошло в воскресенье 8 мая 1937 года, когда мы погожим утром ехали из Дьеппа. Дорога напоминала белый шпиль (устремленный вверх). Позже в Узерше, где мы остановились, нам встретилась женщина, которая шила из белой ткани на берегу реки. Она позвала коров, но те не послушались. У реки было свежо. Цветы напоминали луг елизаветинской эпохи. В лесу неподалеку мужчина рубил дрова. Я слышала глухие звуки. Ничего больше. Мальчишка, открывший дверь большого амбара, показал нам дорогу. А еще в тот день мы прокололи шину, и мужчина в гараже, расспрашивавший о Мицци, которая всегда обеспечивает нас новыми знакомствами, рассказал, что он бывал в Гамбии и мечтал остаться там, а не в этой вымершей французской деревне, где его заставили жить родители жены.

Приехали в Суйяк. Все как двести лет назад. Вечером мы сидели на берегу реки Дордонь и видели мужчину в шляпе и гетрах, а еще женщин, стиравших белье на мелководье. У скалы стояла хижина – будто сцена из пьесы; мужчина сидел у входа, пока женщины сновали туда-сюда. Все это, повторюсь, как двести лет назад. Замок на Кромвель-роуд [?], но там была часовня и сараи с бледно-коричневыми крышами. Крыши похожи на высокие фетровые шляпы с вмятиной посередине. Часовня напомнила мне времена Руссо[460]. Мужчина пошел на рыбалку. Крестьяне, возможно, нанятые хозяином поместья. Внезапная сильная буря. Климат здесь, как обычно, «темпераментный».

Идеальный день – майский – забыла число. Жара. Поездка в пещеры [Ле-Эзи]. Коричневато-красные рисунки доисторических животных, наполовину стертые детьми, которые там играли, пока кто-то из Парижа не приехал и не обнаружил наскальную живопись. Весь этот регион с его прямыми тополями, живописными рощами и холмами весьма традиционен. Потом мне не повезло в антикварной лавке – очень неприятные люди, вездесущие продавцы старой мебели. Обманщики – пауки, заманивающие в сети туристов. Пришлось купить тарелку за пять шиллингов, чтобы уйти из магазина без шумихи. Шкафы стоили всего £3, но не было возможности доставки. Мужчина делал некрасивые наброски парижской жизни – юношеские воспоминания, глупые и подражательные. Тщеславие художника и скупость крестьянина. Но я видела их спальню, и меня заинтересовала планировка. Спальня, в которой есть туалет. Потом стало очень жарко. Городской глашатай обходил Суйяк и бил в барабан, рекламируя пьесу Лоти[461]. Нам обоим, кажется, не понравился вкус трюфелей. Отличный день в Мейроне, где я бы не прочь поселиться в замке. Старуха измельчала козлобородник[462]. Говорила о диких кабанах – иногда их убивают; они вполне ручные; их едят. Церковь полна цветов к Пятидесятнице[463]. Ферма с большой голубятней; старинные вещи не берегут, а используют в быту и позволяют им приходить в негодность.

В воскресенье был праздник. Люди в ярких одеждах. Улицы деревень полны чернокожих мужчин. Дама, похожая на принцессу Грёзу[464], идет к руинам. Фермерские телеги у монастыря. Маленькая девочка, которая живет при монастыре, собирала улиток для Мицци. 17 мая, пока мы заправлялись в Вильфранше, по дороге в Альби я размышляла о действиях, о том, насколько они обусловлены или продиктованы мотивом славы и публичности, а потому в значительной степени гнусны. Холодный пасмурный день. Покинули Суйяк в состоянии дикой рассеянности. На вечеринке была одна мадам, напомнившая Сивиллу Коулфакс; она ведет бухгалтерию, отвечает на вопросы о сырах, о счетах и т.д. На площади стоят большие зонты; люди ужинают под ними. Очень плохой ужин из-за толпы людей в праздничный вечер. В конце концов людей, пришедших поужинать, стало так много, что мы встали и ушли. Банковский выходной во Франции. Приехали в Нажак – отвратительно средневековый; с огромными балками [внутри домов?]; с жуткими ухмыляющимися головами [статуй?] вокруг средневекового фонтана. Не место для жизни – средневековье. Дома, примостившиеся на вершине скалы. Внизу распласталась река. Сюрреалистичная мертвая ползучая тишина, словно попадаешь внутрь старой ракушки. Старики сплетничают, опираясь на свои заостренные трости. Никакой жизни, никаких магазинов; грязь и нищета. Очень дождливый праздничный день в Альби. Вульгарный отель; круглые синие и красные электрические лампочки в холле то загорались, то гасли. Плохой ужин. Худший отель их тех, в которых мы останавливались. Гуляли под дождем. Собор великолепен; напоминает фабрику красного цвета; крепкий, гофрированный, похожий на скалу; расписанный изнутри. Как-то так. Дождь лил всю ночь. В номере много пыли. Стены в пятнах – возможно, клопы. Теперь мы едем в Родез, в холмистую местность на севере. Архитектура меняется. Краски все те же.

В Родезе – лучший в мире отель. Душа воспряла. Долгая прогулка после чая. Сидели и смотрели на горы, на очень зеленую равнинную соловьиную долину. Никаких фильмов о коронации. Читаю «Она и он»[465] – отличный бестселлер. Не могу оторваться. Говорят, май всегда ненастный. Очень красивый ржаво-красный собор в Родезе. Кажется, в долине мы остановились заправиться. Дордонь течет через луг; крутизна зеленых холмов; деревья с пышными кронами. Холодно и серо.

Читаю «Бекфорда» Гая Чепмена[466], но зачем писать об этом отъявленном эгоисте? Об этом ничтожестве! Щебет птиц и стрекот кузнечиков. Первоклассный отель в Орийаке. Изысканный ужин: яичница-глазунья, ветчина и рис. Шоколад, сливки с воздушным печеньем. Баклажаны с рубленым беконом и соусом; баклажаны, фаршированные сырной заправкой. Я забываю английские слова, например «артишок». Небо цвета грязи. Едем в Тюль.

Холодно, промозгло и сыро; ночевали в деревне Трейсак [Треньяк] – не знаю, как правильно пишется. Отправились прогуляться на вершину горы, чтобы посмотреть на камни друидов; везде сырость, зелень, деревья; кукует кукушка; маленькая пастушья ферма; льет как из ведра; тропинка, по которой мы шли наверх, следуя за указателями, петляла; божественные виды в тумане и пелене; зеленый свет. Нам, промокшим до нитки, пришлось остановиться и тащиться обратно; переоделись; поужинали за 2 шиллинга, но остались голодными и легли спать; кресел нет; чистое местечко, которое стоит увидеть, настолько оно прекрасное, даже несмотря на погоду; все еще льет дождь – сейчас мы едем в Гере, и теперь я думаю о четырехмерных персонажах, о том, что нужно освещать различные аспекты, а не одну только силу личности. Но что, черт возьми, я имею в виду? Нет, я пытаюсь оправдать собственную ограниченность – см. Дезмонда в «Sunday Times», который, как обычно, безмерно меня угнетает[467]. Разговор в Валансе о Талейране, герцоге Валансе[468]. Нет, он не очень хорош, но и не так плох. У него нет детей, он разведен – его жена была американкой. Мадемуазель Уорт[469] – как-то так ее зовут. Приезжает сюда. Держит птиц и зебр в качестве хобби; имеет отель в Париже. Но вы бы видели его зебр. Внучатый племянник великого Талейрана[470]. Очень богат.

Потеряла очки в Божанси – прекрасный город на реке Луара. Мэнтенон в 50 милях от Парижа; старые развалины на фоне яркого вечернего неба после ужина. Поют птицы; много соловьев, очень красивых, безупречных. Безмолвие и нетронутость. Но все быстро изменилось. 50 миль в час [≈ 80 км/ч].

– C’est un oustiti – un petit singe.

– Est-ce qu’il est dangereux?[471]

В каждом городе одни и те же вопросы – признак скудоумия человечества. На жаре бензин расходуется быстрее. Обед в Руане на площади у собора. Англичане спрашивают, нет ли у нас соли. Я даю им соль. Бензин на исходе. Жаркое солнце, но эта дорога, напоминающая брайтонскую, пустая, ровная, безлюдная. Буданвиль [?] – 8 км. Гавр – 73 км. Надеюсь, это последнее выступление Мицци здесь. Последняя заправка. Беспокоюсь о Мейнарде до такой степени, что боюсь получать почту или покупать газеты. Ноют старые раны[472]. Но все же это очень хорошее завершение путешествия. Никаких плохих новостей о Мейнарде в Дьеппе; хороший отель «Rhine»; после ужина какой-то мужчина бегло и толково рассказывал о Южной Африке; о шахтах; об алмазах и их отличии от рубинов; о рыбе; о палтусе и французах, покупающих рыбу в Гримсби; о кулинарии; его жена раньше готовила; теперь он живет в гостинице; биолог; круглолицый, пухлый, энергичный; очень интересно и объективно рассказывает о фактах; любит говорить с постояльцами гостиниц об их работе. Ночной пароход; спокойное море; прибытие в Ньюхейвен; таможенники находят сигары в чьей-то машине; проходят мимо нас; мы завтракали в Бридж-инн; яйца и бекон; вернулись в Монкс-хаус – уединение и тишина; рады креслам, а интимность и сад с пышной травой и фруктовыми деревьями не идут ни в какое сравнение [c Францией?]. Салли кинулась к Л., бросив Перси. Едем в Лондон на пару дней, а потом вернемся сюда на неделю.


1 июня, вторник.


Монкс-хаус.

Я наконец-то взялась за «Три гинеи»; после пяти дней шлифовки, перепечатывания и в какой-то мере переписывания текста моя бедная старая голова опять гудит, в основном, думаю, потому, что вчера я долго гуляла и не могла уснуть: было очень жарко. В любом случае я должна использовать эту страницу как взлетную полосу – нельзя же бездельничать все три часа; надо расслабиться и последний час посвятить дневнику. Пустая трата времени – это худшее для писательства. Что же еще мне делать с последним утренним часом? Опять Данте. Аж сердце замирает от радости при мысли, что я больше никогда не буду писать длинные книги. Отныне только короткие. Длинная пока не забыта окончательно – есть еще отголоски. А я говорила – нет, лондонские дни были слишком напряженными, жаркими и не способствовавшими ведению дневника, – о письме из «Harcourt Brace», в котором мне радостно сообщают, что «Годы» – самый продаваемый роман в Америке? Это подтверждается моим местом во главе рейтинга «New York Herald Tribune»[473]. Продано 25 000 экземпляров – явно мой рекорд (теперь я мечтаю о «Трех гинеях»)*. Если заработаем, мы подумываем купить «аннуитет»[474]. Очень хочется не зарабатывать на жизнь писательством. Я сомневаюсь, что когда-нибудь напишу еще один роман – точно нет, если только из-под палки, как это было с романом «Годы». Будь я другим человеком, я бы сказала себе: «Пожалуйста, пиши критику, биографию; придумай новую форму для того и другого; пиши какую-нибудь неформальную прозу, короткие рассказы, например, или стихи». Судьба здесь играет немаловажную роль, ибо, когда я закончу «Три гинеи», а первый вариант, надеюсь, будет готов в августе, я намерена отложить рукопись в сторону и заняться «Роджером». Лучше всего, на мой взгляд, усердно поработать над «Тремя гинеями» в течение июня, а потом начать читать и перечитывать свои заметки о Роджере.

Кстати, меня жестко раскритиковали в «Scrutiny»[475], где, по словам Л., пишут, что я сжульничала в романах «Волны» и «Годы»; при этом очень интеллигентно (и сильно) хвалят американца-Фолкнера[476] – вот и все. (То есть это все, что мне теперь остается писать о рецензиях; полагаю, умному молодому человеку[477] нравится меня унижать – пускай; однако в частном порядке Салли Грейвс [Чилвер] и Стивен Спендер хвалят мой роман, таким образом, подводя итоги, я не знаю, если честно, что и думать, но думать об этом больше не намерена. В «New Republic»[478] отвергли «Гиббона», так что я больше не буду посылать статьи в Америку. И вообще не буду писать статей, разве что в ЛПТ, для которого я сейчас собираюсь писать о Конгриве[479].)

Стояла августовская жара; пришла Несса, и мы, как обычно, долго сплетничали. Мейнард был очень болен, но ему уже лучше. Полгода будет отдыхать. Дункан во Франции. Мы остаемся здесь на неделю в полном одиночестве. Потом будет лондонский сезон, очень бурный, я полагаю. Я должна отметить странный всплеск близости Дезмонда в тот вечер. Он пришел и ждал нашего возвращения в прошлый вторник; прочел нам свою лекцию о Лесли Стивене, довольно вымученную и честную, но поверхностную, после чего мы с ним, сидели в сумерках с открытой дверью – Л. ходил взад-вперед – и обсуждали его застенчивость: Д. сказал, что именно из-за нее он такой нетворческий. Мол, если бы он мог рассказать близким друзьям о своей личной жизни, это (по какой-то причине) освободило и обогатило бы его. Речь, конечно, не о поверхностной застенчивости, а о глубинной. Намекает на своих любовниц. Затем Дезмонд спросил, есть ли у него, по моему мнению, еще силы написать хорошую книгу. Что ему делать со своим жалким остатком жизни? Я предложила писать мысли, а не автобиографию. И рассказать нам о своей личной жизни. Он ответил: «О да, как-нибудь зайду и все расскажу. И напишу для вас». Я почувствовала какую-то рвущуюся наружу неловкость; что-то эгоистичное и слабое, осмелюсь сказать. Кажется, я понимаю, почему он был таким говорливым, таким дружелюбным и так неловко стремился наладить более теплые отношения, чем были между нами в последние несколько месяцев. Ему срочно нужно написать хорошую книгу и как-то заявить о себе, прежде чем остаток жизни сгорит в огне. Насколько искренне я считаю, что он на это способен? Нет ли в нем фатальной мягкости, неисправимой вялости? Кто может знать? Такова моя заметка, не очень вразумительная и не раскрывающая образ Д. в моем воображении; такова моя привязанность, моя поверхностная и все же искренняя привязанность к нему. Он отверг Мориса Бэринга[480] и, полагаю, какую-то титулованную даму в качестве «друзей». Сказал, что самый близкий его друг – Д. Мур[481], но с ним он тоже застенчив. Я не рискнула спросить, не разочаровался ли М. в своем браке. Д. считает, что да. Миссис М.[482] – женщина, которая будет заниматься образованием.

Леди Саймон, еще одна гостья в те насыщенные встречами дни, тоже будет заниматься образованием. Она прислала мне личный отчет о собрании в Ньюнэм-колледже, где обсуждался важный вопрос о необходимости носить мантии. Это, в свою очередь, связано с тем, что университетам пора принимать женщин. И в следующий раз, когда мне предложат читать лекции, она просит опубликовать мой ответ; хочет, чтобы я откровенно и прямо поставила этот вопрос перед Гертон- и Самервилл-колледжами. Что ж, возможно, я смогу сделать это в «Трех гинеях»[483]. Но смогу ли?! Здесь, внизу, сейчас холодно, я пишу и обдумываю тонны аргументов, пока иду через Тристрам-Гроув [?] в Пиддинхоу. У коров мистера Гвинна[484] плотный коричневый мех. Вчера было ужасно жарко; сегодня воздух прорезан лучами солнца, которое умерило пыл и побелело. Мэри Х. приглашает меня на ужин с Даффом Купером[485]. Мужество побуждает меня согласиться. Но что делать с волосами? А с платьем?

* Понедельник, 14 июня: «Годы» все еще на первом месте.

Понедельник, 12 июля: «Годы» все еще на первом месте, причем каждую неделю.

23 августа: «Годы» теперь на 2-м или 3-м месте, 9 переизданий.

22 октября, вчера, «Годы» были последними в списке.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер днем в воскресенье, 6 июня, а вечером ужинали с Клайвом Беллом.


11 июня, пятница.


Мозги совсем ссохлись после шести напряженных дней в Лондоне. Во вторник – ужин с Даффом Купером[486]; в среду – Этель Смит; в четверг – Несса и портной; в пятницу – Брейс[487]. Так что я как белка в колесе; приступила к сложной университетской главе. Очень жарко. Очень шумно. В отеле танцы; шум автобусов; галдеж и духота. И вдобавок Джулиан уехал в Испанию в понедельник[488]; во вторник пришло известие, что Воган[489] ранен, а его товарищ убит. В общем, напряжение, в подробности которого я сейчас вдаваться не могу; как долго оно продлится? Год? Кто знает? Что угодно, лишь бы продолжать говорить, сочинять, отвлекаться.


16 июня, среда.


Ужин «Апостолов» вчера вечером – хороший, по словам Л. Сын[490] Сидни[491] произнес одну из лучших речей для молодого человека. Но я еще не слышала всех сплетен, так как ужин затянулся до часа ночи, а утро прошло в делах и заботах. Как раз заканчиваю раздел об образовании; многое переписано. Думаю, меня ждет несколько волнительных дней. Возможно, займусь Конгривом.

Со мной ужинала Хелен, а накануне я ужинала с Камеронами и услышала версию Тони[492] о Мэри[493]; он похож на комара или тушканчика; испуганные голубые глаза навыкате; руки прижаты к груди, как лапки у тушканчика. Какая-то бледная хорошенькая американка[494], подражающая Шелли[495], сидела на полу у моих ног и, к сожалению, обожала и боготворила меня, а однажды зимой подарила мне примулы и прислала стихи. От таких людей я больше не получаю особого удовольствия. Да. В Лондоне суета. Но следующие несколько дней я намерена покапризничать и пренебречь социальной жизнью. Невозможно вечно суетиться и не давать голове отдохнуть. От Джулиана никаких новостей; в конце недели не сможем поехать в Монкс-хаус, потому что Салли может ощениться. Мы положили матрас и обнесли его сеткой для сушки белья, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Я виделась с Хатчинсонами и Дианой [Купер], красивой, в вуали, непринужденной. Был там и Дезмонд. Потом Этель со своими хваткими и острыми, впивающимися коготками. Вынюхивала про «Три гинеи». Потом ходили на фильм о коронации, склеенный из множества мелких фрагментов: одни хорошие, другие нет. В воскресенье были у Герберта[496]; ох уж это уродство абсолютно самодовольной и пассивной жизни биржевых брокеров; виандоты[497]; фруктовый сад; картины, цветные фотографии; коврики; служанки; Фреда[498], мягкая и по-матерински заботливая с кошкой вместо ребенка; неземная, мягкая, легкая… И мы гуляли в Стейнсе. После ужина пришел Адриан с дружеским визитом. Потом Боуэны, Боура[499], Баттсы; потом Хелен… А теперь обед.


20 июня, воскресенье.


Странная мысль пришла мне в голову, и я теперь много думаю о поведении и т.д. (для «Трех гиней»). Почему человек втайне желает несчастья своим друзьям? Сегодня холодный пасмурный день, и втайне я рада, что Беллы в Чарльстоне, а мы в Лондоне, то есть я рада, что у них были скверные выходные. Однако эта радость не так приятна, как настоящая. Но после полировки формулировок в «Конгриве» я не намерена заниматься этим еще и здесь.

Только включила электрический камин – как выглянуло солнце. Билли [Робсон] наверху, и пришла Мэйбл, чтобы спросить, не купить ли сосисок. Я очень расстроена, так как надеялась, что у меня будет хотя бы один день без вторжения людей. Не могу разделаться со всеми четырьмя пьесами Конгрива. Вчера вечером ко мне ворвалась Энн Уоткинс[500], словно пытаясь поймать меня на наживку предложением тысячи фунтов и покрытия всех расходов, если я соглашусь поехать в США и читать лекции три раза в неделю на протяжении трех месяцев. Я спросила, о чем будут лекции. Неважно. Чем больше личного, тем лучше: например, о моем опыте работы в издательстве, о моем браке – счастливом браке. «При этом ваш муж может сидеть в аудитории и кричать “ФУ!”». В общем, мы отказались. Пришлось бы выступать с одними и теми же лекциями – не читать их, а повторять. Мол, это очень важно. Олдос и Джеральд Херд – эти поборники духовной жизни, мира и добра, – гастролируют по Штатам, выступая дуэтом[501]. Господи боже! Те еще образчики духовности… Хорошая цитата для моей книги. Меня позабавил ее откровенно коммерческий подход. Деньги-деньги-деньги. Понравиться она мне точно не могла – такая толстая и вульгарная, такая растрепанная, словно только что вышла из воды на берег и вся пропахла морем. «У меня была нелегкая карьера», – сказала она и поведала нам о том, как читала лекции «милым молоденьким девушкам… хотя сама такой не была». Нет, не думаю, что она сможет продать мои истории. Они с Дональдом Брейсом хотят, чтобы я приехала, выставила себя напоказ и заработала им денег. И на что же они потратят эти доходы? Глядя на щеки Энн, я хотела было сказать, что на выпивку. Дональд, полагаю, купит дочери новое платье. А мне и тысяча фунтов не нужна, если расплачиваться за нее придется тем, что у меня в голове, словно заезженная пластинка, будет вечно крутиться текст этих выступлений. Она была искренне разочарована, а я не смогла закончить «Конгрива». Сейчас надо написать Маргарет Кейнс[502] и поблагодарить ее за милое доброе письмо о романе «Годы».

Хочу добавить, что мы ждем, когда Салли разродится, поэтому никуда не уехали. «А она вообще беременна?» – снова и снова вопрошает Л. Он приготовил для Салли лежанку за ширмой в своем кабинете, а она скачет и резвится.


22 июня, вторник.


Разве не стыдно писать здесь, вместо того чтобы работать над «Конгривом»? Вот только мои мозги после разговоров с мисс Сартон, с Мюрреем, с Энн [Стивен] после ужина отключились, так что я не смогла прочесть «Любовь за любовь». И не буду заниматься «Тремя гинеями» до понедельника, пока как следует не отдохну. Потом займусь главой о профессиях, затем концовкой…

Поэтому сейчас надо перекачать кровь от этой части мозга к другой, как абсолютно верно советует Г. Николсон. Я хочу написать рассказ о сне на вершине горы. Почему сейчас? О том, как лежишь в снегу; о цветных кольцах; о тишине… и одиночестве. Но не могу. Неужели я не смогу на днях побаловать себя этим коротким погружением в другой мир? Теперь будут только короткие. Больше никаких длинных изысканий – лишь внезапная интенсивная проза. Вот бы я могла придумать себе другое приключение. Как ни странно, есть одно – пришло в голову на Чаринг-Кросс-роуд, – и оно тоже связано с книгами, какая-то новая комбинация старых идей. Брайтон?! Круглый зал у пирса и люди ходят по магазинам, скучают друг по другу, – история, которую Анжелика рассказывала летом. Но как это сочетается с критикой? Я пытаюсь уловить четырехмерный разум… жизнь в контексте эмоций, вызванных литературой; многодневная прогулка; приключение разума; что-то в этом роде. Бесполезно повторять мои старые эксперименты – в экспериментах должна быть новизна.

Энн – огромное морское чудище. Ее волосы перевязаны лентой из «Woolworth». Она загорелая, поцелованная морем. Я имею в виду, что она похожа на корабельную кариатиду. Они с Ричардом[503] (помолвлены?) приглашают нас на ужин в понедельник. Именно эта просьба радует нас, которых постоянно дразнят и донимают всевозможными приглашениями. Молодежь, однако, довольно безжалостна. Ожесточенная и эгоистичная, но при этом очень чуткая. Энн сказала, что должна была стать первой, но из-за политики стала третьей [на экзаменах?]. Я дала ей пять гиней, а она думает, что мне легко даются деньги – конечно, она не читала «Годы».

Сартон разочарована, но считает, что «Годы» намного лучше «Волн». Размахивает чашкой чая, чашкой розовой воды – то есть она прекрасна, элегантна, почти поэтична, но это скорее в письмах, чем в разговоре. Есть в ней американская прозорливость; Сартон три года руководила театром в Нью-Йорке, но дело не выгорело, и тогда она занялась поэзией и зоопарком; живет летом в доме Джулиана Хаксли[504] в Уипснейде[505], пишет роман для Котелянского, и нам пришлось пообещать приехать к ней на ужин[506]. Энн Уоткинс учуяла запах журнальных статей и хочет поговорить еще раз. Тут мое терпение лопнуло. Нет, не буду я писать для журналов, которые хорошо платят, да и не смогла бы. Поэтому каждый день работаю над «Тремя гинеями». А вот и Розмари Бересфорд[507]; тактично устрою ей допрос с пристрастием по поводу английской литературы в Кембридже. Энн считает, что Пернель[508] чересчур консервативна. Мисс К.[509] настаивает на часовне. Мисс К. не разрешает им иметь граммофоны. Но гулять по ночам можно. «У нас бедный колледж, – говорит она, – поэтому мы не можем вступать в клубы». Однако я сомневаюсь, что она понимает весомость моих аргументов. Она поглощена политикой, коммунизмом и Ричардом. По ее словам, план заключается в том, чтобы принять политику Лейбористской партии, которая заключается в постепенном пересмотре образования, заработных плат, идей социализма, но надо быть готовым проводить ее силой. Некоторых побед можно добиться только силой. Она привела в пример Французскую революцию[510]. Я поспорила с этим. Их привлекает слава смерти в бою, а не при родах; зрелищность; всеобщее внимание. В понедельник я продолжу свои изыскания.


23 июня, среда.


После прочтения шедевра «Любовь за любовь» [Конгрива] пишется с трудом. Я и не подозревала, насколько пьеса хороша. И какой восторг испытываешь, когда читаешь такие шедевры. Превосходный незыблемый английский язык! Да, всегда нужно держать под рукой классику, чтобы иметь возможность опереться на нее. Не могу описать свои чувства; завтра мне придется изложить их в статье. Не могу я взяться и за стихи бедняжки Розмари, как следовало бы в преддверии сегодняшнего вечера. Как мог Л.С. в НБС[511] отказать Конгриву в чувственности и страсти – да в одной этой пьесе их больше, чем во всех пьесах Теккерея[512], равно как непристойности и прямоты. Но хватит…

Вчера я ходила по магазинам, накупила мелочей в «Selfridges»; днем стало очень жарко, а я была в черном; удивительные погодные перепады этим летом: то буря, то жара, то холод. Вернувшись домой, я увидела длинную вереницу беженцев, словно караван в пустыне; они шли через площадь – испанцы из Бильбао, который, надо полагать, пал[513]. У меня на глаза почему-то навернулись слезы, хотя никто не выглядел потерянным. Бредущие дети; женщины в дешевых лондонских куртках и ярких платках на голове; молодые мужчины – все они несли дешевые чемоданы, либо ярко-синие эмалированные чайники и огромные кастрюли, наполненные, полагаю, вещами от какой-нибудь благотворительной организации; шаркающая процессия бежавших от войны людей, которые вынуждены таскаться по Тависток-сквер, по Гордон-сквер, а потом куда? Странное зрелище – они как будто знали направление; наверное, их кто-то вел. Один мальчик болтал, а остальные сосредоточенно слушали, как люди в походе. Полагаю, это и есть причина, по которой мы не можем писать так, как Конгрив.


24 июня, четверг.


Письмо от Оттолин с похвалой моей статьи о Гиббоне в NSN. Я вдруг заметила, что все друзья, которым не понравились «Годы», вечно хвалят мои статьи, чтобы убедить меня отказаться от художественной прозы и, полагаю, загладить свою вину за то, что им не понравились «Годы». Она сильно болела и уже думала, что пора прощаться[514], но сейчас идет на поправку в Танбридж-Уэллсе[515]. Пипси[516] читает ей «Эмму»[517], а сама она читает Генри Джеймса.

Вчерашний вечер был тяжелым и бесплодным: я не понимаю, зачем Саксону[518] понадобилось бросать Розмари на наши жернова, равно как не было никакого смысла приводить с собой финку – белокурую искреннюю девушку, которая почти не говорила по-английски, а из сказанного понимала только треть. Сам же Саксон хранил почти полное молчание, доброжелательное, но снисходительное; ленивое. «Почему?» – снова и снова спрашивала я, и мне пришлось бы еще труднее, если бы не пришли Энн и Ричард Л. Дэвис, а вдобавок еще и Карин с Адрианом, которые внесли дисгармонию. Так что разговор не клеился, и мы прыгали с темы на тему. Бедняжка Розмари Бересфорд собирается преподавать английскую литературу детям в провинции. Энн очень непосредственная, пылкая и грубоватая, но в то же время чуткая – любопытное сочетание, красота кариатиды, – немного помятая и побитая. Ричард, полагаю; эгоистичен, но достаточно любезен. Ребекка Уэст[519] приглашала нас на ужин в тот вечер. Что ж, не знаю, было бы это лучше. Странно, что Саксон так беспричинно настойчив.


25 июня, пятница.


Вчера вечером были на встрече в Альберт-холле[520]. Клянусь, в последний раз. Ничего толком не слышно. Те, кто стояли позади, слышали из мегафона лишь обрывки фраз. Немного семейных сплетен. Несса, Дункан, Морган. О, но как же здорово, что меня представили Одену, который хотел, чтобы это сделал Стивен. Маленький жесткошерстный терьер; узкие глазенки; грубое лицо; интересный, я полагаю, но колючий, желтовато-бледный молодой человек. Чарльз Тревельян[521] и другие. Потом речи. Потом полушутливый сбор денег; затем аукцион картин. Одна – Пикассо[522], вторая – Каппа[523]. Все какое-то театральное, пустое и фальшивое. Воган [Филиппс] с перевязанной рукой выглядел трагичным и потерянным, – так я думала, слушая пение баскских детей, доносящееся из граммофона. Робсон[524] пел, отзывчивый, податливый, негроидный, выразительный, раскованный, весь разгоряченный и вспотевший, будто явился прямиком из африканских джунглей. Я выслушала несколько упреков и благопожеланий. Итак: Банни простужен, Морган равнодушен, Оден радушен, Салли [Чилвер] дружелюбна; Кингсли Мартин беспокоен – мне он не нравится, – многословен, истеричен, и он вез нас домой, убирая руки с руля и жестикулируя – у Леонарда совершенно другой стиль вождения. Я тороплюсь. Некогда анализировать. Едем в Монкс-хаус. Никаких щенков. Прекрасный день. Олаф Стэплдон[525] прислал мне свою новую книгу, что льстит мне, ибо три газеты назвали ее шедевром, а четвертая – провалом. Неужели я более расположена к нему, раз он, по его словам, восхищается мной? Ох уж это совершенство души – как этого добиться? Берусь за «Конгрива» и собираюсь написать за три дня в Монкс-хаусе. Потом вернусь к «Трем гинеям» с новыми силами.


28 июня, понедельник.


Дом – это охотник, который спустился с холмов[526], и Вулфы вернулись из Монкса домой, причем весьма отдохнувшие. Три вечера в уединении. Подумать только! Когда в последний раз случалось такое чудо? Ни разговоров, ни телефонных звонков. Только уханье совы и, быть может, раскаты грома; лошади спускались к ручью; мистер Боттен [фермер] приносил по утрам молоко. Ужасно жаркие выходные; над Льюисом словно облако белой пыли. Пожелтевшая трава скошена. Сено на холме в черную крапинку. Кое-где на лугах трава еще доходила мне до колен, и меня не было видно, когда я лежала вчера на берегу реки. Все мы вымотались, пытаясь перетащить кресло – на этот раз для Л., – но оно застряло; мы с Луи уперлись как бараны; тягали как лошади. Оно застряло на полпути вверх по лестнице, и только Перси в своем лучшем воскресном коричневом пиджаке смог стащить его обратно вниз (кстати, он подумывает оставить нас[527]). Встали сегодня в 7:30, нарвали роз и поехали через Уимблдон, так как Уондсуэртский мост закрыт на ремонт. Уимблдон покрыт буйной растительностью, в самый раз для пастухов и пастбищ; пробка на Портленд-роуд, но в 10:30 мы добрались, а в 11:00 я приступила к работе над «Второй гинеей». Она уже начата, эта очень трудная глава, но я воспряла духом, прочитав кое-что из первой; внезапно мне пришло в голову, что глав будет три, и если я продолжу усердно работать пером, то к августу закончу. Но будет ужасно много рассуждений (как по мне), а еще надо подобрать цитаты. «Роджер» на очереди. Письма от Алтуняна[528], Мэри Фишер[529] – прочла в пятничной газете, что умер Билли[530], – и досье от Этель Смит.


29 июня, вторник.


«Миссис Вулф, не окажете ли вы мне большую услугу?» – щебетала эта яркая птица, Ишервуд, у Ричарда Дэвиса вчера вечером. Речь шла о послании для конференции международных либертарианцев в Мадриде[531]. Ишервуд собрался ехать с Оденом, Стивеном и мисс Таунсенд Уорнер[532]. Но он только что позвонил спросить номер Хью Уолпола и сказал, что Министерство иностранных дел, вероятно, запретит поездку по причине некомпетентности. Это был тяжелый, по-молодежному некомфортный, но честный и искренний вечер, ужин в гостиной Р. без штор; они с Энн приготовили курицу; спаржа, обжаренная по ошибке; однако он очень внимательный и сообразительный хозяин. Вино и все прочее. Кошка и цветы. Белые стены, ничего цветного. Опрятно и пустовато. Энн в розовом, красивая и грубая, скрывающая некоторые чувства, я полагаю, женского свойства. Странный сосуд для страстной любви, то есть для нежной и внимательной к партнеру любви. Именно это, по-моему, делает ее иногда резкой, но в то же время более зрелой. Вошел или спустился из своей комнаты Морган с яркой птицей. Сняв пальто, ибо вечером было жарко, Морган обнажил круглый живот. Неужели он внезапно растолстел? Довольно молчаливый, слоняющийся, клюющий и, как обычно, ускользающий. Обсуждали в основном встречу в Альберт-холле и Мадрид. Ради мисс Браун[533] Морган пожертвовал £5. Лучше бы я осталась дома и легла спать. Но вечер был хорош в каком-то нелепом, несуразном смысле. А Ричард, возможно, не такой уж и завидный зять, по словам Адриана. Интересно, но мне некогда: пора на обед. Сейчас я вовсю работаю над «Второй гинеей». «Годы» все еще на вершине. И даже еще выше. Седьмой тираж. Но что это значит? Что я смогу купить книжный шкаф?


11 июля, воскресенье.


Пробел, но не в жизни, а в записях. Каждое утро у меня в разгаре работа над «Тремя гинеями». Начинаю сомневаться, закончу ли книгу к августу. Но я будто в центре своего волшебного пузыря. Будь у меня время, я бы описала свой любопытный взгляд на мир – бледный разочарованный мир, – каким он мне время от времени видится, когда оболочка пузыря истончается, то есть когда я устаю или прерываюсь. В такие моменты я думаю о Джулиане под Мадридом. Маргарет Ллевелин Дэвис[534] пишет, что Джанет умирает, и спрашивает, не напишу ли я о ней для «Times» – чудная идея, как будто это имеет какое-то значение. Однако вчера я все же задумалась о Джанет. Полагаю, писательство для меня – разновидность медиумизма[535]. Я становлюсь личностью. Теперь о социуме: ужин в клубе Саксона; старый сэр Уильям[536] и [Д.Б.] Бересфорд; Нефы[537], Сивилла, Баттсы, Сартон – так много лиц. С Бюсси[538] я увидеться не смогла, хотя была бы рада встретиться с Матиссом[539], Пернель и остальными[540]. Но часы пробили час.


12 июля, понедельник.


Буду писать здесь, чтобы не думать о «Трех гинеях». Холодный июль; серое небо. Вчера вечером была наедине с Нессой в ее студии. Я замечаю, что мы очень осторожны в своих замечаниях о Джулиане и Мадриде, однако она начала обсуждать политику. Я всегда чувствую безмерное отчаяние по ту сторону поля, по которому мы ходим и по которому я сейчас гуляю с такой энергией и восторгом. Полагаю, эта реакция на 9 месяцев мрака и отчаяния в прошлом году.

Вчера я ездила в Сток-Ньюингтон[541] и нашла там надгробие из белого камня, на котором простыми и крупными буквами высечено имя Джеймса Стивена[542] – полагаю, он и сам был простой и крупный. Длинная надпись об Уилберфорсе, его жене и семье на камне аккуратно прикрыта зеленым велюром [мхом?][543]. По соседству со старой церковью, которая, возможно, находится в лощине между холмами, расположен Клиссолд-парк и один из тех домов с белыми колоннами, в котором дедушка внимательно читал «Times», пока Она срезала розы, – теперь здесь пахнет предками из Клиссолд-парка, пирожными и чаем, а еще несет демократией. В Клиссолд-парке, в отличие от Гайд-парка, бегают борзые. Там есть олень и, говорят, даже кенгуру. Все это меня очень взбодрило.


19 июля, понедельник.


Только что вернулись из Монкс-хауса, но я не могу и не хочу ничего писать; слишком развинчена и расхлябана. К тому же я чересчур перенапрягла мозги, сочиняя небольшой некролог Джанет для «Times». И не смогла хорошо все обставить, так что получилось слишком чопорно и манерно. Она умерла. Утром пришли три коротких письма от Эмфи. Сегодня Джанет кремируют; она оставила короткий список распоряжений для похорон, а на день смерти ничего не запланировала. Никаких речей; адажио Бетховена[544] и текст о доброте и вере. Я бы включила его в некролог, если бы знала. Но какое значение имеет мой текст? В воспоминаниях о ней есть что-то важное и законченное. У милой легкомысленной старушки Эмфи появится время на саму себя. Для нас она всегда будет рассеянной, но мне она кажется еще и трогательной, и я помню тот момент, описанный в ее письме, как она ворвалась в комнату Джанет посреди ночи и они мило провели время вместе. Она всегда врывалась без предупреждения. Джанет была непоколебимой созерцательницей, опирающейся на какую-то собственную веру, отличавшуюся от обычной. Но по какой-то необъяснимой причине она была невразумительна и невнятна, а ее письма, за исключением последнего, начинавшегося словами «моя любимая Вирджиния», всегда казались прохладными и несерьезными. Как я любила ее, когда жила на Гайд-парк-гейт; как я потела и мерзла, когда шла к ней на Виндмилл-хилл; и какой провидицей она была для меня, пока провидение не стало частью вымышленной, а не реальной жизни.

Как будто августовское воскресенье; я думала о зеленеющем на солнце лесе и о смерти Джанет. Но думала мало. Слишком жарко, а я измучена подбором подходящих фраз. Да и в буль я сегодня знатно проиграла. Новая кухня прекрасна; теперь она зеленая и прохладная, а из нового квадратного окна видны цветы… Понятия не имею, почему все эти годы мне ни разу не приходило в голову потратить £20 на новый сервант, краску и окно. В прошлом году я, конечно, старательно вымучивала свой злосчастный роман. А теперь Элизабет Боуэн считает, что «Годы» – о, все то, чего я ожидала. И Олаф Стэплдон тоже, и другие. Сейчас я читаю в основном спокойную, взвешенную похвалу: мне понравилась длинная статья Делаттра[545] – мол, это моя самая глубокая и сильная книга, – так что я могу не обращать внимания на старушку Этель, которая увиливает от ответа, и Виту, которая никогда не увиливает, но игнорирует все нюансы и ограничивается общими словами. Пишу здесь, чтобы не браться за «Конгрива» и не решать, закончить ли его за 10 дней или штурмовать последнюю часть «Трех гиней». Не могу определиться.

В пятницу мы ездили в Уэртинг. Миссис Вулф жаловалась; хотела даже обратиться к доктору Александеру[546], а я сказала – самое важное обычно опускают, – что тремор у Л. почти пропал; теперь он может спокойно пить кофе и в свои 56 лет излечился от болезни, которая, полагаю, негативно влияла на всю его жизнь лет с пяти. Страдания Л. от насмешек общества, его застенчивость, его резкость и прямота могли быть менее выражены. Конечно, я имею в виду какие-то поверхностные проявления, но и, возможно, нечто сдерживающее изнутри. Миссис В., однако, была нудной, Алиса[547] – солидной и крепкой, как высокое дерево, а Гарольд[548], самый веселый из Волков [Вулфов], сказал: «Никто не должен жить после восьмидесяти». Славный малый, он вносит свой вклад и оживляет разговор. А теперь он купил ферму, чтобы стать почтенным и экономически защищенным членом общества, а не оставаться презренным рантье[549]. Потом было собрание в Монкс-хаусе, где майор, который разговаривает с мышами и держит жаб, порол самую бессмысленную чушь, которую я когда-либо слышала, – «о силе и религии, которая есть наследственность, и я, с вашего позволения, хочу сказать, что все это, на мой взгляд вопрос мышления, не так ли, и вы не можете говорить с испанцем, но можете с магометанином, и я чувствую, что за этим стоит религия, и люди, думается мне, должны выполнять приказы, но, сэр, это все равно вопрос наследственности, если можно так выразиться», – нет, не могу я воспроизвести речь этого контуженого майора[550]… И только сконцентрировав свой взгляд на сигаретах, я смогла не взвыть. Хорошо, что Л. виртуозно прекратил все это. Мы с Квентином сидели оцепеневшие.

Вечером во вторник, 20 июля, Вирджиния Вулф узнала о смерти Джулиана Белла в Испании. В последующие дни и недели она посвятила себя поддержке убитой горем сестры, которую они с Леонардом отвезли в Чарльстон 29 июля, а затем обосновались в Монкс-хаусе, откуда Вирджиния почти ежедневно приезжала к Ванессе. 18 июля Джулиан, будучи за рулем машины скорой помощи на фронте во время Битвы при Брунете, был ранен осколком снаряда и вечером того же дня скончался в госпитале “Escorial”. 30 июля Вирджиния написала свои воспоминания о Джулиане (см. КБ-II, Приложение 3).


6 августа, пятница.


Монкс-хаус, Родмелл.

Что ж, с чего-то же надо начать. Странно, что при всей моей многословности, врожденной мании к самовыражению, я не могу заставить себя сказать хоть что-нибудь о смерти Джулиана, то есть о последних десяти днях в Лондоне. Однако нужно как-то включиться в поток. Это был полный выход из строя, почти пустота, как удар по голове; ощущение собственной ничтожности. В тот вечер я шла к дому номер восемь [Фицрой-стрит, студия Ванессы], а потом ходила еще и еще и все время проводила там. Когда умер Роджер, я чувствовала то, за что потом испытывала чувство вины, – огромное облегчение, полагаю. Теперь же никакого облегчения не было. Ужасно мучительно переживать все это и видеть страдания близкого человека. Потом я подумала, что смерть ребенка подобна повторным родам; сидела и просто слушала.

Нет-нет, не хочу возвращаться в те дни. Меня утешало лишь то, что я была там с Нессой, Дунканом, Квентином и Анжеликой, полностью потеряв чувство изолированности, позицию стороннего наблюдателя, ибо во мне нуждались, и спонтанность. В прошлый четверг мы приехали сюда, и давление спало; ощущение жизни, но без особых перспектив. Одно из специфических свойств смерти – то, как она наполняет нас ощущением кратковременности существования и погружения в безмерную пустоту, в небытие. Вот с чем я намерена бороться. Как? Как воплотить в жизнь свои заявления о том, что я не отступлю ни на шаг, не поддамся небытию, пока есть за что держаться?! Конечно, речь о работе. В понедельник я погрузилась в «Конгрива», а сегодня утром почти закончила его. Именно это, несомненно, не дает «мотору» заглохнуть. Как только я перестаю работать или вижу, что конец близок, начинается небытие. Мне приходится через день ездить в Чарльстон. Сидим в дверях студии. К счастью, очень тепло. Жаркий банковский выходной – убит ребенок в расцвете сил; гудят самолеты. Мысли о Джулиане претерпевают странные, необычные изменения: то он далеко, то близко; то он здесь, во плоти; то ощущение физического присутствия – его поцелуя и т.д. Потом я испытала некоторое облегчение, когда Том отверг его сборник эссе, ибо поняла, что дело было не в злости, а в обычной зависти[551]. Но как же это лишает будущего, как фокусирует взгляд на собственной жизни, за исключением Квентина и Анжелики. Странное физическое ощущение: как будто я жила в другом теле, а теперь его нет, и жизнь закончена. Полагаю, лекарством, как обычно, является погружение в жизни других людей и скрежет шестеренок мозга, но теперь необходимо подвести итоги и попытаться претворить свои задумки, то есть планы работы, в жизнь.

Что ж, осталось дописать последнюю главу «Трех гиней», которая сейчас видится холодной и жесткой. Попробую заняться этим завтра; потом допишу «Конгрива»; потом, говорят, заработаю £200 своим рассказом и, таким образом, доберусь до «Роджера» осенью.

Придет ли мне в голову еще один роман? Если да, то какой? Пока у меня лишь одна идея на сей счет: в нем должны быть и диалоги, и поэзия, и проза, причем все очень разные. Больше никаких длинных, сильно проработанных книг. Но у меня нет вдохновения, и я буду ждать, не переживая, если этот импульс так и не возникнет, хотя подозреваю, что в один прекрасный день меня охватит прежний кураж. Я больше не хочу писать художественную прозу. Хочу изобрести новый подход к критике, но ясно одно: никогда больше я не буду писать «в угоду» кому-то; отныне и навеки только я себе хозяйка.

Родкер[552] вгрызается в «Hogarth Press». При первом же укусе Джона мы так оторопели, что, подозреваю, оставим издательство за собой и просто сократим его деятельность. Родкер – коммунист. Любой другой человек, который прикладывает руку к работе издательства, сразу вызывает у него подозрения. Сегодня мы едем в Чарльстон; Клайв во Франции с Дженис; Дункан в Лондоне; Несса сегодня одна. Очень жаркий день, добавляю я, дабы отвлечься от мыслей о ней.

«Я буду весела, но никогда больше не буду счастлива».

«Когда умер Роджер, я думала, что несчастна…»


11 августа, среда.


У меня свободные полчаса, и я проведу их здесь. Здесь я всегда пишу о своей писанине, и мне довольно стыдно. Но я не пытаюсь обесценить усилия и рутину этим летом. Сейчас для нас настали худшие времена – думаю, это я могу признать. Мы говорим о Джулиане сдержанно. Хотим, чтобы все шло своим чередом. Анжелика и Квентин приходят поиграть в буль. Мы избегаем разговоров. Ощущение нереальности. Мы с Л. организуем развлечения, из-за чего и ссоримся, когда остаемся наедине, – думаю, все дело в напряжении. Неприглядная стадия горевания. Грэм[553] в субботу; миссис В. и Ада[554] в воскресенье; дети [Анжелика и Квентин]; в понедельник я ездила в Чарльстон поездом. Таким образом, Л. остался один; имею ли я право покидать его ради Нессы? У нее снова подавленное настроение. Атмосфера глубоких серых вод, а я барахтаюсь на дне, как полудохлая рыба. Очень тяжело работать. Потом Анжелика приехала с ночевкой, а вчера был отвратительный день в Лондоне. Л. молчалив; в доме грязно; просыпаюсь; жара; тяжелая давящая обжигающая жара. Анжелика приехала поздно; чай; обратная поездка; сильная гроза; ужин в Чарльстоне; Нессе лучше. А теперь начинаются кризисы, связанные с гостями, которые так докучают нам этим летом. Приедут ли Мороны[555]? Потом Джудит и Адриан. Ненавижу принимать решения, а Л. молчит. Поэтому пишу здесь, но хочу говорить не об этом, а о своей писанине – о том единственном, что сейчас поддерживает во мне огонь. Вообще-то мне предложили £200 за 1500 слов в «Cosmopolitan». Согласиться или отказаться?[556] Зачем зарабатывать деньги? Чтобы купить еще одну машину, я полагаю, еще один стол, несколько новых пластинок и платьев. Заезженная мелодия: дети Нессы и моя зависть к ним, побуждающая работать. Но нет смысла думать, то есть анализировать это. Сегодня днем у меня будет долгая прогулка в Пиддинхоу; спокойно пройдусь, поиграю в буль[557], почитаю, не буду думать о мелочах; я потратила 6 шиллингов на «Загадочную Вселенную» Джинса[558]; потихоньку читаю Жорж Санд[559] и длинный роман[560], который, по мнению Л., отлично подойдет для издательства; надо бы почитать Конгрива, чтобы закончить свое исследование, но нет времени – поздновато вернулась из Чарльстона. Получила от «Times» исландские записи Одена и Макниса[561], а также несколько французских мемуаров Жорж Санд. Есть что полистать. Пришла огромная коробка со статьями Роджера. Множество ненаписанных писем… Горюю о Джулиане, который бродит рядом со мной, принимая самые разные обличия.


17 августа, вторник.


Сказать особо нечего. По правде говоря, жизнь этим летом кипит только в голове. Я пишу с воодушевлением. Три часа пролетают как 10 минут. Сегодня утром я испытала прежний восторг – подумать только! – когда перепечатывала «Ювелира и герцогиню» для Шамбруна[562] из Нью-Йорка. Пришлось отправить синопсис. Думаю, он пожалеет, но даже в этой маленькой экстравагантной вспышке чувствовалось былое волнение – сильнее, чем в критике, я полагаю.

Вчера ездила в Чарльстон под дождем. Я сажусь на поезд до Льюиса; делаю покупки; в 16:35 автобус; добираюсь до Чарльстона к чаю. Правда, я не могу писать о Нессе; воздерживаюсь от мыслей о ней.

К счастью, если это подходящее слово, я получаю телеграммы, словно электрические разряды, с просьбами писать. Шамбрун предлагает £500 за 9000 слов. И я тут же начинаю придумывать сюжет – приключение дней на десять, – о том, как человек гребет веслами в черных вязаных чулках на руках.

Пишу ли я хоть где-нибудь, включая данный дневник, для себя? Если нет, то для кого? Интересный, пожалуй, вопрос. Я размышляю о природе эгоизма Одена. Подозреваю, что это как-то связано с его тревогой. Он хочет писать от сердца, игнорируя литературу; эгоизм, возможно, помогает ему найти этот путь. Я не до конца понимаю, что хочу сказать; возможно, ему кажется, что он честен, прост, обнажен, то есть избавился от литературной шелухи.

Письмо от Тома; в нем тоже чувствуется беспокойный эгоизм. Или мне просто кажется?[563] Эдди Плэйфэйр[564] и Мороны на подходе. Погода испортилась. Прошлой ночью был сильный ливень. Когда мы ехали обратно, мост [в Саутхизе] развели: приближалась баржа. У реки суетились люди в плащах и с палками, словно заговорщики XVII века. В Чарльстоне мы обсуждали Америку. Несса заставила Анжелику читать вслух описание наводнения в книге доктора Хейнса [неизвестный]. Она прочла с выражением. У нее развито незаурядное воображение. Из этого может выйти толк. Потом Анжелика и Квентин. И тогда, и сейчас она [Несса] выглядит старухой. Она попросила К. помочь ей и тем самым напомнила мне отца, который брал Тоби[565] за руку. Джулиан имел над ней какую-то странную власть, словно был и сыном, и любовником. Он говорил ей, что никогда не сможет полюбить другую женщину так, как ее. Он походил на мать, но в то же время был энергичным и резким*, а как она нянчилась с ним в детстве! Я имею в виду, что он нуждался в утешении и сочувствии больше, чем другие дети, и был менее приспособлен к жизни в этом мире; в нем была какая-то неуклюжесть, кембриджская неловкость и одновременно врожденная жизнерадостность. И все это потеряно ради десяти минут в машине скорой помощи. Я часто спорю с ним во время прогулок, осуждаю его эгоизм, но в основном чувствую себя подавленной из-за полной неразберихи и бессмысленности. Не могу восторгаться героизмом так же, как Служба медицинской помощи, которая на следующей неделе проведет собрание в память о шести погибших – «отдавших свои жизни», как они это называют[566].

* Наверное, я имела в виду отсутствие рассудительности; упрямство и эмоциональность. Эдди Плэйфэйр согласился. Мы бы больше его уважали, если бы он остался в Англии и занимался рутиной.


25 августа, среда.


Вчера была в Лондоне и пишу здесь, потому что не могу заставить себя продолжать «Конгрива». Ожидаю провала. Может, я просто неудачница? Но я не намерена задаваться этим вопросом, ведь очевидно, что нужно действовать. Вчера в Лондоне я виделась с доктором Хартом[567] и Арчи Кокраном[568] по поводу Джулиана. Он страдал скорее физически, нежели психически; говорили о его ранах, чувствовал ли он их телесно; ничего нового, только то, что он был в сознании, когда его привезли в больницу, и очень хотел объяснить, что дорога опасна; спешил вернуться к своим задачам. Он терял сознание, говорил по-французски, видимо, о военных делах… и умер спустя четыре часа. Зачем я пишу? Ведь это уже не имеет отношения к реальности. А что сейчас реально? Анжелика в желтом платке собирала георгины для выставки цветов; Эдгар[569] взял пистолет и застрелил белую собаку Черчилля[570]; Нессе как будто лучше, то есть она может смеяться и проявляет заинтересованность. Однако реальность этим летом очень поверхностна. В выходные у нас был Эдди Плэйфэйр, Мороны и Хелен; играли в буль и пили чай. Я устала от разговоров, от работы по сокращению двух своих рассказов по £200: один о США; второй – «Ювелир»; теперь надо заняться «Конгривом». Очень тяжелая работа – урезание и уплотнение. Скоро я начну тосковать по безответственности и свободе художественной прозы.

Наш телескоп привезли на прошлой неделе. Одаренный Эдди настроил его. Мы видели Юпитер, причем без ожидания в очередях и гипсового слепка Луны. Вчера вечером ехали домой из Чарльстона сквозь туман. Грабитель пойман в Саут-Хейтоне[571].

Много вымученных разговоров с Хартом и Кокраном. Кокран – приятный и простой, но довольно напряженный (от природы) практичный рыжеватый молодой человек, излагающий свои мысли четко и любезно. Харт – еврей; невротик; интеллектуал с лоснящимся носом и манерами профессионального хирурга. Конфликт симпатии, трагедии, профессиональных манер и светской вежливости. Довольно необычно. Очень хороший день. А теперь я смогу справиться с «Конгривом»?


29 августа, воскресенье.


Да, я бьюсь над «Конгривом», потому что хочу разделаться со всеми статьями и быть готовой писать «Три гинеи» 1-го числа.

Как далеко заведет меня эта энергия разума – смогу ли я успешно принимать этот «наркотик», если умрет Л., если Несса умрет? Я прихожу в кабинет в десять и до часу не занимаюсь ничем, кроме «Конгрива». Потом иду в дом, а голова болтается как воздушный шарик. Дело в том, что, просыпаясь, я не чувствую жизненных сил и уверенности в себе. Нет освежающей глубины счастья. Много суеты, смеха и болтовни. Миссис Кертис[572], Пломер, Джейни [Бюсси], Квентин и Анжелика – все были вчера. Миссис К. напоминает мне Джин Томас[573] какой-то фальшью и показушностью. Успешная хозяйка; у нее было всего £200, поэтому она взяла в долг и открыла Лэнгфорд-Гроув; поселила 10 человек на вершине холма в Фирле; она предприимчива, полна энтузиазма, но как личность почему-то неубедительна. Слишком уж позитивная, блестящая и т.д. Полезная фраза, когда я пишу в спешке. Опять августовская жара. Игра в буль стала моей страстью. Ради нее я даже отказалась от прогулок. Но потом мне снова хочется разнообразия. Насколько я чувствую себя независимой от привычек и что делать дальше?! Просто довериться жизни? Кажется, Роджер говорил, что всецело доверяет жизни. Я имею в виду, что нет никаких строгих правил. На днях надо составить кое-какие планы на осень. Вчера вечером мы видели кольцо Сатурна, похожее на картонный воротник. Человек до сих пор на свободе [?]. Миссис Кертис притворяется простушкой – думаю, так оно и есть, – готовит еду и космополитично развлекает его. Почему любое бахвальство все портит? Уильям был поразительно упитан, румян и бодр. Говорит, что живет в Брайтоне ради свежего воздуха, а чтение книг «Cape»[574] отвлекает его от написания романов. Но на самом деле из-за бесконечной болтовни я не смогла ни посплетничать с ним, ни молча послушать. Больше добавить нечего, разве что в Японии был обстрелян самолет британского посла[575]; Сантандер[576] пал; между Японией и Китаем идет война; Клайв в Гренобле, и вот уже два дня я не получаю писем и не знаю, одобрен ли мой «Ювелир».


2 сентября, четверг.


Я покончила с этим странным смешением общественного и частного и дописала «Конгрива»; концовка получилась затянутой, но я заставила себя отнести статью на почту как раз в тот момент, когда Квентин, Анжелика и Джейни приехали на чай. А сегодня у меня выходной: пишу письма и читаю; как странно столь четко слышать его голос с того света – голос Джулиана о войне[577]. Я то и дело слышу его резкий язвительный смех, чем-то напоминающий смех Клайва, проникновенный и едкий. Но, как обычно, водоворот событий, лишь отчасти замеченных и пронесшихся мимо, словно эскалатор на платформе, который вечно сбивает меня с толку. Почему он [Джулиан] никогда не мог заставить себя думать о сути своих идей? На этом я оборву свою мысль; пишу здесь лишь для того, чтобы перевести дух. 12:05.


12 сентября, воскресенье.


Открыла дневник; задумалась о «Трех гинеях», потом об эссе Джулиана и потратила на это пять минут; хотела лишь сказать, что «Ювелир и герцогиня» – это большой заказ, поэтому я заработала £400 за два рассказа, и мы купили два фонтанчика в Хэндкросс[578] на полпути к М. под дождем. Время вышло.


26 сентября, воскресенье.


У нас Том и Джудит, поэтому я не работаю над концовкой «Трех гиней», которая всецело занимает меня по утрам, с десяти до часу, и гонит, словно мотор в голове, на прогулки по холмам в Пиддинхоу после обеда, с двух до четырех. Затем мы играем в буль с пяти до шести. Потом читаем. Готовим ужин. Слушаем радио. Опять читаем. Потом шоколад. Потом ложимся спать. И так день за днем. Но помех так много, что образцовый день – это скорее исключение. Я не писала, что мы ездили в Сисингхерст с Евой[579], Анжеликой и Квентином; Вита с ее ненавязчивой добротой, и Гарольд тоже; чувство человеческого взаимопонимания без слов, и теперь, когда там нет Гвен[580], для меня это нечто более цельное. Множество улучшений; мужчина копают – выкапывают канализацию елизаветинской эпохи. С деньгами леди Сэквилл[581] Вите нынче хватает на содержание дома, который, пожалуй, чересчур похож на музей. Сияющий на свету красный янтарь; персидские горшки; избыток вещей. Стало ясно, что Вита унаследовала сорочий нрав своей матери, но умеренный и облагороженный старыми и почтенными, но довольно бесхарактерными Сэквиллами. Иллюстрацией к этому образу для меня является «Пепита»[582].

Не самое счастливое лето. Вроде все есть для счастья; ничего лишнего. И если бы не смерть Джулиана – до сих пор не верится, когда я пишу это, – мы были бы очень счастливы. Мы – это Л. и я, особенно теперь, когда «Годы» проданы в Америке тиражом в 40–50 тысяч экземпляров; теперь, когда у нас есть финансовая подушка, когда мы, возможно, передадим управление издательством, купим другой дом и будем счастливы и самодостаточны настолько, насколько это вообще возможно, однако его смерть, немыслимая утрата, лишает все это смысла. Я не позволяю себе думать. Просто факт. Не могу смириться с его сутью. Не могу думать ни о чем, кроме работы и игры в буль. Сейчас у нас Том и Джудит, и я считаю, что решила проблему выходных должным образом, превратив ее в разумную и даже приятную привычку приглашать друзей в дом. В каком-то смысле Том с его чувствительной, стеснительной, робкой, но весьма специфической натурой очень похож на меня. Сегодня утром, когда хвалят пьесу Пристли[583], он волнуется, как следовало бы и мне, и выказывает, подобно мне, недоверие к критикам, но все равно украдкой читает их, как и я. Том выглядит печальным, усталым; но оживляется под влиянием свежей, откровенной и талантливой, но не утонченной и, осмелюсь сказать, не особенно эстетичной молодости Джудит. Она вымахала; работяга, но не без комплексов, как мне кажется; погружена в себя. Сейчас надо написать несколько писем: Вите (которая прислала короткое и очень трогательное послание от Нессы, то есть отправленное втайне через Виту, что я «помогла» ей больше, чем она может выразить); Шамбруну, моему работодателю; фабианцу[584] и другим, – ибо с приходом осени начинается сезон писем, а социум пытается схватить меня своими грубыми лапищами. Вот почему писем с похвалами и требованиями больше, чем обычно.

Вулфы вернулись на Тависток-сквер в воскресенье, 10 октября.


12 октября, вторник.


Лондон.

Да, мы вернулись на Тависток-сквер, и с 27 сентября я не написала ни слова. Это свидетельствует о том, что каждое утро я была всецело занята «Тремя гинеями». И вот я открыла дневник, потому что в полдень, 10 минут назад, я, кажется, дописала последнюю страницу «Трех гиней». Ох, с каким напором я неслась вперед по утрам! Слова давили на меня и выплескивались на бумагу, если это, конечно, можно считать чем-то хорошим, словно лава из вулкана. И по окончании работы голова спокойная и холодная. Задумка не давала мне покоя с тех самых пор, как я обдумывала ее в Дельфах. Потом я заставила себя сперва воплотить свою идею в художественном произведении. Нет, художественный замысел я придумала раньше. Сначала были «Годы». А как я сдерживалась, как выносила ту ужасную депрессию и откладывала «Три гинеи», за исключением нескольких отчаянных заметок, пока не избавилась от этого тяжкого беремени – от романа «Годы». Так что я заслужила свой порыв вдохновения. Хотя он тоже потребовал и раздумий, и времени. Но хорошо получилось или плохо, я пока не знаю. Теперь надо добавить библиографический список и примечания, а потом взять неделю передышки. Возможно, перерыв мне обеспечит мистер Дэвис[585] из «Harper’s Bazaar», который придет сегодня на чай, чтобы обсудить рассказ, предложенный ему тем отъявленным мошенником, каким мы теперь считаем этого месье Шамбруна, которого я забыла описать, – агента, предложившего £200 за «Ювелира и герцогиню» и теперь, по-моему, пытающегося как-то выкрутиться.

Получается, здесь нет ничего о последних неделях в Монкс-хаусе. Погода была очень хорошей. Это объективное утверждение звучит странновато. Несса уехала в Париж [на выставку]. Вчера вечером она впервые приехала сюда. У нас есть все необходимое для счастья, но счастья нет. Все лето я ловила себя на мысли, что повторяю стихи Лоуэлла[586] о тех, чьи шаги мы хотим услышать, – стихи о племяннике, погибшем на войне. Когда умер Тоби, я ходила по Лондону, повторяя про себя стихи Стивенсона[587]: «Ты один пересек поток меланхолии». Плохие стихи, я полагаю, и все же строки сами собой приходили на ум. С Тоби я хотя бы ощущала себя ровесницей. С Джулианом я как старуха, которая причитает, что больше не увидит молодежь. Его смерть противоестественна. В голове не укладывается. Возможно, потому, что он был жестоко убит. С этим переживанием я пока ничего не могу поделать. Все еще пустота; убитая горем Несса – смотришь на нее, а поделать ничего не можешь. Но что странно, я не могу ни выносить этого, ни описать. Конечно, я заставляю себя продолжать работу над книгой. Но будущее без Джулиана обрезано, оборвано, деформировано.

Мы решили не продавать издательство, а позволить ему постепенно угаснуть и печатать только свои собственные книги. По-моему, хорошее решение. Оно дает возможность путешествовать и сэкономить немного денег. Нам не придется писать для других издателей. Таким образом, мои теории так или иначе подтверждаются, а мы получаем новые возможности для экспериментов и свободу.


13 октября, среда.


Приходил Джордж Дэвис и, по-моему, все-таки заказал рассказ. Вместе с ним был еще Филипп Харт – врач, который находился с Джулианом, когда тот умер. Факты теперь таковы: Джулиана привезли в госпиталь с тяжелым ранением – он выглядел мертвецки бледным. Спросил у Харта, каковы шансы? Харт ответил, что дает 80% на выздоровление. Солгал. Надеяться можно было только на чудо. Джулиан вел себя очень храбро. После операции Харт увидел его очень удобно устроившимся в постели. Вернулся через два часа и обнаружил Джулиана в полудреме. Таким он и оставался в ту ночь, пока не умер. Харт сказал, что Джулиан и еще один мужчина прятались под машиной скорой помощи, а могли укрыться в окопе. Но там невозможно принимать взвешенные решения. Джулиана задело осколком снаряда, а второй мужчина не пострадал. Он должен был погибнуть на месте. Разум человека, получившего такое ранение, сосредоточен исключительно на сиюминутном. Он ничего не сказал о Нессе. Ему не терпелось вернуться к своим обязанностям. Это не вполне согласуется с другими рассказами: П.Х.[588], например, говорила, что Джулиан был один. Но больше ничего выяснить не удалось. Харта мучило чувство вины, что они не уберегли Джулиана от фронта. Это был его первый опыт. Сейчас там еще опаснее. Работа на скорой помощи почти так же опасна, как и служба в войсках. Напоследок он сказал, что самые страшные бои еще впереди. Долгий разговор. Он похож на Тисдалла [дантист ВВ]. Приятный чувствительный худой человек, энтузиаст. Если бы мы пустили в ход оружие, то спасли бы тысячи жизней.

Я поднялась наверх и застала там Л., разгневанного на Лейбористскую партию, которая отправила депутацию в Министерство иностранных дел, а Ванситтарт обвел их вокруг пальца. Так что мы не будем пускать в ход оружие, а продолжим сидеть в сторонке и смотреть на продолжение боевых действий, но я, конечно, не политик, и мне трудно перекладывать политику на свой собственный язык[589].


19 октября, вторник.


Вчера вечером, когда я читала «Фазанью охоту» – рассказ для американского «Harper’s Bazaar», – на меня вдруг снизошло озарение, и я увидела форму нового романа. Сначала изложение темы, затем пересказ и так далее – повтор одной и той же истории, выделение то одного, то другого, пока не будет сформулирована центральная идея.

Эта форма может стать основой и для моей книги критики. Пока не знаю как, ибо мозги опять не работают, но постараюсь придумать.

Произошло следующее: закончив «Фазанью охоту», я подумала, что вот женщина вызвала такси и планирует встретиться, скажем, с Кристабель на Тависток-сквер, которая снова рассказывает ту же историю; или я сама выкладываю идею своего рассказа; или я найду какого-нибудь другого персонажа в «Фазаньей охоте» и опишу его жизнь, но все сцены должны быть под контролем и стремиться к центральной идее. Думаю, это интересный прием, к тому же он позволяет писать короткими перебежками; получится небольшая и очень насыщенная книга, в которой могут быть самые разные настроения. И, возможно, даже критика. Надо подержать эту идею на задворках сознания год или два, пока я буду заниматься «Роджером» и т.д.

Это пришло мне в голову как раз в тот момент, когда на ужин приехали Спендеры. Я была подавлена. Почему я обижаюсь на Стивена теперь, когда Джулиан мертв? – немыслимая фраза. Незадолго до их прихода я нашла эти строки в «Записках Биглоу»: «Тяжело смотреть на уход молодых, талантливых и полных добродетели… чьи слышим мы шаги, есть те, кто не хочет, нет же, не может всю жизнь свою долгую жить» (что-то в этом роде). Тут появляется Стивен – не Джулиан. В прошлый раз они приходили на ужин, чтобы встретиться с Джулианом. Не стоит об этом думать. Джулиан сказал бы: «Но, моя дорогая, – однажды он назвал меня «милая» (полагаю, для него это слово означало любовь), – ясно, что ты должна идти и утешать Нессу». Вот что он сказал бы в тот момент. О боже!

Что ж, поеду в «Maple»[590] насчет чехлов для стульев; в Хайгейт[591] – посмотреть дом Роджера, и помечтаю сегодня, потому что надо как-то проветрить голову и освежиться, если я хочу писать, жить и выйти на новый круг работы полной сил, а не старой клячей. Стивен говорил в основном о новом журнале, еще одном; выйдет шесть номеров; Л. предложили писать о политике для каждого из них – своего рода объединитель [амбассадор?], – а «Hogarth Press» – печатать. Но Л. не будет ни писать, ни печатать. Так все и заглохло. Потом было много политики. Под конец заговорила Инес [Пирн] – педантичная женщина с лошадиной мордой. Болтала о своей испанской книге. Все еще студентка Оксфорда. Она встречалась с Оттолин. Мало сплетен. Туман.


22 октября, пятница.


Подстегиваю свои мозги. Нет, я не поехала в Париж. Это надо отметить. Проснувшись в три часа, я решила, что проведу выходные в Париже. Дошло до того, что я смотрела расписание поездов и советовалась с Нессой насчет отеля. Потом Л. сказал, что предпочел бы не ехать. И тогда у меня отлегло. Потом мы гуляли по площади, купаясь в любви, – спустя 25 лет не могу вынести разлуки. Потом я прогулялась вокруг озера в Риджентс-парке. Потом… Какое же это удовольствие – быть желанной женой. И наш брак так совершенен.

Вернемся к фактам (хотя эта «задумка» все еще светится в моей голове): ходила посмотреть на место рождения Роджера в Хайгейте; внезапно у Л. возникла идея заставить молодых умников: Джона, Ишервуда, Одена и Спендера – взять на себя управление «Hogarth Press» и сделать из него кооператив. Все они кипят недовольством и идеями. Всем нужен фокус внимания; администратор; рупор; общий голос. Захотят ли, чтобы Л. управлял ими?! Может, продать и умыть руки? В общем, идея есть, но можно ли при этом сохранить дух [издательства?] в этом в общем-то здоровом теле. Как бы то ни было, идея Джона заинтересовала; он проконсультировался, торгуется; £6000; собирался пообедать и обсудить все с И. А теперь звонит и говорит, что приедет в понедельник. В общем, все бурлит и шкворчит. Теперь мы едем не в Париж, а в лавку за Купидоном[592]; потом в Монкс-хаус; Квентин и собрание Лейбористской партии; справедливая замена Парижу, где я, однако, собиралась встретиться с Ником, Барбарой, Саксоном и Исдейлами[593]. Ник, деревенщина с внешностью потрепанного блумсберийца, пришел к чаю и изрядно разозлил меня. Читает лекции о том, как улучшить отношения с Джудит. Дункан подарил мне зеленую брошь. Прекрасный день.


25 октября, понедельник.


На этой неделе был ужасный ураган. Мы поехали в Кукмер[594] через Сифорд; длинный морской берег; огромный фонтан брызг окропляет пристань и маяк – отрада для глаз. Вид прямо из окон машины. Потом мы спустились к морю в Кукмере; птицы взлетали, как снаряды из катапульты. Ветер сбивал с ног, перехватывало дыхание, даже смотреть было тяжело. Стояли под навесом и глядели на волны; огромные завитки шероховатой воды. Почему людям нравится неистовое и неподконтрольное? И ручьи, испещренные бело-голубыми линиями там, где ветер, я полагаю, поднимал в воздух длинную полосу мельчайших капель. Капли были похожи на брызги от удара о камень, а по форме – стеклянные осколки. Свет над пустошью стал голубовато-бурым.

Промокшие и продрогшие, мы приехали в Чарльстон; увидели Квентина и Капп[595], сухих и стрекочущих как кузнечики; купили кексы, разогрели их, выпили чай; в Принцес-гэп дерево упало на грузовик «Bannisters»[596]. А ветка дерева в церковном дворе упала на наши овощи.

Собрание в пятницу: мистер Хэнкок[597], Лайонс и другие. Новый сад готов, за исключением резервуаров, которые еще только предстоит установить. Теперь из сада, обнесенного стеной, открывается прекрасный вид на холм. Ходят слухи о стройке Дроубелла[598] и о стройке в Ноттс-Буш – в моем Тристрам-Гроув [?].


1 ноября, понедельник.


Сырое депрессивное утро. Так почему бы не писать дневник? Льет дождь; тщеславие уязвлено предпочтением, которое Дэй-Льюис[599] отдал Моргану в «Book Society News»[600]. Почему не ВВ? Да, этот подлый маленький червь будет грызть меня по утрам, когда я просыпаюсь, уставшая от разговоров накануне. Мы ездили на обед к Филиппу[601]. Ужинали в отеле – праздновали 87-й день рождения[602]. Было так жарко, что одежда прилипала к телу. Абрахамсон[603] произнес речь. Большинство невесток чавкали, как коровы в поле. Бедняжка Конни Росс[604], в коричневом платье с россыпью лент, сидела в кресле и выглядела как потрепанный мотылек, который предпочел шум и свет сырому саду. А вчера мы ездили к Филиппу – нежное теплое утро, будто конец лета, – останавливались у коттеджа Мильтона[605]. Уговорили культурного человека показать нам окрестности. Бэбс сказала: «Мы хотим посоветоваться с вами насчет Сесила». Бедный мальчик не хочет говорить, в чем дело. Он ничем не интересуется. Не поворачивается и не машет ей рукой, не пишет ей; упорно занимается латынью. Бэбс раскованная. Простая. И множество пони следовали за нами по саду. Не очень-то счастливая семья. Никакого приподнятого настроения. Затюканные, критически настроенные дети. Воспитание тяготит Филиппа и Бэбс[606]. Будто обзорная экскурсия в XVIII век.

Вернулись домой. Автобиография Уиндема Льюиса[607] – пикантное средненькое чтиво. Подогревает интерес. И в то же время вытягивает силы. Слава богу, сегодня мы не дома. Ужин с Клайвом, Дженис, Нессой и Анжеликой. Как по мне, у бедного старины Клайва лысая резина – нет, проколотые шины. По-моему, есть в этом что-то зловещее – если Клайв сдаст и перестанет радоваться жизни! Мы обсуждали образование и сны; Н. и А. шили какую-то одежду на заказ. А. постоянно замолкала и сосредотачивалась на деле. Пришел Дункан. Не очень-то кичился. Я чувствую, что Н. с ее плохим зрением уже потеряла всякую надежду вернуться к живописи. Иногда она раздражается по поводу моего «успеха». Когда я назвала ей цифры – 40 тысяч экземпляров, – она, думаю, испытала облегчение (как и я бы на ее месте), обнаружив, что они меньше заявленных.

Обычный вечер, ни то ни се. Я вычитываю «Первую гинею» – отправлю их все, чтобы напечатали; покажу Л.; потом добавлю примечания. Идея кооперативного управления издательством подвисла; по-моему, молодежь жаждет склок. Начинается шумиха вокруг «Пепиты», а также «Салли Боулз»[608]. Дик Шеппард[609] умер вчера за своим столом; его как раз избрали каким-то ректором. Жаль, думаю я; в том, что касается мира, у него был какой-то талант.

В суббота я «прозрела» – я имею в виду состояние, когда что-то внезапно вызывает сильные чувства. Видела человека на траве в Гайд-парке. Вокруг него лежали газеты, чтобы впитывали влагу. Дешевый кейс для бумаг и полбулки хлеба. Это меня тронуло. Такая безропотность – в хорошем смысле. Он спал. Рядом лежали другие люди. Последний раз «прозрение» у меня было в Монкс-хаусе на прошлых выходных, когда Луи обсуждала стройку в Ноттс-Буш: «Моя мать водила нас туда, когда мы были детьми». Она рассказывала, как ходила пешком из Телскомба в Ньюхейвен за покупками, и представляла себе маленький караван, абсолютно уединенный, безмолвный, неизвестный, идущий по склону, разговаривающий. Можно ли писать только о «прозрениях»? Эти образы всегда со мной. Ишервуд, сейчас уже Кристофер, и Джон просят меня написать рассказ для «New Writing»[610]. Комплимент. Предлагаю «Потрет молодого человека» [?], но мне так надоели короткие рассказы. Сегодня день депутации в Палате общин. Но у премьер-министра подагра. Надо ли мне идти? Может, не ходить?


3 ноября, среда.


Да, мне удалось не пойти, а на следующее утро я, к моему сожалению, прочла, что премьер-министр принял депутацию в кабинете на Даунинг-стрит[611]. Какой упущен шанс «прозреть»! Но у меня хватило ума по достоинству оценить свой покой у камина с книгой в руках и бодрость на следующее утро, благодаря которой вычитка «Трех гиней» пошла быстрее. В общем, оно того стоило.

Вчера я гуляла в Ламбете и Саутворке. Отличная осень для долгих лондонских прогулок. Открыла для себя церковь Св. Иакова и церковь Св. Марии в Ламбете[612]. Спокойный день. Не успела повидаться с Дэвидом Сесилом. Из «Daily Express»[613] звонила Розмари Ходжсон [неизвестная] и просила меня написать статью, не анонимную. Они хотят получить мое имя, но не получат. Л. пишет резкое письмо редактору «Listener», который вырезал его фразу о частной жизни[614].


30 ноября, вторник.


Да, на самом деле сегодня последний день ноября, и время пролетело, как стая гончих за лисой, ибо я переписывала «Три гинеи» с таким усердием и даже увлеченностью, что несколько раз на часах уже было начало второго, а я все еще продолжала работать. В итоге я даже не заглядывала в эту солидную тетрадь. Не описала Кембридж[615]; Питера[616] и Пруденс[617]; блестящие бюсты; пронизывающий холод безмолвного города; болтовню у Энн; Ньюмаркет[618]; ох, и бессчетное количество людей. Или мне просто кажется, а времени перечитывать нет. Огромное напряжение, но как же здорово, что из-за работы можно не вдаваться в ощущения, которые я испытываю, когда пью чай с Нессой на Фицрой-стрит, 8. Нет-нет, не буду я описывать это – неужели боюсь? Бесчисленное множество людей: Хатчинсоны, Кэти Льюис[619], Адриан, Сесиль Дакворт[620]. Реликвии Джеральда все еще захламляют гостиную. Немного расточительства – книги Уолпола[621] на выставке[622]; Вита была там в сопровождении Гвен; подписывала книги; накрасила губы красным; мое глубокое отвращение к «Дафферину[623]» Гарольда и его фальши; столь же сильное недовольство автобиографиями Уиндема Льюиса и Невинсона; сильное влияние подлых умов; безрассудная покупка меховых сапог, кожаного жилета, нижнего белья, ибо деньги опять текут рекой. Я могла бы зарабатывать по £100, подбирая книги для «Pelican» вместе с Морганом, Хью [Уолполом] и Олдосом, но отказалась в знак презрения к Лейну[624] за то, что он не моргнув глазом переключился с Леонарда на меня. «Cosmopolitan» платит мне £200; «Harper’s Bazaar» – £120, еще £120; еще £25, что в сумме дает £465[625]. £465 за горстку старых набросков. На фоне продаж Нессы это немного стыдно, но потом я вспоминаю, что вложила всю себя в писательство, а у нее есть дети.

На выставке[626] Дункана мы встретили содомитов: Джо [Экерли], Моргана, Уильяма [Пломера], – и, как обычно, насладились их чудным обществом. Джо – раб «Listener». А что, интересно, скажут рабы, когда выйдут «Три гинеи»? В марте, я полагаю. Затем Веббы[627] пригласили нас на обед, чтобы встретиться с Шоу[628]. Мы сопротивляемся, а нас зовут в Лифук[629]. Очень туманный ноябрь – каждый день бурая дымка, из-за которой мы по вечерам остаемся дома. В один из таких туманных вечеров пришла Этель Смит, а затем мадам де Полиньяк, похожая на набитое под завязку чучело птицы (пухлая К. Льюис с ее бледными руками и изумрудами выглядела точно так же). В другой вечер приходила леди Саймон, похвалившая мои тайные и нечестивые проекты; главное, никого больше не втягивать в неприятности и т.д. В итоге месяц прошел как песок сквозь пальцы; всего пара прогулок; много писем и несколько божественно тихих вечеров. Л. в своей каморке, а я в своей; читаю Шатобриана[630] в шести прекрасных томах, купленных за одну гинею в Кембридже; к тому же, как обычно, много разного хлама, биографий и несколько «синих книг»[631] для моей маленькой шуточной книги [?]; никакой поэзии, однако, никакого Шекспира, ибо инстинктивно, я полагаю – тут я с трудом заставляю себя перейти на белые листы, – мне кажется, что лишь проза сейчас может успокоить мой разум. Может, я просто ленюсь? Наступает священный час – обеденный; сырой промозглый день, и мне, увы, придется посвятить время после чая Элизабет Боуэн, которая, при всей моей симпатии к ней, служит источником сожаления.


15 декабря, среда.


А потом случилось одно из моих маленьких погружений в «подземный мир» – температура, диван, три дня в лежачем положении, поездка в Монкс-хаус в метель; никаких прогулок; ящур по-прежнему свирепствует; вернулись назад к своей вечеринке. Молодежь из Ньюнэм-колледжа, все очень свободные и непринужденные, энергичные и вдохновляющие: Нэт, Гарри, Джордж, Маргарет, Энн Уильямс, Элизабет и еще кто-то [друзья Энн и Джудит Стивен] – все сидели на полу. А потом я писала и писала; в понедельник отнесла первую главу машинистке на Чансери-лэйн; холод и дождь; визиты миссис Вулф и Герберта; вчера был Джон; проблема издательства вспыхивает и затухает; предложения от Родкера и Секера[632], даже мисс Лэнг не прочь купить [«Hogarth Press»]. Наше мнение постоянно меняется: втайне мы оба хотим дать ему угаснуть, а не продавать, а вот Джон хочет купить, но жадничает; посоветуется с Ишервудом и Стивеном, чтобы решить вопрос к середине января. Вита, которая ужинала у нас [23 декабря], более почтенная и пышная, чем когда-либо, не намерена участвовать в затее этих вспыльчивых и вульгарных юношей. Что ж, бесполезно пытаться объять необъятное за 5 минут до обеда, так что пора заканчивать. Я импульсивно потратила £35 на картину Дункана; Карин сняла дом у Риджентс-парка, и они переехали[633]; Адриан и Кэти Льюис отлично поладили за чаем; Несса и Анжелика едут в воскресенье в Кассис. Рождество не за горами, и благодаря сплетням лорда Айвора[634] на меня вновь посыпались приглашения от Сивиллы. Надеюсь, наверху меня ждет баночка с итальянским маслом и колонка [в газете?].


18 декабря, суббота.


Ох уж этот проклятый 1937 год, который никак не выпустит нас из своих когтей. Теперь у Л. проблемы с почками; Рау говорит, что это либо простуда, либо что-то с почками или, быть может, с предстательной железой – бесконечный кошмар. По его словам, вероятнее всего, это простуда, но точно будет известно лишь через две недели. Так что мы уезжаем, и снова работа – мое единственное убежище. Спекулировать не буду. Судьба опять играет с нами в кошки-мышки.

Насколько сильно я боюсь смерти? Задалась этим вопросом вчера вечером, когда не пошла на вечеринку художников у Хелен, и пришла к выводу, что в некотором смысле к смерти можно относиться спокойно. Это странно, если учесть, что мало кто из людей так сильно интересуется и наслаждается жизнью, как я. Полагаю, именно смерть Джулиана заставляет меня относиться к жизни скептически. Странно, но я никогда не думаю о нем как о мертвом. Скорее, как если бы его резко выдернули из поля зрения без всякой на то причины, настолько жестоко и бессмысленно, что смерть просто не укладывается в голове. Но вот мы здесь и в один прекрасный холодный день повезем Салли в Икенхем на случку, – это более разумное действие, чем сидеть и предаваться размышлениям. На самом деле я все еще занимаюсь «Тремя гинеями». Сегодня подготовила к печати вторую главу.

По словам Мэйбл [Хаскинс], которая наблюдала за вечеринкой Хелен из кладовки, где она мыла посуду до половины третьего ночи, было много шумных пьяниц. Несколько молодых людей валились с ног. От паров пунша у нее разболелась голова. Зависть из кладовки, конечно, но и у меня наверняка возникли бы те же чувства, если я бы пошла туда. А еще я пообещала £25 в течение двух лет. Зачем? Растущая пристрастность Хелен, когда она обедала здесь с Джо [Экерли] и была прежней язвительной Хелен с Бернард-стрит заставила меня задаться этим вопросом[635].


Вулфы приехали в Монкс-хаус 22 декабря. Кейнсы приходили к ним на обед в Рождество. 28 декабря Леонард слег с температурой, а на следующий день поехал в Лондон к доктору Рау, который отправил его на рентген. Конец года Леонард провел в постели на Тависток-сквер, ожидая результатов обследования.

## 1938

Вернувшись на Тависток-сквер, 52, Вирджиния Вулф начинает новую тетрадь (Дневник XXVII).


9 января, воскресенье.


Да, я заставлю себя начать этот проклятый год. Начну с того, что закончила последнюю главу «Трех гиней» и впервые за долгое время, точно и не вспомнишь какое, перестала писать по утрам.

Как мне описать свою «тревогу»? Я заглушала ее непрерывным писательством и размышлениями о «Трех гинеях», например, летом после смерти Джулиана. Сегодня приходил доктор Рау и сказал, что следы крови [в моче?] еще есть, и если это не пройдет, то на следующей неделе Л. придется лечь в больницу на обследование. Возможно, все дело в простате, и тогда будут оперировать. До вторника мы ничего не узнаем. Что толку анализировать свои чувства за последние три недели? В Родмелле ему внезапно стало хуже; мы приехали в среду, 28-го или позже [29 декабря], и с тех пор находились в постоянном напряжении, в ожидании телефонного звонка. Каковы результаты анализов? Он ездил в больницу на рентген; лежал и все еще лежит в постели. Есть ощущение, что чувства приедаются, притупляются, но оно обманчиво. Несса, Анжелика и Дункан – все в Кассисе, и мне некому выговориться, но зачем вываливать это на сестру? В любом случае они, я полагаю, вернутся через пару недель.

Единственными гостями, кажется, были Гарри Стивен и Джудит. Мертвый сезон. Никто не звонил. Сегодня погожий день. Написав эту страницу, я поняла, насколько важно с головой погрузиться в работу, так что вернусь, пожалуй, к «Трем гинеям». Но время идет. Пишу дневник, а оно все идет.


11 января, вторник.


Звонок вчера вечером – анализы в полном порядке.

На мгновение можно выдохнуть.

Идеи: ода Уитакеру[636].

Наброски лекций для США – обе в рифмованной прозе [?].


15 января, суббота.


У меня есть 5 минут до отъезда в Монкс-хаус. Не могу описать свое облегчение, когда в среду в восемь вечера мы узнали, что все анализы в полном порядке и можно уехать – таково положение дел в это мгновение сырого и ветреного января. Объяснения и уточнения могут подождать. А я только что отнесла последние страницы последней главы [«Трех гиней»] на Чансери-лэйн [машинистке], так что я заслужила один день передышки.

Вулфы отправились в Монкс-хаус 15 января и вернулись в Лондон 23 января. На следующий день у Вирджинии поднялась температура, и она провела в постели несколько дней.


1 февраля, вторник.


Все еще не могу приступить к анализу. По-прежнему испытываю некоторое облегчение – оно будет еще больше, когда на следующей неделе придут результаты анализов четырехнедельной давности. К тому же в прошлый понедельник меня подкосил грипп. И «Три гинеи» – неделя усердной работы в Монкс-хаусе. Несса и Анжелика вернулись; ужин в Чарльстоне. Сыро, зато проезд наконец-то открыт[637]. Вернулись домой; потом была температура; постельный режим; полное погружение в себя на диване и т.д. Теперь сажусь вносить финальные правки. Сегодня вечером отдам «Три гинеи» на прочтение Л. В каком-то смысле я чувствую себя вполне уверенно, но немного разочарована тем, что книга выйдет не раньше середины мая, а до тех пор мне придется жить в тени романа «Годы» и разочарования мисс Сторм-Джеймсон[638]. Неважно. За оставшееся время я успею отполировать текст, а примечания сделать короче и четче. Проба пера [после перерыва], как обычно, приносит удовольствие. Теперь на диван.


3 февраля, четверг.


Завтра день рождения Джулиана – кажется, 30-й. Прочла, что о нем написал Шарль[639]. Его отличительные черты – благородство и естественность. Что ж, это правда. Полное отсутствие застенчивости; прямота, сформированная в нем нашей нерешительностью, и все же, оказавшись в большом мире, он сделал свой выбор. Его убили в Испании – странный комментарий к его образованности и нашему воспитанию. Не думаю, что Шарль, у которого и правда много точных замечаний, до конца понимает суть кризиса, однако мое мнение о Джулиане, о том, как он хотел получить профессию и стать заметной фигурой, возможно, находится в плену моего собственного заблуждения.

На днях Джудит привела на чай Лесли Хамфри[640], а я все еще была в халате после первой прогулки. Очень милая пара. Они тоже свободны, но, по-моему, более гармоничны. Как бы то ни было, я поделилась с Джудит своими идеями касательно нового клуба в Ньюнэме, и она тут же развила их, включив, скажем, ужины у членов дискуссионного клуба для обсуждения, например, Хэзлитта[641], которым она увлечена. Это материализует идеи, изложенные в «Трех гинеях», которые сейчас читает Л.

Нельзя недооценивать бессилие: воздействие на другого человека обычно гораздо слабее, чем ожидаешь. Моя сатира кажется Л. слабой. Но окончательный вердикт еще не вынесен. Теперь мне предстоит делать примечания. Любовное письмо от Филиппа[642]; вопрос с издательством почти решен, и Джон – наш партнер[643]; его первое интервью с мисс Лэнг прошло вчера; сегодня будут Сесилы [Дэвид и Рэйчел Маккарти], потом Несса; Монкс-хаус; все еще прекрасный день.


4 февраля, пятница.


Десять минут на дневник. Л. всецело одобряет «Три гинеи». Считает, что это чрезвычайно четкий анализ. В целом я довольна. Но не стоит ожидать отклика, говорит он, ибо это не роман. И все же я думаю, что книга может принести практическую ценность. По правде говоря, я весьма спокойна; чувствую, что это хорошее произведение, которое не так сильно влияет на меня, как романы.

На чай приходил Дэвид Сесил, худой, как стебель колокольчика. Говорит, в 36 лет почувствовал, что начал черстветь. Поэтому согласился читать Кларковские лекции[644] на тему Харди и хотел бы стать проректором Уодхэма[645]. Сухой аналитический ум. Не слишком масштабный или многогранный человек. Никакой страсти к жизни; интересный типаж, и пока не появились рассудительные Несса с Леонардом, я наслаждалась интимным разговором. Опять же, каков Дезмонд? Почему он, столь обожаемый нашими деревенскими соседями, такой меланхоличный и поверхностный? Это фасад, личина. Мог ли он сорвать маску? Стал бы тогда писать лучше? Старые вопросы. Теперь в Родмелл.


7 февраля, понедельник.


День рождения матери; у нас, кстати, были идеальные выходные: тишина; по-весеннему тепло; крокусы в саду; поющие птицы; ужин с Квентином; Хаббард[646] спрашивает совета у Л. насчет развода. Эта суровая хваткая дочь Дедманов[647] 14 лет делала его жизнь адом, а теперь он завел роман с Дорис Томсетт. Ох уж эта жизнь бедняков! Но (если не считать неприятных ощущений, связанных с неизбежными мыслями о Нессе) я была просто счастлива; освободилась от книги и набрасывала идеи, гуляя по холмам. Например: иллюстрированная газета под названием «Аутсайдер»; мелодия для шарманки о засохшем терновнике на склоне, откуда видны бунгало, – сатира в стихах[648]

# Примечания

1

См. Приложение 3 «Предсмертные записки».

2

К северу от Родмелла, за долиной реки Уз, находится гора Каберн, перед которой видны покатые холмы с пологими лугами.

3

О системе распределения заработков и сбережениях см. ЛВ-IV.

4

После смерти Роджера Фрая в сентябре 1934 года Вирджиния (здесь и далее В. или ВВ) согласилась написать его биографию; ей доверили большое количество документов, и с осени 1935 года до тех пор, пока она не приступила к написанию книги весной 1938 года, чтение и конспектирование материалов стало частью ее повседневной работы.

5

Леонард Вулф (1880–1969) – политический теоретик, писатель, издатель, муж ВВ.

6

Роман (1880) Томаса Харди.

7

Артур Клайв Хьюард Белл (1881–1964) – писатель, философ искусства, арт-критик, связанный с формализмом и группой «Блумсбери». В 1907 году он женился на Ванессе Стивен и, как зять, играл заметную роль в жизни ВВ, будучи в разное время то ухажером, то ее литературным доверенным лицом.

8

Чарльз Рэймонд Белл Мортимер (1895–1980) – писатель, литературный редактор и критик. Он был другом Виты Сэквилл-Уэст и много лет состоял в отношениях с ее мужем, Гарольдом Николсоном.

9

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский романист и эссеист, которого занимала неспособность людей различных социальных групп понять и принять друг друга, выпускник Кингс-колледжа Кембриджа. Живя по большей части с матерью в графстве Суррей, он редко бывал в группе «Блумсбери». 19 декабря Форстеру провели предварительную операцию на предстательной железе, которая была завершена в феврале 1936 года. Несмотря то что у Форстера было плохое предчувствие, операция прошла успешно.

10

Джо Рэндольф Экерли (1896–1967) – английский писатель, прозаик, редактор еженедельного журнала «Listener» c 1935 по 1959 г; близкий друг Э.М. Форстера. Вероятно, именно он должен был сообщить о том, как прошла операция.

11

Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт поздней викторианской эпохи.

12

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии, лауреат Нобелевской премии по литературе (1948). ВВ познакомилась с Элиотом в ноябре 1918 года.

13

Леди Айрис Маргарет Ориго, маркиза Валь-д’Орча, урожденная Каттинг (1902–1988), – англо-ирландский биограф и писательница; дочь от первого мужа-американца леди Сивиллы Лаббок. Она воспитывалась во Флоренции, в 1924 году вышла замуж за маркиза Антонио Ориго; вместе они купили запущенное поместье Валь-д’Орча и восстановили его. Вулфы познакомились с ней в Лондоне летом 1935 года и опубликовали ее вторую книгу под названием «Аллегра» (краткая биография дочери Байрона). Ориго приезжала на Тависток-сквер 9 января.

14

Джордж Хамфри Вулферстан («Дэди») Райландс (1902–1999) – театральный режиссер, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа. Став членом общества «Апостолов», он привлек внимание как Мейнарда Кейнса, так и Литтона Стрэйчи. Всю вторую половину 1924 года Дэди проработал в издательстве «Hogarth Press», а затем уехал в Кембридж писать диссертацию. Сборник его стихов был выпущен Вулфами тиражом 350 экземпляров с подписью в декабре 1931 года.

15

Этель Мэри Смит (1858–1944) – писательница, композитор, суфражистка. Она училась музыке в Лейпциге; написала много опер (ВВ ходила на первую постановку ее «Губителей» в 1909 году) и опубликовала ряд мемуаров.

16

В октябре 1935 года, после вторжения Муссолини в Абиссинию, Лига Наций ввела санкции против Италии. Чтобы собрать деньги на ведение войны, фашисты воззвали к патриотизму итальянских женщин, предложив им жертвовать свои золотые обручальные кольца. 18 декабря на военных мемориалах по всей Италии прошли церемонии, во время которых женщины бросали свои кольца в котлы и получали взамен стальные кольца.

17

Энн Стивен (1916–1997) – старшая из двух дочерей Адриана и Карин.

18

Джудит Стивен (1918–1972) – младшая дочь Адриана и Карин Стивен. В 1936 году Энн училась на первом курсе Ньюнэм-колледжа Кембриджа, а Джудит – в школе Бедалес.

19

Джордж Генри Борроу (1803–1881) – английский писатель и путешественник, известный в свое время знаток цыганской культуры. «Дикий Уэльс» – его книга (1862) путешествий.

20

Ванесса Белл (1879–1961) – художница и дизайнер, старшая сестра ВВ и наиболее важный (после ЛВ) человек в ее жизни. В 1907 году она вышла замуж за Клайва Белла и родила ему двоих детей. Еще до начала Первой мировой войны Ванесса ушла от мужа и жила с Дунканом Грантом и его любовником Дэвидом Гарнеттом, поддерживая дружеские отношения с Клайвом. В 1918 году Ванесса родила от Дункана дочь Анжелику, ставшую впоследствии женой Дэвида.

21

Дункан Грант (1885–1978) – шотландский художник, член группы «Блумсбери». Будучи единственным ребенком майора Бартла Гранта, сестрой которого была леди Стрэйчи, большую часть детства и юности Дункан провел в семье Стрэйчи. ВВ, вероятно, познакомилась с ним в Париже в 1907 году. Когда Вирджиния и ее брат Адриан жили на Фицрой-сквер, Дункан стал их соседом, а в 1911 году – жильцом их дома на Брансвик-сквер. Несмотря на свою гомосексуальность, перед Первой мировой войной Дункан сошелся с сестрой Вирджинии, Ванессой Белл, которая родила от него дочь Анжелику. Дункан с Ванессой оставались компаньонами вплоть до ее смерти в 1961 году.

22

Английский политический и культурный новостной журнал, выходящий с 1913 года. В 1931 году издание «New Statesman» объединилось с «Nation & Athenaeum» (N&A) и сменило название на «New Statesman & Nation» (NSN).

23

Леди Сивилла Софи Джулия Коулфакс (1874–1950) – английская светская львица, декоратор интерьеров и «коллекционер интересных людей», которых она и ее муж сэр Артур развлекали в своем доме Аргайл-хаус в Челси.

24

Макс Бирбом (1872–1956) – писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор.

25

Уильям Кларксон (около 1860–1934) – мастер по изготовлению париков и театральный костюмер, в 1910 году обеспечивший маскировку ВВ и другим участникам мистификации на «Dreadnought» (см. КБ-I). ВВ читала книгу (1936) некоего Гарри Д. Гринволла «Странная жизнь Билли Кларксона».

26

Сара Бернар (1844–1923) – выдающаяся французская актриса своего времени.

27

Кристофер Стрэйчи (1916–1975) – ученый-компьютерщик; пионер в разработке языков программирования; двоюродный брат Энн Стивен, сын Рэй и Оливера. В 1936 году он учился на первом курсе математического факультета Кингс-колледжа Кембриджа.

28

Оливер Стрэйчи (1874–1960) – госслужащий, работавший шифровальщиком в Министерстве иностранных дел, брат Литтона. Одно время он надеялся стать музыкантом.

29

Марджори («Гамбо») Стрэйчи (1882–1969) – учительница и писательница, младшая из пяти сестер Литтона. Ее новый дом был построен на территории родительского дома Кристофера, Мад-хауса, в городе Хаслмир (графство Суррей).

30

Рэй Стрэйчи (1887–1940) – феминистка, политик, математик, инженер и писательница, борец за права женщин; старшая сестра Карин Стивен и вторая жена Оливера Стрэйчи.

31

Джайлс Литтон Стрэйчи (1880–1932) – писатель, биограф и литературный критик. После смерти брата ВВ (Тоби) в 1906 году он стал ее близким другом, а в 1909 году недолго раздумывал над тем, чтобы жениться на ней.

32

Возможно, речь идет о газете «Morning Star» – ежедневном британском таблоиде левой направленности, издававшемся в 1930–1945 гг. под названием «Daily Worker» и служившем рупором Коммунистической партии Великобритании, или см. 4 ноября 1936 г.

33

Иоганн Себастьян Бах (1685–1750) – немецкий композитор, органист, педагог.

34

Мэри Беренсон (1864–1945) – историк искусства, мать Карин. Она ушла от своего первого мужа Фрэнка Костелло (1855–1899) за несколько лет до его смерти и вышла замуж за Бернарда Беренсона (1865–1959) – американского историка искусства. Беренсоны периодически приглашали Рэй Стрэйчи, Карин Стивен и их детей (своих внуков) погостить на вилле в Италии, недалеко от Флоренции, где Дункан и Несса были в 1920 году.

35

Урожденная Мари де Джонг (1850–1939) – мать ЛВ.

36

Марджори («Бэбс») Вулф, урожденная Лоундс, – жена Филиппа Вулфа с 1922 года.

37

Имеется в виду животный рынок на улице Клаб-роу в районе Бетнал-грин (Ист-Энд).

38

Рудольф Джон Фредерик Леманн (1907–1987) – английский поэт, писатель, критик и редактор, выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа; близкий друг Джулиана Белла. В январе 1931 года Леманн стал стажером-менеджером издательства «Hogarth Press», однако напряженная работа с ЛВ, а также соблазн свободы и жизни в Вене заставили его уйти через 18 месяцев. В 1938 году Леманн вернулся на условиях партнерства.

39

Уильям Чарльз Франклин Пломер (1903–1973) – английский писатель, поэт и литературный редактор. Он родился в Южной Африке и вернулся туда в возрасте пятнадцати лет после учебы в Англии. Последние два года до возвращения в Лондон и встречи с Вулфами он жил и преподавал в Японии, где познакомился с Эдмундом Чарльзом Бланденом. В 1925 году Пломер прислал им свой роман «Турботт Вулф», который, как и несколько других его работ, был выпущен издательством «Hogarth Press».

40

Гарольд Джордж Николсон (1886–1968) – английский дипломат, политик, историк; муж Виты Сэквилл-Уэст. У них был открытый брак и однополые романы.

41

Джозеф Редьярд Киплинг (1865–1936) – английский писатель, поэт, журналист и путешественник, лауреат Нобелевской премии по литературе (1907). Он умер в Лондоне 18 января, а 23 января его прах был захоронен в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства.

42

Георг V (1865–1936) – король Великобритании и Ирландии с 6 мая 1910 года и до своей смерти в Сандрингемском дворце 20 января 1936 года.

43

Эдуард VIII (1894–1972) – король Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, император Индии с 20 января по 11 декабря 1936 года.

44

Уолтер Ричард Сикерт (1860–1942) – великий английский художник переходного периода между импрессионизмом и модернизмом, отличавшийся эксцентричным характером.

45

Лондонская группа художников была образована в 1913 году в результате слияния групп Камден-Таун и Фицрой-стрит; Дункан Грант и Ванесса Белл были ее членами с 1919 года. Перед Рождеством они узнали о том, что им показалось бессовестной интригой, направленной на смещение действующего президента Руперта Ли и других должностных лиц на общем собрании 18 января 1936 года, и предприняли усилия, чтобы противостоять этому. Однако собрание закончилось тем, что Ванесса назвала «полным триумфом врага», когда 75-летний У.Р. Сикерт был избран временным президентом в качестве прикрытия для кандидатов-интриганов. Ванесса и Дункан покинули группу, но вернулись в нее во время войны.

46

Джеймс Бомонт Стрэйчи (1887–1967) – младший из десяти детей сэра Ричарда и леди Стрэйчи, психоаналитик и (вместе со своей женой Аликс) переводчик полного собрания сочинений Зигмунда Фрейда на английский язык.

47

Аликс Стрэйчи, урожденная Сарджент-Флоренс (1892–1973), – английский психоаналитик американского происхождения и вместе со своим мужем переводчица на английский язык полного собрания сочинений Фрейда. ВВ познакомилась с ней 21 июня 1916 года, когда Джеймс привел ее на ужин в Хогарт-хаус. К следующему лету Вулфы узнали Аликс достаточно хорошо, чтобы предложить ей работу в качестве подмастерья в «Hogarth Press».

48

Водоем в Кенсингтонских садах.

49

Анна (Нэн) Хоуп Хадсон (1869–1957) – американская художница. Она познакомилась с Этель Сэндс в Париже в 1894 году, что положило начало их отношениям на всю жизнь. Нэн и Этель жили на два дома, в «Шато д’Оппегард» близ Дьеппа и на Вейл 15 в Челси.

50

Этель Сэндс (1873–1962) – художница американского происхождения, которая с детства жила в Англии. Она училась в Париже, работала с художником Уолтером Сикертом и была одной из основательниц Лондонской группы художников.

51

«John Lewes & Co. Ltd» – драпировщики и магазин тканей.

52

Элис Макгрегор Ричи (1897–1941) – выпускница Ньюнэм-колледжа Кембриджа, работавшая в секретариате Лиги Наций в Женеве. В 1928 году она была коммивояжером издательства «Hogarth Press», а также писала для него собственную книгу. В 1936 году она работала редактором журнала Международного альянса женщин «International Women’s News» и жила на Сент-Джордж-сквер в лондонском районе Пимлико.

53

Улица в Вестминстере, связывающая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью.

54

Производители бирок и этикеток, державших магазин на шоссе Кингсуэй в Лондоне.

55

Стэнли Болдуин (1867–1947) – английский политик-консерватор, трижды премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 гг.

56

Период придворного траура был сокращен с одного года до шести месяцев по приказу нового короля, Эдуарда VIII.

57

Возможно, ВВ имеет в виду что на ежегодных скачках в Аскоте все будут в черных галстуках-платках, носящих одноименное название.

58

Квентин Клодиан Стивен Белл (1910–1996) – историк искусства и писатель; сын Ванессы и Клайва, младший брат Джулиана.

59

Тело короля Георга V было доставлено поездом из Сандрингема на вокзал Кингс-Кросс 23 января; затем задрапированный королевским штандартом и увенчанный императорской короной гроб в сопровождении нового короля и трех его братьев доставили на пушечном лафете (мимо Тависток-сквер) в Вестминстер-холл, где в течение четырех дней и ночей он был выставлен для неиссякаемых толп скорбящих. 28 января гроб перевезли в Виндзор для погребения в часовне Святого Георгия.

60

В блокноте ВВ записано: «Чай: Ориго, Сибелл [?], Уильям». Согласно записям ЛВ, на чаепитии присутствовали Айрис Ориго, Уильям Пломер, Элизабет Боуэн и Кинкейд – возможно, Чарльз Огастес Кинкейд (1870–1954), бывший сотрудник индийской гражданской службы и автор многочисленных книг об Индии.

61

Адриан Лесли Стивен (1883–1948) – младший брат ВВ. В 1936 году Адриан и его жена Карин были практикующими психоаналитиками. Они жили на Гордон-сквер, 50, где днем 9 февраля состоялось собрание интеллектуалов-антифашистов.

62

Хотя ВВ переплетала книги на любительский манер с двадцати лет, ее трудотерапия не имела отношения к переплетному делу в прямом смысле этого слова: она наклеивала цветную бумагу поверх красных тканевых обложек 39-томного собрания сочинений Шекспира и подписывала корешки своим элегантным почерком.

63

Роман (1850) Чарльза Диккенса.

64

Так Вулфы называли друг друга.

65

Джон Трессидер Шеппард (1881–1968) – выдающийся профессор классической литературы и первый ректор Кингс-колледжа Кембриджа, не являвшийся выпускником Итона. Он приглашал Вулфов на свою постановку комедии Аристофана «Лягушки».

66

Ричард Эллис Робертс (1870–1953) – английский литературный редактор.

67

Сцена с Элинор Парджитер на Оксфорд-стрит была одним из двух больших кусков, исключенных ВВ из окончательной редакции романа «Годы».

68

Уильям Александр Робсон (1895–1980) – влиятельный английский ученый в области государственного управления, профессор Лондонской школы экономики. Вместе с ЛВ они были редакторами журнала «Political Quarterly», основанного самим Робсоном и Кингсли Мартином в 1930 году при поддержке ЛВ и других авторов. Женой Робсона была Джульетта Луиза Элвин (1897–1982) – франко-английская виолончелистка.

69

Дункан Грант и Ванесса Белл получили заказ от британской судоходной компании «Cunard-White Star Company» на оформление лайнера «Королева Мария», спущенного на воду в сентябре 1934 года. Дункан написал три больших панно для центрального салона, два из которых были установлены, однако глава компании сэр Перси Бейтс посчитал их неуместными и отверг. Последовавшее за этим возмущение «лондонской экспертной братии» не повлияло на его решение. В итоге были одобрены только элементы декора Ванессы.

70

Сэр Перси Элли Бейтс, 4-й баронет (1879–1946) – английский судовладелец.

71

В результате неудачной попытки государственного переворота, предпринятой офицерами японской армии (приверженцами национал-социализма) в Токио 26 февраля, погибли несколько влиятельных политических лидеров (но точно не «весь кабинет министров»).

72

Лидия Васильевна Лопухова (1892–1981) – русская балерина. Она приезжала в Лондон с труппой Дягилева в 1918–1919 гг. и в 1921 году, когда Мейнард Кейнс влюбился в нее и уговорил жить на Гордон-сквер вместе с его друзьями. Они поженились в 1925 году. В 1936 году Лидия играла в постановке пьесы Ибсена в кембриджском театре.

73

Сэр Питер Кортни Кеннелл (1905–1993) – английский биограф, историк литературы, редактор, эссеист, поэт и критик, ставший протеже Эдварда Марша и Ситуэллов. Его книга «Байрон: годы славы» была опубликована в октябре 1935 года.

74

Джордж Гордон Байрон (1788–1824) – английский поэт-романтик, покоривший воображение всей Европы своим «мрачным эгоизмом».

75

Мэйбл Хаскинс была одной из двух сестер, работавших на Марджери Фрай, когда они с Роджером жили в лондонском районе Холлоуэй. Мэйбл пришла работать к Вулфам в мае 1934 года. ЛВ всегда недолюбливал Мэйбл.

76

Сэр Чарльз Спенсер Чаплин (1889–1977) – американский и английский актер, кинорежиссер, сценарист, композитор, продюсер и монтажер, универсальный мастер кинематографа, создатель одного из самых знаменитых образов мирового кино – образа бродяги Чарли.

В кинотеатре «Tivoli» на Стрэнде шел его новый фильм «Новые времена», на который Вулфы пошли в тот же вечер.

77

Эмма Маргарет (Марго) Асквит (1864–1945) – светская львица, писательница, вторая жена Герберта Генри Асквита. Как женщина недисциплинированного ума, необузданной откровенности, большой жизненной силы и ярких эмоций, она была обузой для политики, но оказывала стимулирующее влияние на общество. ВВ обедала с леди Оксфорд в понедельник, 17 февраля. Два ее письма с упомянутыми просьбами включены в мемуарное эссе ВВ «Сноб ли я?» (см. ВВ «Моменты бытия»).

78

Пьеса (1879) Генрика Ибсена. Лидия Лопухова сыграла роль Норы.

79

«Женитьба Фигаро» – пьеса французского драматурга Бомарше, вторая из трилогии.

80

Джон Мейнард Кейнс, 1-й барон Кейнс (1883–1946) – экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории. Он был членом общества «Апостолов», где завязал знакомство со многими будущими друзьями, ставшими впоследствии членами группы интеллектуалов «Блумсбери». Мейнард отвечал за концепцию, финансирование и строительство театра в Кембридже, который открылся в феврале 1936 года (после двух гала-вечеров) циклом из четырех пьес Ибсена, перенесенных в лондонский театр «Criterion».

81

Эдвард Уильям Гарнетт (1868–1937) – писатель, редактор и критик, муж Констанс, переводчицы русской классики, отец Банни. Именно он в 1913 году прочел и посоветовал Джеральду Дакворту опубликовать первый роман ВВ «По морю прочь».

82

Имеется в виду типография издательства «R. & R. Clark of Edinburgh». Обычно ЛВ читал романы жены в машинописном виде, прежде чем отправлять их в типографию, которая присылала гранки для внесения финальных правок.

83

Набор оттисков напечатанного материала на больших листах бумаги без разделения на отдельные страницы для проверки и правки.

84

Пьеса (1891) Генрика Ибсена – одна из четырех, поставленных в Кембридже и позже перенесенных на сцену театра «Criterion».

85

Миссис Бартл Грант, урожденная Этель Макнил (1863–1948), – мать Дункана.

86

Джин Форбс-Робертсон (1905–1962) – английская актриса, часто игравшая роли мальчиков из-за своего телосложения. В «Гедде Габлер» она исполнила главную роль.

87

Генрик Юхан Ибсен (1828–1906) – норвежский драматург, поэт и публицист.

88

Джонатан Свифт (1667–1745) – англо-ирландский писатель-сатирик, публицист, философ, поэт и общественный деятель, священник, декан собора Святого Патрика.

89

Лорд Эдвард Кристиан Дэвид Гаскойн-Сесил (1902–1986) – выпускник Оксфорда, историк и академик; младший сын 4-го маркиза Солсбери и племянник друзей ВВ, лорда Роберта и леди Нелли Сесил. Рэйчел и Дэвид жили недалеко от Фордингбриджа в Хэмпшире.

90

Рэйчел Маккарти (1909–1982) – дочь Молли и Дезмонда, жена Дэвида Сесила.

91

Джулиан Хьюард Белл (1908–1937) – английский поэт, сын Клайва и Ванессы Белл, погибший во время гражданской войны в Испании. Осенью 1935 года он получил должность профессора английского языка в Уханьском университете и уехал в Китай.

92

Анжелика Ванесса Белл (1918–2012) – младший ребенок Ванессы, писательница и художница, впоследствии жена Дэвида Гарнетта – любовника Дункана Гранта. По окончании школы она провела полгода во Франции и теперь жила отдельно по адресу Шарлотт-стрит, 64, в квартале от студии своей матери.

93

Арнольд Беннетт (1867–1931) – писатель, журналист и драматург, литературный критик.

94

Английская ежедневная вечерняя газета, издающаяся в Лондоне с 1827 года.

95

В 1936 году вышел сборник «Писем к его племяннику»; ВВ цитирует письма от 6 декабря 1926 года и 2 декабря 1930 года, а ее отчет о вечеринке у Этель Сэндс см. ВВ-Д-III, 2 декабря 1930 г. Спор между Беннеттом и ВВ о современном романе начался еще в 1923 году и получил развитие в ее эссе «М-р Беннет и миссис Браун». Беннетт «отчитал» ВВ в колонке «Книги и личности» в «Evening Standard» (E.S.) от 2 декабря 1926 года, обвинив ее в слабости прорисовки персонажей и построения характеров, а также в недостатки жизненности.

96

Кристофер Ричард Винни Невинсон (1889–1946) – английский художник. В 1920-х он рассорился с Фраем из-за разногласий по поводу руководства Лондонской группы художников и с тех пор открыто враждовал с ним и другими блумсберийцами.

97

Поль Сезанн (1839–1906) – французский живописец-постимпрессионист. В письме, подписанном двумя дюжинами известных людей (включая ВВ) и опубликованном в «Times» от 28 ноября 1934 года, содержался призыв к сбору средств (50 сантимов – ничтожная сумма, равная половине франка) на покупку картины, достойной висеть в Национальной галерее в качестве мемориала Роджеру Фраю. В итоге купленной картиной, которую попечители получили в июле 1936 года, был не Сезанн, а «Лужайки весной» Альфреда Сислея.

98

Роджер Элиот Фрай (1866–1934) – художник и арт-критик, введший в обиход понятие постимпрессионизма. Он получил диплом с отличием по естественным наукам в Кингс-колледже Кембриджа, а потом оставил науку ради изучения искусства. В 1896 году Роджер женился, но у его жены развилось психическое расстройство, и в 1910 году ее отправили в лечебницу, где она жила до конца своих дней. В том же году произошло знакомство Роджера с Ванессой и Клайвом Беллом, переросшее в тесную дружбу. Они и их окружение стали горячими поклонниками усилий Фрая по распространению постимпрессионизма в Лондоне и открытию (1913) мастерской «Omega». Он влюбился в Ванессу, но их какое-то время взаимная любовь переросла в дружбу на всю жизнь. Книга ВВ «Роджер Фрай: биография» вышла в 1940 году.

99

Джеффри Эдвард Харви Григсон (1905–1985) – английский поэт, писатель, редактор, критик. Он не раз позволял себе резкую критику в адрес ВВ (см. ВВ-Д-IV).

100

Джон Фредерик Норман Хэмпсон Симпсон (1901–1955) – английский романист. Издательство «Hogarth Press» выпустило два его романа: «Субботний вечер в Грейхаунде» (1931) и «О, Провидение» (1937), – а третий Вулфы отвергли.

101

Адольф Гитлер (1889–1945) – немецкий государственный и политический деятель, основоположник и центральная фигура национал-социализма, основатель тоталитарной диктатуры нацистской Германии.

102

В пятницу днем, 6 марта, Вулфы поехали на выходные в Родмелл. На следующее утро, грубо нарушив Версальский и Локарнские договоры, немецкие войска беспрепятственно вошли в демилитаризованную зону Рейнской области; в полдень в рейхстаге ликующий Гитлер выступил со своим собственным проектом европейской безопасности, заявив о готовности вернуться в Лигу Наций, если будут приняты другие его условия.

103

Королевские ботанические сады Кью – комплекс ботанических садов и оранжерей в юго-западной части Лондона между Ричмондом и районом Кью.

104

Олдос Леонард Хаксли (1894–1963) – английский писатель, новеллист и философ, автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир».

105

ЛВ был убежденным сторонником системы коллективной безопасности Лиги Наций; Олдос Хаксли, в то время спонсор Союза клятвы мира, считал, что введение санкций против Италии после ее вторжения в Абиссинию привело к «сплочению итальянцев вокруг Муссолини» и что подобные меры могут лишь затруднить предотвращение войн и установление мира между народами.

106

Сэр Лесли Стивен (1832–1904) – историк, писатель, критик, отец ВВ. См. Лесли Стивен «Мавзолейная книга» (1976): «2 июня [1900]. Приступ головокружения: упал в обморок, как будто меня подстрелили; [доктор] Сетон называет это “желудочным головокружением” и, похоже, не очень переживает».

107

Элизабет Боуэн (1899–1973) – англо-ирландская писательница, с которой ВВ познакомилась у Оттолин Моррелл. Муж Элизабет, Алан Камерон, с которым они жили в доме по адресу Кларенс-террас, 2, с видом на озеро в Риджентс-парке, работал на Би-би-си. Когда Элизабет впервые приехала в Лондон в 1920-х, она получила много заботы и поддержки от успешной романистки и журналистки Розы Маколей.

108

Дама Эмили Роза Маколей (1881–1958) – английская писательница.

109

Карин Стивен, урожденная Костелло (1889–1952), – выпускница Ньюнэм-колледжа Кембриджа, психолог и психоаналитик; жена Адриана Стивена.

110

Самуил Соломонович Котелянский (1880–1955) – переводчик, издатель и литературовед. Еврей по происхождению, он приехал в Англию по гранту Киевского университета в 1910 году и больше в Российскую империю/СССР не возвращался.

111

Элизабет Уильямсон (1901–1980) – внучка миссис Хантер (см. 26 октября 1940 г.), любимая внучатая племянница и частая спутница Этель Смит, преподававшая математику и астрономию в Университетском колледже Лондона.

112

Кэролайн Сьюзен Теодора Гросвенор, урожденная Стюарт-Уортли (1858–1940), – английская писательница и художница; мать подруги ВВ, Сьюзен Бакен (леди Твидсмур).

113

Шена Дороти Саймон, леди Саймон из Уитеншоу (1883–1972) – английская политическая деятельница, феминистка, педагог и писательница; жена ЧП от либерального партии, Эрнеста Саймона. Леди Саймон познакомилась с ВВ в Лондоне 29 июня 1933 года, а их последующая дружба, пускай и не близкая, была основана на взаимном уважении.

114

Сэр Гарри Лашингтон Стивен, 3-й баронет (1860–1945) – двоюродный брат ВВ, английский адвокат и судья Высокого суда Калькутты в 1901–1914 гг.

115

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – английский государственный деятель, историк, поэт и прозаик викторианской эпохи.

116

Скромный квартал в лондонском Ист-Энде.

117

Так Вулфы называли заброшенные фермерские постройки на холмах Телскомба.

118

Пьеса (1892) Генрика Ибсена. Главную роль исполнил Дуглас Александр Кларк-Смит.

119

Кафе «Royal» в конце Пикадилли-Серкус на Риджент-стрит было особым местом встречи известнейших писателей, художников и иностранцев. В настоящее время здание перестроено в отель «Cafe Royal».

120

Граф Джеффри Владислас Вайле Потоцкий де Монток (1903–1997) – новозеландец польского происхождения, поэт, полемист и претендент на польский престол. В 1932 году ЛВ и другие организовали безуспешную апелляцию, когда Потоцкого приговорили к шести месяцам тюремного заключения за непристойные стихи (см. ВВ-Д-IV, 13 февраля 1932 г.).

121

Элизабет Робинс (1862–1952) – актриса, драматург, писательница и суфражистка. Она родилась в США, а в 1888 году переехала в Лондон, где стала инициатором и участницей постановок пьес Ибсена, финансированных фондом, казначеем которого был Джеральд Дакворт. В 1928 году Вулфы выпустили ее эссе «Ибсен и актриса» в серии «Hogarth Essays». Она первой сыграла Хильду Вангель в первой лондонской постановке «Строителя Сольнеса» 20 февраля 1893 года. В 1936 году Элизабет жила в Брайтоне, и по просьбе Мейнарда Кейнса ВВ написала ей письмо с приглашением на новую постановку в театре «Criterion», где Лидия Лопухова играла Хильду (см. ВВ-П-VI, №№ 3114, 3116).

122

Джеральд де л’Этан Дакворт (1870–1937) – младший из единоутробных братьев ВВ. В 1898 году после учебы в Кембридже он основал издательство, а в 1915 году выпустил первый роман ВВ «По морю прочь». Он жил на улице Де-Вер-гарденс в Кенсингтоне.

123

Хотя ВВ не пошла на Даунинг-стрит слушать речь премьер-министра Болдуина от имени Строительного Фонда колледжа Ньюнэм, она использовала его слова в «Трех гинеях».

124

Сесиль Элис Скотт-Чад (1891–1960) – жена Джеральда Дакворта с 1921 года.

125

Сэр Джордж Герберт Дакворт (1868–1934) – госслужащий, выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа, старший единоутробный брат ВВ. В 1904 году он женился на леди Маргарет Герберт (1870–1958), затем стал секретарем Королевской комиссии по историческим памятникам, а во время Первой мировой войны был переведен в Министерство вооружения. Позже Ванесса и Вирджиния обвинили обоих братьев Дакворт (Джорджа и Джеральда) в сексуальном домогательстве, происходившем в детстве и юности. У Джорджа было трое сыновей.

126

София Фаррелл (1861–1942) – семейная кухарка Стивенов на Гайд-парк-гейт, работавшая то на них, то на Даквортов до конца своей жизни.

127

Эмма («Жаба») Воган (1874–1960) – двоюродная сестра ВВ, младший ребенок Аделины (тети ВВ) и Генри Хелфорда Вогана.

128

Статья Клайва Белла «Внутри “Королевы Марии”: мечта делового человека» вышла в «Listener» от 8 апреля 1936 года.

129

Джудит Бэгенал (1918–2006) – дочь Барбары и Ника Бэгенала. Она была всего на несколько месяцев старше Анжелики Белл и вышла замуж только в 1943 году.

130

Эбингер-Хаммер – деревня в графстве Суррей. 2 апреля, за день до отъезда в Родмелл, Вулфы забрали Э.М. Форстера из больницы на Манчестер-стрит и отвезли его к матери.

131

Р.Д. (Боб) Бакингем (1902–1975) – женатый сотрудник столичной полиции, с которым Форстер познакомился в 1930 году и завел роман, длившийся 40 лет.

132

Элис Клара («Лили») Форстер (1855–1945) – мать Э.М. Форстера. Сын называл ее только «матерью», а «Тонг», возможно, кличка кота.

133

Джордж Ричмонд (1809–1896) – английский художник-портретист.

134

Ханна Мор (1745–1833) – английская писательница, поэтесса и драматург, автор религиозных и морально-этических сочинений, филантроп. Ее портрет, висевший у Форстеров, был написан не Джорджем Ричмондом.

135

Сэр Генри Артур Коулфакс (1866–1936) – выдающийся английский патентный юрист и политик Консервативной партии. Артур Коулфакс, муж Сивиллы, умер 19 февраля.

136

Эва Уигрэм (1895–1974) – жена Ральфа Уигрэма из Министерства иностранных дел (см. ВВ-Д-IV, 17 и 22 апреля 1935 г., а также ЛВ-IV).

137

Дженни де Маржери (1896–1991) – жена французского дипломата Роланда де Маржери.

138

«Rolls-Royce Motor Cars Ltd» – английская компания, основанная в 1904 году и специализирующаяся на выпуске автомобилей класса люкс.

139

В течение нескольких лет Сивилла Коулфакс занималась декорированием интерьеров; на обед в Монкс-хаус она приехала в субботу, 4 апреля.

140

Уэймут, Лайм-Реджис и Шафтсбери – города в графстве Дорсет.

141

Именно после того, как в 1913 году ВВ передала Джеральду Дакворту рукопись своего первого романа «По морю прочь», у ВВ начался затяжной нервный срыв, который завершился попыткой самоубийства в сентябре того же года.

142

Фрэнсис Элинор Рендел (1885–1942) – дочь старшей сестры Литтона, Элинор. Она изучала историю и экономику в Ньюнэм-колледже Кембриджа и до 1912 года работала в Национальном союзе женских суфражистских обществ; затем она выучилась на врача и после военной службы в Румынии и на Балканах стала врачом общей практики в Лондоне. Доктор Рендел начала лечить ВВ, когда Вулфы переехали на Тависток-сквер в 1924 году.

143

Поллиноз, или сезонный аллергический риноконъюнктивит, – сезонное заболевание, причиной которого является аллергическая реакция на пыльцу растений. Заболевание иногда называют сенной лихорадкой, хотя сено не является значимым фактором в генезе заболевания, а лихорадка не характерна для данной патологии.

144

Лондонский стадион для крикета, на котором проходят самые важные матчи в Англии. Вулфы были на матче Крикетного клуба Мэрилебон против Оксфорда.

145

Сэр Уилфрид Томас Сауторн (1879–1957) – английский госслужащий, который провел большую часть своей карьеры на Цейлоне, прежде чем стать колониальным секретарем Гонконга, а затем губернатором Гамбии (государство-полуанклав в Западной Африке).

146

Белла Сидни Вулф (1877–1960) – старшая сестра ЛВ, вдова после смерти в июне 1916 года своего первого мужа – ботаника и генетика Р.Х. Лока. Она участвовала в издании детского журнала «Little Folks» и была автором нескольких книг. В 1921 году Белла вышла замуж за сэра Томаса Сауторна, английского колониального служащего, с которым ЛВ жил в одном бунгало во время своей первой поездки на Цейлон в 1905 году.

147

Гюстав Флобер (1821–1880) – французский прозаик-реалист, один из крупнейших европейских писателей XIX века, наиболее известный своим романом «Госпожа Бовари».

148

Овдовевшая леди Коулфакс покидала Аргайл-хаус в Челси, место проведения своих бесчисленных приемов, а излишки ее имущества должны были быть проданы с аукциона. Описанная ВВ «сцена» послужила основой для заключительных страниц ее эссе «Сноб ли я?», прочитанного в Мемуарном клубе 1 декабря 1936 года и посмертно опубликованного в книге «Моменты бытия».

149

Джордж Огастес Мур (1852–1933) – ирландский поэт, прозаик, драматург и критик (не путать с философом Джорджем Эдвардом Муром).

150

Сэр Ноэль Пирс Кауард (1899–1973) – английский драматург, композитор, режиссер, актер и певец. ВВ познакомилась с ним в 1928 году на ужине у леди Коулфакс.

151

Грета Гарбо (1905–1990) – американская актриса шведского происхождения.

152

Рут Мэри Кларисса Чамли, леди Деламер (1906–1986) – светская львица.

153

Майкл Артур Коулфакс (1906–1989) – один из двух сыновей леди Коулфакс.

154

Уигрэмы жили в Вестминстере, где леди Коулфакс купила дом по адресу Норт-стрит, 19, ранее принадлежавший мистеру Брауну, адвокату; она утверждала, что миссис Уигрэм подстрекала Литтонов участвовать в торгах против нее.

155

Сэр Уолтер Александр Рэлей (1861–1922) – ученый, поэт и писатель, профессор английской литературы в Оксфорде, а также наиболее влиятельная фигура в интеллектуальном развитии Литтона Стрэйчи до его поступления в Кембридж.

156

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель и публицист, представитель критического реализма.

157

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, постоянно живший в Англии почти 40 лет и за год до смерти принявший британское подданство.

158

Кэролайн Старр Балестье Киплинг (1862–1939) – американка, жена Редьярда Киплинга.

159

Оливер Кромвель (1599–1658) – английский государственный, политический и военный деятель, полководец, руководитель Английской революции. ВВ имеет в виду небольшое кладбище (парк) Сент-Джордж-гарденс, где похоронена внучка Кромвеля, Анна Гибсон.

160

Сэр Брюс Литтелтон Ричмонд (1871–1964) – журналист, редактор ЛПТ с его основания в 1902 году и до выхода на пенсию 35 лет спустя, самый верный покровитель ВВ.

161

Вероятно, Льюис Мамфорд (1895–1990) – американский историк, социолог и философ.

162

Эдгар Элджернон Роберт Гаскойн-Сесил, 1-й виконт Сесил из Челвуда (1864–1958) – юрист, парламентский, общественный и государственный деятель, активный сотрудник и идеолог Лиги Наций, лауреат Нобелевской премии мира (1937).

163

Нелли Сесил, урожденная леди Элеонора Лэмтон (1868–1956), – третья дочь 2-го графа Дарема, в 1899 году вышедшая замуж за лорда Роберта Сесила. Нелли страдала сильной глухотой. Они c ВВ познакомились примерно в 1902 году и обе разделяли страсть и профессиональный интерес к литературному ремеслу.

164

Пабло де Аскарате-и-Флорес (1890–1971) – испанский политик, юрист, дипломат и историк. В 1936 году республиканское правительство Испании назначило его послом в Лондоне. Вулфы не приняли приглашение Сесилов, хотя позже ЛВ все же встретился с послом.

165

Воскресная широкоформатная газета, выходящая в Великобритании с 1821 года. Четвертая ежегодная книжная выставка «Sunday Times» проходила в Дорланд-холле на Нижней Риджент-стрит со 2 по 16 ноября. У издательства «Hogarth Press» был там свой стенд.

166

Антония Уайт (1899–1980) – журналист, рекламный копирайтер и писательница; ее автобиографический роман «Мороз в мае» был опубликован в 1933 году.

167

Урсула Маргарет Стрэйчи (1911–1999) – племянница Литтона Стрэйчи.

168

Издательство Джеральда Дакворта.

169

Роджер Генри Поклингтон Сенхаус (1899–1970) – издатель и переводчик; выпускник Итона и Магдален-колледжа Оксфорда; последняя любовь Литтона Стрэйчи. Сенхаус был партнером издательства «Secker & Warburg».

170

Элизабет Уотсон (1906–1955) – художница, коммунистка, подруга Квентина Белла. Она уговорила ВВ написать статью, которая вышла в «Daily Worker» от 14 декабря 1936 года под названием «Почему искусство сегодня следует за политикой». После смерти ВВ эта статья была опубликована под названием «Художник и политика».

171

Кэтрин (Кэ) Лэрд Кокс (1887–1938) – выпускница Ньюнэм-колледжа Кембриджа. Добрая, надежная и авторитетная женщина, она была хорошим другом Вулфов, особенно во время длительных периодов болезни ВВ. После смерти поэта Руперта Брука в 1915 году Кэтрин болезненно переживала неразрешенность их отношений, но в 1918 году вышла замуж за Уильяма Эдварда Арнольд-Форстера.

172

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков, – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября.

173

Еженедельный английский журнал Би-би-си, выходивший в 1929–1991 гг.

174

Джордж Барнс (1904–1960) – единокровный брат Мэри Хатчинсон, работавший руководителем на радиостанции Би-би-си, а затем и на одноименном телеканале.

175

Паб на углу Ред-Лайон-стрит и Холборна, через дорогу от офиса NSN.

176

Бэзил Кингсли Мартин (1897–1969) – английский журналист, редактор NSN.

177

Гилберт Кит Честертон (1874–1936) – писатель, поэт, философ, драматург, журналист, оратор, христианский деятель, иллюстратор, биограф и искусствовед, часто называемый «принцем парадокса». Кингсли сам отрецензировал две книги Честертона в NSN от 21 ноября.

178

Гражданская война в Испании началась в июле, когда ВВ нездоровилось в Родмелле. В начале ноября Мадрид (откуда правительство переехало в Валенсию) был осажден повстанческими войсками генерала Франко, а 9-го ноября подвергся сильной бомбардировке. Мадрид пал только в марте 1939 года.

179

Шарль Морон (1899–1966) – французский переводчик и литературный критик, которого Роджер Фрай «открыл» примерно в 1920 году и ввел в круг «Блумсбери». Ученый по образованию, Морон был вынужден из-за прогрессирующей слепоты отказаться от должности научного сотрудника в университете и по совету Фрая занялся литературой и критикой, написав много оригинальных произведений. Он также перевел на французский язык романы ВВ «Орландо» и «Флаш».

180

Эдвард Фитцджеральд Бренан (1894–1987) – писатель, который большую часть своей жизни провел в Испании. Отец готовил его к военной карьере, но Бренан увлекся книгами и поэзией и предпринял попытку сбежать с другом в Китай. Однако он прослужил офицером всю Первую мировую войну, во время которой сдружился с Ральфом Партриджем, а затем и с Кэррингтон, которой он был одержим в течение многих лет. В 1920 году Бренан уехал в отдаленный район Испании, чтобы жить в одиночестве и писать; Вулфы познакомились с ним в Тидмарше в мае 1922 года (см. его автобиографические книги «Своя жизнь», «Личные записи: 1920–1972» и «К югу от Гренады»; в последней можно прочесть о визите Вулфов в 1923 году). Из-за войны Бренан вернулся в Англию.

181

День подписания Компьенского перемирия (11 ноября 1918 года), положившего конец военным действиям Первой мировой войны.

182

Эллен Уитон (1776–1850) – школьная учительница из Ланкашира, писательница и гувернантка. Джо Экерли прислал ВВ экземпляр книги «Мисс Уитон. Дневники гувернантки: 1807–1811»; она не рецензировала ее, но процитировала в «Трех гинеях».

183

Джон Рикман (1891–1951) – английский психоаналитик, президент Британского психоаналитического общества в 1947–1950 гг. С 1931 года он редактировал «Британский журнал медицинской психологии», а также участвовал в подготовке двух томов, выпущенных издательством «Hogarth Press» и Институтом психоанализа.

184

Бертран (Берти) Артур Уильям Рассел, 3-й граф Рассел (1872–1970) – философ, логик, математик и общественный деятель, известный своими работами в защиту пацифизма, атеизма, а также либерализма и левых политических движений. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1950). В книге (1936) «Каков путь к миру?» Рассел отстаивает пацифистскую позицию; в третьей главе он определяет «изоляционизм» как «доктрину, согласно которой Великобритания должна сражаться за Британскую империю… она подразумевает, что каждое государство имеет право защищать свою собственную территорию, но не должно вступать в войну по каким-либо другим причинам». ЛВ, который уже пришел к неприятному выводу о необходимости перевооружения для противостояния растущей угрозе фашизма, не поддерживал изоляционистскую внешнюю политику, а выступал за систему прочных международных альянсов.

185

В 1923 году Стэнли Болдуин назначил лорда Сесила (см. 3 ноября 1936 г.) ответственным за дела Лиги Наций, на которую как на посту, так и вне его (лорд Сесил ушел в отставку в 1927 году из-за отказа правительства консерваторов согласиться на паритет с Америкой в области военно-морского вооружения), Сесил направил свою огромную энергию, влияние и интеллектуальные способности. В 1923–1945 гг. он был президентом Союза Лиги Наций.

186

Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (1874–1965) – государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг., журналист, писатель, художник, почетный член Британской академии и лауреат Нобелевской премии по литературе (1953). В 1936 году Черчилль как политик был забыт, но озабочен растущей угрозой миру со стороны Муссолини и Гитлера, а также являлся сторонником перевооружения и создания альянсов для укрепления авторитета и эффективности Лиги Наций.

187

Эдвард Хью Джон Нил Далтон (1887–1962) – экономист и политик-лейборист, выпускник Итона и Кингс-колледжа Кембриджа. Как ЧП от лейбористов и член Национального исполнительного комитета партии, он в 1936 году выступал в качестве представителя оппозиции по вопросам внешней политики.

188

Клемент Ричард Эттли, 1-й граф Эттли (1883–1967) – английский политик, лидер Лейбористской партии, премьер-министр Великобритании в 1945–1951 гг. Заместитель лидера с 1931 года, Эттли сменил Джорджа Лэнсбери на посту лидера Лейбористской партии после отставки последнего в октябре 1935 года (см. ВВ-Д-IV, 2 октября 1935 г.); его непритязательный и лаконичный стиль не вызвал народного энтузиазма.

189

Роберт Гилберт Ванситтарт, 1-й барон Ванситтарт (1881–1957) – английский государственный служащий и дипломат. Он уверенно продвигался по карьерной лестнице в Министерстве иностранных дел, пока в 1928 году не был назначен главным личным секретарем премьер-министра – эту должность он временно сохранял и при Рамси Макдональде. 1 января 1930 года Ванситтарт вернулся в Министерство иностранных дел и был постоянным заместителем министра иностранных дел в 1930–1938 гг. – влиятельным, хотя и противоречивым советником трех сменявших друг друга министров: Саймона, Хоара и Идена.

190

Джон Олсбрук Саймон (1873–1954) – английский государственный деятель.

191

Сэмюэл Хоар (1880–1959) – английский разведчик, консервативный английский политик и государственный деятель.

192

Эдуард Фредерик Линдли Вуд, 1-й граф Галифакс (1881–1959) – английский политик, один из лидеров консерваторов. В 1938 году Иден ушел в отставку из-за непримиримых разногласий с премьер-министром Невиллом Чемберленом, который после этого назначил на пост министра иностранных дел лорда Галифакса.

193

Роберт Энтони И́ден, 1-й граф Эйвон (1897–1977) – английский государственный деятель, член консервативной партии; министр иностранных дел (1935–1938, 1940–1945, 1951–1955); заместитель премьер-министра (1951–1955); премьер-министр (1955–1957).

194

Филипп Ноэль-Бейкер (1889–1982) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа и атлет, участвовавший в трех олимпийских играх; английский пацифист и дипломат; лауреат Нобелевской премии мира (1959) за деятельность по стимулированию разоружения. После Первой мировой войны он принимал активное участие в создании Лиги Наций, а в 1924–1929 гг. являлся профессором международных отношений в Лондонском университете.

195

Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде (1892–1975) – испанский военный и государственный деятель, каудильо Испании (1939–1975); генералиссимус.

196

Официальная резиденция лорд-мэра. По традиции речь премьер-министра на ежегодном банкете лорд-мэра лондонского Сити представляет собой всесторонний обзор политики правительства. 9 ноября 1936 года мистер Болдуин, который питал отвращение к проблемам внешней политики, ограничился банальными высказываниями на тему мира и войны.

197

Роберт Уильям Чепмен (1881–1960) – английский ученый, коллекционер книг и редактор работ Сэмюэла Джонсона и Джейн Остин.

198

Жозетт Коатмеллек была страдающей от туберкулеза француженкой, чей роман с Роджером Фраем закончился ее самоубийством (см. ВВ-Д-II, 14 июня 1924 г. и 5 января 1939 г.).

199

Речь идет о симптомах менопаузы.

200

Виннаретта Зингер, княгиня де Полиньяк (1865–1943) – дочь магната Айзека Зингера (основателя компании по производству швейных машин); вдова друга Марселя Пруста Эдмона де Полиньяка; художница, органистка и меценатка. Свое огромное наследство она вложила в изучение искусства и, в частности, музыки.

201

Хелен Анреп (1885–1965) – американка шотландского происхождения, учившаяся оперному пению в Европе; жена Бориса Анрепа с 1917 года. В 1925 году она познакомилась с Роджером Фраем, а через 18 месяцев, после болезненных ссор с неверным мужем ушла от него с детьми и стала жить с Роджером в Лондоне по адресу Бернард-стрит, 48. Хелен Анреп и Джеральд Бренан ужинали с ВВ (без ЛВ) 24 ноября.

202

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский писатель, поэт и драматург. В 1936 году вышла «Оксфордская книга современной поэзии: 1892–1935» – антология поэзии под редакцией У.Б. Йейтса, опубликованная издательством Оксфордского университета.

203

Газета Британского союза фашистов Освальда Мосли, выходившая в 1933–1936 гг.

204

Дороти (Дотти) Вайолет Уэлсли, герцогиня Веллингтон (1889–1956) – писательница и поэтесса, литературный редактор и светская львица. Она являлась близкой подругой и поклонницей У.Б. Йейтса, в чьей своеобразной антологии ее стихам было уделено чрезмерное внимание, и эту особенность его сборника критиковали в прессе.

205

В автобиографической книге (1921) «Линии жизни» Этель Смит упоминает «все еще дорогой сердцу блокнот» с черновиками главы «Приключение в поезде».

206

Джордж Мередит (1828–1909) – ведущий английский писатель викторианской эпохи. По-видимому, ВВ ссылается на его поэму «Жонглер Джерри».

207

Эдвард Чарльз Сэквилл-Уэст, 5-й барон Сэквилл (1901–1965) – выпускник Оксфорда, музыкальный критик и писатель; единственный сын и наследник 4-го барона Сэквилла; двоюродный брат Виты.

208

Джеральд Хью Тиритт-Уилсон, 14-й барон Бернерс (1883–1950) – английский композитор, художник и писатель, унаследовавший титул от своего дяди в 1918 году. ВВ познакомилась с ним в 1924 году.

209

Розамунда Нина Леманн (1901–1990) – английская писательница и переводчица; вторая из трех старших сестер Джона Леманна.

210

Княгиня де Полиньяк была давней подругой Этель Смит, а Клайв Белл ужинал с ней в ноябре 1935 года в Париже, однако предыдущие попытки Этель и Клайва познакомить княгиню с ВВ не увенчались успехом.

211

Мари-Бланш де Полиньяк (1897–1958) – певица и хозяйка музыкального салона в Париже. На самом деле она была не племянницей принцессы, а женой родственника (графа Жана де Полиньяка) ее покойного мужа.

212

Жюльетт Надя Буланже (1887–1979) – французский композитор, музыкальный педагог, дирижер, пианистка. 24 ноября 1936 года она дирижировала Лондонским симфоническим оркестром в Квинс-холле, а в декабре давала концерты в Уигмор-холле.

213

Сэр Рональд Генри Амхерст Сторрз (1881–1955) – английский дипломат, секретарь посольства в Каире, военный губернатор Иерусалима, губернатор Кипра, губернатор Северной Родезии. Его мемуары «Ориентиры» были опубликованы в 1937 году.

214

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, мыслитель, богослов, один из основоположников литературного итальянского языка, автор «Божественной комедии».

215

Гомер (VIII век до н.э.) – древнегреческий поэт, автор поэм «Илиада» и «Одиссея».

216

Уильям Шекспир (1564–1616) – поэт и драматург, который считается величайшим поэтом Англии и одним из лучших драматургов мира.

217

Бесси Уоллис Симпсон, герцогиня Виндзорская (1896–1986) – с 1937 года супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII.

218

Сэр Томас Браун (1605–1682) – английский медик, один из крупнейших мастеров английской прозы эпохи барокко, автор литературных эссе на оккультно-религиозные и естественнонаучные темы.

219

Элизабет Лейла Миллисент (Салли) Чилвер, урожденная Грейвс (1914–2014), – английский историк, политолог и антрополог; жена Р.К. Чилвера с 1937 года; племянница Роберта Грейвса; директриса Бедфорд-колледжа Лондонского университета (1964–1971); подруга и сокурсница Анастасии Анреп. «История социализма», на написание которой Салли Грейвс вдохновил ЛВ, была выпущена издательством «Hogarth Press» в 1939 году.

220

Леди Оттолин Вайолет Энн Моррелл (1873–1938) – единокровная сестра 6-го герцога Портлендского, аристократка, сыгравшая важную роль в английской литературной жизни начала XX века, одна из центральных фигур в группе «Блумсбери». Она была известной покровительницей художников и писателей.

221

Стивен Джеймс Нейпир Теннант (1906–1987) – художник и аристократ, известный своим эксцентричным образом жизни. Его называли «самым ярким» из «ярких молодых людей»; племенник Марго Асквит. Оттолин, по-видимому, давала ему письма, адресованные ей когда-то Литтоном Стрэйчи, в которых он повторял скабрезные сплетни о помолвке ВВ и ЛВ.

222

В результате добровольного молчания прессы британская общественность была в неведении относительно фактов и домыслов касательно личной жизни нового короля и кризиса, вызванного его решением жениться на дважды разведенной американке, миссис Симпсон. Впервые лондонские газеты написали об этом 3 декабря. Статья Кингсли Мартина «Король и страна» вышла в NSN от 5 декабря 1936 года; в ней он отстаивал неравный брак.

223

Эдуард Гиббон (1737–1794) – английский историк и мемуарист. ВВ попросили написать эссе о Гиббоне в честь 200-летия со дня его рождения; ее статья «Историк и “Гиббон”» вышла в ЛПТ от 24 апреля 1937 года.

224

Ежедневная английская газета, основанная в 1855 году.

225

Выступление епископа Брэдфорда на епархиальной конференции 1 декабря, когда он выразил сожаление, что король Эдуард не является регулярным прихожанином церкви, и указал на религиозный характер предстоящей коронации, было опубликовано в некоторых газетах северных провинций 2 декабря. Это вызвало поток комментариев и новостей о короле и миссис Симпсон.

226

Ричард Уильям Алан Онслоу, 5-й граф Онслоу (1876–1945) – английский пэр, дипломат.

227

В воскресенье вечером, 6 декабря, приехав из Родмелла, Вулфы заглянули к Клайву Беллу на Гордон-сквер. Клайв, лорд Онслоу и Гарольд Николсон были членами клуба «Beefsteak». Последний оставил яркие воспоминания о повседневных социальных и политических движениях во время кризиса отречения (см. его «Дневники и письма: 1930–1939»).

228

Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – политик. После того как его Новая партия потерпела поражение на всеобщих выборах 1931 года, он основал Британский союз фашистов.

229

Гарольд Хармсворт, 1-й виконт Ротермир (1868–1940) – английский владелец газет.

230

Мария Текская (1867–1953) – супруга короля Георга V, мать королей Эдуарда VIII и Георга VI, бабушка королевы Елизаветы II.

231

Виктория Александра Алиса Мария, принцесса, графиня Хэрвуд (1897–1965) – третий ребенок и единственная дочь короля Георга V и королевы Марии Текской.

232

Джеральд («Тимми») Чичестер – личный секретарь королевы Марии с 1926 года.

233

Джордж Берген (1903–1984) – американский художник русского происхождения. В 1936 году он находился в Лондоне и, благодаря дружбе с Дунканом и Тимми, играл для «Блумсбери» роль неформального источника информации о событиях при дворе. Достоверный и подробный отчет обо всех событиях, связанных с отречением, дан Фрэнсис Дональдсон в ее книге (1974) «Эдуард VIII»; из публикации следует, что информация ВВ по большей части верна.

234

Мэри Барнс Хатчинсон (1889–1977) – писательница, светская львица, модель и член группы «Блумсбери». Ее мать была кузиной Литтона Стрэйчи. В 1910 году Мэри вышла замуж за Сент-Джона Хатчинсона. В течение многих лет она была самым важным человеком в жизни Клайва Белла.

235

Леди Диана Купер, урожденная Меннерс (1892–1986), – английская актриса, аристократка, третья дочь 8-го герцога Ратленда. Леди Диана и ее муж Дафф Купер (см. 1 июня 1937 г.) были гостями короля во время его летнего круиза у побережья Далмации с тогда еще не разведенной миссис Симпсон.

236

Перегрин Фрэнсис Адельберт Каст, 6-й барон Браунлоу (1899–1978) – английский пэр и придворный, близкий друг короля Эдуарда VIII, по просьбе которого он сопровождал миссис Симпсон, когда 3 декабря она уезжала в Канны, пытаясь избежать внимания прессы.

237

Улица в центре Лондона.

238

Сент-Джон (Джек) Хатчинсон (1884–1942) – выпускник Винчестерского колледжа (частная школа) и Магдален-колледжа Оксфорда, барристер, политик, прогрессивный член Совета Лондонского графства в 1912–1916 гг., юрисконсульт Министерства реконструкции в 1918 году. В 1910 году он женился на Мэри, двоюродной сестре Литтона.

239

Имеется в виду Георг VI (Альберт Фредерик Артур Георг) (1895–1952) – король Соединенного Королевства и доминионов Британского содружества с 11 декабря 1936 года и до своей смерти. Георг VI известен прежде всего как символ борьбы Великобритании и стран Британской империи против нацистской Германии во Второй мировой войне.

240

Акт об отречении был подписан королем утром 10 декабря. Во второй половине дня спикер парламента зачитал Послание короля о своем решении, а премьер-министр Стэнли Болдуин рассказал о череде событий, которые привели к этому, и о своей роли в них. Правление короля Эдуарда VIII формально завершилось с принятием обеими палатами парламента Билля об отречении на следующий день, 11 декабря, когда его сменил брат Альберт, герцог Йоркский, в качестве короля Георга VI.

241

Неизвестно, что имеет в виду ВВ. Возможно, она хочет сказать, что нет нужды заниматься обычной деятельностью и сидеть в неведении.

242

Здание в палладианском стиле с часовой башней в историческом центре Лондона.

243

Роберт (Боб) Калверли Тревельян (1872–1951) – английский поэт и переводчик, выпускник Кембриджа и член общества «Апостолов»; друг Вулфов.

244

Ральф Джордж Хоутри (1879–1975) – английский экономист, который развил концепцию, позже названную мультипликатором инвестиций Кейнса. Тревельян, Хоутри и ЛВ учились в Тринити-колледже Кембриджа и были членами общества «Апостолов».

245

Карл I (1600–1649) – король Англии, Шотландии и Ирландии с 1625 года. 30 января 1649 года Карл был обезглавлен в Уайтхолле, где перед Банкетным залом возвели эшафот.

246

Уильям Джон Чарльз Джеймс Артур Кавендиш-Бентинк (1857–1943) – английский аристократ, 6-й герцог Портлендский, единокровный брат Оттолин.

247

Период в британской истории, продлившийся с 1603 по 1714 г.

248

Милдред Эллис – многолетняя горничная леди Оттолин. С 1927 года Морреллы жили в Блумсбери по адресу Гауэр-стрит, 10.

249

См. Уильям Шекспир, «Генрих IV», часть II, акт V, сцена 3 (в пер. Е. Бируковой).

250

Его Королевское Высочество принц Эдвард (так его теперь называли) обратился к нации с речью из башни Августы Виндзорского замка в 21:00 11 декабря; его представил генеральный директор Би-би-си сэр Джон Рейт (1889–1971).

251

Мисс Стракан была клерком издательства «Hogarth Press».

252

Эндрю Стюарт Хибберд (1893–1983) – английский радиоведущий на протяжении 40 лет, главный диктор Би-би-си, наиболее известный своими сообщениями о смерти короля Георга V в 1936 году и Адольфа Гитлера в 1945 году.

253

Стивен (Томми) Томлин (1901–1937) – младший сын судьи Высокого суда Томаса Томлина; муж Джулии Стрэйчи, дочери Оливера. Стивен бросил изучение права в Оксфорде, чтобы стать скульптором. Человек исключительного обаяния, юмора и сочувствия, он подружился с Банни Гарнеттом и с его друзьями из Блумсбери. ВВ познакомилась с ним в 1924 году и написала: «Есть, например, маленькое существо, напоминающее дрозда, по фамилии Томлин, и он хочет вылепить меня» (см. ВВ-Д-II, 21 декабря 1924 г.). Именно Томлин вылепил знаменитый бюст ВВ. Оригинальная гипсовая модель находится в Чарльстоне, а свинцовые копии – в Монкс-хаусе и Национальной портретной галерее. Томлин умер 5 января.

254

Генри Тонкс (1862–1937) – английский художник-импрессионист и врач-хирург. Он сидел рядом с ВВ на ужине (см. ВВ-Д-IV, 6 марта 1935 г.), который напомнил ей о его визите на Гордон-сквер и критике картин Ванессы за тридцать лет до того. Тонкс умер 8 января.

255

Джордж Гарроу Томлин (1898–1931) – старший брат Стивена (Томми) Томлина, погибший в авиакатастрофе в Эссексе 13 ноября.

256

Джулия Фрэнсис Стрэйчи (1901–1979) – падчерица Рэй; единственный ребенок Оливера Стрэйчи и его первой жены Руби Майер, с которой он развелся в 1908 году. В 1927 году Джулия вышла замуж за Томми Томлина, но последние несколько лет они жили раздельно.

257

О болезни Дункана в Кассисе см. ВВ-Д-III, 23 января 1927 г.

258

Дора де Хоутон Кэррингтон (1893–1932) – английская художница и феминистка. До войны она училась в школе изящных искусств Слейд вместе с Барбарой Бэгенал, Дороти Бретт и Марком Гертлером, страстно любившим Кэррингтон и впавшим в отчаяние из-за ее холодности и (непостижимой для него) преданности Литтону Стрэйчи. В 1917 году Кэррингтон поселилась с Литтоном в Милл-хаусе в Тидмарше, где выступала в роли хозяйки и экономки дома Литтона, а он был кем-то вроде гения-наставника и отзывчивого друга. После войны эта «семья» расширилась за счет Ральфа Партриджа, любившего Кэррингтон и привлекавшего своей мужественностью Литтона. После смерти от рака желудка в 1932 году Литтон оставил Кэррингтон внушительное наследство, но через два месяца она покончила с собой.

259

Ангус Генри Дэвидсон (1898–1982) – выпускник Магдален-колледжа Кембриджа, писавший художественную критику для N&A. Он пришел работать в «Hogarth Press» в декабре 1924 года в качестве преемника Д.Х.В. Райландса и оставался там до конца 1927 года.

260

Барбара Бэгенал (1891–1984) – художница. Будучи очень красивой и добродушной, она привлекла внимание Саксона Сидни-Тёрнера, который был всю жизнь в нее безответно влюблен. Барбара недолго работала у Вулфов наборщицей текстов в «Hogarth Press», а в начале 1918 года вышла замуж за Николаса Бэгенала.

261

Огастес Эдвин Джон (1878–1961) – английский художник-постимпрессионист.

262

Пригород Борнмута в графстве Дорсет.

263

Статья ВВ «Рыбалка», вдохновленная книгой Д.У. Хиллза (см. 17 января 1937 г.) «Моя спортивная жизнь» не выходила в NSN, а была опубликована посмертно.

264

Октавия Уилберфорс (1888–1963) – английский врач, которая сделала медицинскую карьеру, несмотря на противодействие родителей. Овдовевшая сестра ее прадеда была второй женой Джеймса Стивена (1758–1832), прадеда ВВ. До своего возвращения в Америку в 1940 году Элизабет Робинс (см. 29 марта 1936 г.) жила вместе с Октавией (см. ЛВ-V).

265

Длинное здание в форме полумесяца, состоящее из 38 домов и построенное в середине XIX века в пригороде Брайтона под названием Монпелье.

266

Уильям Уилберфорс (1759–1833) – английский политик-тори и филантроп, христианин, ЧП; прадед Октавии по отцовской линии; его овдовевшая сестра Сара была второй женой прадеда ВВ Джеймса Стивена (1758–1832).

267

В древнеримской мифологии Фавн – божество-покровитель пастухов и рыбаков, бог полей, лесов и рек, дарующий плодородие как людям, так и животным, растениям. Его изображали как существо с козлиными рогами, бородой и ногами.

268

Элизабет Робинс написала книгу о своем брате под названием «Рэймонд и я»; издательство «Macmillan» согласилось опубликовать ее, но на невыгодных для Элизабет условиях. В декабре 1936 года она отправила рукопись Вулфам. Они приехали обсудить книгу и согласились опубликовать ее в «Hogarth Press», но полковник Робинс запретил публикацию при жизни, и только через год после его смерти в 1955 году ЛВ, которого Элизабет Робинс сделала своим литературным душеприказчиком, опубликовал ее со своим предисловием. По его же предложению издательство «Macmillan» опубликовало американскую версию.

269

Ханна Мор (см. 9 апреля 1936 г.) была близким другом семей Уилберфорс и Стивен.

270

В октябре 1895 года, после смерти жены, Лесли Стивен прочел лекцию на тему «Забытые добродетели»; позже она была опубликована во втором томе его книги «Социальные права и обязанности» (1896). Он заявил, что «намерен говорить о Джулии, не упоминая ее имени».

271

Несмотря на отсутствие фразы «лирическая пустота», схожая мысль выражена в обсуждении творчества ВВ в главе «Романтический роман» книги (1936) Филиппа Хендерсона «Современный роман». Возможно, ВВ читала именно ее.

272

Древнеегипетский обелиск, установленный в Лондоне, на набережной Темзы. См. ВВ «Три гинеи»: «Давайте обратимся теперь за помощью к обезличенному и беспристрастному источнику – Альманаху Уитакера, например, чья потребность преследовать собственные интересы или готовить обед не превышает нужды Клеопатры в шитье» (вероятно, игра слов).

273

Мэри Бейкер и ее мать были богатыми американками, жившими и принимавшими гостей в Италии. Клайв часто виделся с ними прошедшей весной и осенью, большую часть которых он провел в Венеции, где Бейкеры снимали палаццо, и в Риме.

274

Вирджиния Энн Шарлотта Бретт (1916–1990) – старшая дочь 3-го виконта Эшера.

275

Гостями Клайва были Рэймонд Мортимер, Т.С. Элиот, Мэри Бейкер, Вирджиния Бретт.

276

Джон (Джек) Уоллер Хиллз (1867–1938) – выпускник Итона и Баллиол-колледжа Оксфорда, солиситор и политик-консерватор. В 1897 году он женился на единоутробной сестре ВВ Стелле Дакворт, которая скончалась три месяца спустя от перитонита. После этого Джек и Ванесса Белл неосмотрительно влюбились друг в друга.

277

Вайолет Дикинсон (1865–1948) в течение многих лет была самой близкой подругой ВВ. Они познакомились в 1902 году, когда ВВ было 20 лет, а Вайолет – 37. Она не одобрила, когда в 1911 году ВВ поселилась со своими друзьями из «Блумсбери» в доме на Брансвик-сквер, 38, и с того момента их отношения стали более формальными. Вайолет сопровождала ВВ и Ванессу Белл во время их поездки в Италию в 1904 году, после смерти отца.

278

Маргарет Уэст, рекомендованная леди Ронддой, сменила мисс Скотт-Джонсон на посту управляющей «Hogarth Press» и работала у Вулфов до своей смерти в 1937 году.

279

Мисс Роза Хаулетт жила в одном доме с Маргарет Уэст.

280

Мисс Беван работала под началом мисс Уэст в издательстве «Hogarth Press».

281

Мисс Барбара Хэпворт должна была заменить мисс Беван в качество помощницы управляющего и коммивояжера «Hogarth Press».

282

В 1935 году перед отъездом Джулиана Белла в Китай ВВ посоветовала ему записать свои воспоминания о Роджере Фрае; он сделал это в форме «Письма художнику», которое, по его словам, «выражает мои нынешние убеждения по ряду вопросов», и отправил рукопись домой в марте 1936 года, надеясь, что Вулфы опубликуют ее целиком в серии «Hogarth Letters». ВВ, которой тогда нездоровилось, набрала текст, но прочла его только в июне, и в (неопубликованном) письме Джулиану от 28 июня одновременно хвалила и критиковала его, объясняя, почему они не cмогут это опубликовать. ВВ не получала писем от Джулиана до конца года, когда он признался, что его задела ее реакция. В итоге эссе было опубликовано издательством «Hogarth Press» в посмертном сборнике (1838) «Джулиан Белл: эссе, стихи и письма».

283

Виктория (Вита) Мэри Сэквилл-Уэст (1892–1962) – писательница и поэтесса, дочь 3-го барона Сэквилла. В 1913 году она вышла замуж за Гарольда Николсона. ВВ познакомилась с Витой на ужине у Клайва Белла в декабре 1922 года.

284

Окруженный стенами квадратный или прямоугольный внутренний двор, примыкающий к комплексу зданий монастыря или церкви.

285

Мисс Лорна Льюис – подруга Маргарет Уэст.

286

Эдми Элизабет Моника Дэшвуд (1890–1943) – английская писательница, публиковавшая свои книги под псевдонимом Э.М. Делафилд, в том числе в «Hogarth Press». Она также была подругой Маргарет Уэст.

287

Мисс Лэнг должна была сменить мисс Уэст на посту управляющей «Hogarth Press». До этого она работала в издательствах «Longman», «Green & Co.» и «Rich & Cowan».

288

Вулфы не виделись с Г.Д. Уэллсом после их «ссоры» с ЛВ (см. ВВ-Д-IV, 25 марта 1932 г.).

289

Мария (Мура) Игнатьевна Закревская-Бенкендорф-Будберг (1892–1974) – международная авантюристка, писательница, предположительно тройной агент ОГПУ, английской и германской разведок. Много лет Мария Игнатьевна состояла в близких отношениях с Горьким, а затем с Гербертом Уэллсом.

290

Сэр Эдвард Монтегю Комптон Маккензи (1883–1972) – шотландский писатель

291

Космо Гордон Лэнг (1864–1945) – архиепископ Кентерберийский в 1928–1942 гг.

292

Английская ежедневная газета-таблоид, выходящая с 1896 года.

293

Отец Герберта Уэллса, Джозеф (1828–1910), не состоялся как предприниматель (торговец в Бромли) и, будучи профессиональным крикетистом, зарабатывал на жизнь игрой.

294

Крупнейший город на юго-востоке Большого Лондона.

295

Издательство, располагавшееся в Лондоне по адресу Бедфорд-сквер, 37.

296

Движимый эмоциями и причинами как личного, так и политического характера, Джулиан Белл подал в отставку со своего поста профессора Уханьского университета и в конце января 1937 года отплыл в Марсель. Он попросил мать встретить его во Франции, но именно от Шарля Морона она впервые узнала в начале февраля о его твердом намерении отправиться прямиком в Испанию, чтобы присоединиться к Интербригаде (вооруженные подразделения, сформированные из иностранных добровольцев левых взглядов, участвовавшие в испанской гражданской войне на стороне республиканцев в 1936–1938 гг.). Хотя их переписка была весьма доверительной, решение Джулиана стало для Ванессы большим потрясением, и она попросила его вернуться в Англию, чтобы обсудить дальнейшие планы с ней и другими людьми; так он и сделал (см. 12 и 14 марта 1937 года).

297

Джон Корнфорд (1915–1936) – английский поэт, коммунист. Сын супругов Корнфорд, Фрэнсиса и Фрэнсис (старых друзей ВВ), по матери правнук Чарльза Дарвина. Он погиб в конце декабря, сражаясь в составе Интербригады.

298

Улица в Лондоне, которая получила известность в XIX веке благодаря множеству обосновавшихся там специалистов различных областей медицины.

299

Джордж Грэм (1882–1971) – английский врач, физиолог и диабетолог.

300

Мистер Д. Хенсман – врач с Честер-стрит. Биографические сведения не найдены.

301

Альберт Майкл Нил Лайонс (1880–1940) – английский писатель и журналист, живший в Саутхизе.

302

Старейшая в мире воскресная газета, выходящая в Англии с 1791 года. Упоминания о «новом романе миссис Вулф… столь долгожданном и приятном» встречаются в «Observer» от 14 февраля 1937 года. О «философском откровении» см. ВВ-Д-IV, 2 октября 1932 г.: «… суета еженедельных газет меня совершенно не волнует. В душе произошли определенные перемены».

303

«Saturday Review of Literature» – американский еженедельный журнал, выходивший в 1920–1986 гг. В номере от 6 февраля 1937 года вышла статья историка и писателя Герберта Мюллера (1905–1980) под названием «Вирджиния Вулф и женская проза».

304

Рынок недалеко от Каледония-роуд в лондонском боро Ислингтон.

305

Стивен Гарольд Спендер (1909–1995) – английский поэт, прозаик и эссеист. Его стихи вошли в сборник «Новые голоса», выпущенный издательством «Hogarth Press» в 1932 году.

306

Давний друг и соратник Спендера, Т.А.Р. (Тони) Хайндман [биографические сведения не найдены] вступил в Интербригаду, а Спендер отправился в Испанию, чтобы занять, как оказалось, заманчивую должность радиоведущего в Валенсии.

307

Мэри Агнес (Инес) Пирн (1913–1976) – английская писательница. В конце 1936 года она, будучи студенткой, изучавшей испанскую поэзию, познакомилась со Спендером, выступавшим в Оксфорде на собрании, посвященном Испании, и через три недели они поженились.

308

Здание в Лондоне по адресу Юстон-роуд, 173. Спендер выступал там в конференц-зале.

309

В Вестминстерском театре шел спектакль «Дядя Ваня» по пьесе Чехова.

310

Кристабель (Крисси) Мэри Мелвилл Макнатен (1890–1974) – меценатка, жена 2-го барона Аберконуэя.

311

Мэри (Молли) Маккарти (1882–1953) – писательница, член группы «Блумсбери», жена Дезмонда Маккарти (см. 28 февраля 1937 г.).

312

Маргарет Уор-Корниш (1867–1937) – старшая сестра Молли Маккарти.

313

ВВ и Ванесса Белл, по-видимому, планировали совместную работу, состоящую из текстов ВВ и иллюстраций Ванессы; к 24 февраля 1937 года (см. далее) этот проект, по-видимому, получил название «Лица и голоса», но так и не был реализован. «Глава о биографии», которую упоминает ВВ, также не была опубликована, хотя интерес к этой теме обрел форму в виде ее эссе «Искусство биографии», вышедшего в апрельском номере «Atlantic Monthly» 1939 года.

314

Элтемский дворец – особняк в Элтеме на юго-востоке Лондона, в королевском боро Гринвич. Он состоит из средневекового большого зала, являвшегося в прошлом королевской резиденцией, и созданной в 1930-х пристройкой в стиле арт-деко.

315

Арчибальд Генри Макдональд Синклер, 1-й виконт Турсо (1890–1970) – ЧП и лидер парламентской Либеральной партии, племянник Этель Сэндс.

316

Марджери Фрай (1874–1958) – реформатор пенитенциарной системы и одна из первых женщин-судей, директриса Сомервиль-колледжа Оксфорда, младшая из сестер Роджера. Попросив написать биографию брата, она собирала и отправляла ВВ необходимые документы, а в данном случае пыталась назначить встречу с его сыном.

317

Джулиан Эдвард Фрай (1901–1984) – сын Роджера Фрая, ставший после окончания Кембриджа в 1923 году скотоводом в Британской Колумбии.

318

Джордж Барнс попросил ВВ выступить в апреле на Би-би-си в передаче под названием «Слова подводят меня» (см. 3 апреля 1937 г.).

319

Кристофер Уильям Брэдшоу Ишервуд (1904–1986) – англо-американский писатель. К 1936 году у него уже вышли две книги в издательстве «Hogarth Press» и еще две должны были выйти. В 1930-х он вел кочевую жизнь на континенте со своим возлюбленным немцем, пытаясь уберечь его от призыва в Вермахт. Зимой 1936 года Ишервуд находился в Лондоне для репетиций в театре «Mercury» пьесы «Восхождение на F6», второй из трех пьес, которые он написал в соавторстве со своим другом У.Х. Оденом. Ишервуд должен был унаследовать (после смерти своего дяди) Марпл-холл и Вайберслег-холл (родовое гнездо) близ города Стокпорт в графстве Чешир

320

Уистен Хью Оден (1907–1973) – англо-американский поэт, родившийся в Великобритании, а после Второй мировой войны ставший гражданином США.

321

Джордж Стёрджен – школьный учитель, одноклассник Филиппа, брата ЛВ, муж Флоры. В воскресенье днем Вулфы гуляли в Ричмонд-парке с Флорой и Джорджем Стёрджен.

322

Маргерит Юрсенар (1903–1987) – французская писательница, чей перевод романа ВВ «Волны» на французский язык был опубликован в Париже в 1937 году.

323

Джоан Мэри Фрай (1862–1955) – вторая из шести незамужних сестер Роджера Фрая; квакерша, активистка за мир и социальные реформы. Из-за болезни и недееспособности матери Джулиан Фрай и его сестра Памела в детстве находились на попечении Джоан и одно время жили с ней на ферме рядом с домом их бабушки и дедушки (Фэйланд-хаус) под Бристолем.

324

Элспет Шампкоммуналь (1888–1976) – модельер и первый редактор английского «Vogue» в 1916–1922 гг., когда ее сменила Дороти Тодд; вдова французского художника (друга Роджера Фрая), погибшего в 1914 году на войне. Элспет и Оттолин Моррелл были близкими друзьями Роджера во времена юности Джулиана Фрая.

325

Город в Восточной Англии, в графстве Норфолк.

326

Ева Кэтлин Макартур Хэмблтон (1905–1985) – жена Джулиана Фрая (с 1929 года), с которой он позже развелся.

327

Эдмон Жалу (1878–1949) – французский прозаик, эссеист и литературный критик, поклонник романов ВВ, которую после ее смерти он назвал «одной из величайших писательниц своего времени», «одним из духовных светил Европы». Семья Маржери Фрай вращалась как в литературных, так и в дипломатических кругах Лондона и Парижа.

328

В романе «Волны» (в пер. Е. Суриц) встречается два варианта: «это же он» и «вот он опять».

329

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) – французская актриса мюзик-холла, писательница и журналистка.

330

Джейн-Симон (Джейни) Бюсси (1906–1960) – художница, единственный ребенок французского художника Симона и Дороти Бюсси, урожденной Стрэйчи. В 1934 году она давала ВВ уроки французского, а в июле 1936 года прислала ей книгу (1936) Колетт «Мое ученичество» и «Мизантропа» Мольера.

331

Цитата из английской народной баллады «Графиня-цыганка».

332

Чарльз Отто Дезмонд Маккарти (1877–1952) – писатель и выдающийся литературный критик своего времени. Друзья ожидали, что он станет великим писателем, но его природным даром были разговоры.

333

Патриция Рассел (1910–2004) – третья жена Бертрана Рассела с 1936 года. Она была на 38 лет моложе мужа. «Бумаги Эмберли» – сборник дневников и писем леди и лорда Эмберли (родителей Бертрана), выпущенный издательством «Hogarth Press» в марте 1937 года.

334

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, страдавший синдромом Туретта. После получения докторской степени в Оксфорде его стали называть «доктором Джонсоном».

335

Оливер Голдсмит (1728–1774) – прозаик, поэт и драматург ирландского происхождения.

336

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист.

337

См. автобиографическую повесть (1936) Редьярда Киплинга «Немного о себе»: «Когда туман слегка поредел, я выглянул и увидел мужчину, стоящего напротив пивной, где работала та буфетчица. Внезапно грудь его стала темно-красной, как у малиновки, и он упал – как оказалось, перерезав себе горло» (в пер. Д.В. Вознякевича, В.Н. Кондракова, Н. Димичевского).

338

Сэр Джон Коллингс Сквайр (1884–1958) – писатель и поэт, редактор литературного журнала «London Mercury» в послевоенный период, а также редактор и рецензент NSN.

339

Элис Хелен Уоррендер (1857–1947) – английская филантропка, учредившая (1919) в Великобритании ежегодную литературную Готорнденскую премию. Мисс Уоррендер содержала Джона Сквайра, после того как он разошелся со своей женой.

340

Сесилия Фишер, урожденная Уор-Корниш (1887–1965), – сестра Молли Маккарти.

341

Майкл Дезмонд Маккарти (1907–1973) – старший сын Молли и Дезмонда; фермер.

342

1 марта Вулфы ходили на постановку «Мизантропа» Мольера с Лидией Лопуховой в роли Селимены, с декорациями и костюмами Андре Дерена (см. 2 сентября 1940 г.).

343

Книга (1886) Л.Н. Толстого, представляющая собой анализ причин нищеты в Москве.

344

Вулфы сели на поезд до Кокфорстерса (северный пригород Лондона) и прогулялись по Трент-парку, который в то время принадлежал заместителю министра авиации сэру Филиппу Сассуну (ВВ познакомилась с ним на обеде у леди Коулфакс в 1929 году); он преобразил имение и территорию, ставшие местом его щедрого гостеприимства. Огромный обелиск в честь рождения сына Генри Грея, Джорджа (около 1732–?) был привезен из поместья Рест-парк в Бедфордшире и вновь установлен в Трент-парке Сассуном, когда он предоставил имение принцу Джорджу, новоиспеченному герцогу Кентскому, и принцессе Марине для их медового месяца в 1934 году. Дата (1702 год), указанная на обелиске, по-видимому, неверна и отображает время первоначальной установки обелиска в Трент-парке.

345

Дезмонд Кристофер Шоу-Тейлор (1907–1995) – английский писатель, постоянный литературный и музыкальных критик NSN. Он был другом Этель Сэндс, и ВВ, несомненно, имеет в виду именно его, а не Шоу Дезмонда (1877–1966) – ирландского писателя, – чьи имена они с ЛВ постоянно путали.

346

Дженис Леб – молодая и энергичная американская студентка факультета искусств, ставшая близкой подругой Клайва Белла, с которым Вулфы ужинали 5 марта.

347

Место, где бедняки получали пищу и кров в обмен на тяжелый труд.

348

Элейн Робсон (1931–?) – старший ребенок У.А. Робсона (см. 29 февраля 1936 г.) и его жены Джульетты (миссис Р.).

349

Николас (Ник) Бьюшамп Бэгенал (1891–1973) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа. В 1918 году женился на Барбаре (см. 10 января 1937 г.), а позже стал экспертом по плодовым деревьям и с 1922 года читал лекции в научно-исследовательском институте садоводства и сельского хозяйства недалеко от Мейдстона.

350

Английский еженедельный (а затем ежемесячный) политический и литературный журнал, основанный леди Ронддой и выходивший в 1920–1986 гг. Рецензии на роман «Годы» были опубликованы в ЛПТ и «Time & Tide» от 13 марта 1937 года, последняя – авторства Теодоры Босанкет. Хотя ВВ трижды называет 15 марта в качестве даты публикации романа, на самом деле он вышел в четверг, 11 марта 1937 года.

351

Бэзил де Селинкур (1876–1966) – английский эссеист и журналист. Его рецензия на роман ВВ «Годы» вышла в «Observer» от 14 марта 1937 года.

352

Выставка-распродажа книг и рукописей с автографами, организованная Международной ассоциацией писателей в защиту культуры в магазине «Foyles» на Чаринг-Кросс-роуд.

353

Дэвид (Банни) Гарнетт (1892–1981) – писатель и издатель. Дэвид был дважды женат, в том числе на дочери Ванессы Белл, Анжелике. Банни и Джулиан приходили в Монкс-хаус на чай в воскресенье, 14 марта.

354

В 1929 году Вулфы решили выпускать книги ВВ в едином формате и стиле в виде серии под названием «Uniform Edition».

355

Джон Брофи (1899–1965) – английский солдат, журналист и писатель. Рецензия Брофи на роман «Годы» и другие книги вышла в «Daily Telegraph» от 16 марта 1937 года; в ней он пишет: «Работам миссис Вулф, кажется, не хватает живости и всплеска истинного творчества. Данная работа заслуживает уважения… Но все персонажи… приглушены и скрыты от читателя культурной, но бесчувственной наблюдательностью автора».

356

Чарльз Роден Бакстон (1875–1942) – филантроп и радикальный политик-лейборист. ЛВ описал его как «либерала-нонконформиста XIX века в лучшем смысле этого слова», который «никогда не чувствовал себя как дома в лейбористской партии XX века» (см. ЛВ-IV).

357

Джозеф Остин Чемберлен (1863–1937) – английский государственный и политический деятель, сын Джозефа Чемберлена. ВВ познакомилась с ним еще в юности, когда Джордж Дакворт бесплатно стажировался у него личным секретарем. Чемберлен умер 16 марта.

358

Джон Деви Хейворд (1905–1965) – английский редактор, критик и библиофил; близкий друг Т.С. Элиота. ВВ познакомилась с ним в 1925 году, когда он заканчивал обучение в Кембридже и уже страдал от мышечной дистрофии.

359

Английский еженедельный консервативный журнал, основанный в 1828 году.

360

Английская ежедневная вечерняя газета, издающаяся в Лондоне с 1827 года.

361

Говард Спринг (1889–1965) – валлийский писатель и журналист. Рецензия Спринга вышла в «Evening Standard» от 18 марта; Дэвида Гарнетта – в NSN от 20 марта; а некий Д.С. в колонке «Книги недели» в «Times» от 19 марта написал: «В более суровые времена эту книгу можно было бы назвать шедевром. Десять лет назад в романе “На маяк” миссис Вулф показала, что она способна дать читателям, своим поклонникам и не только, – больше, чем любой другой современный романист. Она снова дает волю воображению, будоражит и вдохновляет его своей великолепной расчетливой и искусной прозой… Несравненно плодотворный роман миссис В…»

362

Фирма «B. Burnet & Co», занимавшаяся изготовлением мебели и ее обивкой, находилась по адресу Гаррик-стрит, 22, в Лондоне и имела репутацию производителя смелых ярких тканей, в том числе для театров.

363

Биографические сведения об архитекторе улицы и его дочери не найдены.

364

Частная школа-пансион для девочек.

365

Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург, критик, баснописец, сделавший основным размером английской поэзии александрийский стих. Неизвестно, что именно имеет в виду ВВ под глумлением и редактурой.

366

Бренд мороженого и замороженных десертов в Великобритании, принадлежащий компании «Unilever» и основанный в 1922 году.

367

«Перо в шляпе» – английская идиоматическая фраза, которая, как считается, произошла от распространенного в некоторых культурах обычая воина добавлять новое перо в свой головной убор за каждого убитого врага.

368

Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – второй муж Кэтрин Мэнсфилд, писатель, журналист, редактор, литературный критик, светило в том мире журналистики и пропаганды, который ВВ назвала «преисподней». Антипатия Котелянского к Марри проистекала из преданности его покойной жене, Кэтрин Мэнсфилд.

369

Мэри Дю Карруа Рассел, герцогиня Бедфордская (1865–1937) – английская летчица и орнитолог. 22 марта она совершала одиночный полет на восток; самолет разбился где-то в Северном море, а ее останки так никогда и не нашли.

370

Роман (1894) Джорджа Мередита.

371

Трагедийная пьеса Уильяма Шекспира. См. ВВ-Д-I, 3 января 1918 г.

372

Американская ежедневная газета, издающаяся в Нью-Йорке с 18 сентября 1851 года.

373

«Daimler Motor Company» – британская автомобильная компания.

374

Перси Бартоломью – садовник Вулфов с 1928 года.

375

О дальнейшей реакции ВВ на это вторжение см. КБ-II, Приложение 2.

376

Гилберт Уайт (1720–1793) – английский исследователь, священник, натуралист и орнитолог. Известен своими исследованиями естественной истории и древностей Селборна (деревня в графстве Хэмпшир).

377

Периодическое издание английского писателя-сатирика и публициста Эдварда Уорда (1667–1731), выходившее ежемесячно с 1698 года, проливающее свет на жизнь лондонских кофеен и таверн того периода, а позже (1703) опубликованное в виде книги.

378

Роберт Саути (1774–1843) – английский поэт-романтик. «Записные книжки» в четырех томах были изданы посмертно в 1849–1851 гг. его зятем.

379

Поэтический сборник американского писателя Уолта Уитмена.

380

Эдвард Хайд, 1-й граф Кларендон (1609–1674) – влиятельный советник английских королей Карла I и Карла II, лорд-канцлер в первые годы Реставрации Стюартов, тесть короля Якова II, дед двух английских королев; автор первой истории Английской революции в шести томах. Все упомянутые книги ВВ, вероятно, заказала по каталогу.

381

Франц Петер Шуберт (1797–1828) – австрийский композитор, один из основоположников романтизма в музыке.

382

Элис Хадсон (1877–1960) – политик, мэр Истборна в 1926–1928 и 1943–1945 гг. Она жила в отреставрированном и поместье XVII века Вуттон (Восточный Сассекс). ВВ однажды ездила к ней на чай вместе с Этель Смит (см. ВВ-Д-IV, 12 сентября 1935 г.).

383

Джанет Элизабет Кейс (1863–1937) – историк античности, преподавательница греческого языка и защитница прав женщин, пацифистка. С 1902 года Джанет в течение нескольких лет преподавала греческий язык ВВ и стала ее близкой подругой. Джанет жила со своей сестрой Эмфи в Хампстеде, но из-за слабого здоровья ей пришлось переехать в деревню Минстед (графство Хэмпшир). Джанет медленно умирала от Базедовой болезни.

384

Евфимия Кейс – младшая сестра Джанет.

385

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

386

Сидни Холдейн Оливье, 1-й барон Оливье (1859–1943) – английский государственный деятель, колониальный администратор и фабианский социалист.

387

Хью Сеймур Уолпол (1884–1941) – популярный романист и литератор. Он был предан ВВ и хотел сделать ее своим доверенным лицом даже в самых интимных вопросах; она же была с ним менее откровенна (см. КБ-II).

388

Джон Хэнбери Ангус Спэрроу (1906–1992) – английский академик, выпускник Оксфорда, барристер, коллекционер книг, член коллегии юристов «Chancery» в 1931–1939 гг. Рецензия Спэрроу на роман «Годы» вышла в «Spectator» от 19 марта 1937 года: «[Миссис Вулф] не отступилась, но и не продвинулась вперед по пути своего развития. Она свернула в сторонку и написала обычную книгу».

389

Мэйсер Райт был местным организатором Бюро сельской промышленности.

390

Луи Эверест (1912–1977) – кухарка-домработница. В 1929 году Вулфы купили коттедж в Родмелле для своей прислуги Энни Томсетт; в 1934 году она съехала и собиралась выйти замуж за Альберта Пенфолда, а ВВ дала объявление о поиске замены. Луи Эверест приступила к работе в августе и оставалась в качестве работницы до самой смерти ЛВ в 1969 году.

391

Эдвин Мюир (1887–1959) – поэт, литературный критик и переводчик. ЛВ печатал его стихи в «Hogarth Press» в 1925–1926 гг., а также нанял Мюира. в качестве рецензента N&A, где впервые была опубликована серия его статей, посвященных современным писателям. Рецензия Мюира. на роман «Годы» вышла в «Listener» от 31 марта 1937 года.

392

Рольф Арнольд Скотт-Джеймс (1878–1959) – английский журналист, редактор и литературный критик. Его рецензия на роман «Годы» вышла в апрельском номере журнала «London Mercury» (редактором которого он был): «Миссис Вулф не избежала в своем полотне ощущения мрачности и фатальности, какими бы яркими ни были нити, из которых сплетен узор…»

393

Английский литературный журнал, выходивший с июня 1928-го по апрель 1935 года.

394

Дама Айви Комптон-Бернетт (1884–1969) – английская писательница, в творчестве которой основной тематикой выступала борьба за власть в неблагополучных эдвардианских семьях верхушки среднего класса. Ее роман «Дочери и сыновья» как раз вышел в 1937 году.

395

Малоизвестный политический ежемесячник. Рецензия не найдена.

396

Генри Фицджеральд Херд (1889–1971) – американский историк, писатель, лектор и философ британского происхождения, которого Э.М. Форстер назвал «одним из самых проницательных умов Англии». Он был другом Гарольда Николсона, мужа Виты. Джанет Кейс, вероятно, ссылается на его книгу (1931) «Социальная сущность религии».

397

Кэтрин Фрэнсис Асквит, урожденная Хорнер (1885–1976), – английская землевладелица и меценатка, вдова Рэймонда Асквита, старшего сына премьер-министра Г.Г. Асквита.

398

ВВ цитирует строчку из стихотворения (1757) Томаса Грея «Прогресс поэзии».

399

Языковой пуризм – стремление к сохранению литературного языка в неприкосновенном виде, провозглашение его чистоты как особой ценности, борьба против неологизмов и иноязычных заимствований и т.д. Импуризм – антоним.

400

Согласно примечанию составителя дневников, ассоциации со словом «блаженство» возникли у ВВ в связи с последней сценой «Гамлета».

401

Сложно понять, что именно имеет в виду ВВ, приводя эти омофоны – слова, похожие по звучанию, но различные по написанию и значению.

402

Передача ВВ, состоявшаяся 29 апреля, называлась «Мастерство», а текст эссе был опубликован в «Listener» от 5 мая 1937 г. (см. Приложение 1).

403

Антон Павлович Чехов (1860–1904) – русский писатель, драматург, публицист, врач.

404

Оноре де Бальзак (1799–1850) – французский писатель, романист, драматург, литературный и художественный критик, эссеист, журналист и издатель.

405

Цитата из поэмы Уильяма Вордсворта «Элегические строфы, внушенные картиной сэра Джорджа Бомонта, изображающей Пилский замок во время шторма» (в пер. В. Рогова).

406

Фрэнк Пермейн Воспер (1899–1937) – английский актер театра и кино, драматург и сценарист. 6 марта 1937 года он упал за борт французского лайнера «Париж», следовавшего из Нью-Йорка в Плимут; его тело было найдено в море 22 марта.

407

Питер Уиллес (1913–1991) – английский актер. Перед исчезновением Воспер и его партнер Уиллес выпивали в каюте королевы красоты, мисс Европы 1935 года.

408

Гарольд Фрэнсис Дэвидсон (1875–1937) – священник Англиканской церкви, который в 1932 году, после публичного скандала, был осужден церковным судом за безнравственность и лишен сана. Дэвидсон решительно заявлял о своей невиновности и, чтобы собрать средства на кампанию по восстановлению в правах, выставил себя в бочке на набережной город Блэкпул. Он умер в июле 1937 года, после того как в парке развлечений на него напал лев, с которым Дэвидсон выступал в шоу.

409

Гарри Поллит (1890–1960) – видный английский общественный деятель и политик. В 1929–1956 гг. он был секретарем Коммунистической партии Великобритании, глубоко вовлеченным в политические, практические и личные проблемы британских добровольцев, сражавшихся на стороне правительства Испании.

410

О проблемах Стивена Спендера и Тони Хайндмана см. 18 февраля 1937 г.

411

Журнал, учрежденный британским отделением Международного союза революционных писателей и выходивший в 1934–1938 гг. Спендер не рецензировал «Годы» для «Left Review», но выразил свое восхищение книгой в длинном письме к ВВ от 26 апреля 1937 года.

412

Августин Биррелл (1850–1933) – писатель и либеральный политик, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, главный секретарь Ирландии в 1907–1916 гг. Его мемуары вышли в 1937 году под названием «То, что уже не исправить».

413

Вальтер Скотт (1771–1832) – шотландский прозаик, поэт, историк, адвокат.

414

Статья ВВ «Размышления в Шеффилд-плейс» вышла в NSN от 19 июня 1937 года.

415

Вулфы купили своего породистого спаниеля по кличке Салли у мистера Ллойда с фермы Суэйкли в Икенхеме (см. ВВ-Д-IV, 30 июня 1935 г.). Мицци – карликовая обезьянка, доставшаяся ЛВ от Виктора Ротшильда (см. ЛВ-IV).

416

Литературное агентство в Лондоне.

417

Премьера постановки Эдварда Кноблока по мотивам романа Виты «Эдвардианцы» состоялась в Ричмондском театре19 апреля 1937 года.

418

Оранжевая стеклянная рыбка, которая сейчас находится в Монкс-хаусе, была одним из множества сувениров, привезенных Джулианом Беллом из Китая.

419

Принц Джордж Эдвард Александр Эдмунд (1902–1942) – член королевской семьи Великобритании, 1-й герцог Кентский.

420

Рональд Мюррей был портным ВВ с 1933 года.

421

Оперу «Ариана и Синяя Борода» Поля Дюка ставили в Ковент-Гарден. У Вулфов и их компании была ложа; Дезмонд Шоу-Тейлор вспоминал восхищенный возглас ВВ при виде Молли Маккарти с ее элегантным театральным лорнетом: «Молли, как ты цепляешься за жизнь! Очки на золотой ножке!»

422

Мемуарный клуб, как и его предшественник, Клуб романистов, был придуман Молли Маккарти в надежде привлечь Дезмонда к занятию чем-то еще, кроме журналистики. Члены Клуба, около дюжины старых друзей, должны были каждый месяц собираться у кого-то из них дома, вместе ужинать и читать по главе из того, что могло стать полноценной автобиографией. Замысел оказался чрезмерно амбициозным, поэтому взносы и частота встреч были уменьшены (см. ЛВ-IV и Элизабет Френч Бойд «Наследие Блумсбери»).

423

Скромный в то время лондонский ресторан, располагавшийся на Шарлотт-стрит, 30.

424

Форрест Рид (1875–1947) – ирландский романист, критик и переводчик; друг Форстера.

425

Дезмонд Маккарти прочитал в Кембридже лекцию о Лесли Стивене (Л.С.).

426

В своих мемуарах Дункан Грант вспоминает случай в 1920 году, когда он, Ванесса Белл и Мейнард Кейнс гостили у Беренсонов под Флоренцией. На вечеринке, устроенной ради встречи Кейнса с управляющим Банка Италии, собравшиеся банкиры случайно приняли Дункана за «великого английского экономиста», а Мейнард с удовольствием рассказывал о живописи коллекционерам и знатокам.

427

Уилфрид Скауэн Блант (1840–1922) – английский поэт, писатель, политик, полемист, заводчик арабских чистокровных лошадей. Рассказанная Дезмондом история есть в его посмертном сборнике (1953) «Воспоминания» под названием «Охота с Уилфридом Блантом».

428

Сэр Джордж Отто Тревельян (1838–1928) – английский государственный деятель, историк и писатель; отец Роберта Тревельяна (см. 10 декабря 1936 г.); заядлый охотник.

429

Сэр Альфред Комин Лайалл (1835–1911) – английский госслужащий, историк литературы и поэт; автор книги (1899) «Стихи, написанные в Индии».

430

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) – английский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат. Его брат и душеприказчик предложил Э.М. Форстеру выступить редактором сборника писем Томаса; проблемы со здоровьем заставили Форстера отказаться от этой работы, которая затем легла на плечи Дэвида Гарнетта.

431

Дора Сэнгер (1865–1955) – вдова Ч.П. Сэнгера. Она была высокодуховной женщиной, чем раздражала ВВ, и активным филантропом.

432

Шарлотта Мэри Лиф (около 1867–1934) – дочь Джона Эддингтона Саймондса, чья автобиография вместе с мемуарами жены вышла в 1932 году. Шарлотта и ее сестры Мадж Воган и Кэтрин Фурс были старыми друзьями семьи Стивен.

433

Статья «Столетие английской литературы / Романисты от Диккенса до Вирджинии Вулф» вышла в ЛПТ от 1 мая 1937 года. В заключении говорится: «Возможно, искусство на какое-то время отойдет на задний план под влиянием политических и социальных проблем и тревог, поэтому давайте поприветствуем новейшее творение художницы Вирджинии Вулф, название которого уместно и символично завершает эту ретроспективу – “Годы”».

434

25 тысяч лондонских водителей автобусов объявили забастовку с полуночи 30 апреля; не добившись своего, они вернулись к работе 28 мая. Город готовился к коронации.

435

Виктория (1819–1901) – королева Великобритании и Ирландии с 1837 года.

436

Гарольд Николсон описывает званый ужин в Букингемском дворце (Б.Д.) в книге (1966) «Дневники и письма: 1930–1939».

437

Елизавета Ангела Маргарита Боуз-Лайон (1900–2002) – супруга британского короля Георга VI, мать королевы Елизаветы II и принцессы Маргарет.

438

Вероятно, оперетта в трех актах австро-венгерского композитора Франца Легара.

439

Джеймс Эдвард Хьюберт Гаскойн-Сесил, 4-й маркиз Солсбери (1861–1947) – английский аристократ и государственный деятель; отец Дэвида Сесила.

440

Здесь и далее суммы указаны в фунтах (£), шиллингах (ш) и пенсах (п).

441

Кирилл Аргентин Элингтон (1872–1955) – английский педагог-теоретик, ученый, священнослужитель и писатель; декан Даремского собора. Он выступал на Би-би-си 15 апреля с докладом «Вкус в художественной литературе», часть которого была опубликована (но без отсылок к ВВ) в «Listener» от 28 апреля 1937 года.

442

Лео Якоб Арье Рау (1904–1964) – немецкий беженец-врач.

443

Сантехники с Юстон-роуд.

444

«Norris & Sons» – местная строительная фирма.

445

См. 28 февраля 1937 г.

446

Джордж Притчард – партнер фирмы солиситоров «Dollman & Pritchard», дружелюбных арендаторов нижних двух этажей дома Вулфов по адресу Тависток-сквер, 52.

447

«32 последние картины Ванессы Белл» были показаны в галерее «Lefevre» по адресу Кинг-стрит, 6а, в лондонском районе Сент-Джеймс. ВВ побывала на выставке 6 мая и купила «божественно прекрасную» картину (см. ВВ-П-VI, № 3246).

448

Джулия Принцеп Стивен, урожденная Джексон (1846–1895), – известная своей красотой и филантропией вторая жена Лесли Стивена, мать Вирджинии, Ванессы, Адриана и Тоби. Джулия Стивен умерла 5 мая (ВВ ошибочно датирует эту запись как «5 мая, вторник»). Схожие воспоминания о смерти см. ВВ-Д-II, 5 мая 1924 г., а также ВВ «Моменты бытия».

449

Дэвид Элфинстон Сетон (1827–1917) – семейный врач Стивенов до смерти сэра Лесли.

450

Сеть элитных универмагов в Великобритании, основанная в 1908 году.

451

Ричард Клементсон Чилвер (?–1985) – госслужащий, муж Салли (см. 27 ноября 1936 г.).

452

Хью Уолпол прислал ВВ автобиографию «Яблони на Рождество» в 1932 году; в своем благодарственном письме (см. ВВ-П-V, № 2687) она написала: «… из всей литературы… я больше всего люблю автобиографии».

453

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт эпохи классицизма.

454

Кэтрин Джонс (1892–1983) – жена Эрнеста Джонса, редактора Британской психоаналитической библиотеки, которая с 1924 года выпускалась издательством «Hogarth Press».

455

Эрнест Джонс (1879–1958) – ученый и первый биограф Зигмунда Фрейда, автор его трехтомной биографии; основатель Британского психоаналитического общества.

456

Миссис Картрайт работала секретарем «Hogarth Press» в 1925–1930 гг.

457

Джордж Маколей Тревельян (1876–1962) – английский историк, профессор современной истории в Кембридже; младший брат Р.К. Тревельяна; муж дочери миссис Хамфри Уорд. Отвечая на открытку Дэди Райландса, ВВ написала: «Я никогда не думала строить из себя настоящего историка» (см. ВВ-П-VI, № 3243).

458

Сьюзен Бакен, урожденная Гросвенор (1882–1977), – писательница и аристократка, с которой ВВ познакомилась в юности через Вайолет Дикинсон; жена 1-го барона Твидсмура, Джона Бакена (см. 26 июля 1938 г.). Если ВВ и написала ей письмо, то оно не сохранилось.

459

В тексте упоминаются многочисленные названия французских коммун и городов.

460

Жан-Жак Руссо (1712–1778) – франко-швейцарский философ, писатель и мыслитель эпохи Просвещения.

461

Пьер Лоти (1850–1923) – французский офицер флота и писатель, известный колониальными романами о жизни в экзотических странах.

462

Вид травянистых растений семейства Астровые. В пищу употребляют корень.

463

Пятидесятница (День Святой Троицы) – один из главных христианских праздников, который отмечают на 50-й день после Пасхи (в 1937 году – в воскресенье, 16 мая).

464

Персонаж одноименной пьесы (1895) французского поэта Эдмона Ростана (1868–1918).

465

Роман (1859) французской писательницы Жорж Санд (1804–1876).

466

Майор Гай Паттерсон Чепмен (1889–1972) – английский историк и писатель, служивший в британской армии во время обеих мировых войн. «Бекфорд» – биография Уильяма Томаса Бекфорда (1760–1844), ЧП, известного коллекционера и писателя.

467

Длинная рецензия Дезмонда Маккарти под названием «Нескончаемый поток» вышла в «Sunday Times» от 9 мая 1937 года: «… о драме воли в действии, из которой рождаются истории…, она не знает ничего. Какая невероятная фатальная ограниченность, можно сказать, одного романиста! И все же (это отличительная черта художника – подчинять свою ограниченность и заставлять ее служить своим целям) ей удается быть таковой».

468

Поль Луи Мари Аршамбо Босон де Талейран-Перигор, «герцог Валансе», 5-й герцог Талейран (1867–1952) – владелец замка Валансе в 1937 году. Он развелся с женой в 1904 году.

469

Хелен Стайвесант Мортон (1876–1952) – дочь Леви Парсонса Мортона, американского банкира, 22-го вице-президента США, посла во Франции; жена 5-го герцога Талейрана.

470

Возможно, Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) – князь Беневентский, французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа.

471

В пер. с фр.: «Это игрунка – карликовая обезьянка». «Она опасна?»

472

В Гере 21 мая ВВ получила письмо от Ванессы от 16 мая, в котором говорилось, что Мейнард Кейнс серьезно болен и ему пришлось лечь в больницу.

473

Американская ежедневная газета, выходившая в 1924–1966 гг.

474

Имеется в виду соглашение или контракт, по которому физическое лицо с помощью внесения единовременного или ряда периодических взносов приобретает право регулярно получать равные платежи в течение определенного периода или пожизненно; многие формы страхования основаны на этом принципе, в частности, пенсионное страхование.

475

Ежеквартальный литературный журнал, выходивший в 1932–1953 гг.

476

Уильям Катберт Фолкнер (1897–1962) – американский писатель, прозаик, поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе (1949).

477

Уилфрид Говард Меллерс (1914–2008) – английский музыкальный критик, музыковед и композитор. В своей рецензии на роман «Годы», опубликованной в июньском номере «Scrutiny» 1937 года, он написал: «Когда миссис Вулф написала “На маяк”, перед ней открылись три пути. Она могла либо расширить рамки и сделать что-то новое, либо совсем перестать писать, либо жульничать своим приемом. Из этих альтернатив она выбрала последнюю».

478

Американский журнал о политике, литературе и искусстве, основанный в 1914 году. Хвалебная рецензия Констанс Мэйфилд Рурк на романы ВВ «По морю прочь» и «День и ночь» вышла в «New Republic» от 5 мая 1920 года.

479

Уильям Конгрив (1670–1729) – английский драматург эпохи классицизма, стоявший у истоков британской комедии нравов и прозванный «английским Мольером». Статья ВВ под названием «Комедии Конгрива» вышла в ЛПТ от 25 сентября 1937 года.

480

Морис Бэринг (1874–1945) – английский литератор, драматург, поэт, переводчик, публицист, писатель-путешественник и военный корреспондент; близкий друг Этель Смит.

481

Джордж Эдвард Мур (1873–1958) – английский философ, родоначальник аналитической философии, выпускник Тринити-колледжа, а впоследствии лектор нравственных дисциплин (1911–1925) и профессор философии в Кембридже; член общества «Апостолов».

482

Дороти Милдред Мур, урожденная Эли (1892–1977), – жена Д.Э. Мура с 1916 года.

483

Леди Саймон (которая приходила к ВВ на чай 27 мая) была членом административного совета Ньюнэм-колледжа Кембриджа в 1924–1939 гг. Женщины не считались полно- и равноправными членами Кембриджа до 1947 года; в 1937 году тактика достижения этой цели обсуждалась в обоих женских колледжах (Ньюнэм и Гертон); ВВ упоминает об этом в «Трех гинеях». Поскольку женщины Оксфорда добились равноправия еще в 1920 году, упоминание Самервилл-колледжа вызывает недоумение.

484

Невилл Гвинн из деревни Пиддинхоу, в двух милях вниз по долине реки Уз от Родмелла, был крупным местным землевладельцем, который держал стадо джерсейских коров.

485

Альфред Дафф Купер, 1-й виконт Норидж (1890–1954) – английский политик, дипломат, военный, писатель; муж леди Дианы (см. 10 декабря 1936 г.).

486

8 июня ВВ (без ЛВ) ужинала с Хатчинсонами, Даффом Купером и его женой. Невилл Чемберлен, сменивший Болдуина (после его отставки 28 мая) на посту премьер-министра, как раз назначил Даффа Купера первым лордом Адмиралтейства.

487

Дональд Клиффорд Брейс (1881–1955) – американский издатель и основатель «Harcourt, Brace, & Co.». Он обедал с Вулфами 11 июня.

488

Джулиан Белл, твердо решивший отправиться в Испанию, несмотря на рациональные доводы и эмоциональные уговоры матери и друзей, пошел на компромисс и присоединился к тыловой медицинской организации в качестве водителя скорой помощи.

489

Воган Филиппс, 2-й барон Милфорд (1902–1993) – английский политик; единственный член Коммунистической партии Великобритании, заседавший в палате лордов. Он женился на сестре Джона Леманна, Розамунде (см. 25 ноября 1936 г.). Будучи членом той же испанской медицинской организации, что и Джулиан Белл, Воган Филиппс получил сотрясение мозга и перелом руки во время воздушного налета повстанцев к северо-западу от Мадрида.

490

Джон Конрад Уотерлоу (1916–2010) – сын Сидни и Хелен Уотерлоу, впоследствии физиолог. В 1937 году он будет студентом Тринити-колледжа Кембриджа.

491

Сидни Филипп Перигал Уотерлоу (1878–1944) – выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа, давний друг Вулфов. Ежегодный ужин «Апостолов» состоялся в Лондоне.

492

Энтони Баттс (1900–1941) – художник, с которым у Уильяма Пломера завязалась тесная дружба. На ужине у Камеронов (Элизабет Боуэн и ее муж, см. 16 марта 1936 г.) ВВ встретилась с Энтони (Тони), богатым плейбоем, чья старшая сестра Мэри, которой он не доверял и которой стыдился, умерла в марте.

493

Мэри Фрэнсис Баттс (1890–1937) – английская писательница-модернистка, представительница богемы; сестра Энтони Баттса. Оба они родились от второй жены своего отца.

494

Элеонора Мари Сартон (1912–1995) – бельгийско-американская писательница, поэтесса и мемуаристка, писавшая под псевдонимом Мэй Сартон. Она приехала в Англию в 1936 году и позже познакомилась с Элизабет Боуэн. ВВ написала ей письмо с благодарностью за цветы и присланные стихи (см. ВВ-П-VI, № 3234), а рассказ самой Мэй Сартон о ее отношениях с ВВ см. в ее книге (1959) «Я знала Феникса».

495

Перси Биш Шелли (1792–1822) – английский писатель, поэт и эссеист.

496

Альберт Герберт Сидни Вулф (1879–1950) – старший брат Леонарда, биржевой брокер. Мать ЛВ и другие члены его семьи жили тогда в городе Стейнс-апон-Темза (Суррей).

497

Декоративная порода кур, названная в честь одноименного индейского племени.

498

Альфреда (Фреда) Вулф, урожденная Мейджор, – жена Герберта.

499

Сэр Сесил Морис Боура (1898–1971) – английский литературовед, мемуарист и переводчик, известный прежде всего работами о древнегреческой литературе. Вероятно, Боура был гостем Элизабет Боуэн на ужине 14 июня.

500

Энн Уоткинс была литературным агентом из Нью-Йорка.

501

Херд и Хаксли отплыли в Америку в апреле 1937 года; в октябре они отправились в лекционный тур, выступая на тему войны, мира, религии и т.д.

502

Маргарет Элизабет Кейнс, урожденная Дарвин (1890–1974), – жена брата Мейнарда, хирурга и библиофила Джеффри Кейнса. Ответ ВВ см. ВВ-П-VI, № 3263.

503

Ричард Ллевелин Дэвис (1912–1981) – архитектор, выпускник Кембриджа, сын Кромптона и племянник Маргарет Ллевелин Дэвис. В 1938 году он женился на Энн Стивен.

504

Джулиан Сорелл Хаксли (1887–1975) – английский биолог, эволюционист и гуманист, политик; первый генеральный директор ЮНЕСКО, сыгравший ключевую роль в создании этой организации и Всемирного фонда дикой природы.

505

Небольшая деревня и гражданский приход в графстве Бедфордшир.

506

Мэй Сартон, приходившая на чай к ВВ 21 июня, временно жила в квартире Джулиана Хаксли в загородном доме Зоологического общества, секретарем которого он являлся в 1935–1942 гг. Через Хаксли Мэй Сартон познакомилась с Котелянским, который в то время работал рецензентом издательства «Cresset Press», опубликовавшего ее первый роман (1938) «Гончая-одиночка».

507

Розмари Бересфорд (1916–?) – старшая дочь Джона Болдуина Бересфорда (1888–1940), госслужащего, литератора, коллеги по Казначейству и близкого друга Вулфов, Саксона Сидни-Тёрнера. В 1937 году Розмари закончила Ньюнэм-колледж Кембриджа.

508

Джоан Пернель Стрэйчи (1876–1951) – четвертая из пяти сестер Литтона, языковед, преподавательница французского языка, директриса Ньюнэм-колледжа Кембриджа.

509

Эдит Маргарет Кристал (1887–1963) – преподаватель теологии в Ньюнэм-колледже.

510

Великая французская революция (1789–1799) – крупнейшая трансформация социальной и политической системы Франции, приведшая к уничтожению в стране старого порядка и абсолютной монархии и к провозглашению Первой Французской Республики (1792).

511

Национальный биографический словарь; его составителем был Лесли Стивен (Л.С.).

512

Уильям Мейкпис Теккерей (1811–1863) – английский писатель-сатирик.

513

Бильбао (город на севере Испании, в Стране Басков) пал 18 июня под натиском восставших испанских войск, но около 4000 детей баскских детей были заблаговременно эвакуированы на линкоре «Royal Oak», высадившем их в Саутгемптоне 23 мая. Позже беженцы были распределены по различным загородным центрам, и группа, которую заметила ВВ, предположительно шла пешком от одного железнодорожного вокзала к другому.

514

На полях ВВ написала: «В среду, 23 июня, я купила четыре так называемые янтарные трубочки. Хочу посмотреть, как долго они выдержат без трещин». Смысл этого комментария не ясен.

515

Город на юго-востоке Англии в графстве Кент. В мае 1937 года Оттолин Моррелл перенесла инсульт и лечилась в частной клинике.

516

Филипп Эдвард Моррелл (1870–1943) – либеральный политик, ЧП в 1906–1918 гг. В 1902 году он женился на леди Оттолин Вайолет Энн Кавендиш-Бентинк.

517

Четвертый большой роман Джейн Остин, законченный в 1815 году.

518

Саксон Арнольд Сидни-Тёрнер (1880–1962) – госслужащий, член группы «Блумсбери».

519

Ребекка Уэст (1892–1983) – английская писательница, журналистка, литературный критик, суфражистка. Будучи молодой радикалкой, она писала в воинствующий феминистский еженедельник «Freewoman»; в 1912 году ее враждебная рецензия на роман Уэллса привела к их встрече и роману, прекращенному по инициативе Ребекки только в 1923 году.

520

Концертный зал в Южном Кенсингтоне. 24 июня в Альберт-холле состоялась встреча, организованная Национальным объединенным комитетом помощи испанцам под названием «Испания и культура», с целью сбора средств для детей баскских беженцев. Вулфы были в числе известных писателей, художников и артистов, приглашенных занять места на платформе позади выступающих.

521

Сэр Чарльз Филиппс Тревельян, 3-й баронет (1870–1958) – английский политик Либеральной, а затем Лейбористской партии; старший брат Р.К. Тревельяна.

522

Пабло Пикассо (1881–1973) – испанский и французский художник, скульптор, график, театральный художник, керамист и дизайнер.

523

Эдмонд Ксавье Капп (1890–1978) – английский художник-портретист и карикатурист, написавший портреты многих политиков, художников и музыкантов того времени.

524

Поль Лерой Робсон (1898–1976) – американский певец (бас), актер театра и кино. В своем письме Квентину Беллу Ванесса описала его как «настоящую звезду вечера – на него приятно смотреть… и голос вполне соответствует его внешности».

525

Уильям Олаф Стэплдон (1886–1950) – английский философ-футуролог и прозаик. 9 марта 1937 года он написал ВВ: «Спасибо. Моя работа так груба по сравнению с вашей. Ваша высокая оценка меня очень радует», – хотя не совсем ясно, что послужило поводом для его письма. Стэплдон отправил ВВ экземпляр своего романа (1937) «Создатель звезд». 15 июля 1937 года, отвечая на благодарственное письмо ВВ (потерянное), он выразил удовольствие от того, что «некоторые идеи в моей книге созвучны вашим мыслям».

526

Отсылка к стихотворению «Реквием» Роберта Льюиса Стивенсона.

527

Перси Бартоломью оставался садовником ЛВ вплоть до окончания войны.

528

Эрнест Хейг Риддел Алтунян (1889–1962), чей отец был врачом из Армении, владевшим больницей в Алеппо (крупнейший город Сирии), родился в Англии получил образование в Рагби и Кембридже, намереваясь стать помощником отца. Алтунян стал врачом в 1919 году и в октябре вернулся в Алеппо с женой и детьми, чтобы продолжить медицинскую карьеру.

529

Мэри Летиция Сомервиль Фишер (1913–2005) – единственная дочь Г.А.Л. Фишера, директора Нью-колледжа Оксфорда, и его жены Леттис; племянница Уильяма Фишера.

530

Адмирал сэр Уильям Вордсворт Фишер (1875–1937) – офицер Королевского флота. Г.А.Л. Фишер и Уильям Фишер были двоюродными братьями ВВ; последнего Вирджиния не видела с 1910 года, когда она участвовала в мистификации на «Dreadnought» (см. КБ-I).

531

В июле в Испании должен был состояться Второй международный конгресс писателей. Министерство иностранных дел отказалось выдать визы английским делегатам, хотя самые решительные, в том числе Стивен Спендер и Сильвия Уорнер, смогли обойтись без виз.

532

Сильвия Нора Таунсенд Уорнер (1893–1978) – английская романистка и поэтесса.

533

Сбором денег в Альберт-холле (было собрано около £1500) занималась некая Изабель Браун, обладавшая невероятным даром убеждения.

534

Маргарет Кэролайн Ллевелин Дэвис (1861–1944) – генеральный секретарь Кооперативной женской гильдии в 1899–1921 гг. Она оказывала сильное влияние на направление политической мысли и деятельности ЛВ после его женитьбы на ВВ и была верным другом для обоих. Джанет Кейс умерла в июле; ВВ согласилась на просьбу Маргарет (см. ВВ-П-VI, № 3272) и ее статья «Мисс Джанет Кейс: антиковед и учитель» вышла в «Times» от 22 июля 1937 года.

535

Практика медиума – человека, который, как считают последователи спиритуализма, служит более одаренным связующим звеном между двумя мирами: материальным и духовным

536

Сэр Уильям Монтегю Грэм-Харрисон (1871–1949) – английский юрист и госслужащий.

537

Элинор Касл Неф (1895–1953) – жена Джона Ульриха Нефа (1899–1988), американского экономического историка и преподавателя Чикагского университета.

538

Альбер Симон Эме Бюсси (1870–1954) – французский художник, женившийся на Дороти Стрэйчи (сестре Литтона, см. 27 июля 1938 г.).

539

Анри Эмиль Бенуа Матисс (1869–1954) – французский живописец, гравер и скульптор.

540

С момента последней записи у ВВ было множество социальных контактов. 30 июня Вулфы поехали в Уипснейд, чтобы поужинать с Мэй Сартон; выходные они провели в Родмелле, а 5 июля к ним на Тависток-сквер на чай приехали Нефы, посещавшие их в Монкс-хаусе четырьмя годами ранее (см. ВВ-Д-IV, 8 августа 1933 г.); приезд Нефов совпал с визитом к Вулфам леди Коулфакс и Энтони Баттса. 6 июля Вулфы ужинали с Хелен Анреп, а на следующий день не пошли на коктейльную вечеринку Бюсси и не встретились с Матиссом (однокурсником Симона). 9 июля, Саксон Сидни-Тёрнер пригласил Вулфов на ужин в клубе «Оксфорд и Кембридж», где они встретились с Бересфордом (см. 22 июня 1937 г.) и отставным советником Казначейства, сэром Уильямом Грэмом-Харрисоном.

541

Район, занимающий северо-западную часть лондонского района Хакни.

542

Сэр Джеймс Стивен (1758–1832), английский адвокат, связанный с движением за отмену рабства; прадед ВВ, шурин и друг Уильяма Уилберфорса.

543

Семейный склеп и надгробие в церковном дворе в Сток-Ньюингтоне были возведены Джеймсом Стивеном; надпись об Уилберфорсе добавлена после его смерти. В 1774 году родители Джеймса Стивена переехали из города в «очень приятный и благородный дом, расположенный в саду, на северной стороне Черч-стрит», где через год умерла его любимая мать (см. «Мемуары Джеймса Стивена», опубликованные издательством «Hogarth Press» в 1954 году).

544

Людвиг ван Бетховен (1770–1827) – немецкий композитор, пианист и дирижер.

545

Флорис Делаттр (1880–1950) – французский поэт, писатель и переводчик, профессор английской литературы в Сорбонне, опубликовавший в 1932 году книгу «Психологический роман Вирджинии Вулф». В своей статье, опубликованной в июльском номере «Études Anglaises» 1937 года, Делаттр написал: «Вирджиния Вулф проявляет себя как великий поэт-импрессионист с постоянно рвущейся наружу спонтанностью и одним из по-настоящему оригинальных художников, которыми может гордиться современная Англия».

546

Фредерик Маттиас Александер (1869–1955) – австралийский актер и писатель, разработавший технику Александера (альтернативная терапия, основанная на идее, что плохая осанка приводит к ряду проблем со здоровьем), которая позволяет распознать и преодолеть реактивные ограничения в движении и мышлении. ЛВ обратился к нему по рекомендации Бернарда Шоу для лечения тремора (см. ЛВ-I).

547

Алиса Вулф, урожденная Билсон, – жена Гарольда Вулфа, свояченица ЛВ.

548

Гарольд Сидни Вулф (1882–1967) – второй брат ЛВ.

549

Лица, живущие за счет ренты, то есть доходов, получаемых с капитала, как правило, размещенного в виде банковских вкладов, ценных бумаг, доходной недвижимости, земли, бизнеса, а также за счет доходов, получаемых от авторских прав и гонораров.

550

Майор Гарднер жил в Родмелле со своими детьми, Полом и Дианой; последняя была членом Лейбористской партии Родмелла и привела своего отца на собрание к Вулфам.

551

Перед отъездом в Испанию Джулиан Белл собрал три длинных полемических эссе, включая воспоминания о Роджере Фрае, отвергнутые Вулфами (см. 22 января 1937 г.), которые, как он писал Квентину, «причинят боль интеллектуалам, возможно, заставят задуматься, но в любом случае причинят боль». Джулиан попросил мать отправить эссе Т.С. Элиоту в надежде, что его издательство «Faber & Faber», опубликует их в виде книги. После смерти Джулиана, Элиот написал ВВ, чтобы она сообщила Ванессе, что, хотя сам он считает эссе весьма интересными, напечатать их не получится. В итоге они были опубликованы издательством «Hogarth Press» в сборнике «Джулиан Белл: эссе, поэмы и письма» в 1938 году.

552

Джон Родкер (1894–1955) – поэт, печатник и издатель ограниченных тиражей произведений писателей-модернистов.

553

Некий Джон Л. Грэм, роман «Хороший торговец» которого был выпущен издательством «Hogarth Press» в сентябре 1934 года. Он был молодым школьным учителем, «солдатом и чемпионом по бегу, но стал литератором» (см. ВВ-П-VI, № 3198).

554

Ада де Джонг – невестка миссис Вулф, матери ЛВ.

555

Шарль Морон (см. 10 ноября 1936 г.) и его жена, писательница Мари (1896–1986).

556

ВВ согласилась; ее статья «Америка, которую я никогда не видела…» вышла в совместном издании «Hearst’s International» и «Cosmopolitan» в апреле 1938 года.

557

Или игра в шары – собирательное название для широкого круга игр, похожих на боулинг.

558

Джеймс Хопвуд Джинс (1877–1946) – английский физик-теоретик, астроном, математик. Его книга «Загадочная Вселенная» вышла в 1930 году.

559

Жорж Санд (1804–1876) – французская писательница. ВВ читала ее книгу (1855) «История моей жизни».

560

Вероятно, роман «Майл-Энд» английской писательницы и поэтессы Кэтлин Нотт (1905–1999), опубликованный издательством «Hogarth Press» в 1938 году.

561

Фредерик Луис Макнис (1907–1963) – английский поэт, прозаик и драматург. В тексте имеется в виду книга Макниса и Одена «Письма из Исландии» – книга (1937) путешествий в стихах и прозе.

562

Жак Шамбрун (1906–1976) – нью-йоркский литературный агент. В конце июля ВВ получила от него телеграмму с предложением $1000 за рассказ; она отправила ему синопсис «Ювелира и герцогини», который он одобрил, но позже отклонил на том основании, что это психологическое исследование еврея, неприемлемое для его (неназванного) клиента из-за широко распространенных в Америке расовых предрассудков. После дальнейших хлопот и вмешательства ЛВ Шамбрун устроил все так, что два рассказа ВВ: «Фазанья охота» и «Ювелир и герцогиня» – вышли в двух последовательных выпусках «Harper’s Bazaar» в Лондоне и Нью-Йорке весной 1938 года. В общей сложности ВВ получила $960.

563

16 августа Т.С. Элиот написал ВВ, чтобы объяснить, почему он не написал, когда издательство «Faber & Faber» вернули Джулиану его эссе, – он был в Уэльсе без пишущей машинки и с гноящимся большим пальцем.

564

Сэр Эдвард Уайлдер Плэйфэйр (1909–1999) – английский госслужащий и бизнесмен. Выпускник Кингс-колледжа Кембриджа, он был близким другом Джулиана Белла, а в 1931 году поступил на государственную службу и работал в Казначействе. Плэйфэйр останавливался у Вулфов 21 августа, когда Мороны и Хелен Анреп были в Чарльстоне.

565

Джулиан Тоби Стивен (1880–1906) – брат Ванессы Белл и Вирджинии Вулф, умерший от брюшного тифа, которым он заразился в Греции.

566

Собрание, посвященное годовщине отправки первого британского медицинского подразделения в Испанию и «шести доблестным членам, отдавшим свои жизни за дело испанской демократии», состоялось в Доме друзей (Юстон-роуд, 173) 23 августа 1937 года.

567

Филипп Монтегю Д’Арси Харт (1900–2006) – выдающийся английский ученый-медик и пионер в области лечения туберкулеза.

568

Арчибальд Леман Кокран (1909–1988) – шотландский врач, современник Джулиана по Кингс-колледжу в Кембридже. Кокран и Харт – добровольцы, служившие в Испании, – были прикреплены к госпиталю «Escorial», в котором умер Джулиан.

569

Эдгар Веллер – шофер Мейнарда Кейнса.

570

Сторож Мейнарда Кейнса в поместье Тилтон.

571

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

572

Миссис Элизабет Кертис – директриса бывшей школы Анжелики Белл, Лэнгфорд-Гроув, в Эссексе. Она арендовала на лето ферму на холмах возле деревни Фирл.

573

Мисс Джин Томас – владелица дома для нервно- и душевнобольных в Кембридж-парке, где ВВ бывала не раз в качестве пациентки (в 1910, 1912–1913 гг.). ВВ знала Джин не только в профессиональном плане, но и как преданную подругу.

574

«Jonathan Cape» – издательство, основанное в 1921 году Гербертом Джонатаном Кейпом (1879–1960). Уильям Пломер вычитывал для них книги в качестве корректора.

575

Хью Монтгомери Нэтчбулл-Хьюджессен (1886–1971) – английский дипломат. Его самолет, направлявшийся из Нанкина в Шанхай, попал под пулеметный обстрел японцев (японо-китайская война, так и не объявленная официально, началась 7 июля 1937 года).

576

Город на северном побережье Испании, павший под натиском фашистов 26 августа.

577

См. эссе «Война и мир: письмо Э.М. Форстеру», опубликованное издательством «Hogarth Press» в сборнике (1838) «Джулиан Белл: эссе, стихи и письма». В письме Ванессе ВВ написала: «Лучшее, что я когда-либо читала из его произведений… и наконец-то я, кажется, поняла его точку зрения» (см. ВВ-П-VI, № 3305).

578

Деревня в Западном Сассексе. 9 сентября Вулфы поехали через Хэндкросс в Доркинг, чтобы выпить чаю с Маргарет Ллевелин Дэвис.

579

Ева Янгер, отец-врач которой умер в 1928 году, жила на Мекленбург-сквер. Они с Анжеликой Белл подружились, еще учась в частной школе. Ева часто гостила в Чарльстоне. Поездка в Сисингхерст состоялась в четверг, 16 сентября.

580

Достопочтенная миссис Фрэнсис Сент-Обин, урожденная Гвендолен Николсон (1896–1995), – писательница, покровительница Красного Креста; сестра Гарольда Николсона и близкая подруга Виты. ВВ познакомилась с ней в октябре 1933 года в Сисингхерсте.

581

Виктория Хосефа Долорес Каталина Сэквилл-Уэст (1862–1936) – английская аристократка; незаконнорожденная дочь 2-го барона Сэквилла и испанской танцовщицы, известной под псевдонимом «Пепита де Олива»; жена 3-го барона Сэквилла, своего кузена, и мать Виты. Женщина с огромной жизненной силой, обаянием и богатством, она с возрастом становилась все более взбалмошной и требовательной, а в 1919 году и вовсе оставила мужа.

582

Книга Виты «Пепита» о ее матери и их взаимоотношениях была выпущена издательством «Hogarth Press» в октябре 1937 года.

583

Джон Бойнтон Пристли (1894–1984) – английский романист, эссеист, драматург и театральный режиссер. В театре «Duchess» шла постановка его пьесы «Время и семья Конуэй».

584

Фабианское общество, фабианство или фабианский социализм – философско-экономическое течение реформистского и социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. Неизвестно, кому именно хотела написать и написала ли ВВ.

585

Вероятно, Джордж Дэвис (1906–1957) – американский редактор художественной прозы; редактор «Harper’s Bazaar» в 1936–1941 гг.

586

Джеймс Расселл Лоуэлл (1819–1891) – американский поэт, педагог, эссеист и дипломат, посол в Лондоне в 1880–1885 гг. и фактически крестный отец ВВ. Вероятно, речь идет о каком-то стихотворении из второго тома его поэтических фельетонов «Записки Биглоу».

587

Роберт Льюис Бэлфур Стивенсон (1850–1894) – шотландский писатель и поэт, автор приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель неоромантизма. ВВ цитирует его стихотворение «Памяти Ф.А.С.»

588

Порша Гренфелл Холман (1903–1983) – австралийский детский врач-психиатр, получившая образование в Кембридже и практиковавшая в Лондоне. Она была подругой Джулиана Белла и познакомилась с ним в Мадриде, где работала в Британском подразделении медицинской помощи. Вулфы беседовали с ней в Лондоне в июле и еще раз в Сассексе в начале сентября, когда она гостила в Чарльстоне.

589

Политика невмешательства в Гражданскую войну в Испании, формально принятая всеми великими державами, но открыто игнорируемая Германией, Италией и СССР, строго соблюдалась Великобританией.

590

«Maple & Co» – британский производитель мебели и обивочных тканей, основанный в 1841 году.

591

Деревня на севере Большого Лондона, отделенная от центра города лесопарковой полосой Хампстед-Хит. Роджер Фрай родился в Хайгейте, в доме по адресу Гроув, 6 (см. ВВ «Роджер Фрай: биография»); позже его отец купил дом № 5 по соседству.

592

Вулфы намеревались заехать в Кроули (город в Западном Сассексе) по пути в Родмелл, чтобы купить свинцового Купидона для своего сада, но либо не заехали, либо не купили.

593

Джоан Эдени Исдейл (1913–1998) – английская поэтесса из графства Кент. Она присылала Вулфам «кипы грязных тетрадей, исписанных каракулями с ужасной орфографией», но ВВ разглядела в ней настоящий талант. Ее первый «Сборник стихов» вышел в серии «Hogarth Living Poets» в феврале 1931 года, а через год последовал второй том – «Клеменс и Клэр». В итоге Вулфы познакомились со всей семьей Исдейл.

594

Кукмер-Хэйвен – район поймы в Сассексе, где река Кукмер встречается с Ла-Маншем между Истборном и Сифордом.

595

Ивонн Элен Капп, урожденная Майер (1903–1999), – английская писательница и политическая активистка, жена художника Эдмонда Каппа в 1922–1930 гг.

596

Неизвестно, о каком месте идет речь и что это был за грузовик.

597

Ф.Р. Хэнкок – кандидат от лейбористов в избирательном округе Льюиса на всеобщих выборах в 1931 и 1935 годах. Блик-хаус, или, как ВВ называет его в других местах, «ужас Хэнкока», был построен на вершине холма над Родмеллом.

598

Джеймс Веджвуд Дроубелл (1899–1979) – английский писатель, драматург и журналист. Он построил еще более заметный дом – бельмо на глазу для Вулфов, – чем дом Хэнкока.

599

Сесил Дэй-Льюис (1904–1972) – англо-ирландский поэт, писатель, переводчик.

600

Вероятно, речь идет о каталоге или рекламном проспекте «Book Society» – организованном в 1929 году британском книжном сервисе на основе подписки по образцу американского клуба «Book of the Month» («Книга месяца»).

601

Филипп Сидни Вулф (1889–1965) – младший из пяти братьев ЛВ, служивший вместе с Сесилом, следующим по возрасту, в Королевском гусарском полку во время Первой мировой войны. Филипп был ранен, а его брат убит одним и тем же снарядом в битве при Камбре в ноябре 1917 года.

602

87-летие миссис Вулф праздновали 29 октября.

603

Мартин Арнольд Абрахамсон (1870–1962) – двоюродный брат ЛВ, племянник миссис В.

604

Констанс Росс – давняя подруга миссис Вулф; мать Сильвии, жена Эдгара Вулфа.

605

Джон Мильтон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель и мыслитель, автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Чалфонт-Сент-Джайлс – деревня и гражданский приход в Бакингемшире, куда Мильтон уехал во время чумы в 1665 году, – находится по дороге в поместье Ротшильдов, где Филипп Вулф был управляющим.

606

У Филиппа Вулфа и Бэбс Лоундс (см. 13 января 1936 г.) было трое детей: Сесил, Филиппа и Мэри. ВВ и ЛВ ездили к ним на обед в воскресенье, 31 октября.

607

Перси Уиндем Льюис (1882–1957) – английский художник, писатель и теоретик искусства. ВВ читала его автобиографическую книгу (1937) «Взрывы и бомбардировка».

608

Новелла Ишервуда, выпущенная издательством «Hogarth Press» осенью 1937 года.

609

Хью Ричард Лоури Шеппард (1880–1937) – священник, декан Кентерберийского собора и христианский пацифист. Студенты избрали его почетным ректором Университета Глазго.

610

Популярное литературное периодическое издание, придерживавшееся антифашистских взглядов, основанное в 1936 году Джоном Леманном и закрытое в 1950 г. См. 3 мая 1938 г.

611

Депутация, представляющая стороны, подписавшие петицию «О международном расследовании фундаментальных причин соперничества и конфликтов между нациями»; согласно «Times» от 2 ноября, среди присутствовавших была и ВВ.

612

От церкви Св. Иакова (на углу Гарлик-хилл и Верхней-Темзы-стрит) до церкви Св. Марии (у Ламбетского дворца на южном берегу Темзы) около двух миль пешком.

613

Английская ежедневная газета-таблоид, выходящая с 1900 года.

614

Статья ЛВ «Уничтожает ли образование мышление?» вышла в «Listener» от 22 декабря 1937 года. Его «резкое письмо» хранится в Библиотеке университета Сассекса.

615

Вулфы ездили в Кембридж с ночевкой 12 ноября, когда ЛВ выступал с речью «Колониальная проблема» перед Новым движением за мир в Кингс-колледже. Среди прочих они виделись с Лукасами, а на следующее утро с Энн и Джудит Стивен.

616

Фрэнк Лоуренс («Питер») Лукас (1894–1967) – английский антиковед, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа, член общества «Апостолов», литературовед, поэт, писатель, драматург, политический полемист.

617

Пруденс Далзелл Уилкинсон – малоизвестная скульпторша; вторая жена Питера Лукаса.

618

Город в графстве Саффолк. По пути домой Вулфы заехали в Ньюмаркет на обед.

619

Кэтрин Элизабет Льюис (1878–1961) – младшая дочь богатого и выдающегося викторианского солиситора сэра Джорджа Льюиса. Хатчинсоны ужинали с Вулфами 27 ноября; Адриан Стивен и Кэти Льюис приходили на чай 28 ноября.

620

Сесиль Элис Дакворт, урожденная Скотт-Чад (1891–1960), – жена Джеральда Дакворта, единоутробного брата ВВ, умершего 28 сентября 1937 года. Вулфы навестили ее 4 ноября.

621

Гораций Уолпол, 3-й граф Орфорд (1717–1797) – английский писатель, основатель жанра готического романа, библиофил и коллекционер. Вероятно, ВВ купила двухтомное издание (1918) «Дополнений к письмам Горация Уолпола» под редакцией Пейджета Тойнби.

622

8 ноября открылась 5-я книжная выставка «Sunday Times». Вита Сэквилл-Уэст подписывала экземпляры своей книги «Пепита», выставленной на стенде «Hogarth Press».

623

Фредерик Темпл Гамильтон-Темпл-Блэквуд, 1-й маркиз Дафферин и Ава (1826–1902), – английский государственный деятель, генерал-губернатор Канады (1872–1878), вице-король Индии (1884–1888). Дафферин был дядей Гарольда Николсона, который в 1937 году как раз выпустил его биографию под названием «Башня Елены».

624

Сэр Аллен Лейн (1902–1970) – английский издатель, основавший издательство «Penguin Books», которое известно тем, что популяризировало книги в мягкой обложке. См. ВВ-П-VI, № 3330 – письмо ВВ Дэнису Робертсу с отказом принять участие в отборе книг для серии «Pelican», которую Аллен Лейн начал в 1937 году.

625

Возможно, £25 были получены от ЛПТ за «Конгрива»; остальные выплаты поступили от указанных изданий (см. 11 и 17 августа 1937 г.).

626

Выставка «Последние работы Дункана Гранта» проходила в помещениях лондонских арт-дилеров «Thomas Agnew & Sons» на Олд-Бонд-стрит, 43. ВВ посетила закрытый показ 11 ноября.

627

Сидни Джеймс Вебб (1859–1947) и его жена Беатриса (1858–1943) – социальные реформаторы, столпы Фабианского общества, основатели Лондонской школы экономики и еженедельника «New Statesman».

628

Джордж Бернард Шоу (1856–1950) – выдающийся драматург и романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925).

629

Деревня в Хэмпшире, где жили Веббы.

630

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) – французский писатель, политик и дипломат, ультрароялист, виконт, консерватор, один из первых представителей романтизма.

631

Термин «синяя книга» означает альманах или подборку статистики и информации. Он восходит к XV веку, когда большие синие бархатные книги использовались для ведения учета парламентом Англии. Неизвестно, что именно имеет в виду ВВ.

632

Мартин Секер (1882–1978) – лондонский издатель, выпускавший книги таких авторов, как Д.Г. Лоуренс, Томас Манн, Норман Дуглас, Генри Джеймс и Джордж Оруэлл.

633

Ни одна картина Дункана Гранта, находящаяся сейчас в Монкс-хаусе, не соответствует тем трем, которые, согласно каталогу выставки «Agnew’s», стоили £35. Адриан и Карин Стивен переехали в дом по адресу Йорк-террас, 26.

634

Лорд Айвор Чарльз Спенсер-Черчилль (1898–1956) – младший сын 9-го герцога Мальборо и его первой жены Консуэло Вандербильт. Незаинтересованный в государственных делах, он посвятил свою жизнь изучению искусства и коллекционированию французской импрессионистской и постимпрессионистской живописи.

635

17 декабря Хелен Анреп устроила «вечеринку художников» в смежных студиях Дункана Гранта и Ванессы Белл на Фицрой-стрит, 8, чтобы прорекламировать недавно открывшуюся Школу рисунка и живописи (позже известную как Школа Юстон-роуд) и собрать средства для ее поддержки. Миссис Анреп, которая после смерти Роджера Фрая переехала с Бернард-стрит на Шарлотт-стрит, ужинала у Вулфов 16 декабря.

636

Джозеф Уитакер (1820–1895) – английский издатель, основавший так называемый Альманах Уитакера, содержавший «описание астрономических и других явлений, а также огромное количество информации касательно правительства, финансов, населения, торговли и общей статистики различных стран мира». ВВ часто прибегала к Альманаху при написании «Трех гиней».

637

Ванесса и Анжелика вернулись из Франции 17 января, а 22-го Вулфы ужинали с ними в Чарльстоне. С Рождества в Родмелле действовали ограничения, связанные с ящуром.

638

Маргарет Этель Сторм-Джеймсон (1891–1986) – английская журналистка и писательница; президент английского ПЕН-клуба в 1938–1944 гг. Неизвестно, где и как было выражено ее разочарование.

639

Эссе Шарля Морона о характере и уме Джулиана было опубликовано в качестве предисловия ко второй главе посмертного сборника (1838) «Джулиан Белл: эссе, стихи и письма».

640

Лесли Альфред Хамфри (1917–1949) – студент Тринити-колледжа Кембриджа в 1935–1938 гг., получивший степень по естественным наукам.

641

Уильям Хэзлитт (1778–1830) – классик английской эссеистики, популяризатор творчества Шекспира.

642

Длинное письмо Филиппа Моррелла от 31 января 1938 года и его еще более длинный ответ на письмо ВВ (см. ВВ-П-VI, № 3362) хранятся в архиве Монкс-хаусе. Филипп был болен, и «все это время мне грустно, что живем так далеко друг от друга… и я вспоминаю былые дни в Гарсингтоне и Ричмонде, когда ты казалась мне самым чудесным существом в мире».

643

Соглашение (см. ВВ-П-VI, № 3345), по которому Джон Леманн стал партнером ЛВ в «Hogarth Press», выкупив долю ВВ за £3000, было подписано 23 января и вступило в силу в апреле 1938 года.

644

Ежегодные лекции по литературе в Тринити-колледже Кембриджа. Лорд Дэвид Сесил прочел шесть лекций весной 1941 года на тему «Томас Харди, романист: оценка критиков».

645

В 1938 году директор Уодхэм-колледжа Оксфорда вышел на пенсию; его приемником стал Морис Боура.

646

Джек Хаббард был рабочим на ферме в Родмелле. Развода он не получил. Дорис Томсетт см. 5 сентября 1938 г.

647

Одри – дочь Уильяма Дедмана – соседа Вулфов в Родмелле, помогавшего им с садом Монкс-хауса и работавшего церковным сторожем (см. ВВ-Д-I, ВВ-Д-II).

648

Концепция «аутсайдеров» (см. «Три гинеи») и возможность создания общества или газеты с таким же названием часто становились предметом размышлений ВВ в этот период.