Рафаэль Дамиров
Начальник милиции 1

Глава 1

– Сан Саныч!

Ко мне подбежал завпроизводства. Запыхавшийся, форменное кепи набекрень, лицо озабоченное и немного бледное, даже кокарда не блестит, видно, что дела у него не очень. Будто жена с соседкой застукала.

– Сан Саныч! – ещё раз выдохнул он, утирая рукавом камуфляжной полевки лоб. – Там в цехе станки встали. Никак шайтан-машины без тебя не хотят работать. Ты бы уж их настроил как-то, чтоб раз и навсегда. У нас заказ ко дню города под угрозой срыва. Понимаешь?

– Станки у нас добрые, и работают ладно, – хмыкнул я. – Если не лезть дуракам в них.

– Так иди, глянь, Саныч! Сам знаешь, дураков в стране хватает, особливо в нашем цеху…

Новые деревообрабатывающие станки с ЧПУ недавно к нам поступили. При запуске никто с ними сладить не мог, а сервисный инженер для установочного пуска был «выписан» по госконтракту по сроку аж через полгода после поставки самого оборудования. Как тут ждать? И вечно у нас так, все через то место, откуда, если верить расхожей фразе, руки у некоторых растут. Вот и пришлось мне напрячь мозги, покумекать, повозиться с талмудами печатных сопроводительных инструкций, да одного инженеришку из соседнего отряда попытать, чтобы освоить и запустить хитрые машины. Благо жилка у меня какая-то имелась к этому. Сам не знаю откуда. Вроде не ученый и университетов не оканчивал, но с детства тяготел головой работать, а не руками. Жаль, что в жизни все не так сложилось, как хотелось, и теперь я здесь.

Чудо техники – пятиосевые фрезерные станки с числовым программным управлением могли состряпать из дерева буквально все – от вазы до комода, от шахмат до резного табурета.

Я вошел в цех. За мной семенил завпроизводством, бряцая наручниками на поясе.

– Сан Саныч! – оживились зэки, стряхивая опилки с робы. – Тут фреза чудит! Заготовки, курва, портит!

– Шнырь, – покачал я головой, обращаясь к чернявому парню. – Ты блок управления трогал?

– Неа! Зуб даю, Саныч…

– А почему тут все сбито? – нахмурился я, покопавшись в коробочке с проводочками и тумблерами. – Какого ежа вы тут ковырялись?

Работяги лишь развели руками. Я обнулил программу и выставил на базовые настройки. То же самое проделал и с другими станками. Теперь должно все работать.

– Короче, рукосуевы, – обратился я к осужденным. – В технику самим не лезть, сколько раз говорил. Меня зовите, если что… И это… – я посмотрел на изделия, что лежали на стеллаже и готовились уйти в покрасочный цех. – Шахмат еще наклепайте. Наборов пять нужно.

– Куда столько? – пожал плечами Шнырь. – Их особо не берут оптовики.

– Не на продажу, – отрезал я. – С Хозяином я перетер, короче, полковник добро дал. Будем соревнования устраивать между отрядами. Шахматы – игра добрая, сейчас немного подзабытая, но мозги развивает как надо. Не все руками батрачить, нужно и извилины напрягать.

– А я не умею в шахматы, – вставил слово зэк по прозвищу Муха, его поддержали еще несколько человек.

– Научу, – парировал я. – Детский мат покажу. Это культурнее, чем взрослый. Как рокировки делать научу. Король без рокировки – что уголовник без татуировки.

Мужики одобрительно загудели. Не сказать, что все прямо горели желанием научиться шахматным премудростям, но здесь на зоне любой движ – уже какая-никакая развлекуха. Разбавить день сурка соревнованиями – почему бы нет. Да и спортивный азарт никто не отменял. У мужчин он в крови, даже у осужденных.

– А я слышал, что шахматистки – это идеальные женщины, – выдал вдруг Муха.

– Чой-та? – наморщил я на него лоб.

– Сами посудите, – лыбился тот и стал загибать пальцы. – Они могут часами молчать, хорошо следят за фигурами и знают много интересных позиций.

Мужики заржали, а я проворчал:

– Хорош галдеть, оболтусы, за работу! Фигурки сами себя не выточат. И самое главное, мужики… Не лезьте в блок управления, не сломайте. А то ни соревнований, ни работы нормальной у вас не будет. Будете опять бетон месить или траншеи копать. Оно вам надо? Геморрой не стоит свеч.

– Кому не ясно?! – помахал кулаком в поддержку моих слов завпроизводством исправительной колонии. – Оборудование беречь, как мать родную! Еще раз подобное случится – и в шизо у меня загремите! Только попробуйте, сломайте мне! Я вам!..

– Та мы просто хотели, это самое… попробовать ускорить процесс, так сказать… Углубить, понимаешь… – пожимали плечами мужики.

– Слышь, Антипыч, – наклонился и шепнул я капитану. – Ты на них не наседай слишком попусту. Вон как стараются, при деле мужики, денежку зарабатывают, и для колонии приработок и репутация. Сам видишь, что наши изделия не барахло, на всю область славятся. Администрации тоже бонус – исправление трудом наглядно демонстрируется. Думаешь зазря ты на доске почета висишь?

Мы отошли в сторонку.

– Да это я так, Саныч, для острастки, – оправдывался капитан. – Чтобы не дай боже не сломали чего, остолопы.

– Сломают – налажу, – заверил я.

– Это правильно… Хошь верь, хошь нет, а уж больно душа радеет у меня за это оборудование. Считай, ты мне этими самыми станками жизнь наладил.

– Я? Как это? – вскинул я на капитана седую бровь, даже прищурился по-стариковски, соображая, что он имеет в виду.

Честно говоря, я и был уже почти старик, почти шестьдесят годков стукнуло, но так не хотелось считать себя таковым. Столько еще в жизни не успел, не сделал. Вот, на зоне наверстать пытаюсь. Хотя это и не самое подходящее место для закрытий давних гештальтов.

– А помнишь, по моей просьбе ты мне поделку – розу выточил? Ту, что пятью слоями лака после облагорожена? – перешел на шепот капитан, будто делясь сокровенным.

– Ну…

– Я же жинке ее на день рождения подарил… И ты знаешь. Ух!.. Все как-то сразу завертелось, закрутилось у нас… Наладилось. Короче, Саныч, ты не поверишь, живем щас, как двадцать годков назад. Даже того… – он похлопал ладошкой по кулаку, обозначая жестом известное действие между мужчиной и женщиной.

Капитан засиял, кокарда на форменном кепи тоже радостно блеснула.

– Из-за розы? Наладилось? – я скептически свел брови и поскреб подбородок.

– Ага.

– Деревянной?

– Ну, так ж пять слоев лака!.. Забыл?

– Да помню… А ты пивко-то глыкать бросил каждый вечер?

– Ну… – поджал губы капитан. – Подзавязал, да… Как ты и советовал.

– С мужиками вечерами в гараже не пропадаешь теперь дни напролет?

– Да нет… С дочкой уроки вот вчера делал. Правда, ни хрена не понимаю я в ихней математике. Сложно-о… Ух, чего там в школе им преподают.

– Алина в пятом классе у тебя, – напомнил я.

Капитан развел руками и выдохнул:

– Так в пятом классе математика самая злая. Не веришь? Учебник могу принести.

– Да верю… Только не в розе дело. Не она тебе помогла. Вернее, она тоже, но семье и бабе, Антипыч, внимание нужно, а не безделушки деревянные. Вот у тебя все и наладилось, потому что внял ты моим советам и перестал бесконечные моторы перебирать под жигулевское и горькую.

– Угу… Домашний пока. Но на выходные пойду в гаражи, – мечтательно проговорил капитан. – Я уже и у Любки отпросился. У соседа “шаха” не заводится. Карбюратор барахлит, будем чинить.

– С каких это пор ты стал у жены отпрашиваться? – улыбнулся я.

– Ну так я же говорю… Роза всю жизнь мою изменила. Короче, спасибо тебе Саныч, жаль, что ты скоро выходишь… Может, недостачу на тебя записать? – подмигнул он. – Или порчу? Чтоб еще на пару годков задержался. Ха!

– Обойдусь. Мне за забором дочку повидать надо.

* * *

Я вошел в комнату для телефонных переговоров осужденных в помещении корпуса, который все называли дежуркой. Но по факту, кроме дежурной части ИК-35, там много находилось еще чего. Начиная от кабинетов оперативников и заканчивая психологическими лабораториями. Так было принято называть подразделения психологов. Лаборатории… А мы, значит, подопытные получается?

Сопровождавший меня начальник отряда сразу занял место в особом уголке, где он мог прослушивать телефонные переговоры подопечных.

Чтобы позвонить родным, нам приходилось писать заранее заявление на разрешение, да ещё с указанием номера абонента. Бумажку согласовывал начотряда и утверждал Хозяин, так называли начальника колонии полковника Гурьева Сильвестра Андреевича.

В переговорной терлись еще несколько зэков возле телефонных аппаратов, по виду напоминавших громоздкие ростелекомовские таксофоны.

Я занял свое место возле одного из приборов и услышал, как по соседству Шнырь разговаривал по телефону. Голос у него был необычно высокий, хоть и тревожный, всё равно радостный.

– Мам! Ты мне скажи… Дачу продали? Все получилось? Отлично! Ты денежки положи на карточку, не трать только. Полинке в институт поступать нынче. Да и отцу операцию делать надо, куда уже тянуть. Бесплатно – сама знаешь, сколько ждать. Я тут тоже маленько заработал, на счете копится, как выйду, даст бог, дачку обратно выкупим. Не переживай, если что – другую возьмем. Еще лучше даже! Да нормально все… Ага… Работаю, пашу. Сам удивляюсь, никогда столько не работал. Но интересно… Спасибо тут одному человеку. Вор старой формации, что называется. Он мужик с головой, с администрацией контакт наладил и организовал у нас тут производство деревянных изделий на продажу. Да ты его не знаешь. Морозов Александр Александрович.

Я стоял за спиной Шныря и слушал, как он обо мне своим домашним рассказывает. Шнырь меня не видел, как не видел Серого и Духаря. Ушлые уголовнички, пакостные. Те уже закончили телефонные переговоры и грели уши. О чем-то перешептывались.

Я взял трубку аппарата и набрал номер. Длинные гудки. Пи-ик, пи-ик… Долгие и, кажется, бесконечные.

– Алло, – наконец, раздалось на том конце провода.

– Доча, привет! – мои губы сами растянулись в улыбке, а сердце на миг замерло, а потом забилось чаще.

– Пап, привет! Ты чего звонишь? Случилось чего?

– Ну почему сразу случилось? Все хорошо у меня. Просто звоню…

– Слушай, пап, ты скоро выходишь… Но… Тут такое дело. Я не смогу тебя встретить. Извини.

– Как так? – опешил я. – Почему?

– Да мы с Рубиком в Сочи улетаем. Когда вернусь, не знаю. Ты ключи от квартиры у тети Маши возьми. У соседки из тринадцатой.

– Да знаю я, где Машка живет, – раздраженно оборвал я. – Ты мне лучше скажи, Света, что там за Рубик-кубик такой, что даже родного отца встретить после стольких лет отсидки не можешь.

– Ой, пап, не начинай. Ты сам виноват! Не маленькая, тридцать стукнет уже, а все воспитываешь меня. Ты там, а я здесь, – произнесла она хоть и с возмущением, но как-то безжизненно. – Полжизни так прожили, пора уже смириться, что дочь без тебя выросла.

Я закусил губу… В висках застучало… Что-то неправильное я делал в жизни. Неправильно прожил… С тем, что потерял много своих лучших годков, я еще мог как-то смириться, но теперь я чувствовал, что потерял нечто большее… потерял дочь. То единственное ценное, что у меня было.

Дьявол! Я с силой сжал телефонную трубку, аж пальцы побелели. Вот бы все начать сначала. Все исправить. Но поздно… Не мальчик уже и не юноша, а увядающий уголовник на закате жизни.

Ну выйду сейчас – и кто я буду за забором? Ранее судимый со справкой. Изгой. Урка. А здесь на зоне – уважаемый человек. Саныч. Этакий проводник и переговорщик между контингентом и администрацией. Смотрящий и, в некотором роде, положенец. Сердце ёкнуло. Вот выйду на волю, а там нет ее вовсе. Один куковать буду в пустой квартире и без работы. Что ж…

Но раскисать я не привык и ныть тоже. Это так… минутная слабость. Просто, дочурка расстроила. Короче, ЗК Морозов, прорвемся! Все будет… Голова, руки, ноги есть, а денег на первое время хватит. Заработал. В бухгалтерии расчет получу на выходе, а там и работенку найду. В общем, вперед и с песней в новую-старую жизнь. Вот только жаль, что со Светой все так вышло. Не доглядел. Пересидел…

– Ой, ладно, пап! – послышался звонкий и радостный голос в трубке. – Я побежала! Рубик приехал!

– Пока, доча, – сглотнул я комок и положил трубку.

* * *

Я зашел в отряд, когда все ещё были на работах. Мне, как прорабу, технологу и “активисту” в одном флаконе, в порядке исключения разрешалось свободное перемещение по сектору вне распорядка.

Помещение отряда состояло из огромной бытовой комнаты с двухъярусными кроватями – одной на сотню рыл, комнаты приема пищи, уборной с умывальниками и кабинета начальника отряда.

Неожиданно среди рядов двухъярусных кроватей я заметил еще одного «вольного». Это был Серый. Худой морщинистый тип возраста старого деревенского алкаша. Несмотря на простоватый вид, он таковым вовсе не являлся. Всегда с хитрецой и скользкий, как змей болотный. Мотал срок, вроде, за мошенничество. Причем попал на строгач, видимо, ущерб большой был от его деяний, ну или рецидив хватанул.

Сейчас он рылся в тумбочке моего соседа по кровати – Шныря, и меня не замечал.

– Эй! – окликнул я его. – Твоя шконка дальше! Ты что там забыл?

Тот выдернул руку из тумбочки и воровато огляделся. Заметил меня и с облегчением выдохнул, коснувшись кончика носа мазутными пальцами. Вечно у него пальцы, как у трубочиста были. Черные и угольно-грязные. Мы называли его в шутку иногда Серый Черная рука.

– Саныч? – уставился на меня уголовник. – Ф-ух! Напугал. Да я давеча курево брал у Шныря, вот должок ему отдал. Пачку сиг в тумбу закинул. А ты чего не на работе?

– Давление, – буркнул я. – Освобождение у меня.

Соврал. На самом деле после разговора с дочерью просто хотелось побыть одному. Хоть прошел уже день, но в мозгу сидела гаденькая мысль, что жизнь не в то русло пошла. В кривое и извилистое… Изначально так приключилось со мной по молодости и понеслось-поехало… Но об этом не хотелось сейчас вспоминать.

Серый не захотел вступать со мной в дальнейшие беседы, явно торопился. И, как-то хитро скалясь, мигом улетучился. А у самого морда довольная почему-то, что у барбоса, который нашел масалыгу с мясом.

Я подошел к тумбочке Шныря и открыл дверцу. Никакой пачки сигарет там не оказалось. Зато на виду лежала записная книжка соседа.

Я раскрыл ее и полистал. Что же там Серый искал? Ага… Вот и страничка, заляпанная чем-то черным. Отпечаток явно свежий, от мазутного пальца Серого. На этой самой страничке был список телефонов родных Шныря. В том числе и его матери. Вот сука!

* * *

В зоне не так часто положены телефонные переговоры, но после находки в тумбочке я сразу написал заявку на ещё один звонок. Знал, что Серый и Духарь сделают то же самое, выберут ближайший возможный день для созвона, и не ошибся.

Расчет оказался верным, и в телефонном помещении я снова оказался вместе с ними, как и положено для звонков – в вечернее время. Начальник отряда, майор Пантелеев, мужик бывалый, но по-военному туговатый и с возрастной ленцой. Поэтому Духарь не стал придумывать чего-то особенного, чтобы отвлечь его.

– Алексей Владимирович, – подвалил к нему зэк с просящей миной и запел. – Что-то писем из дома я давненько не получал. Может, цензоры зарубают? Вы уж разберитесь, пожалуйста. Жду не дождусь весточки…

– Савельев, – поморщился на него майор. – Тебе жена никогда и не пишет. Насколько я помню, матери у тебя нет, какие, к чертовой бабушке, письма? Ты о чем?

– Вот не скажите, товарищ майор, как раз бабушка и пишет. Не чертова, а моя. Вы разберитесь, пожалуйста, а то плоха она, как бы не случилось чего.

Духарь встал так, чтобы перегородить обзор майору.

– Ладно… Узнаю, что там по твоим перепискам. Говори данные бабушки.

Я делал вид, что набираю номер дочери, а сам слушал происходящее вокруг. Знал, что Света укатила в Сочи, и я всё равно не дозвонюсь, поэтому не торопился тыкать в кнопки. И почему-то был уверен, что у Духаря нет никакой бабушки. Ни чертовой, ни родной…

Зэк тем временем продолжал приседать на уши майору Пантелееву, и тот не слушал телефонные разговоры, как должен был по инструкции. Мой (хотя я еще не дозвонился) и Серого. А я вот слушал… конечно, кроме начотряда переговоры может слушать еще и оперчасть, но они обычно в записи постфактум прослушивают. И то, далеко не всех, сомневаюсь, что они пасли Серого, который шел по 159-й УК РФ, отбывал уже давно и на днях, как и я, должен был откинуться.

– Здравствуйте, Авдотья Глебовна, – сладко и одновременно с киношной грустинкой проговорил Серый, вещал, будто мёд лил. – Это звонит друг вашего сына Шныря, то есть Пети.

Мои худшие подозрения оправдались. Вот зачем Серый рылся в тумбочке Шныря. Он узнал телефон его матери и теперь в заявке на звонок вписал вместо своих родственников её номер. Просек тогда, что она деньжатами разжилась с продажи дачи, и решил дельце провернуть. Вот, падла…

Я продолжал слушать с пикающей трубкой у уха, плотно прижимая динамик. Казалось, что все вокруг видят мой лжезвонок и слышат гудки. Номер я больше не набирал, делал вид, что жду ответа абонента. А между тем мошенник продолжал накидывать в трубку:

– Ох! Авдотья Глебовна, сын ваш сейчас в лазарете. С ним беда. Ой, не спрашивайте, все плохо. Очень плохо… На него такое хотят повесить! Да вы не волнуйтесь, на самом деле он ни в чем не виноват, просто под горячую руку этим махинаторам подвернулся. Ну вы понимаете… Не понимаете? – Серый начал заговорщически шептать, нагоняя страх на старушку: – Я сильно не могу говорить, а то и мне достанется. Петя просил вам передать, что очень скучает и если что, чтобы вы на него не серчали и не поминали лихом. Он боится, что больше вас не увидит. Что?.. Да вот так, да… Помочь ему? Ну не знаю… Хотя, тут такое дело… Можно, конечно, попробовать откупиться. Они сумму озвучили, конечно, но я не стал вам говорить, чтобы не расстраивать. Он парень скромный и только позвонить просил, а если пострадает, тут уж… Откуда у вас такие деньги, авось само обойдется как-то. Но на всякий случай я вам его прощальный привет передаю. Петя просил передать, да… Что сколько? Сколько денег? Да какая разница, Авдотья Глебовна? У вас все равно таких нет. Много надо. Как – не могу, конечно, могу сказать. Полмиллиона рублей. Представьте? Ни стыда, ни совести! Что? Как это – есть? У вас есть?! Замечательно! Вы просто спасете моего друга Петьку. Да, конечно, знаю, что он ваш сын. Авдотья Глебовна, миленькая, я сейчас вам номер продиктую, туда сумму переведите, пожалуйста, прямо сегодня, и порешаем все. К номеру телефона карточка привязана, вы знаете, как оно сейчас. Жду… Ага. Взяли авторучку? Все, пишите. 8 902…

Дальше он продиктовать не успел, я резко подошел и вырвал у него трубку.

– Заткнись, гнида!

Глава 2

Серый отпрянул, в бессильной злобе вращая зенками, а я прижал плотнее его трубку к уху и уже спокойно и ровно проговорил:

– Авдотья Глебовна, только что узнал, что с сыном Петром вашим все наладилось. Ага, я тоже рад. Так что не волнуйтесь и денег никуда не вздумайте переводить. Завтра он вам позвонит и все расскажет. Нет не из лазарета, его выписали. Да там колика была обычная, врачи, как всегда, напутали, сами знаете, какие у нас врачи. Всего доброго и не переживайте. Завтра Петя с вами свяжется, и сами все с ним обсудите. Да мне-то за что спасибо? Я просто передал его слова. Все с ним хорошо… Спасибо. До свидания!

И положил трубку.

– Ах ты, сука! – опомнившись от моей наглости, зашипел Серый, готовый вцепиться мне в горло.

Я незаметно сжал кулак, если что, намереваясь угостить его прямым встречным, но к нам уже спешил начототряда.

– В чем дело, Морозов? – грозно уставился на меня Пантелеев, успев разглядеть, как несколько секунд назад я отнял трубку и приложился к телефону Серого. Дело ясное – не положено.

– А ты запись его разговора послушай, майор, – кивнул я на Серого.

Тот теперь засунул язык в одно место, и спесь как рукой сняло. Вид изображал безобидный и нарочито придурковатый, как у персонажей Крамарова. Но я видел, как подрагивают его ручонки, как скатывается капля по виску, где пульсирует жилка. Пересрался гадёныш. Оно и понятно, его выход на свободу по УДО грозится накрыться тазом. Ведь если Пантелеев всё узнает – налицо еще один состав мошенничества, за которое совокупный срок впаять могут запросто. Пусть как и за неоконченное преступление, через статью тридцатую, но все одно – две трети от предусмотренного срока можно схлопотать. К тому же при непогашенной судимости это будет считаться за рецидив. А это уже отягчающее. Но мне пофиг на проблемы собрата-сокамерника. Да и не собрат мне этот урка, который доверчивых старушек обирает.

Начотряда опешил… Понял, что дело нечисто, но мне на секунду показалось, что он не слишком хочет прослушивать запись. Морда озадаченная, рука затылок скребет. Он глянул на меня и, видя, что отступать я не собираюсь, все же вызвал «кумовьев» (оперативников ФСИН) и сообщил им, что необходимо прослушать запись. Один из них, радостный, сразу ускакал к куму (так мы называли начальника оперчасти). А несостоявшегося телефонного мошенника прямо из переговорной увели в оперчасть.

Серый напоследок зыркал на меня взглядом злобным и ядовитым, что скунс на помойке. Что-то бурчал себе под нос, мол, амба тебе, Мороз, Земля круглая, на краях встретимся.

Я лишь усмехнулся в ответ. Пуганый. Свое Сан Саныч уже отбоялся. Даже мысль поймал нехорошую, что и помереть сейчас мне совсем не страшно. Страшно разве что умереть здесь, на зоне. Хочется все же там, на воле, хоть и чужой и враждебной, но на «воздухе». Как «белый» человек.

Что ж… поступил я с Серым, вроде как, не по понятиям, но зато по уму, по совести… И никто меня не упрекнет. Ни урки, ни дубари с кумовьями. Последним так вообще «палка» в подарок получилась. Срубили легкое преступление, палка да палка – вот тебе и поощрение от начальства или звание очередное. Да и мне бонус в копилку отношений с администрацией учреждения. Все-таки многие я дела с ними уладил. Мирно жить всегда легче, чем с террором, менее энергозатратно. Хозяин – человек неглупый, но тяжелый, особенно раньше был. Часто буром пёр и гайки сидельцам закручивал. И народ тогда администрацию не жаловал. Раньше, помню, на любой бунт и кипиш зэки с пол-оборота поднимались. То жрачка невкусная, то в помещении дубак, ту курилку запретили. Подбивал их на бунтарства Лешка Копытин. Вроде вор в законе, но не настоящий. Апельсином таких называют, это который купил титул себе. Но потом Лешка и вовсе отрекся от АУЕ, когда вышел закон карающий верхушку воров, и поправки соответствующие в УК внесли. Один только факт, что ты вор в законе, навлекал уже пятнашку, причем не строгого, не особого, а тюряги сразу. Вот и отрекся Лешка, а делишки всё одно свои мутил, пока от тубика не окочурился.

Тогда-то, в безвластие, ко мне стали сидельцы прислушиваться. Даже бывшие Лешкины прихвостни захаживали. Кто за советом придет, кто за помощью. Зона у нас всё-таки не черная, а красная, администрация рулит и распорядок соблюдается. И я, как смотрящий, взял на себя заботы по налаживанию отношений между осужденными и администрацией.

Сейчас, конечно, много всего предусмотрено в колониях – и воспитатели, и психологи, а здешний народ, один хрен, на них как на дубарей смотрит, по-волчьи. А я все же – свой. Как говорят урки: «Саныч плохого не посоветует».

Так мой авторитет и вырос. Сам не заметил, как срок пролетел. И, вроде, все сейчас хорошо, да ни с кем не поделишься – червячок во мне где-то сидит глубоко, точит мысль, что нельзя мне за забор. А подумать, и что-то даже не очень туда хочется. Снова на отметки ходить, а участковый, паскуда, глумиться будет. Мол, дед уже, а все по зонам чалишься. Не люблю ментов. Может, и есть среди них хорошие люди, но что-то я их не видел нигде, кроме как в славных советских фильмах. И собак ихних не жалую… Злые они и голодные.

* * *

Сердце радостно билось, а в голове почему-то крутилась строчка из известной песни: «…нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы…». Настал день моего освобождения. Долгожданный ли?

А всё-таки сегодня с утра я почувствовал себя лет на двадцать моложе. С легкостью подхватил сумки с пожитками и в сопровождении начотряда пошел коридорами на КПП. Шагал я ровно и привычно, но сердце ёкало на каждый третий шаг, сбивая с ритма. Там нас уже ожидали: незнакомый дежурный прапор-дубарь в облегченном комке, а за бронированным стеклом сидела девчушка в форме ФСИН с сержантскими лычками на фальшиках и с желто-блондинистыми волосами. Раньше бы ни за что не позволили такой цвет волос с формой мешать, а сейчас и с бородой в погонах ходят.

Под бронированным стеклом железный лоточек. Сержантка-канарейка приняла от Пантелеева особый номерок (похож на гардеробный) и выдала ему взамен его ксиву. Перед этим сверила его личность, глянув на имеющийся на него пропуск, на ксиву и на морду-лица майора. Хоть и знала его много лет, но – положено так, процедура кровью писана.

В зону так просто не попасть и не выйти, даже проходящим там службы ФСИН-новцам. При входе на КПП они меняют ксивы на жетоны с номером, и проходят процедуру идентификации – постовая сверяется с актуальным пропуском, который постоянно хранится у нее. При выходе, номерки сдают и ксивы обратно получают. И тоже через сверку с пропуском. Вот и сейчас, девчушка сверила личность начотряда по документу и улыбнулась.

– Все в порядке, товарищ майор.

Электрозамки щелкнули, и впустили нас в помещение КПП.

– Морозов Александр Александрович, – произнёс я, проговорив еще дату рождения, статью и срок.

И голос мой даже не охрип и не дрогнул, а начотряда только кивнул и пометил что-то в бумагах. Удостоверил мою личность по принятой процедуре.

Вдовесок дежурный прапор-дубарь обшмонал меня, как и положено по инструкции. И тут всё быстро и гладко. Никаких хабаров и запрещёнки я на волю, само-собой, не тянул, так что и вопросов лишних задавать не пришлось.

Снова щелкнули замки, с какой-то тихой злобой, а массивная решетка нехотя подвинулась, будто совсем не желала меня выпускать из КПП в сторону воли. Но я протиснулся, когда она еще до конца не открылась. Спасибо казенному дому, пора к родному.

Я шагал по коридору, крашеному в холодный синий цвет, но дух свободы начинал чувствоваться уже и тут. Окна стали больше – и на них уже нет решеток. Я за пределами зоны, в административном корпусе. Пантелеев сопроводил меня до спецотдела, где я получил под роспись свои документы (паспорт и прочие снилсы), а также заветную справку об освобождении. Потом двинулись в бухгалтерию.

Заскочили в расчетную группу, там девчонки шустренько и привычно насчитали мне приход, главбухша подмахнула квиток, и я пошлёпал в кассу. Вытащил из узкого окошка за железной дверью несколько пачек тысячных купюр. Хм… Думал меньше будет, но к зарплате еще и премия от администрации накапала за деятельность мою на благо колонии. Сделал я не мало. Одни шашко-нарды чего стоят. Как-то предложил я изготавливать изделие – три в одном – шашки, нарды и шахматы. Доска снаружи для шахмат и шашек, изнутри для нард, а вместо нардовых фишек – шашки можно было использовать. Товар пользовался огромной популярностью, даже в ночную на автомате станки приходилось по-первости запускать, чтобы поставленный план выполнить.

После получения расчета я хотел уже покинуть штаб и двинуть на выход, на воздух свежий и вольный, но начотряда меня остановил.

– Погоди, Морозов, – проговорил он. – тебя Сильвестр Андреевич просил зайти. Пошли, провожу.

– Пошли, – хмыкнул я, ведь дороги не знал.

В этом кабинете (за пределами зоны) не бывал. А в другой, что был в зоне, бывало хаживал, переговоры вёл. У Хозяина было два кабинета – за зоной и внутри, для работы и для встреч с осужденными.

Оказалось, что “наружный” кабинет находился на втором этаже, между учебным классом для личного состава и актовым залом. Этот корпус весь был за территорией зоны, но соединялся с ней бетонными коридорами, которые мы только что миновали.

Мы поднялись наверх по затертым до каменного блеска ступенькам. На стенах красовались стенды с выдержками из приказов и инструкций, в том числе правила пожарной безопасности, куда без них. И всё это было удивительно нормально – как будто не переворачивается в этот день моя жизнь с ног на голову.

Или с головы на ноги встаёт?

– Разрешите? – майор сам постучал в дверь с золотистой табличкой: «Начальник ИК-35 полковник внутренней службы Гурьев Сильвестр Андреевич».

Хозяин кабинета встретил нас, развалившись в кожаном диване со смартфоном в пухлой руке и с кружкой чего-то горячего в другой.

Обстановочка внутри соответствовала статусу Гурьева. Широкий стол под красное дерево сверкал совсем не казенной роскошью. Напольные вазы размером каждая с первоклашку удивляли затейливым орнаментом, шкафчики в том же стиле на резных и кривеньких, как у карманной собачки, ножках. И, как водится, огромный портрет вождя на стене. Не Ленина, конечно, современного вождя. Хотя первый для меня роднее как-то. Всю жизнь нас учили жить по совести, по-ленински, а потом захотелось перемен, и потеряли страну. В голове почему-то металлом зазвенели популярные в прошлом плакатные строчки Маяковского: «Ленин – жил, Ленин – жив, Ленин будет жить!» Тогда мы в это действительно верили.

Завидев меня, полковник резво поднялся, напялил китель зачем-то. Улыбнулся и протянул руку.

– Здорово, Саныч! Уходишь? Эх! Жаль! Как мы тут без тебя!

Затем незаметно кивнул майору, мол, свободен. Начотряда удалился, скоренько перед этим пожав мне на прощание руку.

– Ну, рассказывай… Есть где жить? Как с работой? Сейчас пенсии не дождешься, сам знаешь. Тебе сколько? Шестидесяти нет, считай молодой еще, пахать и пахать. Ха!

– Не беспокойся, все есть, Сильвестр Андреевич, разберусь, – я плюхнулся в кресло рядом с приставным столом. – Деньги не проблема, на первое время хватит, а там заработаю – мозги не пропивал, руки-ноги имеются. И хата в наличии тоже имеется. Дочка присматривала в мое отсутствие.

– Что-то не рад ты, смотрю, Саныч? – полкан прищурился. – Расчета мало получил? Или что гложет? Ты скажи, я разберусь…

– Да нормально все, Андреич, – отмахнулся я. – Чему радоваться? У меня ведь почти все здесь осталось. Кореша, работа, соревнования по шахматам хотел провести. А тут, будто в чужой мир ухожу.

– Так давай обратно к нам, – расхохотался полковник. – Только без тяжких, так… по мелочи замути – и хоп! Снова у нас!

– По мелочи – не моё, – усмехнулся я. – Да и не привык я размениваться по мелочам. Сам знаешь. Чего звал-то? Попрощаться или дело какое есть?

– Дело есть, – понизив голос, полковник придвинулся ко мне в кресле на колесиках.

Попутно вытащил из стола два пузатых бокала и привычным движением плеснул армянского пятизвездочного. Поставил один бокал мне.

– Выпьем, за свободу, – подвинул он бокал еще ближе.

– Лучше за здоровье, – улыбнулся я. – Свобода – она как баба непутевая, сегодня есть, а завтра нет. А здоровье всегда при тебе должно быть. Чтобы в аптеку бегать только за презервативами.

– Ну, давай за здоровье! – кивнул полкан.

Мы чокнулись и выпили.

* * *

Вечером того же дня я взял сверток, который передал мне Гурьев, и вышел из своей квартиры.

– Сашка! Ты, что ли? – на площадке второго этажа нарисовалась бабулька с бадожком и в пуховой козьей шали, старательно заправленной в потертое пальто с воротником из лисы. Некогда рыжей, а теперь выгоревшей и по-старчески седой.

– Я, теть Зин, привет! – подошел я и обнял соседку. – Как здоровье?

– А я-то и смотрю, ты – не ты! Белый, как лунь стал. Где твои рыжие вихры, Сашка?

Она вздохнула, но смотрела на меня как-то удивительно светло.

– Ну так… Не молодеем, теть Зин. А ты, я смотрю, молодцом. Хорошо выглядишь.

– Скажешь тоже, – отмахнулась бабулька. – Девятый десяток разменяла, а боженька все не может прибрать меня. Ноги не ходют, а все одно живу.

Ворчала тетя Зина по привычке, а всё-таки нехитрый комплимент и её порадовал.

– Так и живи. Сто лет живи.

– Да какой там? В магазин сходишь, и полпенсии нет. Хоть вообще не ходи. Вот раньше, помню, не шибко богато жили, но в достатке, еще и откладывать умудрялись при советской власти-то. А сейчас вот ведь как – за коммуналку внуки платят, их приходится просить. Не тяну одна…

– Хорошие у тебя внуки, тетя Зина. Вот ради них и живи.

Мы попрощались, и я вышел из подъезда. Вечернее небо хмурилось снежными тучками. Ветер задувал в рукава дубленки, а свитерок непривычно колол кожу.

Сейчас отнесу посылку Гурьева, заскочу в старенький магазинчик, который тут с торца дома был, возьму самую большую вяленую щуку и полторашку, на разлив, своего любимого пива. Как раньше… Нефильтрованного с легкой горчинкой.

От таких мыслей я чуть слюной не подавился. Пиво в этом магазинчике с советских времен еще покупал. Когда на розлив, а когда в бутылках. Если в «чебурашках», то непременно в темном стекле. Потом, когда пустая тара накапливалась, сдавал «чебурашки» в этот же магазин. Как сейчас помню, по двенадцать копеек за штуку, а с 1981-го по двадцать. Кэшбэк во всем мире появился в современное время, а в СССР его придумали очень давно, как сдачу стеклотары.

Но, проходя мимо того места, где должен был быть заветный магазин, я увидел вывеску совсем не пивную. Буквы над железной дверью ядовито светили неоном: «Ставки на спорт».

Тьфу, ты! Жаль магазинчик, ушла эпоха… Ладно, придется в «Пятерочке» пастеризованную дрянь, именуемую пивом, купить и вяленого мягкогобокого леща с пожелтевшим брюхом в вакуумной упаковке.

Я не стал идти на остановку, решил прогуляться. Дом по тому адресу, что дал мне полковник Гурьев, находился, так сказать, не далеко и не близко. Пройдусь. Не слишком большой, но пухловатый сверток выпирал из кармана дубленки. Надо было в пакет его положить.

Полковник просил на адрес отнести небольшую посылочку. Сам не мог, якобы там контингент из бывших сидельцев. Не хотел светиться и быть замеченным в связях с ранее судимыми. Что ж… его понять можно, вот только что связывает начальника колонии с жульманами? Уверен, что там меня ждут не законопослушные, исправившиеся и покаявшиеся за прошлые грешки люди. А урки по жизни, потому и не отправился полкан по такому адресу сам.

Отказывать всё же я ему не стал, он мне еще пригодится. Несколько друзей в колонии у меня осталось, прикипел к пацанам. Обещался проведывать их, а все свидания – через подпись Хозяина. Да и мужик он, вроде, неплохой, деятельность общественную, в которую я ввязался, поддерживал – слишком долго умасливать не приходилось. Но ясен пень, не на одну зарплату человек живет. Одни котлы у него чего стоят и тачка. На зарплату такие не купишь. Ну, не мне судить, сейчас каждый, кто при власти, под себя гребет. Принято так…

Я зашел в хиреющий крохотный продуктовый магазинчик. Усталая тетя-продавщица, она же, наверняка, и хозяйка лавки, с красными от недосыпа глазами, было обрадовалась покупателю (выручки сегодня, видно, кот наплакал), но я взял лишь пакет, переложил туда сверток. Тетя вздохнула.

Тогда я купил еще пару шоколадок, чтобы внести хоть какую-то лепту в её честное дело. Рассчитался и пошел на выход – а там незаметно воткнул эти шоколадки на место на стеллаже. Не люблю сладкое…

Магазинчик, конечно, скоро загнется. Не выдерживает конкуренции с сетевыми громадинами с доставкой. Разрастающийся человейник поглотит душу. И станем мы былинками городской сети, где нет места живому общению, походам в булочную, в гости, на горку. Или просто выйти и посидеть во дворе на лавочке с гитарой или козла забить под «грибком». Нет и не будет уже такого. Теперь мы не только не знаем своих соседей по двору, а не ведаем даже, кто в подъезде, на площадке с нами одной живет. Не здороваемся и уж точно не справляем вместе за шумным застольем первое и девятое мая, накричавшись до хрипоты «ура» после городской демонстрации.

И злость меня такая взяла… Неужели ничего нельзя изменить? Можно. С себя начать! А вернее, с полковника.

Ведь кое-что в моих руках. Если Гурьев делишки мутит, я ему на хвост наступлю. Пусть это маленький, но удар по махине коррупции, а я спать буду спокойней, что мимо не прошел.

Зашел в арку, укрывшись от посторонних взглядов, вытащил из пакета сверток и разорвал его. Склеен он был на совесть, из многих слоев оберточной бумаги. Которая, казалось, никак не хотела кончаться. Я всё рвал и рвал, добираясь до содержимого, а бумага так и не заканчивалась. Что за чёрт?..

– Гражданин! Вы чего мусорите? – в арку заглянула бородатая морда дворника.

Как ни странно, русская. Даже прищур как у деда Щукаря.

– Извини, отец, – ответил я. – Я сам всё и соберу.

А сам продолжал терзать сверток.

– Хе, – хмыкнул дворник и побрел прочь, бубня ко мне спиной: – Отца нашел. Да мы с тобой, почитай, одних годков будем.

Он прав… Не смирился я, что почти уже жизнь прошла. Все пацаном себя представлял – из тех времен, когда железные двери за моею спиной только закрылись.

Пух! – бумага разлетелась клочками, а в руках ничего не осталось. Что за ерунда? Пусто? Кукла? Зачем?..

Сам себя я засыпал вопросами, а ответа так и не нашлось. Это что получается… Гурьев просил доставить посылочку на адрес к восьми вечера сегодняшнего дня, а сам – подсунул пустышку? Для чего? Определенно, чтобы я туда пришел.

Хм… И дальше что? Ни хрена не понимаю. Однако, проверить надо, кто там со мной встретиться должен. Поджидает Сан Саныча.

Только сначала нужно малясь подготовиться к этой «свиданке»… Пустым туда соваться не собираюсь.

Жаль, ни заточки, ни волыны на кармане у меня нет, чтобы с этой многоголовой гидрой бороться. Ничего, что-нибудь придумаем.

Глава 3

Я свернул в строящийся двор со вздымающимися в свинцовое небо остовами девятиэтажных коробок из уныло-серого бетона, напоминавших гробы для великанов.

Походил по стройке, попинал снег. Вспугнул парочку бомжей, которые собирались стырить утеплитель, очевидно, для оборудования своего жилища под люком теплотрассы. Поковырялся в ворохе строительного мусора и, наконец, нашел, что искал – увесистый отрезок арматуры с большой палец толщиной и витой насечкой.

Повертел прутком, помахал, примерился. Самое то… И в рукав спрятать можно, и как ударно-раздробляющее оружие очень даже ничего. Это даже лучше, чем перо. Если умеючи, то на средней дистанции не то что руку «отсушить» можно, а и черепушку раскроить запросто.

Спрятал в рукав находку и направился на нужный адрес. Ржавое железо мерзко прижигало в рукаве кожу холодом. Но потом арматура нагрелась и «прижилась» под дубленкой. Будто стала частью меня. Нового меня. Не узника теперь, а охотника…

– Гражданин! – откуда-то вырулил пеший патруль ППС и кинолог с приземистой немецкой овчаркой.

Я уже миновал стройку, но они, очевидно, видели, откуда я вышел. Пришлось притормозить. Ко мне шли трое молодцев полицейской наружности с лычками сержантов на фальшиках бушлатов. И с собакой ещё, главное. Кого они ловят тут? Скоро впятером будут ходить.

Я разглядывал приближающихся ментов, оценивая ситуацию. В наружности их все по-казенному стандартно: на груди бляха и нашивка «полиция», на шапке – кокардочка мелкая притулилась – невзрачным овалом в мехе цигейковом утонула. Несерьезная фурнитурка. То ли дело раньше, кокарды были так кокарды. Большие, золотистые… Издалека было видно, что мент идет, а не железнодорожник.

– В чём дело? – сухо спросил я, старательно и незаметно удерживая в рукаве пруток. Не дай бог выпадет…

– Что вы делали на строящемся объекте? – трое без лодки, но с собакой приблизились и встали в метре от меня.

Овчарка, черная, как шахтер из забоя, недобро косилась на мою руку, пальцы которой удерживали кончик арматурины… Видать, что-то заподозрила, курва, но пока молчала и не гавкала.

Кинолог, в отличие от собратьев по резиновой палке, росточком не вышел и стоял, цепко держась за поводок с собакой, будто без него мог упасть. Резиновая палка, что свисала с его форменного поясного ремня, казалось, коснется земли, если только он хоть чуть подогнёт колени.

Ёшкин крот… кого сейчас в органы принимают? Филиппков всяких…

– Гулял, – не моргнув глазом, выдал я.

– Странное вы место для гуляний выбрали, гражданин, – прищурился сержант ППС. – Предъявите документы для проверки.

– А в чем дело? – спокойно, но холодно спросил я.

– Документики показываем! – вставил слово собачник, а его псина беззвучно на меня оскалилась, будто по невидимой команде задрала верхнюю губу, обнажив безупречный прикус.

Не люблю я собак, которые людей кусать обучены. Мне еще дед рассказывал, как фрицы их вот такими приземистыми овчарками травили.

– Нет проблем, – я вытащил паспорт из нагрудного кармана дубленки и протянул. – А вы разве не должны представиться? Показать удостоверение.

– Умный слишком? – хмыкнул тот, что стоял ближе, беря в руки документ.

Он смотрелся шире и выше остальных и, очевидно, был старшим наряда.

Конечно, во мне они видели рутинного пенсика небогатой наружности, перед которым вовсе не обязательно расшаркиваться. Хоть дубленка на плечах и норка на голове у меня не потасканные, а вполне себе «живые» и приличные, но все же одежонка эта с начала нулевых у меня приобретена, и большую часть своего существования в шкафу провисела и моль кормила. И сейчас, глядя на прохожих, на их белые пуховики и искусственные шубки попугайской расцветки, я понимал, что гардеробчик мой давно и безнадежно устарел.

– О-о! – довольно и многозначительно воскликнул старший. – Что тут у нас?

Лыба на молодом, но широком и масляном, как блин, лице сержанта изогнулась в подкову. Источник его радости крылся в том, что он выудил из паспорта мою справку об освобождении, что была подоткнута за обложку. – Гражданин Морозов у нас только что откинулся! Интересненько… Ну что, Морозов, говори, какого бобика на стройке шароёбишься. Закладки ныкал?

– Мы вместе гусей не пасли, – хмыкнул я, стараясь держать на словесной дистанции этот ушлый полицейский молодняк. – Так что попрошу на «вы» обращаться.

– Поговори мне еще, урка… – оскалился старший. И получилось это у него синхронно с собакой, та снова задрала губу.

Двинуть бы им арматуриной, но нельзя – при исполнении гаврики. Даже если погон сорвать – уже уголовка, не говоря уже у телесняках. Я лишь скрипнул зубами, а железный прут, что хотел выскочить из-под дубленки, снова спрятался в рукаве.

– Проедем, гражданин Морозов, в отделение.

– Зачем?

– Ну как же? Проверим тебя на причастность к происшествиям, по ориентировкам пробьем. Не просто же так ты по стройке в вечерний час шатаешься. Может, ты там труп прятал? Маньяки, знаешь ли, они такие… С виду тихие и в побитых молью дубленках.

Менты заржали.

– Глаза разуй, сержант, я осужден по статье за деяние не насильственного характера. В справке указано…

– Ты меня еще статьям учить будешь, Морозов? Сейчас УАЗик вызову и упакуем. В кандее там прохладно, мигом остынешь, – менты лыбились. – Или, может, у тебя алиби есть? Что молчишь?

– Какое еще, на хрен, алиби? – прошипел я.

– Известно какое, – поддакнул Филипок-кинолог, – индульгенция… Ферштейн?

Он перебирал пальцами в воздухе, будто отсчитывал невидимые купюры.

– А-а! – улыбнулся я, показывая, что намёк понят. – Ну так с этого и надо было начинать, ребятки. А то грузите тут меня своими ориентировками, сводками и холодными бобиками… Индульгенция у меня имеется. Одна с Нижним Новгородом, хватит?

– Ты чо, дядя? – хмыкнул Филиппок. – Штукарем не отделаешься. Три Нижних давай – и разбегаемся…

– Сейчас, сейчас, – кивал я и запустил руку в карман, будто намеревался достать узнаваемые тысячные купюры с изображением Нижнего.

Глазки ментят заблестели в предвкушении легкого барыша. Но моя рука выудила не кошелёк, худой он там или пухлый, а телефон. Палец потыкал в кнопочки (смартфон я так себе и не приобрел).

Лица сотрудников недоуменно вытянулись, но помешать мне они не рискнули, так как я уже громко и четко произнес в трубку:

– Алло! Это Морозов. Да, он самый… Как Семеныча услышать? Я говорю, Николая Семеновича Мясникова, начальника ОСБ ГУВД. Нету на рабочем месте? Да ничего не надо передавать, сам еще раз потом позвоню. Хотя нет… Скажите, что Александр Морозов звонил. Одноклассник. Ага… Спасибо, до свидания.

Услышав, что у меня в одноклассниках целый начальник отдела собственной безопасности подполковник Мясников, ментята убрались в секунду, как ветром сдуло. Вместе с собакой.

А я положил в карман телефон, с которого даже и не звонил. Всегда срабатывает… Главное – знать имя и отчество начальника местного ОСБ. Ну и примерный его возраст, а то если молодой, то за одноклассника не сойдет, а за соседа, например, или товарища по гаражу – запросто. Я этого Мясникова в глаза не видел. Но как откинулся, первым делом зашел на официальную страничку в сети ГУВД области и проштудировал ее. Выучил все руководство. Врага, как говорится, надо знать в лицо…

Я ещё раз оглядел улицу, заодно перехватившись пальцами на арматурине – пусто. Теперь я спокойно мог направиться на адрес. Вот и нужный дом, в который Гурьев меня просил доставить пустышку. Это была обычная пятина, слепленная еще в девяностые из плит с вкраплениями из белой крошки. Немного нелепая и мрачная, как и сама эпоха ее постройки.

Я не спешил ввязываться в дела, стоял поодаль и рассматривал дом. Так-с… По прикидкам, хата в этом подъезде на втором этаже должна быть. Но в него не пойдем, зайдем через другую парадную. Меня ждут, а значит, и в подъезде могут караулить.

Ну а ход – ход я всегда найду.

Я вошел в соседний подъезд, поднялся на пятый этаж. Люк на чердак оказался заперт на навесной замок. Я взобрался по железной лесенке к потолку, вытащил арматурину и всунул в петли, где висела дужка замка. Дернул.

Древние петли скрежетнули и выскочили, что называется, с корнем. Еле успел замок подхватить, чтобы тот не бухнулся на пол – так весь подъезд можно поднять, как взвод по тревоге.

Я снова спрятал своё орудие, на этот раз сунул за пазуху, освобождая руку. Откинул вверх дощатый, обитый крашеной жестью люк и протиснулся в лаз. Напахнуло шлаком, дохлыми голубями, перьями и пылью.

Очутившись на чердаке, я перебрался по крыше к люку соседнего подъезда. Собрался и его подковырнуть прутком, но, на мою удачу, он оказался не заперт.

Осторожно приподнял его и спустился на площадку между вторым и третьим этажом. Я действовал тихо и сноровисто, будто всегда ждал этого момента, всей жизнью к нему готовился. Стал ждать, поглядывая в пролет вниз. Нужная хата на втором, и кто там – я не знаю, но она отлично просматривается с моей позиции. Остается лишь ждать…

Простоял час, в разное время мимо прошмыгнуло пара жильцов – бабуля в подъеденном молью каракуле и мятый на морду мужик в возрасте с характерным спиртовым запашком. Больше никого. Дом старый, и, похоже, кроме одиноких стариков никого не приютил. Тихое место, хорошее для… Для чего? Что здесь мутит полкан?

Постоянно поглядывая то вверх, то вниз, я подождал ещё немного. И через полчаса дверь нужной квартиры распахнулась, и на площадку вышел… Да ну нафиг! Серый?! И ухмыляется, главное, так же, как тогда в трубку – пока думал, что ему удастся старушку на пол-ляма развести. Как он вывернулся? Его же по новой должны были принять за мошенничество, и никакое УДО ему не светило.

Как так вышло, что эта харя скалится сейчас в десятке шагов от меня?

В голове мигом прояснилось… Мысли пролетели за пару секунд.

Получается, что полковник Гурьев все замял. Стер запись разговора, и Серый таки откинулся. Все ясно. Это всё с его, полкана, одобрения и разрешения делается. Иначе как объяснить все эти раззолоченные вазы, пальмы и прочие статусные излишества? Ну ты и гад, Сильвестр. Старушек, значит, грабить и своих же на съедение… Слушок ходил, что на руку он не чист, ну так а кто на зоне чистенький? На то она и зона.

А теперь, что получается? Чтобы я хай не поднял и не сболтнул лишнего, он отправил меня прямо на хату, где ждала засада. Я скрежетнул зубами. Убрать меня захотел? Сейчас проверим…

Следом за Серым тем временем вышел незнакомый бугай. О чем-то переговариваясь, они стали спускаться. Видно, задолбались меня ждать. Решили, что не приду уже сегодня. А я пришел… по ваши души пришёл, упыри.

И теперь бесшумно, словно дикий кот, следовал за ними. Почти не дышал, держа арматурину наготове. Нужно попытаться послушать, о чем они говорят.

Когда я проходил площадку второго этажа, дверь угловой квартиры неожиданно распахнулась, и оттуда вывалился молодой, с дурной мордой ротвейлер. Он тянул на ремешке девчонку возраста поздней школьницы.

– Здрасти! – пискнула девчонка мне и тут же добавила. – Да вы не бойтесь, он не кусается!

Не боюсь я собак, просто не люблю. Лоснящаяся гуталиновым блеском, с подпалинами собака, будто уловив мою неприязнь, утробно зарычала, не разжимая зубов.

– Граф! Фу! – девочка повисла на том конце «шнурка», сдерживая кобеля, а тот вдруг попёр вперёд, почуяв у меня за пазухой пруток. Или просто я ему не понравился.

В общем, «комсомолка» и ее Баскервиль сделали все, чтобы меня спалить. Серый и бугай, конечно, обернулись на шум и застыли, наблюдая невероятную картину. Я схватился обеими руками за дверь и что есть силы толкнул ее от себя, пытаясь отбиться от собаки.

Тяжелая, времен бандитских девяностых дверь из толстенного листа «паровозной» стали захлопнулась. Прищемив поводок, отсекла девчонку. Псина осталась снаружи, а ее хозяйка – внутри квартиры.

Граф, больше не сдерживаясь, ринулся в атаку, но поводок, застрявший в двери, мигом отбросил его назад.

Серый и бугай вышли из секундного оцепенения, опомнились и кинулись ко мне.

А я уже готов был их встретить. Ведь назад мне ходу нет – зверюга рвет и мечет, и вот-вот лопнет струнка поводка. Ее хозяйка молотит с той стороны двери и что-то кричит, не может выйти. Хорошо я дверь припечатал, что аж заклинило.

Я выхватил из-за пазухи короткую арматурину и прыгнул через три ступеньки вниз. Сработал на опережение.

Серый уже тянулся в карман, когда я сходу ударил его по руке прутом.

– А! – вскрикнул он, а его конечность безвольной плетью повисла.

Пальцы урки разжались, из его ладони на пол дзинькнула заточка. Серый выл пуще пса и держался за перебитую руку, а я уже нацелился в бугая. Его рожа, что кирпич, глубоко посаженные крохотные глазки жгут злобой из-под навеса бровей. Вылитый неандерталец.

Короткий замах, удар! И пруток летит в район плеча противника. Но бугай оказался проворен, как его пещерный предок. Отскочил назад и выхватил из кармана пистолет. Я даже разглядел, как хищно сверкнуло потертое воронение в робком свете подъездной лампочки.

Первая мысль – хана! Пришьет сейчас. Времени на раздумья нет. Замах! Я что есть силы запустил железяку в «неандертальца». Туша огромная – не промахнешься. А сам рванул наверх, к чердаку.

Боковым зрением углядел, как пруток глухо стукнул бугая в грудь. Тот охнул и осел. Выпавший пистолет брякнулся о бетон, но к оружию уже тянул руку Серый.

Но и две секунды – это уже шанс!

Я протиснулся вверх по ступенькам между рвущейся с измочаленного поводка собакой и перилами. Откуда только силы взялись, не мальчик давно. Но жажда жизни гнала вперед.

Вот я уже миновал прыжками десяток ступенек. Сейчас заверну в пролет и уйду с линии выстрела. А там и до чердака доберусь.

Будто спиной я видел, как Серый поднимает пистолет и целится. Слышал, как булькает кровавой пеной проклятия бугай, что лежит на стылом полу с проломленной грудиной.

Треньк! – раздался сзади страшный звук. Я сразу понял, что он означает. Лопнул поводок.

Не успел я обернуться, как разъяренная собака повисла у меня на спине, вцепившись в ворот дубленки.

Сука! Уйди, демон! Взмах кулаком. Удар локтем. Хрен там! Не достать «клеща» на своей холке. Очередной замах – и я теряю равновесие.

Вместе с ротвейлером я скатился по ступенькам. Пёс приложился хребтом о твердь. Осознал всю боль и, взвизгнув, метнулся в сторону родной квартиры. В это время перепуганная девчушка справилась с дверью и распахнула ее. Собака, пришибленная, но живая, на всех парах влетела в квартиру с обрывком поводка, что развевался за ней. Испуганная девчонка захлопнула дверь, укрыв себя и питомца.

Всё это я слышал, стараясь встать со ступенек и нащупать подрагивающими ногами опору. Тут же подхватив пруток, я вскочил рывком, намереваясь атаковать отморозков, пока не очухались. Но не успел.

Бах! – предательски громко прогремел выстрел. Оглушительно. Ударил эхом стен по ушам и сбил меня с ног. Я снова попытался вскочить, но меня будто тяжелым саваном сковала странная слабость. Мать твою! Это не звук меня свалил! В горячке я даже не почувствовал, как на груди у меня появилась аккуратная дырочка. И теперь из нее сочился ручеек. Он казался бурым и безжизненным на фоне старой коричневой замши.

Вот суки! Пришили-таки… Я почувствовал, что пальцы все еще стискивают прут. Нестерпимо хотелось швырнуть его во врагов, но сил уже не было даже для того, чтобы оторвать от пола руку.

Сквозь красную пелену я рассмотрел ухмыляющуюся рожу Серого. Тот, наскоро убедившись, что я загибаюсь, развернулся и пнул бугая, но и его подельник не шевелился. Надеюсь, издох падла… Туда тебе и дорога.

Где-то наверху послышался звук открываемой двери. Какие-то жильцы услышали выстрел. Я уже ничего почти не видел, только неясный свет брезжил где-то на потолке. В груди горело, в глотке саднило.

Услышал, как Серый сбегает по ступенькам. А через пару секунд за его спиной бухнула подъездная дверь на пружине. Смылся, гад! Ну ничего… Я тебя и в аду достану!

И неясное пятнышко света на потолке вдруг безвозвратно погасло. Я, кажется, даже почувствовал, как что-то будто отделилось от моего тела. Сгусток? Душа? Сознание? Нет, конечно, скорее всего, это был предсмертный глюк. Агония…

Я умер. Только странным оборвавшимся отзвуком прозвенела мысль: не зря я собак не любил. И погиб от псов…

Глава 4

– Вытаскивай его!

– Жив?! Сюда, сюда!

– Ой, мамочки! Такой молоденький!

Фразы сыпались на меня разноголосьем откуда-то сверху, а я никак не мог открыть глаза и посмотреть, какого рожна я еще жив и кто все эти галдящие люди? Последнее что я помнил, это ухмыляющаяся рожа Серого. Но этого ублюдка определенно не было рядом. Его бухающий, с хрипотцой старого алабая голос ни с кем не спутаешь. А тут совсем другие голоса, даже женские причитания слышны.

А еще песок… Какого ежа на моих зубах скрипит песок, будто я перебравшая на жаре «отдыхайка», валяюсь где-нибудь на Центральном пляже Анапы. Даже солнышко пригревает. Чувствую своей шкуркой его ласковые лучи. А может, это не лучи вовсе, а бисово пекло? И я всё-таки умер?

Ну, да, конечно, похоже на то… Пришили меня эти уроды в январе, когда снежок скрипел под ногами, а не песок и солнце. Получается, что я сейчас на этих самых небесах, или где там, не знаю, загробная жизнь начинается.

Хотя не по моим заслугам небеса – старому вору они точно не положены. Много за жизнь наворотил… За деяния, конечно, оттрубил от звонка до звонка, а вот за судьбы загубленные – похоже, сейчас перед Всевышним отвечать буду. Если ещё эти голоса заткнутся хоть на минутку, то я услышу, как меня зовут на суд.

Но кто-то потряс меня за плечи – да ещё грубо и беспардонно, явно не Бог, потому что я отчетливо почувствовал его чесночное дыхание на своем лице. Фу!

– Эй! Студент! Ты меня слышишь? – снова выдохнул мне в морду «не Бог», хотя голос его под известный возраст в тридцать три вполне подходил. И даже волосы длинные – их я почувствовал щекотанием на своем лице.

Собрался с силами и распахнул глаза. Твою мачеху! Потеснив рыжего мужика с чесночным выхлопом, надо мной склонился ангел. Конечно, это был ангел. Прекрасное девичье лицо без всякой косметики и раздутых губ. Бровки дугой, носик вздернут, а глаза! – что омут. Нельзя смотреть долго в них – утонуть можно. Долгую я жизнь прожил, а будто ни разу такой красоты не видал. Это ее волосы я почувствовал на своих щеках, а не того, кто меня тряс и зловонно дышал.

Девушка была в… купальнике. А неплохой такой рай, похоже, я на пляже или где-то у открытого бассейна. А может, вообще на острове? Рядом я разглядел еще нескольких субъектов с вытянутыми от удивления лицами и в подобных же немного странных купальных нарядах. Мужики в смешных плавках, а женщины в старомодных купальниках, будто из старого советского фильма «Три плюс два».

– Живой? – в прекрасной улыбке сверкнула жемчужинками незнакомка.

Хотелось сказать, что для старика, которому только что прострелили грудь из девятимиллиметровой волыны, я чувствую себя живее любого бессмертного Кощея. Даже что-то шевельнулось внизу живота. Что-то, что шевелилось уже не часто. Ну точно рай… Зря не верил в загробную жизнь!

Я открыл было рот, чтобы выразить восторг и благодарность, но вместо слов раздался не то хрип, не то бульканье, будто на мопса резко наступили. Накатил спазм, и я выкашлял воду.

Китайские пассатижи! Где ж я нахлебался воды? В старом подъезде на стылых ступенях? Тонул, что ли? Но это все же лучше, чем кусок свинца в груди.

Стоп! Если это рай, то почему я лежу на песке и вокруг толпится народ, глазеет, будто я выброшенный на берег кит. Нет же, я не рыба-кит, а определенно человек. Руки-ноги имеются.

– Ёпрст! – вырвалось у меня вслух после того, как я посмотрел на свое тело.

Таращился на свои конечности, раскрыв рот. Охренел, не поверил, но пощупал и принял…

Это не мои руки-ноги! А где мои? Вместо старых и побитых жизнью, невзгодами, артритом и синевой наколок у меня имелись вполне себе моложаво-безволосые конечности.

Посчитал пальцы зачем-то. Пять штук на каждой руке в наличии, вполне себе гнутся, и дулю скрутить могу, но мои-то руки толще были, и персты узловатее, особенно безымянный, на котором особая воровская наколочка-перстень была. А сейчас… Кожа нежная, что попа у комсомолки, пальчики ладные, аккуратные – аж смотреть стыдно, как такими пиво открывать и окуньков шелушить? Засмеют мужики.

Потрогал голую грудь – почти без шерсти, голенькая. Ткнул себя в живот – твердо и жира нема… Ёбушки-воробушки, да не мое это тело, а молодого парнишки. Хвала создателю, президенту и прочим святым, что хоть не деффчёнки! Ужасно захотелось в зеркало посмотреться, и я приподнялся на локте, затем совсем осмелел и встал, огляделся.

Солнышко, песочек, птички, речка плещется, и я снова молодой… Ляпота! А дышится-то как! И легкость в теле ощущаю, подзабыл я, как без «роз» жить. Известно, что после пятидесяти начинаются эти самые сплошные «розы». НевРозы, артРозы, склеРозы и прочие остеохондРозы. А тут – бац! Ни коленка не хрустнет, ни в груди не тянет. Головёнку в небо задрал, и не закружилась даже. Фух! Какой хороший сон! И почему раньше таких не видел, где я снова молод и глуп! Хотя мозги-то, вроде, мои при мне остались – даже голову пощупал. Целая, твердая, и волос на ней явно больше, чем было.

– Товарищи! – раздался из толпы голос немолодой дамы в огромной шляпе и солнечных очках, ну вылитая Тортила. – Вызовите, наконец, скорую! Вы разве не видите? Человек не в себе – стоит и улыбается в никуда, ну прям блаженный какой-то.

– Да у него мозг, наверное, умер, – поддакнул рыжий с бакенбардами, тот, что с чесночным выхлопом и в таких же мерзких, как его дыхание, купальных плавках. – Я в «Науке и жизнь» читал, что тело может жить после того, как мозг от кислородного голодания сковырнулся. А он же наглотался, значит – не дышал.

– Как у зомби? – взвизгнул чей-то голос. Женский, но явно не Тортилы, а молодой, с подростковым фальцетиком. – Я про таких в книжке читала… Они мертвые ходят!

Я отряхнулся от песка и переступил с ноги на ногу, будто пытаясь опробовать свое-чужое тело (пока не понял, как так произошло с тельцем). А после, пройдя по толпе суровым взглядом, твердо проговорил:

– Граждане и гражданочки. Чего зенки вылупили? Расходимся, господа отдыхающие! Мой мозг живее всех живых. Нашли, блин, Байдена!

Народ почему-то синхронно ахнул и зароптал.

– Ну точно! – выдохнула Тортилла. – Мальчик умом тронулся! Какие мы господа? Еще и Байду какую-то поминает…

– За господ-то и по сопатке можно получить, – забубнил чесночный, заиграв желваками. Отчего его рыжие бакенбарды зашевелились, что уши у опоссума.

– Отвали, – буркнул я, ища глазами прекрасную незнакомку, что минуту назад щекотала меня волосами.

Но та, увидев, что я вполне себе живой и стоячий, куда-то мигом упорхнула, сверкнув напоследок бронзой упругих ягодиц в полосатом купальнике. Господи… Как она хороша, и как нелеп ее купальник, будто у бабушки своей отняла и под себя ушила.

– Чего сказал? – уже бычился на меня рыжеус бакенбардный. – Да я тебя…

– Спокойно, товарищ! – замахала на него кисельными руками Тортилла. – Видите же, что паренек не в себе. Сейчас вызовем бригаду, и его увезут куда надо.

Шляпа ее съехала, а телеса сотрясались под тканью необъятного купального костюма.

Так… Пора прекращать цирк, надо линять от любопытных глаз. Теперь я считал, что это сон, глюк или прочая кома, и совсем не хотелось портить сновидения пререканиями с полуголыми гражданами с пляжной вечеринки а-ля семидесятые.

Разорвал кольцо зевак, пихнул плечом чесночного, что стоял у меня на пути и не думал отходить, и побрел куда глаза глядят.

А поглядеть было на что. Похоже, что весь речной пляж участвовал в этой самой ретро-вечеринке.

– Ни стрингов тебе, ни силикона, – бормотал я, шагая по песку и разглядывая загорающих дам возраста разного – от Лолиты Набокова до Лолиты из «Голой вечеринки». Хотя на последнюю категорию я старался вовсе не смотреть. Но взгляд сам цеплялся за разные детали из любопытства: треуголки из газеты и смешные листочки бумаги на носу. Ха! Что за прически? Будто Пугачева в молодости или пудель в старости. И ещё… Откуда они такие пледы и полотенца набрали? Ну точно из бабушкиных сундуков.

Ни тебе пляжных циновок, ни китайских лежанок. Все такое сельско-деревенское, как из Простоквашино.

Несколько человек устроили из реки помывочную и натирались мыльными мочалками из люфы. Совсем, как в старые добрые времена, когда на пляж ходили не только отдыхать, но и помыться. И, будто в доказательство моих слов, в отдалении нарисовался трактор с прицепом. Нет, он привез не груз, а людей. Те, весело вереща, высыпали из кузова и попрыгали в речку.

Похоже, здесь масштабные инсталляции. Как это там по-умному называется? Историческое моделирование? Но на тракторе на речку, это только в деревнях так бывало. Или нет? Не помню уже… Но вон же сколько отдыхающих, а вон там кабинки для переодевания, скамейки и прочие пляжные приблуды – ну, это явно городская зона отдыха. Вот только город мне не знаком. Не узнаю я его… Наверное, вымышленный. Ведь тело мое тоже вымышленное.

Я остановился и уставился на дощатый стенд. На нем красовался плакат в тонах не ярких, а сглаженных, пастельных. Изображена девушка в байдарке и с веслом в руках. Лицо решительное, как у идейного борца за правое дело, но в то же время улыбчивое и, что называется, «натуральное», такое по-советски светлое.

Текст под девушкой призывал: «Совершенствуйте технику гребного спорта!». Рядом буковки помельче и поскромнее: «комитет по физической культуре и спорту при совете министров РСФСР».

Далее на стенде шли пляжные правила и список мер безопасности поведения на воде. Начертаны они фломастером от руки, но буквами печатными, хоть и немного кривыми, так что вполне читабельными. Последнее правило носило угрожающий характер и гласило: «Кто утонет – купаться в реке больше не будет».

Рядом на этом же деревянном щите за стеклом красовалась распятая канцелярскими кнопками «Комсомолка». Номер от первого июня 1978 года. Не пожелтевший и не потрепанный. Подделка, наверное – на компе сверстали и распечатали, или даже готовую скачали оттуда, сейчас, говорят, в интернетах всё есть. Не могла газета так сохраниться. Смотришь на нее и даже кажется, что запах типографской краски чуешь. Ух… Антуражный стенд, однако…

– В прошлом году советской милиции исполнилось шестьдесят лет! – вдруг раздался рядом по-механически глухой и сухой голос.

Я аж вздрогнул от неожиданности. Обернулся. Оказалось, что это портативный радиоприемник на песке у мужиков, что увлеченно играли в шахматы, развалившись на полотенцах. Компашка отдыхала, но все были трезвые и увлеченные.

Приемник – на вид совсем новенькая узнаваемая «Вега 404». Таких сто лет не выпускают. Я притормозил послушать, а голос диктора продолжал вещать с этаким звонким пафосом. Интересно, почему у дикторов советских времен все голоса одинаковые?

– В истории милиции немало славных страниц, – лилось из квадратного с обтекаемыми углами корпуса приемника. – Ровесница Великого Октября, она в горниле военных испытаний и в буднях грандиозных строек шла в ногу со всей страной. Сегодня наша советская милиция находится на качественно новом этапе своего развития. Исторические решения ХХV съезда КПСС….

И дальше про социалистическое общество заливает. Фух! Аж мурашки по коже… Даже запись старую в эфир пустили. Нормально так заморочились, на грани фантастики. Кто? Зачем?..

Я снова огляделся. Потрогал свою физическую оболочку и – как обухом по голове.

Нифига это не постановка!!!

Это… Это же… НЕРУШИМЫЙ, собственной могучей персоной! Красный и необъятный, многонациональный и однопартийный, серпастый и молоткастый. Аж ногами к песку прилип от осознания новой реальности. Сглотнул, головой мотнул.

Это что получается? Я в прошлом? Еще и в новом теле? А тот задохлик куда делся, в которого вселилась моя грешная душа? Ну ясно куда, утоп. А я вот явился – и оживил тельце.

Как?! Зачем?! Почему?! Но домыслить мне не дали.

– Эй! Баклан! – раздался сзади меня голос, почему-то знакомый. – Сюда иди, базар есть!

Это ж кто ж так на воровском судачит? Уж не Сенька-форточник ли? Нет, он остался в прошлой жизни на киче, а тут кто?..

Хм… Я обернулся – и увидел того чесночного. Он явно сразу увязался и шел потихоньку за мной, пока я хлопал глазами на реалии нового-старого Союза. Подождал, когда Тортила и прочие зеваки отстанут, чтобы предъяву кинуть.

– Базар есть? – хмыкнул я. – Так сюда греби, рыжий, если кудри жмут.

От такой наглости мужик опешил. На вид ему лет тридцать пять. Взрослый мужик, думал возрастным авторитетом меня задавить, не получилось. Постоял пару секунд, помялся, не признал в дрище (наверное, я именно так выглядел) серьезного противника, пока я не заговорил в ответку и про златокудри ему не напомнил. Но делать нечего, назвался джином, полезай в лампу.

Чесночный выкатил грудь и челюсть на пару сантиметров впереди своей тушки и с видом боевого гиббона направился ко мне. Остановился, огляделся. То ли поддержки искал, то ли наоборот – не хотел, чтобы нас видели.

– Слышь, ты! Студент! – надменно фыркнул он. – Я тебя из воды вытащил, когда ты тонул, а ты борзеешь.

– За «вытащил» спасибо, а ходить за мной не надо, для здоровья вредно. Давай, паря, иди куда шел, загорай дальше.

– Ах ты, сучонок! – глаза его сузились а пальцы сжались в кулаки.

Вот-вот врежет, но я был первым. Не то чтобы я хотел затеять драку в общественном месте, но за «сучонка» рыжий должен ответить, даже если он сам не знал, как оскорбил меня.

Короткий, почти невидимый замах, и кулак мой летит в наглую веснушчатую морду.

Соперник выше ростом и шире в плечах. Но я достал. Бам! Костяшки хряснули по скуле. В яблочко! Но, на мое удивление, чесночный не шлепнулся на спину, как я ожидал, а лишь пошатнулся и сразу зарядил мне ответку.

Я еле успел пригнуться. Его кулаки просвистели над головой. Махал тот руками, что вентилятор на жаре. Быстро, но неумело.

Я распрямился и одновременно зарядил апперкот рыжему под челюсть. Бам! Снова в яблочко, но он снова стоит – и вот уже ломает меня, вцепившись обеими руками в корпус.

Какого демона?! Почему он не упал? И тут до меня дошло. Веса во мне теперешнем, что в мешке с картошкой. Руки, хоть и молодые и длинные, но не тренированные, явно больше табуретки за всю жизнь ничего не поднимавшие. Ну точно студент… физмата. И без мата не взглянешь на себя… А этот жлобина – в плечах косая сажень, руки, что оглобли. Хоть и неумеха, но силушкой не обижен – хотя, конечно, не такой злобный противник, как Серый, не прикончить меня рвётся, а просто навалять пытается. Мне бы только в нос ему дать хорошенько, чтобы остыл. Все эти мысли пролетели буквально за долю секунды, а тем временем мы оба упали и уже барахтались в песке.

– Караул, милиция! – призывали бдительные граждане.

Вот влип! Не люблю я органы! Сколько мента ни корми, он все одно тебя закроет. А эти еще и взяток не берут, наверное. Из СССР которые… Не хватало мне загреметь сейчас за хулиганку. А так все прекрасно начиналось, а сейчас цепочка может замкнуться. Тюрьма – свобода – пуля в грудь – молодость – снова нары…

Нет! Не хочу обратно, ни в свое время, ни в тюрьму. Там света мало и мужиками потными воняет.

Совсем забыл, что граждане в Союзе были бдительные, сердобольные и душевные, нельзя на виду у них в драку ввязываться. Вмиг по харе надают или того хуже – ментов вызовут. То ли дело в моем времени. Всем на всё с большой колокольни. Никто не вступится, никто легавых не будет вызывать. Просто достанут телефоны и будут себе преспокойненько снимать и постить.

А тут попадос, однако. Уже слышу трель ментовского свистка. Май твою труд! Сам виноват, думать надо было. Отвести этого рыжего за уголок, а уж там с ним разбираться… Просто новая реальность меня немного из колеи выбила. Так-то я всегда придерживался принципа, что думать надо головой, любить – сердцем, а чуять – жопой. И самое главное – не перепутать.

Чьи-то сильные руки растащили нас с рыжим по сторонам.

– В чем дело, товарищи? – прозвучал грозный голос работника правопорядка. – Документики предъявим!

Глава 5

Я огляделся. Менты? Нет! Парни вполне себе штатские – брючки в непритязательную полоску, рубашки в квелый василёк. Прикид гражданско-деловой, в общем. Но лица решительные и грозные, что у политрука перед боем. Какого, спрашивается, Маркса они в свисток дули? Не менты ведь, не бывает постовых без формы, даже в славном Совке.

И тут я заметил, что у каждого из парней на правой руке по красной повязке. Как в школе дежурные раньше носили. Только, если повязки эти – на взрослых дяденьках, что по улице шагают и с лицами трезвыми да суровыми, это означает одно – перед нами дружинники. Добровольные помощники ментов по охране общественного порядка.

Помнится, в СССР они даже вполне себе могли задерживать дебоширов и пьяниц всяких и составлять на них административные протоколы.

– Что здесь произошло? – грозно спросил один из дружинников.

Мне на вопросы их отвечать не с руки. Сам не понял, как все получилось – и вообще, как попал сюда. Если что, сбежать не сложно, как два пальца об циркулярку. Но вот тут уже вопросики наклевываются неудобные. Где моя одёжа? – это раз. Куда бежать? – это два. Кто теперь я? – это три. Не дай бог, бухгалтер или какой-нибудь студент физмата. Не люблю математику, мать наук. Со школы не люблю. Еще тогда я усвоил главное правило математики: не все ли равно?

– Заберите этого, – чесночный не стушевался, а наоборот, кивнув на меня, задрал нос и выдал эту фразу, как распоряжение. – Не соблюдает правила поведения на воде, сам чуть не утоп, нарушает общественный порядок, затеял пререкания с гражданами, обозвав их «господами», учинил драку и вообще… проверить бы его по полной не мешало, мне кажется, он того… Психический.

Целый доклад, ишь ты.

– Эрик Робертович! – вытянулся в струнку белокурый дружинник, а второй, приметив рыжего, втянул живот, хотя его и так не торчало. – Здравствуйте, а мы вас не признали. Все сделаем! Не сомневайтесь! Доставим в отделение хулигана, там с ним разберутся.

– Вы уж с ним построже… – наставлял, тряся указательным пальцем, Эрик Робертович. – Чтобы не позорил звание комсомольца. Наверняка ведь в комсомоле состоит, паскудник. Разобрать его на собрании ячейки надо.

– Все сделаем, Эрик Робертович, – синхронно кивали дружинники. – И по месту учебы сообщим, и в комитет сигнализируем.

– Спасибо, товарищи, – мой недруг поочередно пожал руки дружинникам.

А я призадумался. Эрик Робертович?! Что за птица такая важная? Даже красноповязочники его холеную физию узнали. Мент? Хм… Не похоже… Базарит не на ментовском, да и не тянут они руки пожимать тем, кто ниже по званию-должности…

Кто ты, воин?

Не важно. Самое время линять. Не хочу в КПЗ чалиться, да еще и в одних плавках. Ведь я, естественно, не помню не только своего имени, но и где оставил рубашечку на этом пляже. Да и какая она у меня – скучная или в полосочку.

– Пройдемте, гражданин, – хмурился на меня белобрысый дружинник, очевидно, он был старший, хотя у обычных ДНД-шников регалий и званий не предусмотрено, вроде. Может, просто был смелее напарника. После наговоров Эрика Робертовича он явно видел во мне как минимум контру, а как максимум – американского шпиона-диверсанта, и даже не стал спрашивать мою версию произошедшего.

Я уже было примеривался дать деру, но тут мне в голову пришла отличная идея. Если я не знаю, где одежда, пусть мне помогут эти «двое из ларца» её отыскать. Нужно просто изобразить барагоза.

– Никуда я не пойду. Не видите, я голый!

– Так оденьтесь! – опешил тот.

– Не буду, я купаться хочу.

– Тогда мы вас заберем прямо в таком виде.

– Да, пожалуйста, вот только, если у меня одежду своруют, кто отвечать будет? Вы? Или, быть может, вы?

– Тогда показывайте, где ваша одежда, гражданин, – раздражался белобрысый.

– Не помню… – развел я руками широко, словно хвастающийся уловом рыбак.

– Как это – не помните?

– А вот так, память отшибло. Амнезия называется, слыхали? Вон тот лось, то есть Эрик Робертович, – я ткнул на рыжего, что топал прочь от нас вдоль пляжа, – голову мне стряхнул, искры из глаз и все такое… Короче, амба. Забыл, где вещи кинул.

– Во что одет-то хоть был? – недоверчиво поинтересовался белобрысый.

– Тоже не помню, – уверенно заявил я.

– Онищенко, – повернулся старший к напарнику. – Иди поищи на песке одежду этого ненормального, поспрашивай у людей, а я его покараулю.

– А почему я? – заканючил второй, – может, лучше я сам покараулю, а ты поспрашиваешь?

Видно, с коммуникабельностью у второго было не очень. Стеснительный товарищ дружинник. Или ленивый, что вернее.

– Выполняй, – строго приказал белобрысый. – Как за санаторными путевками или дни дополнительные к отпуску прибавить – ты первый в профком бежишь. Забыл, что эти привилегии заслужить надо.

– Иначе бы меня здесь не было, – еле слышно пробурчал парень и побрел искать мою одежду.

Я вспомнил, что таким вот добровольцам-общественникам в Союзе полагались различные льготы. Кроме уже упомянутых отгулов к отпуску и лучших путевок, еще и премию могли на предприятии, от которого дружинник «рекрутирован», подкинуть (ну или не лишить, это как посмотреть). Вот только вступление в ряды гражданского патруля не всегда было добровольным, частенько – скорее принудительным. Придет, к примеру, разнарядка на организацию – вынь да положь столько-то человеко-часов. А если коллектив, к примеру, женский, то и девчонкам приходилось отдуваться. Нет, хулиганов они, конечно, не ловили и за бандитами не бегали. Надевали красные повязки и стояли в каком-нибудь магазине, где народу побольше и затеряться можно. Частенько такое случалось. Но в большинстве своем все же дружинники из идейных были. Сознательно шли на борьбу с праздно шатающимися алкашами и подворотным хулиганьём, хотели порядок наладить. Даже ксивы у них с красными корочками имелись, почти как у настоящих ментов.

Ну, идейные они или нет, а план мой сработал. Онищенко сейчас искал мою одёжку, сам-то бы я ни за что ее не нашел. Это же надо бегать и спрашивать у отдыхающих – не хочу выглядеть дураком. А так народная дружина за меня поработает. Им не стрёмно спросить, тем более, версия вполне рабочая – мол, подскажите, товарищи, где хулиган свой гардероб оставил. Не говорит, зараза, ерепенится, а нам его одетым в каталажку упечь необходимо, чтобы плавками своими покой советских граждан не нарушал и не тревожил.

– Скажи, товарищ, – к парню я обратился почему-то как в плохом американском фильме с эпизодом про Советский Союз, – а какой сейчас год?

Дохлый номер – тот подумал, конечно, что я над ним издеваюсь, и лишь поморщился в ответ. А я прикинул, что, скорее всего, 78-й. Ну да, и газета на стенде подтверждает, и по радио сказали, что милиции в прошлом 77-м году шестьдесят стукнуло. А она с семнадцатого года.

– Нашел! – вернулся к нам второй дружинник, волоча шмотки, надеюсь, что хотя бы мои. – Люди сказали, что его вещички, – кивнул на меня «некоммуникабельный».

– Одеваемся, гражданин! – приказал белобрысый, повеселев и потирая руки.

Одеться я не прочь. Неуверенно себя чувствую в плавках с якорьком. Накинул нехитрый гардеробчик: брюки из «дедушкиного» сукна, рубашку с коротким рукавом цвета топленого молока (скучная всё-таки оказалась, как деревенская занавеска), черные носки и потертые ботинки из коричневой кожи.

Критически окинул себя взглядом. Лучше, конечно, чем арестантская роба, но совсем не стиляга. Скорее, работяга. Кто же я? Посмотрел на свои ладони, пальцы – гладенькие, трудовых мозолей не видать. Папиллярные узорчики один к одному – мечта криминалиста-дактилоскописта. Пальчики, как у пианиста или хирурга какого-нибудь. Бли-ин!.. Неужто и правда студент?

Зашнуровав последний ботинок, приготовился рвануть прочь от бравых правоохранителей. План простой – нырну в толпу, дальше прыжками по пляжу, потом выскочу на набережную. Снова в толпу, снова бежать и… а дальше куда? Куда путь держать?

Я же где-то живу-ночую. Нутром чую, что у меня есть кровать, шкаф и, наверняка, холодильник. Только где все это? Куда бежать-то? Как мне узнать? И снова осенило. А не буду я сбегать. Пускай в отделение доставят. Там мою личность установят, уже мало-мальски буду в курсе своей нынешней биографии.

Выходит, что сдаться мне пока выгоднее. Ну и поворот в моей жизни.

Конечно, есть риск, что за хулиганку упекут на пятнадцать суток, но что такое полмесяца ареста по сравнению с годами, которые я провел за решеткой? А может, я и вовсе разрулю и все обойдется? В конце концов, Эрик не собирается собственной персоной ехать в отделение, а он главный свидетель моего якобы непотребного поведения. Значит, если что, отбрехаюсь. Решено, побег пока отменяется.

– Ну что, соколики? – я распрямился, закончив со шнурками. – Вызывайте «канарейку».

– Чего?

– Воронок где? В ментовку на чём попрем?

– Ишь какой, машину ему подавай, – дернул бровями белобрысый. – На автобусе, гражданин, поедем.

* * *

Двухэтажное здание милиции почему-то напоминало деревянный барак довоенных времен. Брусовые стены скривились и осели под тяжестью прошлой эпохи и просились под удар «шар-бабы» – гигантской гири для сноса строений.

Шиферная крыша кишела воробьями, которые в волнах-дырках наделали гнезд. Краска на оконных рамах облупилась и пожухла, словно прошлогодняя листва. Не так я себе представлял казенное учреждение в процветающем СССР времен застоя. А вообще-то пофиг… у легавых и должна быть конура, а не хоромы.

На здании длиннющий фанерный щит, от руки намалёваны красной краской огромные буквы: «МИЛИЦИЯ». Наверное, художник был пьян, потому что некоторые буквы куда-то повело, как будто их так и тянуло прилечь.

Под вывеской – табличка поменьше, более аккуратная и внешне более официальная: «ГОВД Зарыбинского горисполкома».

Ха! Я в каком-то провинциальном городке. Почему именно сюда забросила шутница-судьба? Нет чтобы в столицу закинуть. Там возможностей больше и, конечно, сытнее. Во все времена так и было в Белокаменной. Да что говорить, даже когда Москвы и в помине не было, а на ее месте росли дремучие леса, говорят, что у грибников, которые бродили там, возникали странные ощущения, что они лучше остальных грибников.

Поднялись с дружинниками по дощатому крыльцу. Белобрысый потянул дверь на ржавой пружине. Прокуренное здание внутри оказалось ничуть не лучше. Продавленный скрипучий пол зашит затертым неубиваемым советским линолеумом, разрисованным в желтый ромбик. Местами линолеум все же «убился» – порвался там, где доски чуть провалились и был перепад, порой даже видно было щели в полу.

Оштукатуренные стены выкрашены в мрачно-синий цвет. Практично и сердито. Разводы, темные пятна и прочие паутины на таком фоне не так заметны. Казалось, что ремонта здесь не было со времен Дзержинского.

При входе мы упёрлись в помещение дежурной части, больше напоминавшей локацию современного зоопарка – за широким «аквариумным» стеклом жила своей жизнью дежурная смена: дежурный и помощник.

Над стеклом во всю ширь красовался огромный лозунг: «Главная обязанность милиции – верно служить народу». И сбоку мелким шрифтом указан источник сего изречения: «1969, Постановление ЦК КПСС».

– О! Морозов! – уставился на меня из-за стекла тучный, напоминавший гиппопотама в форме, дежурный.

Я опешил и не нашелся, что ответить. В голове промелькнуло тыща мыслей. Самая основная из них вопила: откуда мент знает мою фамилию из той, прошлой жизни? Морозов! Я снова спешно оглядел себя, ожидая увидеть свое старое тело с пробегом в почти шестьдесят годков, но с облегчением выдохнул. Нет… Все в порядке, я по-прежнему молод и глуп. Но он же сказал: МОРОЗОВ… Я ведь ясно слышал.

Версия пришла неожиданно… А что если в этой жизни, реальности, времени (не знаю пока, как обозвать точнее этот мир) я тоже ношу фамилию Морозов? А что, даже повезло! Не надо будет привыкать к новой. Хотя, скорее всего, дело совсем не в везении. Притянул меня тезка, душу мою… Игры вселенной? Происки богов? Демонов? Да пофиг, теперь я знаю, что я Морозов. И, судя по всему, личность в городе небезызвестная. Если мент меня опознал, значит, меня уже частенько сюда доставляли. Эх… Неужели и в этой жизни я уголовник? Снова мне при виде погон поворачиваться мордой в стену? Ну нет… пока молодой, можно и с чистого листа начать.

Пока я размышлял, мои конвоиры вступили в разговор с дежуркой.

– На пляже гражданина задержали, – доложились они, повернувшись бочком к стеклу, чтобы засветить красные повязки. – Хулиганил. Участковый здесь?

– На выезде, – ответил «гиппопотам».

– Куда же нам задержанного?

– Здесь оставьте, начальнику его уведу, это же Морозов.

Дружинники тоже прониклись моим авторитетом, ведь старлей из аквариума знал меня в лицо, а значит, рыбку они поймали крупную.

– Мы от КООД Мясокомбината, – напомнил белобрысый свой комсомольский оперативный отряд. – Если что, это мы его задержали. Запишите там… в журнале доставленных.

– Идите уже… на маршрут, – вздохнул толстяк. – За Морозова грамот не выписываем.

Дружинники хотели еще поспорить, но старлей, с лицом спокойным, усталым и широким, как у Будды, кивнул мне:

– Пошли, Сашка, к начальству.

Етишкины пассатижи! Имя тоже моё у реципиента оказалось! Голову даю на отсечение, что и отчество совпадёт. Нет, это точно не случайность, а карма таки какая-то… Аж перекреститься захотелось, но я не верующий, да и в СССР не принято молиться на людях. Это всё надо не забывать. А к начальнику я схожу. Все же я еще не понял, где мое место жительства и каков род занятий. Вор-карманник? Мелкий уголовник? Или бездельник, хулиган? Нет, на хулигана не похож – я уже себя немного запомнил. Больно внешность ухоженная и невзгодами дворов не порченая. А теперь ещё и лицо было видно, хотя бы частично, в отражении стекла дежурной части. Парень как парень. В меру лопоух, на вид по-советски простоват, роста среднего, телосложения не богатырского. Не красавец, но и не урод далеко. Короче, настоящий умытый и причёсанный советский парень, каких в документалках старых показывают.

Дежурный подтянул под животом сползающие форменные брюки цвета мокрой мыши и потопал на второй этаж. Деревянные ступени лестницы натужно заскрипели, казалось, вот-вот развалятся под его тушей. Я с опаской последовал за ним – не хотелось провалиться. И почему в этом Зарыбинске нормальную ментовку нельзя построить? Но тут же я вспомнил, что проблема с площадями в Союзе всегда была. По крайней мере, в провинции точно, а в Москвах – не знаем.

– Морозов? – глазел на меня сверху дежурный, он уже взобрался на второй этаж. – Ну ты чего застыл?

– Иду, – насмелившись, я проскочил аварийные ступеньки в три прыжка.

Взлетел на второй этаж. Легко и бодро, аж сам удивился. А потенциал у моего тела определенно есть. Если физической нагрузкой его озадачить, то вполне себе мужиком можно стать, не все так плохо, как казалось. Самое главное, нет никаких эксцессов и болей в аппарате моем опорно-двигательном. В прошлой жизни он все меньше становился двигательным и все больше – опорным.

– Разрешите? – постучался в дверь дежурный.

Дверь непростая – по-начальственному пухлая, среди всех других выделяющаяся, обита потрескавшимся черным дерматином, а наверху табличка: «начальник майор милиции П.П. Кулебякин».

– Да! – отозвалась голосом с хрипотцой приоткрытая щель за дверью.

Дежурный на удивление ловко протиснулся внутрь, открыв дверь ровно на столько, сколько требовалось для ширины его тушки. Тренированный, гад, к начальству хаживать.

Я проскочил за ним тоже без сложностей, мне и вдвое меньше пространства хватило бы.

– Чего хотел? – оторвал взгляд от расстеленного на столе «Советского спорта» майор лет преклонных, но по некоторым косвенным признаками – вполне себе еще мужик. И по бабам ходок и выпить мастак. Таких престарелых котов, сразу видно. Взгляд живой и с хитринкой. Блеклые усы ровно подстрижены, как на выставку. Лысина тщательно зализана остатками выцветших волос. Чувствуется запашок парфюма советского пошиба: аромат сена и дубового мха.

Никак «Сашей» пшыкается? Популярный одеколончик, одобряю. Был раньше у меня такой. Только никогда не мог понять, почему на этикетке и на коробочке морда утонченного французика (ну или другого евроГейца, их сейчас вообще не разобрать, ни по нациям, ни по гендеру). Я вот считаю, что на наши одеколоны надо ставить наши русские морды. Которые знают, как карбюратор перебрать, как траву покосить и, если что, могут запросто коктейль из этого самого одеколона забабахать. Например, советский коктейль «Александр III». Как щас помню, делается он просто: «Тройной» плюс «Саша» и без закуски.

– Петр Петрович, – вдруг чуточку вспотел дежурный. – Тут это самое… Морозова дружинники задержали.

От его былой бегемотской вальяжности не осталось и следа. Очевидно, начальник держал личный состав в строгости, как помещик крепостных, только сёк словом и крепким матом, а не розгами. Старлей напоминал сейчас испуганного школьника, который словно готовился услышать страшную фразу: «Так, а теперь убираем учебники и достаëм двойные листочки…».

– Морозов, ты чего натворил, дурья башка? – усталым взглядом уже в меня уперся майор.

– Ничего такого, гражданин начальник. На пляже загорал, подошли двое и…

– Ой, Морозов, ядрёна сивуха! – поморщился, будто от зубной боли, мент, – вечно у тебя причина какая-то. И какой я тебе «гражданин начальник»? Перегрелся? Иди уже с глаз долой, без тебя забот по самые гланды. Что встали?! Гребите отсюда, я сказал…

С одной стороны, я рад, что меня так легко отпустили, но с другой, я так и не понял, куда мне идти. Ну не спрашивать же у начальника ГОВД, тогда точно упекут в учреждение государственное, но немного другой направленности. В голове вдруг послышалась фраза голосом актрисы Крачковской: «…И тебя вылечат».

– Товарищ майор, а кто такой Эрик Робертович? – спросил я, и поймал себя на мысли, что майора назвать "товарищем" оказалось не сложно. Как говорится, новая жизнь, новая личина, нужно соответствовать образу советского парня.

– Ты чего, Морозов? – покрутил пальцем у виска майор и горько вздохнул, будто я его обидел чем-то.

Не стал я уточнять, чем. Пока майор не передумал, я поспешил на выход. Обогнал дежурного, вышел на крыльцо и задумчиво сунул руки в брюки. И тут в необъятных провалах, именуемых карманами, нащупал ключ.

Опа! Как я его раньше не нашел? Вытащил, оглядел. Ключик не золотой. Самый что ни на есть простой, но я почувствовал себя вдруг счастливым Буратино. Потому что на ключике на скрепке висела неказистая, но обнадеживающая бирка из отрезка рыжей покоробленной клеёнки. На ней выведено ровно и округло шариковой ручкой: «Общеж. № 1 ком. 13».

Глава 6

Итак, у меня есть ключ от комнаты в общаге, а значит – крыша над головой какая-никая имеется. Ура! Жаль, что не квартира, но это лучше, чем жить, например, с родителями, которых я в глаза здесь не видел, или с женой, которая и не знаю, как выглядит. А вдруг страшная и сварливая? Впрочем, почему-то я был уверен, что жены у меня нет. На безымянном пальце правой руки – ни следочка от обручалки. Да и возраст у меня, кажись, щенячий, рановато еще семьей обзаводиться. Хотя в СССР женились и выходили замуж относительно рано.

Один вопросик не давал покоя – почему меня менты знают. На ум пришло лишь одно объяснение – в этой новой жизни я частый посетитель ментовки. Может, и судимость имеется… Быть может, на отметки хожу. Или недавно отбывал суток десять-пятнадцать там у них в КПЗ. Лучше всё-таки последнее, конечно, это все-таки не судимость, а административка. В СССР арест до пятнадцати суток запросто можно было схлопотать, например, за мелкое хулиганство, за неповиновение менту или народному дружиннику (что мне буквально несколько минут назад чуть не вменили).

Короче, надо найти мою общагу и там выяснить, с кем живу, где работаю или учусь. Досьишко на себя подсобрать, в общем.

В том, что у меня была какая-то занятость, я не сомневался. Не принято было в эти времена не работать. Даже статья за тунеядство в УК РСФСР предусмотрена. Так что, если я не алкаш (а я точно не алкаш, слишком опрятен, это сразу видно), значит, хожу в рабочее время в какой-нибудь казенный дом, учреждение, институт или другую шарагу.

Жизнь приобретала новые краски – чувствовал я себя Колумбом, который скоро откроет не Америку (чтоб она провалилась к чертям собачьим), а самого себя. Интересное ощущение, будто заново родился, но сразу в возрасте дееспособном и осмысленном. Минуя детство, когда за тебя всё решают и тебя шпыняют. Если бы молодость знала, если бы старость могла… Вот как раз сейчас и могу, и знаю. Хотя насчет последнего не стоит слишком обольщаться. Все же я в другом времени.

Конечно, я жил в СССР и, вроде бы, знал, с чем его едят, но с тех пор прошли десятки лет. Для меня сейчас здесь одновременно все другое и все знакомое… Здесь свои порядки и привычки, которые я подзабыл, но, очутившись в прошлом, начал вспоминать. Для тех, кто не родился в СССР – этот другой мир может показаться абсурдным и непонятным. Им будет трудно понять, почему здесь откладывают все хорошее на потом и берегут вещи – могут годами ими не пользоваться. Здесь хлам не выбрасывают, а свозят на дачу, в гараж или забивают ими балкон, а одежду и вовсе донашивают дома, а когда она рвется и её невозможно носить, все равно хранят, чтобы когда-нибудь пустить на тряпки. Здесь принято собирать старые газеты и бежать к остановке за транспортом, махая руками. Здесь многое решают связи и нужные знакомства, а взятки можно давать натурой – то есть, продуктами. Здесь лучшие танки и самолеты в мире, но автомобили частенько не заводятся и чихать на всё хотели. Здесь верят всему, что сказали по телевизору, а власть критикуют лишь на кухне. Здесь не выбрасывают еду, а доедают все до крошки, даже если в тарелке откровенная бурда. Здесь стирают пакеты, а белье сушат на улице возле детской площадки. Здесь донашивают одежду за старшим братом, даже если ты – сестра. Половину всех болезней здесь лечат вьетнамским бальзамом-звездочкой, а другую половину – паром над только что сваренной в кожуре картошкой. Лучшим подарком здесь считается книга, их выставляют напоказ в шкафу-стенке со стеклянными дверцами, как украшение интерьера, их передаривают. Самые смешные анекдоты здесь начинаются с одной и той же фразы: «Армянское радио спрашивают…». Проблемы здесь принято решать сообща, а «ценные» советы раздавать даже малознакомым людям. Фильмы здесь принято пересказывать, а песни петь хором под застолье.

Это Великая Страна, понятная лишь тем, кто в ней живет, а на остальных мне, впрочем, плевать… Ведь, что русскому хорошо, то иноземцам – капут.

– Извините, – я остановил какого-то прохожего с портфелем и безобидной физией, как у сотрудника бухгалтерии. – Как мне найти общежитие номер один?

– Это мясокомбинатовское, что ли? – прохожий остановился, сдернул с носа очки и принялся тереть стекла о вязаную жилетку.

– Ну-у… да, – помедлив, кивнул я, вряд ли всё-таки в городе несколько общежитий с номером один.

– Так вам туда, два квартала, – махнул он очками, – потом налево, а там спросите. Тут недалеко, можно пешком дойти.

– Спасибо, – я поспешил туда, пока свеж в памяти указанный маршрут.

Минут через двадцать дотопал до нужного здания. Его, как оказалось, ни с чем не спутаешь. Огромное, как ледокол «Арктика», монументальное и в то же время безбалконное и простое. Панельное строение с плиточной мозаикой при входе – в виде факелов, советских звезд и красного флага.

Оглядел фасад. За окнами висят дощатые коробушки для продуктов (для “холодильных” авосек еще не сезон, жара). Здание стоит в таком себе обособленном закутке, в глубине дворов, далеко от проезжей части. Рядом школьный стадион с рукоходом, вкопанными колесами, турником и «суровой» советской беговой дорожкой – огромный железный цилиндр от асфальтного катка, закрепленный промеж двух столбов.

Отлично! Стадиончик совсем рядом. Я всего лишь несколько часов в новом теле, но оно категорически меня не устраивает. Ещё бы! Рыжему два раза вломил по морде, а он даже не упал и заяву на меня не накатал за телесные повреждения. Потому что их от меня так и не получил. Я критично оглядел свои кулаки.

Надо подкачаться. Надо, надо подкачаться… Вдруг запел в голове какой-то певец из моего времени. В здоровом теле, здоровый дух, бухни разок, и он потух! – возразил я ему.

Кстати, о выпивке… Ни пить, ни курить почему-то здесь не хотелось. Хотя по моим понятиям – оно, вроде, и пора бы. Видимо, некоторые рефлексы и физиологические особенности я унаследовал от своего реципиента. Что вполне логично. Спасибо тебе, Сашок, что ты такой зожник оказался. Ну или – ботан, что вернее. В любом случае, это мне повезло – попробуем жить без зависимостей. А то, что эта жизнь новая и неизведанная, я почувствовал прямо с порога общаги. Поднялся по щербатым ступенькам. Над входной дверью меня встретила незатейливая вывеска: «Общежитие № 1 Зарыбинского мясокомбината».

О как… я, получается, рабочий или служащий в местном предприятии пищепрома? Что ж… Это чуть лучше, чем студент. Наверное…

Открыл дверь, после солнечного дня полумрак внутри показался теменью, полной опасностей и приключений. Вот она, новая жизнь… Встречай дядю Сашу.

Но эта новая жизнь нестерпимо пахла жареной селедкой, хлоркой, мокрыми тряпками и дымом “Беломора”.

Небольшой и короткий коридорчик сразу упирался в каморку со стеклом и окошком, за которым восседала необъятная, как Царь-бомба, женщина. Из-за тройного подбородка, отсутствия шеи, талии и морщин (имелись лишь натянутые складки), трудно было хоть сколько-нибудь точно определить ее возраст. Может, тридцать, а может, и пятьдесят. Бигудюшные кудри на ее голове светились хной, будто свежей ржавчиной, а во взгляде заплывших и одновременно цепких, как паучьи лапки, глаз, угадывалась неприязнь ко всему мужскому полу. Вахтерша советского общежития – бог, начальник, надзиратель, палач и цербер в одном лице.

– Здрасьте! – я приблизился к окошку.

Чуть не отрапортовал по привычке – заключенный Морозов прибыл. Да-а, что-то тут нужно вспомнить, что-то – узнать, а что-то – забыть навсегда.

– Кошки-матрёшки! Морозов, – с пренебрежительным фырканьем выдала вахтерша, она меня точно узнала и явно не уважала, что-то мой предшественничек авторитета не держал, а может, она ко всем так относится? Не исключено. – Ты почему сортир не вымыл?

В мозгу сверкнула вспышка ярости, угасла до злости, и потухла до ворчливого недовольства. Надо понимать, что здесь не зона, и сортир драить, конечно, стрёмно, но не западло, а есть обязанность жильцов, но все одно не удержался и недовольно буркнул:

– С каких таких щей?

– С капустой и кислых! Скажи, Морозов, тебя что, Кощей зовут? – грудь вахтерши тяжело стукнулась о стол, тот, казалось, чуть прогнулся. – Нет? А что ты такой бессмертный? Ты по графику стоишь, бери в кладовке ведро, швабру – и вперед! И я не посмотрю, где ты и кем работаешь. Выселю! Запомни, в бане и в общаге все равны.

– А где я работаю? – я уставился на стеклянную перегородку, что отделяла меня от Царь-бомбы. Никаких табличек с данными вахтерши, естественно, не было. Как ее звать-то хоть?

– Кошки-матрёшки, Морозов, не беси меня. И без тебя тошно! У белых людей выходной, а Василина Егоровна, как раб на галере, тута привинчена. Иди уже санузел мыть.

Я глянул на стену общаги, где возле огнетушителя в громоздком коробе висела табличка из двп. Через трафарет на ней выедены буковки: «Ответственная за пожарную безопасность комендант общежития Суровая Василина Егоровна».

Тренди-бренди балалайка, за столом сидит хозяйка… Получается, сама коменда на вахте заседает? Наверное, на две ставки работает. И как комендант, и как вахтер.

Комната номер тринадцать находилась на первом этаже. От небольшого холла с вахтой уходило два коридора в разные стороны. Куда идти? Шагнул налево и угадал, потому что в спину никакие фразочки от Суровой не полетели. А она сто процентов провожала меня жгучим взглядом, таким людям до всего дело есть, особенно на своей территории.

Очутился я посреди длиннющего коридора, по бокам которого налеплены двери комнатушек. Вспомнилась песня Высоцкого:

Все жили вровень, скромно так –
Система коридорная:
На тридцать
восемь комнаток –
Всего одна уборная

В СССР подобный, так называемый, коридорный тип общаг был самый распространенный. Кухня, душ и прочие удобства по одному на этаж (то есть коридор).

Я не привередливый, так-то у нас в отряде сто рыл было, причем жили и храпели все в одной комнате, как в казарме. А тут отдельная комната, целых двенадцать квадратов! Не квартира, но жить можно.

Вот и нужная дверь с цифрой «13», нарисованной красной краской на синем фоне.

Дом… Милый дом… Ха! Посмотрим, кто в теремочке живет…

Достал ключ, хотел воткнуть его в скважину, как вдруг за дверью послышался слабый стон. Я замер. Стон повторился.

Японский рядовой! Я, конечно, подозревал, что в комнате не один живу, чай не барин и не парторг, но там внутри… баба? Голос-то женский.

Решительно вставил ключ в замочную скважину и повернул. «Личинка» замка не шевельнулась. Толку ноль – заперто изнутри. Заперлась соседка. Вынул ключик, сунул его в карман штанов и постучал.

Стон прекратился. Постучал сильнее. Если не откроет, еще и попинаю. За мной не заржавеет.

Но пинать не пришлось. С той стороны щелкнул шпингалет, и на пороге вырос полуголый китаец (ну или бурят, я пока не знал его) обернутый на поясе в простынь.

– О, Мороз! – облегченно выдохнул он, таращась в коридор, будто ждал засады. – Иди погуляй, у меня это… Ну… Короче, иди.

– Ты кто? И что здесь делаешь? – теперь я понял, что голос был не соседки, а девки этого киргиза (хотя нет, для киргиза он слишком высокий).

– Ха! Смешно, Мороз! Сходи, на кухне посиди часик-другой. А лучше приходи завтра, – хмыкнул сосед и захлопнул дверь.

Киргизские пассатижи! Вот, козлина! Бум! Бум! Бум! – долбил я в дверь.

Внутри послышалось шебуршание, голоса, но дверь не открывалась. Вот так, значит. А я настойчивый. Бум! Бум! Бум! Грохот эхом прокатился по коридору.

Наконец, дверь распахнулась, в проеме вырос злобный «самурай» и зашипел, очевидно, чтобы не поднимать лишнего шума.

– Ты чона?! Совсем попутал-на?!

Его длинные руки схватили меня за грудки и втянули внутрь комнаты. А девки там уже и след простыл. И поглядеть не дали. Осталось лишь скомканное одеяло на кровати и распахнутое окошко с развевающейся занавеской. В окно слиняла, благо первый этаж.

Дверь захлопнулась за моей спиной и угрожающе щелкнул шпингалет, отсекая меня от внешнего мира. А сосед тем временем наседал:

– Ты чона долбишь?! По башке себе подолби! Коменда услышит!

– И что, что услышит? – недоумевал я.

– Ты дебил, Мороз, или дурку гонишь? Выселит-на! Чтоб у тебя батур отсох!

– За что выселит? – я пока старался быть нейтрально-спокойным, чтобы разобраться, почему «самурай» так взбеленился. Вообще-то он меня грубо выставил из комнаты, из моей же комнаты. Но, может, мы с ним кореша? И такое вот своеобразное общение у нас в ходу? Но что-то мне подсказывало, что Чингачгук не друг ковбою.

– Ты чона? Это же мужская общага! Ирку увидит – и на кишмиш меня пустит! Не мог погулять?!

– Попросил бы нормально, я бы, может, и подумал.

– Короче, дело к ночи! Иди сортир драй, это тебе в наказание. Я коменде уже сказал, что твоя очередь.

Секундочку.

– А кто эту очередь устанавливает? – глаза мои сузились, но я пока еще говорил ровно и размеренно, как Клинт Иствуд перед схваткой с апачи.

– Вон график в коридоре, забыл-на?

– Погоди, Джеки Чан, если я по графику дежурный, то в чём, как ты говоришь, наказание?

– Шайтан тебе в штаны! Сегодня я по графику дежурный, но ты за меня пол моешь. И коменда в курсе.

– С какого хрена?

Наглый захватчик картинно закатил глаза.

– Тебе память освежить, Мороз? Забыл наш уговор? Ты дежуришь за меня, а я тебе взамен…

– Ну?

– Палки гну. Разрешаю здесь жить…

– Общага государственная, а не кочевников. Странная договоренность, – поскреб я гладкий безщетинистый подбородок. – Тебе не кажется? Короче, я аннулирую обязанности контрагента в договоре.

– Чо сказал? Чудной ты, Мороз, сегодня, как беременная верблюдица.

– Я говорю, иди сам очко драй.

Сосед застыл, глаза его сделались вдруг совсем не как у китайца, а как в японском анимэ. Пока он офигевал, я подумал, что придется ведь поставить его на место. Мой предшественник не самые лучшие места под солнцем занимал, в том числе и в комнате номер тринадцать. Что ж… Буду исправлять досадную ситуацию. Но лучше мне обойтись без драки в этот раз. Во-первых, «Большой Змей» крупнее и выше меня. Хоть и худой, но жилистый и явно выносливый, как таджикский ослик. Во-вторых – проблемы с комендой чреваты выселением, а крыша над головой мне, ой, как нужна. Особенно сейчас – в первое время, пока я здесь на ноги прочно не встал. Так что придется обойтись без рукоприкладства. Я взрослый мужик, проживший более полувека, неужто не найду цивилизованного способа справиться с гопником советского пошиба?

Запросто, что называется, загружу базаром…

– Ах ты, шайтан! – выкрикнул вдруг сосед и кинулся на меня, словно степной коршун на сурка.

Нога моя сама, на рефлексах, выстрелила вперед и насадила живот нападавшего на подошву. Его тело отбросило назад, а я тоже отскочил. Не сам, враг был массивнее меня, и я от него как бы отпружинил.

– Кхе! Кхе! – истово кашляя, согнулся макарониной противник. – Сука! Убью-у!

Шаолинь распрямился и снова бросился на меня, но на этот раз бочком и прикрывая живот и голову стойкой боксера. Понял, что я могу быть опасным, держался грамотно. Сразу видно, что занимался раньше – правильная стойка, и локоть печёнку прикрывает. А я схватил со стола пакетик с перцем и сыпанул в эту самую стойку. Против перца бокс не помощник.

– А-а! – выл сосед, схватившись за глаза.

Глава 7

Ну вот… Не получилось интеллигентного диалога. И почему всякий норовить меня обидеть? У меня что, на морде загорается надпись «ТЕРПИЛА»? Если и была у предшественника, то теперь точно нет и не будет. Дядя Саша жизнь прожил не для того, чтобы, возродившись, быть помыкаемым.

Поймал себя на мысли, что настроен я воинственно, наверное, мое сознание вкупе с молодыми гормонами обрело немого новый уровень мышления – хочется мир перевернуть, ну, по крайней мере, Зарыбинск взъерошить для начала.

Тем временем ослепленный сосед пытался выйти из комнаты. Мычал, сопел и всхлипывал. Шаря руками по стенам и шкафу, как слепой котенок, он натыкался то на кровать, то на стул. И всякий раз поминал сквозь зубы шайтана.

Я подхватил со стола вилку из сковородки с остатками яичницы, поймал «туркмена» за волосы и приставил вилку к его печенке. Надавил чувствительно.

– Слышь, воин Востока, – зло процедил я, нагнав в голос побольше ржавого металла, – еще раз рыпнешься – и заточку в бок получишь. Усёк?

Вилка вполне себе проканала за перо. Разницы он сослепу не почувствовал. Испугался.

– А-а! Пусти! Глаза!

– Пошли, ниндзя общажный! – схватил я его за локоть.

– Куда?

– Глаза мыть, мне слепошарый сосед не нужен.

Я подхватил его за шкирку и поволок в умывальню. Как во всех таких общагах, она была возле туалета и душевой, служила их «предбанником».

Помещение выглядело удручающе, какой, впрочем, и положено быть общаговской уборной. Грязно-желтый кафель на полу. Плитки потрескавшиеся, маленькие – размером с пару спичечных коробков. Стены без трещин, потому как покрыты сотней многолетних слоев масляной краски непонятного болотного цвета. По срезу краски можно, как по годовым кольцам, возраст здания определить. Потолок – с побелкой, с виду свежей, но уже с сеткой серых разводов. А в целом уютненько, если носом не дышать.

В ряд выстроились эмалированные раковины с рыжиной отколотого кое-где покрытия. Я решительно повернул барашки кранов и сунул голову пострадавшего под струю. Сначала он завопил еще громче, вода-то усугубила боль, но вскоре проточная струйка все же принесла облегчение.

Сосед еще минут пять стоял в позе испуганного страуса, пряча голову под струей и не решаясь вытащить ее и оглядеться.

– Эй, водоплавающий, – похлопал, наконец, я его по плечу, и тот вздрогнул. – У тебя скоро ласты отрастут с жабрами, покажи мне глаза лучше.

Парень вынул голову из раковины и проморгался, уставился на меня красными, что советский флаг, зенками.

– Ну и чо орал? – облегченно выдохнул я. – Жить будешь, глаза целы.

– А я точно не ослепну, Мороз? – пробормотал сосед. – Мне слепнуть никак не положено. Нельзя… я ж водила!

– С другой стороны, – проговорил я задумчиво, – можешь пенсию по инвалидности получать. А еще страховку получишь от предприятия. Скажи, что на работе ослеп. Опять же, как инвалиду, могут квартиру дать. И путевку.

Шутку сосед не понял и лишь ещё чаще зашмыгал носом.

– Не нужна мне путевка, мне глаза нужны!

– Не ссы, пошли в комнату, щас капли тебе закапаем.

– У тебя есть капли? – с удивлением и надеждой щурился сосед.

– Это же общага, у кого-нибудь да есть, – я проводил его в комнату, а сам пошел по соседям.

Одного, правда, я не учёл: что общага была рабочей, да еще и мужской, так что никого в дневное время четверга найти не удалось. Никто не сидел в декрете, никто с утра не выпивал, как это будет потом принято в подобных муравейниках, где копился и оседал еще с девяностых маргинальный элемент. А сейчас – нет, пока что здесь обитал совсем не элемент. Рабочие, молодые специалисты, вчерашние выпускники ПТУ и техникумов и прочие ударники коммунистического труда. Естественно, в такой час проживающие были на работе. Хотя одного алкаша я все же застал в дальней комнате, но спрашивать у него глазные капли – все равно что просить у балерины разводной ключ. Делать нечего, пошел на вахту.

– Василина Егоровна! – я подошел к стеклянной каморке и улыбнулся коменде во всю белизну молодых «фикс». – Помощь ваша нужна. У вас нету случайно глазных капель? Там Ахметову плохо.

Данные соседа я узнал попутно – из того самого графика дежурств, висевшего на нашем этаже. Оказалось, что его зовут Ахметов Н. Б. Можно, конечно, предположить, что Николай Борисович, но судя по его внешности, фамилии и частому упоминанию шайтана – очень вряд ли.

– Скажи мне, Морозов, – брови-подковы женщины вдруг распрямились и вытянулись в струну. – Я тебе красный крест или скорая? Или, быть может, тимуровец? Шуруй в аптеку да купи.

Она хмыкнула и снова уткнулась в газету.

– Да там такое дело… – продолжал я невинно улыбаться. – Плохо ему… очень срочно надо! Ну, а вы по-женски можете нам помочь?

Я чуть не ляпнул – по-матерински, но осёкся. Шутки на тему возраста пока что лучше не откалывать.

– Кошки-матрёшки, что случилось? Опять глазом пиво открывал?

– Хуже! Ему молотый перец в глаза попал.

– Хоспади! Чтоб у этого Нурлана руки отсохли по самые коленки! Он то унитаз сломает, то конфорку на кухне сожжёт. А теперь еще и глаза… Они и так у него узкие, теперь совсем открываться не будут.

– А я про что? Срочно надо! Выручайте, Василина Егоровна.

Суровая комендантша по фамилии Суровая порылась в коробочке у себя за «прилавком». Ящичек из пожелтевшей пластмассы оказался аптечкой. Как и на производстве, по нормам техники безопасности у коменданта рабочего общежития имелись средства первой помощи пострадавшим.

Тётя выудила флакон советского альбуцида и пипетку. Протянула мне с назиданием:

– Чтоб через пять минут вернул, мне еще кошке глаза закапывать.

– Я мигом.

Вернулся в комнату. Нурлан сидел на стуле и тер глаза.

– Руки убери, придурок, хуже будет! – рявкнул я с порога.

Тот аж подскочил и мигом спрятал руки за спину.

– На, возьми. По три капли в каждый глаз, – протянул я ему пипетку и лекарство. Пипетку предварительно ополоснул из чайника над миской, неизвестно, с какими там кошками она контактировала. Вряд ли пушистую мадам водили к ветеринару перед этим.

Ахметов благодарно кивнул и принялся за процедуры. От его былой спеси не осталось и следа. Я ухмыльнулся и даже себя похвалил. Молодец, Морозов, жизненный опыт никуда у тебя не делся. Вот, что значит правильный подход к людям найти. Раньше на моей памяти ребята перец использовали для посыпки следов, чтоб овчарка не учуяла. А теперь вот, пожалуйста: для налаживания коммуникативностей с соседями, оказывается, его можно применять. Пока Нурик ойкал, шипел и заливал щёлки из флакончика, я, наконец, спокойно осмотрел жильё. И вздохнул.

Прямоугольная комнатка заканчивалась окном с двойными деревянными рамами. По бокам у стен – две кровати легендарной советской конструкции. По-научному – «кровать металлическая одноярусная с панцирной сеткой». Этакий предмет мебели из мира, где о комфорте не слыхивали. Скрипучий и вечно провисающий, но при этом чисто по-советски – надежный, неубиваемый. Можно было снять скобы-спинки и присобачить сверху такую же кровать вторым ярусом. У нас на зоне такие же были, только там они нам не в поощрение, надо думать, достались, а в наказание, а в этом времени они повсеместно: в квартирах, пионерских лагерях, больницах, казармах и даже в гостиницах.

У Нурлана была не просто кровать, а такой себе «панцирный диван». Такая же сетка (без козырьков) прикреплена к стене в качестве спинки и закинута подоткнутым одеялом. Этакий общажный шик по-советски.

Взгляд мой побежал дальше. У стены потрепанный двустворчатый шкаф для одежды – один на двоих. Стол письменный, он же стол кухонный из поцарапанной полировки. Судя по истерзанной местами поверхности, на нём кто-то явно любил резать сало на газетке. Ещё была пара тумбочек у изголовий кроватей. Два деревянных стула с треснутой обивкой, растерявшей всю вату. Вот и весь набор мебели. Неброско, небогато, но в целом опрятно и по-спартански аскетично.

Тем временем сосед вылил уже полфлакона себе в глаза, оклемался и теперь смотрел на меня пришибленным волком – если бы у волка с подбородка могла капать эта медицинская жижа. Будто опасался, что я все его прошлые притеснения припомню. Я, правда, не помнил о таковых, но по его поведению вполне мог догадываться.

Вот дурень, я же помог ему. Правда, сначала глаза чуть попортил, но тут уж он сам виноват.

– А ты чего расселся? – уловив очередной недобрый взгляд на себе, пробурчал я. – Сортир сам себя не вымоет. Ты в графике висишь? Висишь. Ноги в руки, швабру в зубы и вперед. Или не знаешь, где инвентарь? Поди ни разу и не пользовался им?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.