# Корсары Николая Первого

Михаил Михеев

Середина девятнадцатого века. Россия – сильнейшая держава в мире. А сильных не любят и, собравшись, бьют толпой. Именно так и началась Крымская война.
На самом деле, эта война закончилась вничью, но у врага было самое разрушительное оружие – пресса. Именно газетчики смогли убедить весь мир, включая саму Россию, в том, что она проиграла. И именно эта вера стала тем первым камушком, который породил лавину. Пройдет меньше семидесяти лет – и она погребет Великую Континентальную Империю. Но что будет, если среди честно исполняющих приказ офицеров найдется кто-то, для кого закон не писан? Что, если интервенты столкнутся с теми, кто не просто воюет с ними из чувства долга, а смотрит на «цивилизованных» европейцев, как хищник на добычу? Именно это и предстоит ощутить на собственной шкуре тем, кто решил нести свет цивилизации «русским варварам».

> Споемте, друзья, ведь завтра в поход

> Уйдем в предрассветный туман.

> Споем веселей, пусть нам подпоет

> Седой боевой капитан.

> Прощай, любимый город!

> Уходим завтра в море.

> И ранней порой мелькнет за кормой

> Знакомый платок голубой.

> А. Д. Чуркин. «Вечер на рейде»

© Михаил Михеев, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

– Николай Павлович! Николай Павлович! Да проснись же ты, увалень!

Человек открыл глаза. Голос был отвратительно знакомым. Отвратительно потому, что с похмелья любой звук кажется чем-то средним между расстроенным роялем и ржавой пилой, слегка дополненным ударами кувалды в темечко. А знакомым… Уж денщика-то сложно не узнать. Да и кому еще, как не «дядьке», ходившему за тобой с малолетства, придет в голову обращаться к нему на «ты»?

Осторожно сползя с кровати, он встал и подошел к окну. Раскрыл створки, негромко скрипнувшие. Со стороны и не слышно, однако в нынешнем состоянии чувства у него были обострены.

– Чего тебе?

– Николай Павлович, курьер. Вас срочно в Петербург вызывают.

– Что случилось?

– Не знаю, не говорят. Но что-то важное. Капитан, преображенец[1], важный такой, что аж слова через губу цедит.

Последние слова прозвучали с отчетливо слышимым неодобрением. Все же денщик хоть и происходил из крестьян и в «няньки» был выбран из-за богатырской стати и преданности, а не за ум и образование, таскался за своим подопечным всюду. Много где бывал, многое видел. В том числе и разных людей, и на балу, и на войне. При этом очень часто потомственные аристократы, ведущие свой род чуть ли не от Рюрика, запросто ели в походе солдатскую кашу и рукоприкладством не увлекались. Все по заветам Суворова, с которым «дядька» хаживал в Италию.

Но были и другие. Чаще всего из тех, кто древностью рода похвастаться не мог, зато гонору хватило бы на десяток. Таких изрядно добавилось за последнюю сотню лет, и если основатели родов, получившие офицерские звания из рук Петра за подвиги в боях, по большому счету оставались все теми же солдатами, то их дети, а особенно внуки изо всех сил пытались забыть свои корни. С простыми солдатами такие не церемонились. Правда, здесь и сейчас вряд ли кто-то решился бы на рукоприкладство, понимая, какие могут случиться последствия, но «поставить на место» холопа – это они завсегда готовы.

– Ясно, – подопечный задумался. Потом обернулся на миг, посмотрел на кровать, на спящую женщину, прекрасную в своей юности. – А хотя бы насколько срочно – сказал?

– Говорит, только вам, лично в руки.

– Ну и пусть подождет. Что там могло случиться такого, что среди ночи будят. Скажи, через час… – тут он вновь скосил глаза на кровать и поправился: – Нет, через два буду. Все, иди уж, не стой укором совести.

Он задержался на два часа и больше никогда не возвращался в эти места. Никогда не видел эту женщину, мимолетную подругу в длинной череде таких же. Но, сам того не зная, задержкой этой он перевел историю империи на новый путь. Впрочем, ничуть не менее кровавый.


Май 1854 года. Балтика

«Князь Варшавский», тридцатипушечный корвет, лениво покачивался на темных волнах. Капитан первого ранга Евгений Андреевич Беренс, стоя на мостике корабля, мрачно разглядывал открывающийся перед ним пейзаж. На сердце было неспокойно. Да и вообще, ему все здесь не нравилось.

Начать с того, что он командует далеко не самым мощным кораблем Балтийского флота. Вдобавок еще и не счастливым в плане командования – за чуть более двадцати лет службы на нем сменилось чересчур много командиров. Беренс был уже десятым, точнее, одиннадцатым, поскольку Шлеину пришлось командовать «Князем» дважды. Многовато…

Нет, сам по себе корабль был неплох. Построенный на верфях Филадельфии, он был достаточно быстр, прочен, мореходен. Что ни говори, янки умеют строить корабли. Сказывается кровь предков – еще недавно они были британской колонией, а жители коварного Альбиона кто угодно, только не трусы и не плохие мореходы. В кораблестроении они тоже знают толк. Конечно, там хватает выходцев из Франции, Испании… Но кораблестроители хороши и у них, поэтому неудивительно, что дела у американцев идут вполне неплохо. Нет, сам по себе корабль достойный, если бы не одно «но».

В Кронштадте Евгения Андреевича ждал линейный корабль «Константин», проходящий спешное переоборудование. Сейчас он готовился к выходу из дока, где на него только-только закончили устанавливать паровую машину. От командира линкора всего один шаг до адмиральских эполет, но для этого надо хорошо себя показать на новом месте службы[2]. По сути, Беренсу необходимо было сейчас находиться в Кронштадте, готовясь к приему корабля, но у какого-то штабного умника родилась идея, выглядевшая довольно перспективно. Если конкретно, уничтожить навигационные знаки, в изобилии раскиданные на берегах и островах Балтийского моря.

Вообще, так не воюют, но Беренс признавал, что здравое зерно в этой мысли имелось. Балтийское море негостеприимно. Погода меняется резко, навигационная обстановка сложная. Мели и скалы, изрезанные фиордами берега. В шхерах можно спрятать что угодно. В общем, если еще и навигационные знаки демонтировать, то это изрядно осложнит жизнь британцам, эскадра которых полтора месяца назад прошла Датские проливы и теперь угрожала русскому побережью вообще и Санкт-Петербургу в частности.

Вот и отправили их корвет, до того прикрывавший столицу, занять позицию на северном фарватере. Благо чем заменить его было. На взгляд Беренса, корабль для такого задания не слишком подходил, все же корветы предназначены для выполнения несколько иных задач. Тут больше подошли бы канонерские лодки, мелкосидящие и способные уйти от любой угрозы, просто спрятавшись у берега, пройдя впритирку к скалам. Увы, с канонерками дело обстояло не слишком хорошо.

Все же состояние Балтийского флота перед началом войны описывалось всего одним словом: «бардак!» Если с кораблями первого ранга, зримым символом имперской мощи, дело обстояло еще более или менее приемлемо, то в каком состоянии более легкие корабли и сколько средств необходимо для поддержания их боеспособности, не смог бы сказать ни один чиновник от Адмиралтейства. Вот и получилось… что получилось. И пришлось посылать для проведения диверсии совершенно не предназначенные для этого корветы. У каждого свой курс, своя зона ответственности. И свои риски, чего уж там.

Конечно, приятнее было бы идти в составе эскадры, пускай даже легких сил. Однако логика в решении командования тоже имелась. Со слабым противником и один корвет справится, а от сильного придется улепетывать и эскадре. Не говоря уже о том, что резко ограничиваются возможности охвата побережья. Корветов у русских тоже оказалось маловато, увы, и закрыть все направления эскадрами ну никак не получалось. Вот и приходилось лихим капитанам действовать на свой страх и риск, спать вполглаза и надеяться на лучшее.

Пока «Князю Варшавскому» исключительно везло. Все же русская смекалка, помноженная на русскую же храбрость, творит чудеса. Как ни странно, главной проблемой было то, что людей приходилось высаживать на шлюпке, оставаясь на приличном удалении от берега. В результате каждый этап операции оказывался длинным и рискованным, однако приказы не обсуждают. И приходилось Евгению Андреевичу каждый раз, сжав зубы и изо всех сил не показывая своей обеспокоенности, отдавать приказ, а потом смотреть вслед шлюпке, гадая, вернутся его люди на корабль или нет.

Тяжела доля командира. Каждый день решать, кто из твоих подчиненных умрет сейчас, а кто завтра – такого и врагу не пожелаешь. Лучше уж самому в бой, там хотя бы ты в этом плане ничем не отличаешься от своих людей, смерть для всех одна. Вот только как раз боя ему требовалось избежать любой ценой – как ни крути, а новейшие британские корабли превосходили корвет и в скорости, и в мощи огня. И они – не турки, против которых русские выходили в меньшинстве и почти всегда побеждали. С британцами ситуация, когда один бриг справляется с двумя линкорами, не пройдет в принципе.

Однако пока что судьба щадила храбрецов. Британских кораблей им так и не встретилось, да и вообще море было на редкость пустынным. Разве что пару раз мелькнули на горизонте паруса рыбачьих лодок. Война, этим все сказано.

– Все готово, Евгений Андреевич! Разрешите отправляться?

Беренс обернулся, посмотрел на говорившего. Мальчишка, не прошло и года, как примерил погоны мичмана. По молодости не боится ни бога, ни черта, в глазах огонь! Немногим более двадцати лет тому назад Беренс и сам был таким же. Увы, годы добавили цинизма и притушили огонь, и потому капитан первого ранга иногда чуточку завидовал таким мальчишкам, у которых все еще впереди. Если, конечно, их не подстрелят на взлете.

Конкретно этого представителя славного племени вчерашних гардемаринов Беренс не очень жаловал. Умный – и по молодости не скрывает этого. Но ум… несколько странный. Чересчур увлечен техническими новинками, а паруса над головой его, похоже, не слишком прельщают. Вдобавок совершенно не обращает внимания на авторитеты. Тоже по молодости, конечно. И не умеет следить за языком. Но – храбр, этого не отнимешь. И высаживался в этом походе больше всех. Пожалуй, больше двоих любых младших офицеров корвета, вместе взятых.

– Хорошо, Александр Александрович, отправляйтесь. Кого возьмете?

– Гребешкова.

Беренс медленно кивнул. Гребешков – это хорошо, это правильно. Унтер-офицер, артиллерист. Как наводчик звезд с неба не хватает, но в такого рода вылазках ему пушки не наводить. Зато обладатель саженного роста и поистине медвежьей силы, что не раз доказывал в портовых драках. Отметился не только в Кронштадте, но и в Марселе, Копенгагене и даже Лондоне. Впрочем, невелико достижение. Мало в мире таких портов, в которых русские не разнесли бы пару-тройку кабаков. А главное, спокойный и даже чуточку флегматичный выходец из архангельских поморов своей рассудительностью несколько уравновесит чрезмерно горячего по молодости командира. И мичман это прекрасно понимает, не зря же берет с собой Гребешкова уже пятый раз подряд.

– С Богом, Александр. И возвращайтесь сразу же, как сделаете работу.

Мальчишка четко, как на плацу, щелкнул каблуками, развернулся и через какую-то минуту уже сидел в баркасе. Три пары весел разом поднялись, вспенили воду, и шлюпка медленно, солидно переваливаясь на волнах, двинулась к берегу.

Глядя вслед, Беренс невольно поморщился. Не позавидуешь им. Погода мерзкая – низкая облачность, то и дело налетает дождь. Противный, мелкий, обычный для Балтики. Видимость отвратительная… И как-то неприятно сосало под ложечкой. Нет, Беренс не верил в предчувствия, но все же, все же…


Работа сегодня выпала простая. Деревянный щит, сколоченный из досок. Сами доски толстые, но качеством так себе, да еще и порядком разбухшие на сыром морском ветру. Белая краска сползала лохмотьями. Пожалуй, стоило ее обновить, но сейчас предстояло разрушить сам знак. Что поделаешь, судьба.

Хорошо все-таки, что моряков, как и солдат, набирают в основном из крестьян. Крепкие мужики, образованием, а зачастую и интеллектом не блещущие, зато с топором обращаться привычные с детства. Слегка подгнившие столбы, на которых крепился щит, они срубили в два счета, после чего разбили на досочки и саму конструкцию. Отнесли в сторону, покидали в подходящие ямы. Ну и все. Конечно, можно было бы замаскировать их чем-то, но завядшие листья и трава сама привлекает внимание. Сейчас весна, пройдет не так много времени, и буйная трава самостоятельно замаскирует следы вандализма, сделав это даже лучше человека.

Работали споро – чай, не в первый раз. И впряглись в растаскивание деревянного мусора все, невзирая на чины. Мичман тягал сырые доски вместе со своими матросами и не жаловался. Те, в свою очередь, не обращали внимания – привыкли. Когда это случилось в первый раз, какой-то салажонок, не прослуживший и года, что-то шепотом спросил у боцмана. Гаврилыч, подкрутив седой ус, только рукой махнул, и до Александра донесся обрывок фразы: «…молодой ышшо, не наигрался…» Но матросский телеграф работает быстро, и в следующий раз то, что его благородие пашет вместе со всеми, уже не вызывало удивления. И, что характерно, отношение матросов, убедившихся, что это была не разовая блажь, стало иным. Словно если не растаяла, то очень просела стена, отделяющая офицера от нижних чинов. Во всяком случае, в таких вот десантах, когда нет рядом строгого пригляда старших, так уж точно.

– Ну что, вашбродь, закончили вроде, – Гребешков подошел к Александру, отряхивая широкие, как лопаты, покрытые мозолями так, что кожа напоминала дубовую кору, ладони. Они с мичманом были обладателями примерно одного роста, но канонир выглядел чуть не вдвое шире. Последнему, впрочем, изрядно способствовала мешковатая рабочая одежда. – Пора.

– Спасибо, Егор. Возвращаемся.

Гребешков кивнул, повернулся к матросам, что воспользовались моментом и решили малость расслабиться, но в этот момент раздался короткий резкий свист.

– Вашбродь, смотрите!

Мустафа Сафин, крещеный татарин из глухой деревушки под Казанью, являлся счастливым обладателем сразу нескольких достоинств. Во-первых, несмотря на малый рост, он был опасен в драке, ибо отличался и неожиданной силой, и ловкостью угря. Во-вторых, обладал сочетанием отменного зрения и внимания, из-за которых его часто ставили в дозор. Ну и в-третьих, он никогда не трепался просто так, а потому взволнованные нотки в его голосе заслуживали самого пристального внимания.

– Что там, Муська? – хмуро спросил Гребешков, не отставая от офицера, быстрым шагом направляющегося к дозорному. – Чаек испугался?

– Вашбродь, Егор Иванович, гляньте!

Посмотреть и впрямь было на что. Все же не каждый день корабль, который должен тебя ждать, начинает спешно поднимать паруса. Впрочем, это как раз обговаривалось, и причина для такого может быть только одна.

– Вон туда, туда смотрите!

Александр проследил взглядом за жестом Сафина и уже через какие-то секунды понял, что имеет в виду молодой матрос. Из-за мыса, браво разрезая волну, в их сторону направлялись два корабля, и даже на таком расстоянии можно было понять: каждый из них заметно крупнее «Князя Варшавского». А так как своих тут находиться априори не могло, стало быть, англичане. Или, возможно, шведы, которые пока вроде бы нейтральны. Вот только их «нейтралитет» означает лишь, что они будут пакостить, где только могут, и не преминут под шумок утопить русский корабль, зная, что им за это ничего не будет. Подлый народ. Сколько раз уж их русские за это били – и все равно никак не успокоятся.

Хотя нет, не шведы. Корабли явно паровые, из труб валит густой дым. А вот на корвете их заметили поздно. Видать, из-за погоды. Ч-черт!

Эх, жаль не взял с собой подзорную трубу. Александр мысленно выругался, неосознанно копируя манеру их боцмана. Впрочем, неважно. Он резко повернулся к спутникам и скомандовал:

– Сафин, продолжайте наблюдение. Замаскируйтесь тут, чтоб ни одна муха вас не видела. Егор Иванович, берем матросов и прячем шлюпку. Что-то мне подсказывает, это сейчас может оказаться совсем не лишним.

Пока группа мичмана Верховцева спешно маскировались, на море развивалась маленькая трагедия. Два колесных фрегата королевского флота, «Леопард» и «Один», вышли к месту стоянки «Князя Варшавского» случайно и не были готовы к бою так же, как и он. И теперь обе стороны, одна поднимая паруса, другая разводя пары, спешно готовились к схватке, в которой у каждого из противников имелись козыри. Правда, чуточку разного номинала.

Хотя колесные фрегаты или, по русской классификации, пароходофрегаты и были формально классом выше русского корвета, они несли заметно меньше орудий. «Леопард» – восемнадцать, а «Один» и вовсе шестнадцать. И в этом не было ничего удивительного.

Еще со времен первых серьезных морских баталий, еще до того, как лихие голландские адмиралы преподали британцам хороший урок, а их знаменитый де’Ритер и вовсе ходил по Темзе, наводя орудия своих кораблей на неприятельскую столицу… Да что там! Еще до того, как «Непобедимая армада» с честью выдержала генеральное сражение и лишь жестокий шторм спас Британию от разгрома, кораблестроители поняли довольно простую истину. Лучшего места для размещения артиллерии, чем борта, для парусных кораблей придумать сложно.

И бороздили океаны парусные гиганты, несущие иной раз заметно больше сотни пушек на нескольких палубах. Вот только когда в гонку морских вооружений вмешался пар, ситуация разом изменилась. Пароходы, оснащенные гребными колесами, обладали немалым числом преимуществ, но и серьезные недостатки у них имелись. Одним из этих недостатков оказалось порочное расположение колес, перекрывающих большую часть бортов, не давая устанавливать вооружение. Вторым недостатком являлась общая громоздкость самих двигателей, несовершенных еще паровых машин, «отъедающих» немалую часть полезного объема. Неудивительно, что инженеры работали не покладая рук, и вот машины в кратчайшие сроки научились делать более компактными, а в качестве движителя начали использовать винт. Гребные колеса быстро становились архаикой, но эти два представителя тупиковой ветви гонки вооружений несли именно их.

С другой стороны, по сравнению с обычным парусником такие пароходы имели немалое преимущество в маневренности. Плюс независимость от ветра – это дорогого стоит. В море, да в свежий ветер, Беренс не побоялся бы схватиться с любым из идущих на него фрегатов, дымя, словно графская кухня. Там на его стороне были бы и скорость, и огневая мощь. Не в качестве – Беренс понятия не имел, насколько мощные пушки британцы впихнули на свои самоплавающие камбузы, – но в количестве уж точно. Жаль только, при относительно слабом ветре и узости местных фарватеров ситуация менялась на противоположную. И потом, врагов было все же двое.

Перед Беренсом стоял непростой выбор: уйти, бросив своих людей, или принять неравный бой с невеликими шансами на выживание. Но капитан был умным человеком, и вариант со внезапным появлением врага был заранее обговорен с офицерами. Отчасти еще и поэтому большинство из них не жаждали участвовать в вылазках. Итак, ему предстояло уйти и по возможности вернуться позже. Или не вернуться – в этом случае по прошествии определенного срока морякам придется выбираться самостоятельно. Не очень хорошо оставлять своих, но тут уже никуда не деться, а так шанс будет у всех.

Матросы в лихорадочном темпе ставили паруса. Впрочем, торопливыми их действия не выглядели – по уровню профессионализма русский флот мог кое-чему поучить и заносчивых выходцев из Туманного Альбиона. Работали четко, слаженно, но ветер, ветер…

Сейчас ветер играл на стороне врага. Он не слишком силен, но с этим еще можно смириться. Главное, для того, чтобы наполнить паруса и заставить корвет двигаться, ему требовалось время. А британские пароходы уже шли на шести узлах и продолжали разгоняться. Вряд ли они выдадут паспортные десять, все же дальние переходы не лучшим образом сказываются на состоянии механизмов, да и обрастание днища, пусть в северных морях оно невелико, тоже дает о себе знать. Но они успеют выйти на дистанцию залпа прежде, чем корвет сможет уклониться от боя.

Что же, Беренс был не только «на хорошем счету». Храбрый человек и грамотный моряк, он умел взвешивать шансы и хорошо знал, на что способен его корабль. Идущий головным «Леопард», развернутый к русским носовой проекцией, был не слишком хорошей мишенью. Но точно так же Беренс был уверен в своих людях и не сомневался: русские артиллеристы лучшие в мире. Оставалось лишь обеспечить им максимально комфортные условия для стрельбы, а это уже – обязанность капитана.

– Все зависит от вас, братцы, – сказал он артиллеристам, не погнушавшись собрать всех, и офицеров, и нижних чинов. Кто-то мог быть не в восторге, однако же – какая разница? Если корабль пойдет на дно, все они будут плавать в одной и той же воде. И в том, что сдаваться никто не собирается, тоже понимал весь экипаж. Смерть предпочтительней позора. Случаев, подобных «Рафаилу»[3], в русском флоте быть не должно!

Британцы, очевидно, поняли все и сразу, аккурат в тот момент, когда успевший набрать приличную скорость корвет резко, почти валясь на борт, начал разворот. К тому времени дистанция между кораблями составляла не более семидесяти саженей[4], и носовые орудия британцев уже вовсю перестреливались с кормовыми у русских. Впрочем, без особого эффекта вследствие качки и слабости самих орудий. Реакция британцев была мгновенной, они начали замедляться и, в свою очередь, разворачиваться. Вот только и остановить, и развернуть корабль водоизмещением две тысячи триста тонн – не такое простое дело.

В результате в момент русского залпа «Леопард» оказался в крайне невыгодной позиции, уже подставив борт, но еще не имея возможности ввести в дело свою артиллерию. Да еще и сократил дистанцию почти на двадцать саженей, что позволило «Князю Варшавскому» ударить практически в упор.

Стоит признать, русские артиллеристы показали класс. Полдюжины дырок, проделанных в борту и надстройках ядрами не самого крупного калибра, и одно разбитое орудие… Неприятно, однако совсем не смертельно, даже не слишком опасно. Однако попадание в левое гребное колесо – это куда хуже, для парохода фактически паралич. Фрегат мгновенно потерял управление, и, хотя развернувшийся корвет прошел мимо него встречным курсом на небольшой дистанции, его залп пропал втуне. Попасть куда-то с выписывающего непредсказуемую циркуляцию и быстро теряющего ход корабля – это надо не только постараться, но и крепко поймать за хвост удачу.

Заработав на проходе всего одно практически безобидное попадание в надстройке и успев ответить из кормовых орудий, корвет лихо проскочил мимо противника, продолжая разворот, и, ловя развернувшимися парусами ветер, прошел за кормой британца. Теперь Беренсу противостоял лишь один противник.

Изначально расчет окрыленного первым успехом Беренса был прост, как гвоздь, и надежен, как удар кувалды. Орудия левого борта разряжены? Плевать! Все равно «Леопард» стопорит машину, иного варианта вернуть хоть какой-то контроль за фрегатом не просматривается. Значит, какое-то время он фактически выключен из боя, шансы дотянуться до наглого русского есть только у кормовых орудий, а это несерьезно. Стало быть, противник у него сейчас один.

Оставалось всего два варианта. Или заметно отставший от головного корабля британец будет выдерживать прежний курс, и тогда корвет, повернув, имеет шанс «обрезать» ему нос. В сторону противника смогут работать все орудия ранее не стрелявшего правого борта, а тот ответит разве что носовыми. Удачный продольный залп в упор вполне может нанести противнику серьезные повреждения, и дальнейший ход боя зависит исключительно от его результатов. Или сбежать, пользуясь форой, или добить, если очень повезет, или еще что.

Второй вариант – это если британцы начнут поворот. Тогда держать курс – и проскочить по носу или корме противника. Разумеется, обстрелять его не получится, орудия левого борта только что разряжены, но и он достанет «Князя» разве что из одного-двух орудий вне зависимости от того, куда повернет. Это вполне можно вытерпеть.

Беренс не учел лишь одного нюанса. Британский капитан не уступал ему ни в опыте, ни в тактическом мышлении. Скорее, даже превосходил – столько, сколько британский, не плавал ни один флот в мире. И возможные действия своего визави он просчитал мгновенно.

Хладнокровно дождавшись момента, когда корвет начал поворот, обозначив тем самым свои намерения, англичанин фактически зеркально его повторил, ложась на параллельный курс. Небольшое отставание он компенсировал лучшей маневренностью парохода, и в результате корабли встали борт о борт на «пистолетной» дистанции, после чего обменялись мнениями о происходящем.

Корпус «Князя Варшавского» задрожал от ударов. У русских оказалось больше орудий, англичане брали калибром. И, в принципе, обе стороны пытались обездвижить врага. Русские старались поразить огромное, неуклюжее гребное колесо, и это им вполне удалось. Все же кораблям со столь ярко выраженной уязвимостью клинч противопоказан. Но и британцы не остались в долгу.

Когда грот-мачта его корабля, не пережив удара ядра, начала медленно и величественно рушиться, Беренс не сдержался и выдал такую тираду, что ей позавидовал бы и матерый боцман. Но делу это помогло мало, корабль, неожиданно обретший новую точку опоры, загребающую воду, резко накренило и начало разворачивать. Матросы немедленно принялись рубить ванты, чтобы освободиться от тяжелой конструкции. Повезло еще, что никто не оказался за бортом…

Это был еще не конец. Без одной мачты корабль частично сохраняет ход и даже кое-как может маневрировать, однако на том сюрпризы британца не закончились. На борту «Одина» находился взвод морской пехоты, и капитан использовал этих людей наилучшим образом.

Когда-то давно, при Трафальгаре, французы применили тактическую новинку, стоившую жизни адмиралу Нельсону. На мачтах они расположили стрелков, которые ружейным огнем нанесли серьезный урон британским командам. Правда, решающей роли это не сыграло, но сейчас британцы, имея под рукой хорошо обученных стрелков, повторили сей прием, творчески его дополнив. У них было на борту изрядное количество стрелкового оружия, и каждый из морпехов имел в запасе три-четыре заряженных ружья. Шквал свинца будто жуткая метла прошелся по палубе корвета.

Беренс, как ни удивительно, сохранил хладнокровие. Учитывая, что он был мишенью номер один и получил сразу две пули, одну в плечо, а другую, вскользь, по ребрам, это само по себе удивительно, а он даже не выругался. Наверное, выложился полностью при виде падающей мачты. И, благодаря этому, он сумел сохранить управление кораблем, а матросы, несмотря на потери, видя командира, стоящего на мостике и спокойно отдающего приказы, не превратились в обычную толпу. Более того, Беренс даже всерьез подумывал о том, чтобы продолжить бой, но на мачтах британских кораблей уже суетились матросы. Еще немного – и они поднимут паруса и смогут дать ход. И Беренс сделал, пожалуй, наиболее правильный выбор – ушел, благо фора по времени у него имелась немалая.

В Петербурге его действия признали правильными, наградили орденом Святого Владимира третьей степени, и после лечения он получил под командование вожделенный линкор. Только вот адмиральского чина так и не дождался. Лишь выходя в отставку, он стал контр-адмиралом, что было, несомненно, весьма обидным. Так… подсластили пилюлю. И до конца жизни он считал, что подгадил ему папаша того мичмана, так и не узнав истинных причин высочайшего неудовольствия своей особой.

* * *

– Что будем делать, вашбродь?

Александр повернулся к Гребешкову, стараясь при этом сохранить бесстрастное выражение лица. Стоит признать, это было непросто – все же впервые в жизни он наблюдал настоящее морское сражение. Да еще и осознавал, что самым позорным образом, вместо того, чтобы быть в его гуще и исполнять свои непосредственные обязанности, позорно отсиживался на берегу. Тот факт, что эта ситуация явилась сочетанием приказа командира и стечения обстоятельств, в его глазах мало что менял.

Судя по реакции унтера, ему это вполне удалось. Ну, да и неудивительно, дядя, брат матери, служил в лейб-гвардии Измайловском полку, научил. Как он говорил, умение держать морду кирпичом для гвардейца первое дело. К слову, во время учебы пригодилось не раз – отцы-командиры обожали распекать нерадивых гардемаринов, а Александр был кем угодно, только не образцом дисциплины и прилежания.

– Что делать, что делать… Ждем ночи, потом садимся в баркас и уходим отсюда.

Гребешков молча кивнул. Тянуться во фрунт не было смысла, да и не слишком жаловал подобное мичман. Чай, не императорский смотр. Остальные матросы – а они, движимые любопытством, подтянулись, да так, что увлеченный наблюдением за сражением Верховцев их даже не заметил, – переглянулись.

– Вашбродь, – осторожно влез один из собравшихся, за отсутствием Гребешкова, самый авторитетный. Впрочем, уровень авторитета здесь был, скажем так, относительный. Все, кроме унтера и Сафина, первогодки, примерно одного возраста с самим мичманом. – А как же приказ?..

Ну да, нюансы приказа все знают. Специально никто их до нижних чинов не доносит, однако же специфика их миссии такова, что шила в мешке не утаишь. Да и то сказать, мало ли что может случиться с командиром. Гребешков что-то нечленораздельно рыкнул, показав молодому внушительный кулак, но Александр только отмахнулся:

– Оставь, Иваныч. Пустое… Нам вместе рисковать, лучше, чтобы понимали. Так вот, братцы, основной приказ мы выполнили. Знак уничтожили. Ждать корвет… Сами подумайте, как он сможет за нами вернуться? Грот-мачты нет, значит, и плестись он будет еле-еле. Здесь два английских фрегата, а значит, и что-то посерьезнее может найтись. Вроде целого флота. Я на месте Беренса не стал бы рисковать кораблем, один раз он прорвался, но второй раз уйти ему не дадут.

– Вашбродь, а может, тогда лучше пехом?

– Сдурел, Савелий? Мы на острове. Ты по морю, аки посуху, идти собрался? Так то разве что Христу удавалось. И то, я думаю, дело было зимой.

Громовой хохот был ему ответом. Матросы хлопали товарища, обретшего новое прозвище, по плечам, да так, что пыль летела. Обстановка моментально разрядилась. Что, впрочем, было предсказуемо.

Александров был, по сути, мальчишкой, но субординация – наше всё. И потом, все собравшиеся подспудно сразу поняли – ждать помощи бесполезно. А потому и вопросов больше не возникло. Оставалось замаскироваться, грызть твердые, как камни, сухари да с ненавистью рассматривать силуэты британских кораблей. Жаль только, они, похоже, никуда не собирались уходить.

Их капитаны, очевидно, хорошо понимали, что в незнакомых водах и с поврежденными машинами гоняться за корветом слишком рискованно. Да и бесполезно, чего уж там. До сумерек точно не догонят, а там им придется отдавать якоря и ждать, иначе вылететь на мель проще, чем высморкаться. За это время корвет уйдет далеко, а главное, неизвестно куда. У беглеца одна дорога, у преследователей тысяча. И вывод был прост: незачем тратить время и силы, заняться собственными проблемами куда важнее.

А проблем у них, к слову сказать, хватало. Несмотря на относительно небольшой калибр орудий корвета и, соответственно, их ограниченные возможности, пробоины следовало как можно скорее заделать. Да и с гребными колесами что-то надо было решать. Вот и стучали топоры, звенел и лязгал металл да разносились над морем слова и фразы, смысл которых был понятен любому без перевода. В общем, нормальный процесс ремонта в море, чего уж там.

В результате корабли простояли до вечера, потом нарушали тишину грохотом и руганью всю ночь. Впрочем, измотанным русским морякам не мешали спать ни шум, ни мокрая одежда. Сбившись в кучу и накрывшись всем, чем можно, они спали. А утром снова наблюдали за британцами, благо погода, а вместе с ней и видимость, улучшилась. Британцы, правда, немного утихомирились, но разводить пары начали только ближе к полудню. Русские моряки наблюдали, как они, подпирая низкое балтийское небо столбами дыма из труб, величественно двинулись прочь. Двигались неспешно, уверенные в своих силах. И лишь после того, как корабли скрылись из виду, русские перевели дух. Их не пытались искать, скорее всего, даже не подозревали о том, что на острове осталась группа русских моряков, но все равно присутствие врага на расстоянии прямой видимости изрядно действовало на нервы.

К вечеру они смогли, наконец, чуточку расслабиться, подсушить одежду и поесть горячего. Самой большой проблемой было то, что с собой, высаживаясь, они взяли те же самые сухари, и ничего больше. Все же дело планировалось короткое, и, хоть и понимали, что могут случиться проблемы, все равно многое не продумали.

Однако выручил все тот же многоопытный Гребешков. У помора рыбалка в крови, так что буквально за час он ухитрился добыть разнокалиберной рыбешки достаточно, чтобы если не объесться, то хотя бы заглушить голод. А то грести на одних сухарях, которые вдобавок уже кончились, то еще удовольствие. Так что вечер внушал осторожный оптимизм, хотя, конечно, сомнения закрадывались.

Самое главное из этих сомнений озвучил все тот же Гребешков. Когда гребцы уже садились в шлюпку, он, пользуясь тем, что их разделяет приличное расстояние, осторожно тронул Александра за плечо.

– Вашбродь, разрешите обратиться?

– Давай, Иваныч. И можешь на «ты», пока никто не слышит.

– Спасибо, вашбродь. Александр Александрович, скажи… Мы хоть доберемся?

– Ну, я не Колумб, но и Балтика – не Атлантический океан. Малость поменьше будет.

– А… Ночь?

– Выяснило, так что по звездам пойдем. Я какой-никакой, а штурман. Все, пошли. А то нас заждались уже.

Разговор он, честно говоря, свернул, чтобы скрыть неуверенность. Подчиненные не должны сомневаться в том, что их командир все знает наперед и убежден в своей правоте. В ином случае возможны осложнения, причем очень неприятные. Случались прецеденты. И вот как раз в том, что он прав, Верховцев уверен не был.

В одном он ошибся точно. Рассчитывал, что до намеченного им места они доберутся еще до полуночи, однако потребовалось часа на два больше. Все же молодые матросы не могли грести так же долго и мощно, как отборные крепыши из тех, что составляли команды разъездных катеров. Там капитаны собирали отборных людей, а здесь и сейчас… Хрипят, как лошади, то и дело «ловят щук»[5] и совершают кучу мелких ошибок, обычных для неопытных гребцов. В общем, шли долго, устали сильно, однако же добрались, хотя Александр уже всерьез опасался, что ошибся в расчетах и направляются они куда угодно, кроме того места, что ему требовалось.

А волноваться было о чем. Как ни крути, а такой переход – всегда риск. Если же нарвутся на кого-то… Оружия у них – пара карабинов да пистолет. Много с таким навоюешь?! Тем не менее они дошли до острова, такого же пустого, как и место начала их одиссеи. Более того, они уже здесь бывали, точно так же разрушив навигационный знак, как раз накануне последней высадки. Можно сказать, знакомые места!

Здесь хотя бы нашлось место, где можно было развести огонь, не опасаясь быть замеченными. Свет ночью, с моря, видно далеко, но имелась маленькая, аккуратная ложбинка, зажатая между голыми камнями. Красно-коричневые глыбы местного гранита, словно бастионы старинного замка, надежно отсекали свет, хотя сами при этом искрились, словно усыпанные миллионами крошечных зеркал.

Как говорил один из многочисленных приятелей-собутыльников Верховцева, студент Горного института, созданного стараниями Екатерины Великой и, наверное, лучшего в своем роде учебного заведения в Европе, связано это с огромным количеством слюды. Может, и так, хотя, говоря по чести, Александра тогда его рассказы интересовали поскольку-постольку. Вообще, области интересов молодых людей сходились на выпивке и женщинах, которых студент, на зависть будущему офицеру, ухитрялся находить с легкостью невероятной. Все же горы и моря чем-то близки. Наверное, людьми, которые ими занимаются…

Хорошо еще, с дровами проблем не было, не пришлось среди ночи ползать-искать. Штормами на берег накидало изрядно топляков[6], некоторые, особенно оказавшиеся далеко от уреза воды, лежали, похоже, не первый год. Оставалось только протащить их к месту стоянки, что совсем не сложно даже в темноте. Конечно, до конца дрова не просохли, но умеючи можно разжечь что угодно. С малолетства хаживавший на охоту Александр умел, его унтер – еще лучше, да и остальные тоже не пальцем деланные. В общем, не так и плохо устроились.

Измотанные переходом гребцы заснули практически мгновенно. Добровольно взявший на себя самую тяжелую, «собачью» вахту[7], да следующую – тоже, Александр откинулся спиной на удачно подвернувшееся бревно и хмуро разглядывал костер. Физически переход измотал его чуть меньше остальных, но нервное напряжение было таким, что, наверное, он сейчас не смог бы заснуть, как ни старайся. Ничего, днем отоспится.

Тяжело ступая, подошел Гребешков. Устало сел рядом, поворошил костер длинной палкой. Тот в ответ выбросил сноп искр и волну ровного, сухого жара. Отсветы пламени заиграли на небритых щеках матроса, заставив сверкнуть, как намасленные, шикарные, пшеничного цвета усы.

– Что, вашбродь, не спится?

– Не хочется пока. Иди, передохни.

Гребешков кивнул, вытащил кисет. Сшитый из кожи, с хорошо навощенными швами, он сохранял табак в сухости, несмотря на любой дождь. Александр невольно принюхался… Что же, табак не лучший. Да и откуда у простого матроса деньги на по-настоящему хорошее курево? Не солдатская махорка, и то ладно.

– На, Егор Иваныч, угостись.

– Благодарствую, – Гребешков принял у мичмана кисет, такой же, как и у него, аккуратно зачерпнул содержимое, набил трубку и, выловив из костра подходящий уголек, раскурил. Над землей поплыл мягкий, с едва заметным оттенком вишни, дымок. Глядя на то, как Александр прячет кисет, удивленно приподнял брови: – А сами?

– Не хочется пока. Как-нибудь позже.

В словах Верховцева не было ни тени рисовки. Действительно, не хотелось – он вообще не любил курить. Просто так уж повелось со времен Петра. Не куришь – значит, против нового, против царя, и вообще вроде как не совсем настоящий мужчина. В лицо такого не скажут, конечно, однако подумать могут, а шепоток за спиной – это неприятно. Особенно для мальчишки, едва-едва вступающего во взрослую жизнь.

Нет, конечно, были и те, кто мог отмахнуться от всеобщих неписаных правил. Только это чаще всего люди состоявшиеся, занимающие определенное – и немаленькое – положение. Александр себя к таким отнести не мог при всем желании, а потому иногда вынужден был курить. Хотя бы просто, чтоб не выбиваться из компании. Ну и таскать с собой табак, причем хороший, тоже приходилось. Курить – но не злоупотреблять этим. Вот и сейчас не хотелось совершенно.

Они некоторое время сидели, думая каждый о своем. Потом унтер поинтересовался:

– Александр Александрович, вот ты мне скажи. Доберемся мы?

– А почему нет? – искренне удивился мичман. – Если все нормально, еще переход, и будем на материке. Там найдем лошадей – это быстрее, чем на шлюпке.

– Оно так… Вот ведь не повезло нам. И кто эту затею с навигационными знаками выдумал только…

– Я, – вздохнул Александр.

– Ты? – изумлению в голосе собеседника не было предела. – И кто ж тебя, такого умного, послушал?

– Отец. Он ведь у меня капитан первого ранга, при штабе служит. Я ему сказал, он там сослуживцам пересказал, а дальше автором стал кто-то из адмиралтейства. Ну, ты сам понимаешь, как это бывает.

– И не обидно?

– Чему?

– Ну, старался, придумывал, а награду кто-то другой на грудь повесит.

– Да нет. Главное, чтобы Отечеству на пользу пошло. А награды – да будут они еще. Какие наши годы.

Гребешков хмыкнул, но спорить не стал. В конце концов, у их благородий все не как у людей. Докурил – и отправился спать, чтобы через пару часов сменить мичмана. Как ни крути, а очень скоро усталость возьмет свое, и парень вряд ли выдержит. Так что лучше подменить – и не создавать молодому командиру ситуации, когда придется стыдиться за то, что уснул на посту.


Стоит признать, что учили в Корпусе неплохо. Во всяком случае, до берега к следующему утру они добрались. Впрочем, промахнуться мимо континента вообще затруднительно, так что за подвиг сие достижение мичман не считал. Ну, переход и переход, бывает. А что самому приходилось на веслах сидеть – так что с того? В пору учебы гардемаринов гоняли, в том числе и в гребле.

Рассвет уже начал окрашивать небо, и в его неверном свете они, высадившись, быстро и аккуратно спрятали шлюпку, благо здесь, в шхерах, места для этого хватало. И уже утром обнаружили, что неподалеку стоит невысокая, изрядно скособоченная изба.

– Чухонцы[8], – вынес безапелляционный вердикт Гребешков. – Охотничают тут или рыбу ловят, постоянно не живут.

Спорить с многоопытным унтером ни у кого желания не было. Один из матросов даже выдал:

– Добрались, свои!

Гребешков и Сафин посмотрели на него, как на слабоумного, и мичман отлично понял, почему. Чухонцы – народ своеобразный. Были среди них те, кто верно служил России, но большинство…

Как ни крути, а народ, который вчера жил в землянках и никогда не имел своего государства, народ, который те же шведы считали чем-то вроде говорящих обезьян… В общем, чего от них ждать, непонятно. Они и впрямь словно лет на сто отстали в развитии. Но, с другой стороны, проверить дом все равно нужно. Может, и нет там никого.

Ан нет, имеется. Когда русские моряки подошли к жилищу, скрипнула, открываясь, низкая дверь, и из нее навстречу им вышел человек.

Невысокий, возраста тоже неопределенного. Да и поди, определи хоть что-то, если лицо буквально выдублено холодными северными ветрами. А вот одежда вполне добротная. Ткань рубахи хоть и домотканая, но крепкая, мягкая на вид и даже, похоже, беленая. Хотя как раз это толком не определишь, грязная она изрядно. Да и вообще, дух от хозяина избы шел тяжелый, видно, что в бане он не был давненько. А с другой стороны, чему удивляться? Бани финны научились у русских строить не так и давно, есть они не везде. Ну а мыться просто так… Ручьи здесь холодные, воду придется специально греть.

Здесь же обнаружились лодка и растянутые для просушки сети. И впрямь рыбак. Финн же внимательно смотрел на незваных гостей белесыми глазами и тоже явно делал какие-то выводы.

– Чего надо? – спросил он вместо приветствия. По-русски говорил чисто, разве что слегка растягивая гласные.

Александр вышел вперед. Разговоры, хотел он того или нет, были его прямой обязанностью как офицера. Да и форма, невзирая на некоторую потрепанность, была куда представительнее матросской робы. Гребешков и Сафин будто невзначай подперли его сзади, придавая уверенности и словно бы намекая хозяину избы на то, кто здесь главный. Впрочем, тот смотрел на это представление абсолютно бесстрастно.

– Уважаемый…

Финн не отреагировал на попытку Верховцева быть вежливым и не счел нужным представиться. Ему, похоже, было все равно, кто перед ним. Зато суть дела он уловил мгновенно и о собственной незаменимости тоже догадался. Ну а дальше начался торг, и стоило признать, многим актерам императорских театров стоило бы у него поучиться.

Как мастерски он изображал полное непонимание русского языка – это отдельная история. И занятость, и все прочее… И намекал при этом, что все-все сможет понять, если…

У Александра от материального эквивалента этого самого «если» глаза на лоб полезли. Как ни крути, а понятие «деньги» чухонцу было вполне известно. А вот их реальная стоимость – вряд ли. За такую сумму в столице можно месяц квартировать, питаясь в лучших ресторациях! Мало того что, отправляясь на задание Верховцев деньги с собой вообще не взял, так его месячное жалованье было заметно меньше. И что дальше?

Но на каком-то этапе он заметил, что разговор мягко и деликатно перехватил Гребешков. А он и старше был, причем заметно, следовательно, жизненного опыта успел набраться, и с чухонцами дело раньше имел. Даже знал на их языке несколько расхожих фраз, как выяснилось. Ну а дальше начался спектакль.

Как они торговались! У Александра создалось удивительно стойкое впечатление, что перед ним не русский и финн, а два жида где-нибудь в Одессе. Александр одно время жил в тех местах, когда отец служил на Черном море, а потому имел возможность сравнивать. Так вот, очень похоже. Разговор то шел на повышенных тонах, то звук снижался почти до шепота. То один, то другой участник уходили, потом возвращались… А главное, создавалось впечатление, что обоим происходящее доставляет искреннее удовольствие!

Наконец они закончили, и Гребешков подошел к совершенно потерявшему нить разговора командиру:

– Вашбродь, он согласен взять лодку и смотаться к своим. Завтра утром приведет лошадей и телегу. Отправится с нами, чтобы потом отвести их обратно. Едой нас обеспечить согласен, опять же. Взамен хочет наш баркас, один карабин с патронами и… часы, в общем.

Последние слова он выдал, потупившись. Очевидно, считал, что перешел все пределы допустимого. Так и было, в общем-то. Если баркас и так предстояло бросить, карабин хоть и представлял ценность, но его легко можно списать, как утраченный, то часы – личная вещь Александра. С другой стороны, видать, не было другого выбора, финны – народ чертовски упертый. Верховцев почесал затылок:

– А на кой они ему?

– Перед своими хвастаться.

Что же, это все объясняло. По большому счету чухонцам такие игрушки не нужны в принципе. Как ни крути, они живут совсем иначе. У них другое отношение ко времени, что нормально для примитивных народов. Однако же вещь эта для них статусная, перед своими в деревне покрасоваться – самое то. Для Александра же относительно простые и дешевые, в медном корпусе часы – вещь нужная, однако легкозаменяемая. Вернется в Петербург – новые купит.

Подумав так, Верховцев извлек часы из кармана. Щелкнул крышкой, полюбовался в последний раз на циферблат. Отцепил вместе с цепочкой – тоже медная, да и не нравилась она ему никогда. Протянул Гребешкову:

– Держи, Егор Иванович. Ради хорошего дела не жалко. Но карабин получит, только когда мы будем на месте. Так и передай.

Гребешков кивнул, повернулся к финну, быстро переговорил, и стороны пришли к полному согласию. Полчаса спустя финн сел в свою лодку, небольшую и легкую, и умчался, гребя с такой скоростью, что матросы лишь завистливо вздыхали. Теперь оставалось его лишь дождаться. Ну и поесть, разумеется, благо чего-чего, а рыбы здесь имелось предостаточно.


Пробуждение вышло неприятным. Вообще, сложно представить, что кому-то понравится открыть глаза и увидеть нацеленный тебе в лицо ствол ружья. Ну и морда британского морского пехотинца по ту сторону мушки поднятию настроения не способствует.

Александр посмотрел налево, посмотрел направо, убедился, что его товарищи также взяты на прицел, и смачно выругался. Откровенно говоря, типичным представителем флотских сквернословов он не был, но тут получилось шикарно. Наверное, любой из старших товарищей, услышав его загиб, одобрительно покивали бы головами.

– Встать! – сказано это было по-английски, но этот язык Верховцев знал мало не в совершенстве. Как, впрочем, и Гребешков – поморы, сталкивающиеся с гостями со всего света регулярно, вообще часто становятся полиглотами. Ну и в заграничных походах, даже просто заходя в так любимые моряками пивные, хочешь не хочешь, а чего-то нахватаешься. Сафин, к слову, основы английского именно так и изучил. Сейчас этого хватило. Остальные же… Кто-то потянулся за старшими товарищами, кто-то получил прикладом по ребрам и тоже встал.

Часовой! Где он! Почему не поднял тревогу! Эта мысль метнулась в голове Александра и тут же пропала, когда их выгнали из избы наружу. Хорошо еще одеться и обуться позволили, ироды! Здесь было светло от факелов, которые держали англичане, этих умников собралось человек тридцать, не меньше. И в колеблющихся отсветах пламени Александр увидел матроса. Того, которого они оставили в охранении.

Парень лежал на земле лицом вниз, и из его спины, аккурат там, где находится сердце, торчала рукоять ножа. Не здоровенный тесак из тех, которыми вооружались британские солдаты, что сухопутные, что водоплавающие, а небольшой, аккуратный, с похожей на маленький бочонок рукоятью. Типичный финский нож в общем.

Александр повертел головой и тут же обнаружил его владельца. Тот самый финн-рыбак, которому они заплатили за помощь. Он стоял тут же и спокойно глядел на происходящее, что, в общем-то, не оставляло вариантов для двойного толкования. И понял это явно не только Верховцев.

# Примечания

1

То есть служит в Преображенском полку, старейшем в России подразделении лейб-гвардии.

2

В реальной истории так и произошло.

3

Фрегат Черноморского флота России, во время войны 1928–1929 годов без боя сдавшийся туркам.

4

Около 150 метров.

5

Случайность, могущая произойти при гребле. Заключается в том, что гребец, делая гребок, неправильно разворачивает лопасть весла в воде, то есть ставит лопасть в конце гребка плашмя, а не ребром, как то полагается. Вследствие сопротивления воды он уже не может в этом случае вытащить своевременно весло из воды и тем самым нарушает работу гребцов всей шлюпки, а в некоторых случаях может получить удар задним веслом.

6

Затонувшее (обычно при сплаве) бревно. В широком смысле – дерево, в том числе попавшее в реку естественным путем, например, при обрушении берега. Пропитавшись водой, может приобретать околонулевую плавучесть и как опускаться на дно, так и дрейфовать на поверхности или вблизи поверхности. Создает опасность для судоходства.

7

«Собачья вахта», или просто «собака» – вахта с 00:00 до 04:00. Обычно её несёт второй штурман. Считается самой тяжелой, так как вахтенному приходится бороться со сном в это время суток.

8

Финны (устар.).