# Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко. Минское антифашистское подполье в рассказах его участников

Евгений Иоников

Попав раненым в плен, с помощью группы минчан он бежал из госпиталя для военнопленных, но некоторое время спустя, при выходе из города, был арестован. Не выдержав допросов, Рудзянко выдал помогавших ему подпольщиков, которые 26 октября 1941 года были казнены.

© Евгений Иоников, 2026


ISBN 978-5-0064-6418-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Основой для написания настоящего текста явились собственноручные показания Бориса Рудзянко – одного из основных агентов, с помощью которых немецкие спецслужбы оккупированного Минска боролись с подпольем. Добровольно написанные во время следствия по его делу (109 страниц, окончены 18 июля 1950 года[1]), они рассказывают об отдельных событиях возникновения, развития и разгрома городского сопротивления и, в частности, его руководящего центра – образованного осенью 1941 года партийного комитета.

Ко времени написания показаний он уже отбывал 7-летний[2] срок по вынесенному ему еще в 1945 году приговору за предательство группы минских подпольщиков. Попав раненым в плен, с помощью группы минчан он бежал из госпиталя для военнопленных, но некоторое время спустя, при выходе из города, был арестован. Не выдержав допросов, Рудзянко выдал помогавших ему подпольщиков, которые 26 октября 1941 года были казнены.

Спустя пять лет после ареста, однако, в его деле открылись новые обстоятельства. Как было установлено следствием, той же осенью 1941 года он был завербован немецкими спецслужбами и работал против минского подполья вплоть до освобождения города в июле 1944 года. В 1951 году он получил новый приговор – на этот раз расстрельный.

Использование его показаний в качестве источника для написания настоящего очерка потребовало от нас некоторой осмотрительности. Имеющиеся в тексте умолчания, а в других случаях, наоборот, излишнее акцентирование внимания на играющих в его пользу нюансах свидетельствуют о попытках Бориса Рудзянко если не оправдать себя, то обелить отдельные свои действия. С другой стороны, следует отметить, что ко времени проведения следствия по его делу органы дознания не владели сколько нибудь значительной информацией о минском подполье. Показания Бориса Рудзянко в этой связи явились в некоторой степени даже откровением для следователей, обвинителей и судей. Текст вынесенного ему приговора абзацами цитирует показания Рудзянко, в том числе, повторяет ряд содержащихся в них неточностей[3]. Сказанное также потребовало от нас некоторой осторожности в отношении данных Борисом Рудзянко свидетельств.

## Часть 1. Предательство (1941 год)

О довоенной его биографии известно намного меньше, чем о тех нескольких осенних месяцах 1941 года, которые и предопределили ход дальнейших событий.

Борис Михайлович Рудзянко родился 31 января 1913 года в поселке Барань Оршанского района. В 1930 году поступил в Минский политехникум, в следующем, 1931 году окончил его гидротехническое отделение, получив таким образом, общее среднее образование. Дальше работал по специальности – гидротехником Минмолпромтреста в Минске. В октябре 1935 года был призван в армию, в том же году окончил курсы военных шифровальщиков. После демобилизации в 1938 году работал в райзо (земельном отделе) Лепельского района мелиоратором. Вскоре, вероятнее всего, с 1939 года – вновь в армии, 7 февраля этого года приказом Народного комиссара обороны ему было присвоено звание техника-интенданта второго ранга (соответствовало званию лейтенанта). С 17 сентября участвовал в походе Красной Армии в Западную Белоруссию.

В 1940 году Рудзянко получил кандидатскую карточку, то есть стал кандидатом в члены ВКП (б).

Приблизительно в эти годы он женился (точную дату женитьбы и имя супруги нам установить не удалось). Его жена была родом из Старобинского района, из деревни Летинец[4].

Дальнейшую службу проходил в штабе 5-го стрелкового корпуса 10-й армии в должности помощника начальника 1-го отдела штаба по шифровальной службе. Штаб корпуса дислоцировался в Бельске (45 километров юго-западнее Белостока), но 19 июня 1941 года был передислоцирован в город Замбров – это уже на границе.

С началом боевых действий корпус отступал по направлению Замбров – Бельск – Волковыск – Слоним. На пятый или шестой день войны, между Волковыском и Слонимом в районе Зельвы Рудзянко получил тяжелое ранение в левую ногу.

Комкор Гарнов[5] приказал отвезти его в ближайший полевой госпиталь, но мост через Неман к тому времени был взорван. Сопровождавшие Рудзянко бойцы с трудом сумели переправить его вплавь, потом на конной повозке перевезли на командный пункт штаба 5-го корпуса, а оттуда – автомашиной – в полевой госпиталь, который к тому времени располагался в деревне Старое Село в 15 километрах западнее Минска. По словам Рудзянко, произошло это 2 или 3 июля[6], что вряд ли могло соответствовать действительности (если только его не сдали в уже захваченный немцами госпиталь). Как свидетельствует энциклопедия «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне», уже 26 и 27 июня по линии Дзержинск – Старое Село – Заславль прошли напряженные бои с противником, некоторые населенные пункты здесь по нескольку раз переходили из рук в руки. 27 июня немцы обошли этот очаг сопротивления, к вечеру танки Гота с севера прорвались к Острошицкому городку[7]. 28 июня пал Минск, а 3 июля бои шли уже в междуречье Березины и Днепра[8].

В госпитале в Старом Селе ему оказали первую помощь. Через два дня он пришел в себя, познакомился с соседями, в том числе с Бурцевым Никитой Никоноровичем, тот тоже был тяжело ранен в ногу[9]. Это знакомство, нужно отметить, серьезнейшим образом скажется на развитии дальнейших событий.

После захвата немцами Старого Села полевой госпиталь 5-го стрелкового корпуса 10-й армии Западного фронта в полном составе с медперсоналом и ранеными попал в руки противника. Как сообщают исследовавшие эту тему историки Ирина Воронкова и Владимир Кузьменко, раненых перевезли в Минск и разместили уже в качестве военнопленных в приспособленном под лазарет здании политехнического института[10]. Борис Рудзянко, как это видно из сказанного, оказался в их числе.

Следует понимать, что немцы не устраивали в Минске лазаретов для военнопленных, госпиталь в политехническом институте возник стихийно и еще до оккупации Минска противником. Расположенный через дорогу (на противоположной стороне Пушкинской улицы[11]) Клинический городок к тому времени был переполнен ранеными и в буквальном смысле этого слова вышел из своих берегов: большое количество[12] бойцов и командиров Красной Армии за несколько дней до прихода немцев были размещены в аудиториях и коридорах института.

Один из немногих выживших в том госпитале, помощник начальника политотдела того же 5-го Стрелкового Корпуса по комсомолу Иван Никитович Блажнов тоже оставил рассказ о событиях тех дней. Уже в 1970-х годах киносценарист Лев Аркадьев и корреспондент радиостанции «Юность» Ада Дихтярь в поисках материала об одной из участниц событий, разыскали Блажнова в Минске. Беседы с ним вошли в опубликованную в 1985 году повесть «Неизвестная», на которую мы и будем ссылаться при цитировании информации, полученной от Блажнова. В частности, он им поведал, как, будучи раненым в бою под Волковыском, был вынесен бойцами из окружения. 27 июня они довезли его до Минска. Там им стало известно, что здание политехнического института переоборудовано в лазарет, куда собирают раненых. Бойцы по его просьбе оттащили туда Блажнова. А через час-другой в город вошли немецкие войска.

Рудзянко оказался в этом лазарете позже, он датирует это событие 5 – 6 июля, с чем можно согласиться.

Лечения в неприспособленном для этого здании института практически никакого не было, врачами выступали те же военнопленные, не все из которых имели соответствующее образование. Охраны и ограждения этот импровизированный госпиталь на первых порах не имел, уход за ранеными и их питание также были весьма относительными, только благодаря помощи местного населения некоторым из узников удавалось там выжить[13].

Тяжело раненых пленных содержали в главном корпусе института, легко раненых – в другом, напротив Академии Наук БССР (вероятно, в сохранившемся до сих пор корпусе №18 по адресу пр. Независимости, 67, построен в 1929—1931 г.). Рудзянко на первых порах оказался среди тяжелораненых[14].

Старшим по лазарету состоял врач Писаренко – до войны он служил начальником медицинской службы одного из полков 5 стрелкового корпуса 10—й армии. В тех условиях он спас Борису Рудзянко ногу, при полном отсутствии условий он последовательно провел на ней две операции[15]. Позже, как засвидетельствовал Иван Блажнов, пользуясь полномочиями, Писаренко собрал нескольких своих сослуживцев, переведя их в помещения для легкораненых. В их числе оказались старший политрук Левит Зяма (Зиновий) Соломонович (занимал в 13 стрелковой дивизии должность помощника начальника политотдела по комсомолу) и Зорин Леонид Андреевич, инструктор по агитации в политотделе 17 стрелковой дивизии (обе дивизии входили в состав 5-го стрелкового корпуса). Позже к ним присоединился Иван Блажнов, а потом и Борис Рудзянко. Они были знакомы с довоенной поры, два предвоенных года служили в небольших должностях в штабе того же 5 корпуса – Блажнов помощником начальника политотдела по комсомолу, Рудзянко – помощником начальника 1 отдела штаба корпуса по шифровальной работе. (Сам Рудзянко не подтверждает факт знакомства с Блажновым до их встречи в лазарете.)

Леонида Зорина врач Писаренко устроил работать в регистратуре лазарета. У того получалось лишнее питание за счет умерших; это помогало выжить ему и нескольким другим пленным, которых он выделил из общей их массы.

Через Зорина Рудзянко сблизился с некоторыми из них – с летчиком Истоминым Сергеем (был сбит и пленен под Борисовом), Гребенниковым Николаем и Зямой (Зиновием) Левитом.

Выживших в том госпитале после выздоровления направляли в лагерь. Полного излечения при этом не дожидались, полуживые военнопленные пешком направлялись в лагерь военнопленных (шталаг №352 – Лесной лагерь в Масюковщине, Городской в Пушкинских казармах); упавшие расстреливались фашистами (Рудзянко в своих показания употребил именно это словосочетание – расстреливались фашистами) прямо на дороге. В результате в лагерь доходила лишь незначительная часть пленных.

Переходить в Масюковщину Борису Рудзянко и его новым знакомым, естественно, не хотелось. Единственным реальным способом избежать неминуемой участи был побег с последующим укрытием в городе хотя бы на некоторое время. Бежать немедленно, однако, большинство из них не могло из-за ранений.

Кроме того, для укрытия и последующей адаптации в оккупированном городе нужны были документы, которые маскировали бы их от настоящего положения. Становилось очевидным, что без помощи извне задуманное осуществить было невозможно.

Некоторое время продержаться и не попасть в лагерь, впрочем, они могли. Рудзянко, Бурцев и Блажнов еще были слабы и не могли ходить, вопрос об их переводе в лагерь пока не стоял. Выздоровевшая часть заговорщиков (работавший в регистратуре Зорин и исполнявшие роль санитаров Истомин и Гребенников) также могли некоторое время оставаться в лазарете. Врач Писаренко на некоторое время мог прикрывать их нахождение в корпусе для легкораненых, что называется, «производственной» необходимостью: Истомина с Гребенниковым он оформил санитарами, а Блажнов с Рудзянко не значились в его отчетах выздоравливающими.

ПРИМЕЧАНИЕ 1: В целом, от врачей зависело многое, если не все.

Василий Павлович Стасевич, минский подпольщик, а потом партизан бригады им. Рокоссовского на второй месяц войны был пленен в Брянской области. В составе раненых военнопленных его вывезли железной дорогой в Минск. Там Василий Павлович попал в госпиталь для военнопленных, который располагался в здании политехнического института. Обслуживали раненых военнопленные врачи. Один из них (был ли это Писаренко, мы не можем судить, Стасевич, к сожалению, не вспомнил его фамилию), узнав в нем минчанина, организовал ему побег. Несколько дней спустя после их знакомства он вывел его во двор (с обратной стороны здания политехнического института). Через некоторое время подъехала подвода. На ней лежало два трупа. Мертвых вывозил один из военнопленных. К подводе подошел врач. Подняли брезент и врач сказал ему лечь рядом с мертвыми. Стасевич лег. Подвода поехала. К ней прикрепили табличку, с надписью «Тиф». Это позволило избежать досмотра на выезде с территории лазарета. Вместе с трупами его увезли к парку Челюскинцев. В парке ездовой выбросил трупы. Ходить Стасевич все еще не мог и уговорил того, подвезти его к одному из домов на Логойском тракте, к дальнему родственнику Луке Яковлевичу Стасевичу. На следующий день тот разыскал его жену по довоенному адресу (ул. Шорная, 33; четная сторона этой улицы относилась к гетто). Она принесла одежду, привела мужа в порядок и отвела домой[16]. Позже Стасевич довольно серьезно проявл себя в городском подполье[17].

Важно отметить, что санитарам разрешалось покидать территорию госпиталя, например, для поиска и доставки в лазарет лекарств, перевязочных средств и др. Используя это, Зорин, Истомин и Гребенников бывали в городе и по личным делам. Там они познакомились со Щербацевич Ольгой, ее сестрой Янушкевич Надеждой и сыном Владленом (в большинстве случаев его называли Владимиром)[18].

До войны Ольга Щербацевич работала в 3-й Советской (инфекционной) больнице (и сегодня находится по адресу Кропоткина, 76). Ее муж, кадровый военный, батальонный комиссар Иван Д. Щербацевич, был репрессирован в 1938 году (по утверждению других исследователей – арестован и расстрелян в 1937г.[19]), Ольгу же, как жену «врага народа», исключили из партии[20], членом которой она состояла с 1927 года[21]. Впрочем, энциклопедия «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне…», а вслед за ней и некоторые другие источники не подтверждают факта исключения Ольги Щербацевич из партии – во многих случаях они, что называется, автоматически в перечне заслуг этой женщины упоминают о ее партийности[22]. Это не так. В газете «Звязда» за 26 апреля 1938 года была помещена заметка следующего содержания: «Варашылаўскі горрайком КП (б) Б на сваім паседжанні ад 21 сакавіка 1938 г. выключыў з радоў партыі О. Ф. Шчарбацэвіч за прытупленне класавай пільнасці, за сувязь з заклятым ворагам народа, невыяўленне яго шкодніцка-шпіёнскаё дзейнасці[23]» – простыми словами, за недонесение на мужа. Упоминаний о возможном ее восстановлении в рядах ВКП (б) нами не найдено.

Помимо импровизированного лазарета в здании политехнического института, раненые бойцы и командиры Красной армии проходили «лечение» еще в нескольких довоенных больницах Минска, в том числе и в инфекционной, в которой Ольга после связанных с арестом мужа событий работала культработником[24]. Там, по месту работы, и начиналась естественным образом ее деятельность по оказанию помощи раненым военнопленным. Вряд ли в ту пору она и ее близкие считали себя участниками подполья. Подпольщиками их назовут позже. А тогда все был проще. Как поведала младшая сестра Ольги Евгения Михневич (единственная из близких родственников Щербацевич, выжившая в тех событиях) на третий день после оккупации города незнакомый мальчишка принес им записку от брата Ивана – тот бросил ее из колонны военнопленных, которых вели через город. Сестры бросились на его поиски, но разыскать и спасти его им не удалось[25].

А в больнице Ольга ежедневно сталкивалась с десятками, если не сотнями военнопленных, положение которых ежечасно напоминало ей о пропавшем брате. Кого-то она подлечивала и подкармливала, а другим п риносила гражданскую одежду – на первых порах из лазарета для пленных можно было выйти, надев цивильный пиджак. Но так продолжалось недолго. Режим с каждым днем ужесточался. Вот как об этом рассказывал Иван Блажнов в отношении госпиталя в политехническом институте: «Первые дни лазарет был как проходной двор. Народ все прибывал: и гражданские, и наши – раненые бойцы, командиры. Почему фашисты нас в одно место собрали? Вроде бы как заботу о противнике проявили и лазарет создали. Да вовсе не для того, чтоб молиться на этот лазарет. Им нужен был, так сказать, живой материал, люди. Нетрудно было догадаться, что среди раненых есть командиры. И фашисты надеялись со временем из них какие-то сведения вытащить, в Германию угнать, словом, использовать.

Они не лазарет – лагерь для военнопленных создали. При мне уже начали его колючей проволокой огораживать. И оттуда уже никого не выпускали».

Между тем, с течением времени готовых бежать становилось больше, а после знакомства с Зориным, Истоминым и Гребенниковым Ольга, вероятнее всего, начала действовать и в их интересах. В этих условиях ей вольно или невольно пришлось обращаться за помощью – сначала к родственникам, соседям и знакомым, позже – и к малознакомым людям.

В начале августа 1941 года через общую знакомую Радзевич Пелагею Ольга Щербацевич познакомилась с Кириллом Трусом и Евгением Снежковым с вагоноремонтного завода им. Мясникова[26]. Как сообщал уже после освобождения Минска Снежков, к тому времени они с Трусом создали на заводе подпольную группу, в задачу которой «… входило организация диверсий, хищение запчастей и инструментов, срыв работы путем прогулов…[27]».

Первая их встреча состоялась на квартире Радзевич. Присутствовали на встрече Трус со Снежковым, а со стороны их новых знакомых – Ольга Щербацевич с сестрой Надеждой Янушкевич, Иванов (Зорин) и некий рыжеволосый Володя. (Истомин рыжий – но он Сергей). Вскоре Трус и Снежков отдельно встретились с Зориным и приняли решение о сотрудничестве[28].

В чем конкретно заключалось их сотрудничество, судить сложно. Об участии Кирилла Труса и его товарищей в спасении военнопленных, а Ольги Щербацевич во вредительстве на заводе практически ничего не известно. В этом отношении приходится согласиться с высказыванием историка Константина Доморада, который полагал, что группа Кирилла Труса продолжала работать на вагоноремонтном заводе, а Ольга Щербацевич со своей группой спасала военнопленных[29] – снабжала их гражданской одеждой, расселяла на надежных квартирах, а затем выводила людей за пределы города. Всего с июля по середину августа ей удалось вывести из инфекционной больницы и из расположенного в политехническом институте лазарета 18 находившихся там командиров и политруков РККА[30].

Устроить беглецов на воле даже на короткий срок без документов было бы проблематично. Поддельными паспортами готовивших побег военнопленных обеспечили другие участники тех событий, первоначально не связанные с группой Щербацевич. Как показывают современные исследователи, помощь в этом ей оказывал некто Одинцов Василий Николаевич – случайно оказавшийся в Минске (19 июня приехал из Таджикской ССР навестить мать[31]), он не входил ни в группу Щербацевич, ни в группу Труса. Но он вместе со своим знакомым из довоенной поры милиционером сумел раздобыть в четвертом отделении милиции много «чистых» паспортов. Тогда же он познакомился с Ольгой Щербацевич и, как показывает профессор Алексей Литвин, передал ей несколько бланков для готовивших побег из инфекционной больницы и госпиталя военнопленных[32].

Наличие паспортов, однако, не решало проблемы – для их использования требовались по меньшей мере фотография будущего владельца и печать соответствующего отдела милиции, якобы выдавшего ему документ. Решение этой задачи легло на плечи Ольги Щербацевич и потребовало времени. Она сумела передать принадлежавший ее сыну Владлену фотоаппарат «Фотокор» сначала в инфекционную больницу, а потом (через Зорина[33]) в находившийся в политехническом институте лазарет. Туда же она переправила и несколько чистых бланков паспортов, полученных от Одинцова[34]. Рудзянко сфотографировал всех участников планировавшегося побега[35]. Снимки были отпечатаны в квартире у Щербацевичей[36], а затем переданы в обратно лазарет.

Леонид Зорин являлся, вероятно, их неформальным лидером; как это будет показано ниже, практически ни одно решение не принималось без его участия. По поручению Зорина Рудзянко подручными средствами и из подручного материала вырезал печать довоенного 3-го отделения милиции города Минска и заполнил бланки паспортов на первую группу готовившихся к побегу пленных. (Паспортов на всех не хватило, поэтому исчезновение из госпиталя планировалось в два этапа: первыми, как только будут обеспечены гражданской одеждой, покинут лазарет доктор Писаренко, Зорин, Истомин, Гребенников и Блажнов, позже, после обеспечения их документами – Левит и не вполне еще выздоровевшие Рудзянко и Бурцев.)

Вскоре Ольга Щербацевич передала в лазарет штатскую одежду. На этом подготовка была закончена. Все было готово к побегу. Но, как утверждает Рудзянко, результат получился вовсе не таким, как они ожидали. Едва не погубил всех врач из числа военнопленных, Рудзянко не вспомнил его фамилии, но предполагал, что это мог быть доктор Макаренко (вероятно, все же, Писаренко). Накануне назначенного для побега дня Зорин сообщил, что тот, получив паспорт, ушел один в неизвестном направлении[37]. Этот демарш врача (в случае, если он имел место) вполне мог помешать беглецам, так как немцы в связи с его исчезновением безусловно должны были провести расследование и усилить охрану. Выход нашел Зорин. Работая в регистратуре, он имел доступ к книгам прибывающих в лазарет и убывающих пленных. Это позволило списать бежавшего доктора как убывшего и его исчезновение осталось незамеченным. Эту же операцию Зорин проделал и для всей группы, то есть, всех бегущих он выписал как выбывших в лагерь военнопленных. Оградив себя от поисков хотя бы на первых после побега порах, группа Зорина (Истомин, Гребенников, Блажнов и, собственно, он, Зорин) покинула госпиталь. Рудзянко, Левит и Бурцев остались, как это было показано выше, им не хватило паспортов. Перед уходом из госпиталя Зорин обещал, что после того, как группа устроится в городе, он вернется в лазарет и заберет оставшихся. Позже он передал Рудзянко оформленный в Барановичской области паспорт на имя некоего Аблажай Бориса Ивановича. Рудзянко исправил эту фамилию на Обломов (имя и отчество оставил прежние) и вклеил в паспорт свою фотокарточку. Обеспечил ли Зорин Левита с Бурцевым подобного рода документами Борис Рудзянко не сообщает[38].

Недели через две в лазарет проник Николай Гребенников и передал ему и Левиту повязки санитаров. С этим прикрытием они вышли за территорию госпиталя под видом работников лазарета, якобы отправленных за одеждой для военнопленных, переведенных из первой Советской больницы. Бурцев еще не мог самостоятельно передвигаться и отказался от побега.

Они вышли на Пушкинскую улицу и двинулись к центру города. В квартале от лазарета, уже, вероятно, на Советской, их встретил Гребенников и проводил к Ольге Щербацевич. Ее квартира находилась в доме, который стоял с тыловой части здания штаба ВВС довоенной поры (современным ориентиром может служить Дворец профсоюзов на Октябрьской площади). Дом был кирпичный, двухэтажный. Квартира Ольги Щербацевич была на втором этаже.

Борис Рудзянко также обмолвился, что жила Ольга Щербацевич по этому адресу с сыном Владимиром (15 лет) и Леонидом Зориным[39]. Если это не оговор и не оговорка с его стороны, картина вырисовывается следующая: Леонид Зорин, бывая в городе, познакомился с Ольгой Щербацевич, между ними появились чувства и, как следствие этого, Ольга вызвалась помогать не только заключенным в инфекционной больнице раненым, но и группе Зорина из Политехнического института. О выведенных из инфекционной больницы военнопленных, кстати, нет никаких сведений, если не предположить таковыми двоих безымянных капитанов[40] (Рудзянко называет их полковниками[41], а Блажнов – майорами[42]), которые будут участвовать в выходе из города и о которых пойдет речь ниже.

ПРИМЕЧАНИЕ 2: Рудзянко не вспомнил адреса дома, но современные исследователи достоверно его установили: улица Коммунистическая (бывшая Юрьевская, по названию стоявшей на ней Георгиевской, или Юрьевской, церкви; с конца 20-х годов – Коммунистическая), дом №48. Сегодня улица не существует, часть ее заняла Центральная (ныне Октябрьская) площадь, название Коммунистическая перешло к бывшей

МОПРовской улице. Единственный из сохранившихся домов (тот, в котором располагалась квартира Щербацевичей) сегодня имеет другой адрес: дом №27-а по проспекту Независимости. Как указывает сайт Фотобилдинг, изначально дом по Коммунистической улице представлял собой два строения на двух смежных участках: трехэтажный кирпичный и двухэтажный смешанный кирпично-деревянный[43]. Этим, вероятно, объясняется допущенная Борисом Рудзянко неточность – квартира №6, в которой жила Ольга Щербацевич с сыном находилась на третьем этаже трехэтажного кирпичного здания по Коммунистической улице, дом №48[44].

Вполне очевидно, что бежавшие не могли поместиться в квартире Ольги Щербацевич в полном составе. Как вспоминал Иван Блажнов, там оставались только он с Леонидом Зориным. Левита и двух незнакомых Блажнову майоров разместили у сестры Ольги Федоровны – Надежды Янушкевич (жила на ул. Октябрьской, сейчас это лежащая между Энгельса и Янки Купалы часть Интернациональной улицы), а Истомина и Гребенникова по утверждению Блажнова – у Анны Петровны Макейчик[45] (это ошибка Блажнова – имя Макейчик – Евгения), которая проживала в Типографском переулке[46].

Бориса Рудзянко Бориса Рудзянко, по утверждению того же Блажнова, Ольга поселила в квартире соседки Елены Островской[47].

Сам Рудзянко утверждает, что Ольга поместила в своем доме – этажом ниже, в квартире, где жили две молодые девушки, их имен и фамилий тот не помнил, так как провел у них только два дня. (На первом этаже дома жила также З. П. Маркевич, однако, судя по всему, его прятали не у нее). Где были остальные, Рудзянко не знал[48].

На следующий день утром они собрались у Щербацевичей.

На этом совещании, если его так можно назвать, стоял вопрос о дальнейших планах. Вариантов было немного: уйти в партизанский отряд или пробираться за линию фронта. Возможность легализации в городе не рассматривалась. Учитывая трудности партизанской жизни в условиях приближающейся зимы и отсутствие оружия решили идти за линию фронта. К последнему склонялись и два бывших полковника (Блажнов называет их майорами, а Воронкова с Кузьменко капитанами – см. выше), они на совещании не присутствовали, но Зорин изложил их мнение.

На сборы и подготовку Зорин выделил одни сутки. За это время был разработан маршрут движения (его принесла Ольга Щербацевич) с указанием нескольких мест, куда можно было заходить в пути следования. Где его достала Ольга Щербацевич, Рудзянко в момент написания своих показаний не знал, но полагал, что составил маршрут Одинцов, в котором он подозревал немецкого агента, а предложенный им маршрут называл провокационным[49].

Со слов самого Одинцова, Зорин и Рудзянко предлагали и ему покинуть город и вместе с ними выходить за линию фронта, но он отказался, так как к тому времени уже был связан с Павлом Ляховским, Иосифом Будаевым и Арсением Калиновским[50] – близкими к будущему подпольному горкому лицами. Вероятно, это и спасло ему жизнь.

Выходить из города планировали в Могилевском направлении, некоторое время двигаться параллельно Могилевскому шоссе, а потом параллельно железной дороге Минск – Орша. Леонидом Зориным был разработан порядок движения – группами на расстоянии зрительной связи одна от другой, на случай потери связи были намечены пункты сбора. Определить эти места Рудзянко к моменту написания показаний уже не мог ввиду давности происходивших событий. Состав групп получился следующим:

ПЕРВАЯ ГРУППА – Зорин, Истомин, Гребенников и Блажнов.

ВТОРАЯ ГРУППА – Левит, два полковника (у Блажнова – два майора, у Воронковой – два капитана, фамилии которых остались неизвестными[51]; возможно их вывела Ольга Щербацевич из инфекционной больницы – Е.И.), и какой-то гражданский молодой человек, имя и фамилии которых Рудзянко не были известны (профессор Литвин называет его Савицким[52]). При отходе Рудзянко их видел впервые.

ТРЕТЬЯ ГРУППА – Рудзянко, Щербацевич Ольга, ее сын Владимир.

Следовать группы должны были согласно нумерации – первой должна была идти группа Зорина, второй – Левита и третья – группа Рудзянко[53].

Исследовавшие тему историки Воронкова и Кузьменко, а также Константин Доморад не оспаривают озвученный Рудзянко состав групп, но не согласны с ним относительно порядка продвижения: в первую, как бы разведывательную группу, вошли Борис Рудзянко, а также Ольга и Владимир Щербацевичи. Во второй группе оказались политрук Левит, Савицкий (неопознанный Рудзянко гражданский молодой человек) и два капитана (полковника или майора). В третью группу вошли политрук Леонид Зорин, старший политрук Иван Блажнов, лейтенанты Сергей Истомин и Николай Гребенников[54].

Сделав запас продуктов, они разошлись по своим квартирам, а наутро поодиночке стали выходить из города. Впереди шла сестра Ольги – Надежда Янушкевич, незнакомые с городом беглецы ориентировались на нее. На окраине она с ними распрощалась и вернулась назад. Шли медленно, так как группу Зорина тормозил не вполне оправившийся от ранения Блажнов, а Рудзянко тормозил свою группу. Километрах в семи от города в кустарнике они остановились, обсуждали складывавшуюся ситуацию, но, вероятно, не пришли к единому мнению. Продолжив движение, группы вскоре потеряли из виду одна другую. За целый день группа Рудзянко отошла от Минска всего километров на 15 и заночевала в какой-то деревне в районе Волмы[55].

Утром Рудзянко едва смог стать на ноги. Держась за стены, он выбрался из хаты, на дворе немного размялся, но дальнейшее продвижение за линию фронта вряд ли было возможным. Оставаться на месте, однако, они тоже не могли и вышли на окраину деревни. Местные жители предупредили их о подстерегающей впереди опасности – там полицейские задерживают идущих без пропусков.

Решили отправить Щербацевич Ольгу на разведку. Рудзянко с Володей укрылись на опушке леса. Ольгу ждали до полудня, но она не возвращалась. Тогда, по инициативе Рудзянко они с Володей пошли назад. Возвращаться в Минск, однако, ему не хотелось и Рудзянко, не доходя до города, свернул на Слуцкое шоссе, а Владимира Щербацевича отправил домой.

Рудзянко решил уйти к родственникам своей жены, которые проживали в деревне Летинец Старобинского района. Существовала также некоторая вероятность, что он мог застать там и жену. С началом войны у них было уговорено, что она попытается эвакуироваться из Бельска на родину. На Слуцкое шоссе он вышел в километрах 7 – 10 от Минска, но вскоре был задержан немецкой полицией, как шедший без пропуска («Пасиршайн» – для передвижения за городом). Поздно ночью его доставили в Минск в полевую жандармерию[56].

Иван Никитович Блажнов иначе, туманно и сбивчиво рассказал о событиях того дня. Утром группы подошли к развилке дорог неподалеку от местечка Драчково в Смолевичском районе. «Внизу – речка и мост, по мосту тащится подвода, на ней – вооруженные солдаты. Мы рассредоточились: две группы пошли вправо, а мы – Истомин с Гребенниковым, Зорин и я – прямо. Долго плутали, а на второй день вернулись в Минск, к Дине – так почему-то называли Надежду Федоровну Енушкевич» (так в тексте, правильно Янушкевич).

К вечеру возвратилась и Ольга Щербацевич. Блажнов следующим образом передает ее рассказ о случившемся: «Когда я вошла в Драчково, услышала шум, окрики, обернулась и увидела полицейских. Они задержали Володю и Рудзянко. И тут же ведут Левита и двух его товарищей. Обыскивают. Обнаруживают у них топографическую карту, компас, у Рудзянко – наган, который Володя достал. Группу Левита расстреливают на месте. Володю и Рудзянко уводят под конвоем. Меня не видели – я успела убежать, скрыться»[57].

Как видно из сказанного, интерпретация произошедшего от Рудзянко и от Блажнова имеет весьма существенные расхождения, основным из которых является трактовка обстоятельств, места и времени ареста Бориса Рудзянко и Владлена Щербацевича. Большинство исследователей строят свои версии исходя из рассказа Ивана Блажнова[58], несмотря на имеющееся в нем довольно существенное противоречие: найденный при обыске наган делал Бориса Рудзянко не меньшим кандидатом на расстрел, чем еврея Левита, неизвестного Савицкого и двух неопознанных капитанов (полковников или майоров).

***

В здании фельдкомендатуры, где располагалась полевая жандармерия (ул. Маркса, до войны в нем находился Минский горсовет, после войны – партшкола, а сейчас – филфак БГУ), Рудзянко увидел несколько человек, среди них был и Владимир Щербацевич. Им не удалось пообщаться, разговоры были запрещены. Под утро задержанных перевели в тюрьму на Володарскую ул., дом 2. Посадили в 92 камеру на четвертом этаже. Там они просидели одни сутки и сумели переговорить. Володя Щербацевич рассказал, что его задержали при входе в город. Они условились, что на допросах будут отрицать знакомство друг с другом и, естественно, не станут говорить о причинах нахождения за городом.

Через сутки их разлучили, Рудзянко перевели в 75 камеру[59].

О своем первом допросе он поведал подробно. Утром на третий день пребывания в тюрьме его под конвоем отправили в расположенное около еврейского кладбища рядом с гетто красное двухэтажное здание (улицу Рудзянко не вспомнил, но предполагал, что до войны там находились детские ясли; вероятнее всего, этот дом сохранился по адресу ул. Коллекторная, 3 – двухэтажное красного кирпича здание 1898 года постройки).

Когда его привели в комнату, откуда задержанных забирали на допрос, там уже было несколько человек мужчин и женщин. Среди них был и Владимир Щербацевич. Было видно, что его уже допрашивали, так как он был сильно избит.


На следующий день был новый допрос. В комнате «ожидания» опять были люди, среди незнакомых – Владимир Щербацевич, его мать Ольга Щербацевич и сестра Ольги Надежда Янушкевич[60].

Итак, Ольгу с сестрой арестовали после первого допроса Бориса Рудзянко. В этой связи, вероятно, с подачи Ивана Блажнова, среди исследователей установилось и поддерживается мнение, что Рудзянко «… струсил на первом же допросе и, спасая свою шкуру, выдал Щербацевичей, нас и вообще выболтал все, что знал»[61].

Как нам кажется, однако, это несколько упрощенный взгляд на происходящее. Пришла пора разобраться с датами. Рассмотрим хронологию событий.

Евгения Михневич, младшая сестра Ольги Щербацевич, уже после войны сообщала, что доктор Писаренко очередную группу сбежавших из лазарета военнопленных привел на квартиру к Ольге в середине августа[62]. (Как видим, вопреки утверждению Бориса Рудзянко, доктор (если это был Писаренко), получив паспорт, не бросил своих товарищей и не ушел тайком, а вывел беглецов из лазарета. О дальнейшей его судьбе Евгения Михневич не упоминает. Также она не разделяет беглецов на группы, называя среди них не только Зорина и Блажнова, но и Левита с Рудзянко[63]). Историки в основном согласны с такой датировкой – бегство из лазарета состоялось в середине августа[64]. Имеются однако некоторые разногласия относительно времени выхода беглецов из города. Например, еще в 1968 году заместитель директора Института истории партии при ЦК КП Белоруссии по партархиву Степан Почанин в адресованном Петру Машерову сообщении в этой связи указывал на сентябрь 1941 года[65]. Современные исследователи попытались конкретизировать названные историком сроки. Ирина Воронкова с Владимиром Кузьменко[66], а также Константин Доморад[67] полагают, что группа вышла из города 11 сентября, Александр Плавинский[68] и Давид Фабрикант[69] называют еще более позднюю дату – 27 и 29 сентября соответственно. В материалах о признании подпольной группы Труса К. И. и Щербацевич (обращение ЦК ВЛКСМБ в ЦК КПБ от 30 мая 1968 года об увековечении памяти В. Щербацевича и М. Брускиной) датой выхода последней группы из города также значится 27 сентября[70].

Сказанное как минимум влечет за собой следующий вопрос. Если арестованный на второй или третий день после выхода из города (то есть, не позднее самых первых чисел октября, даже если следовать предложенной Плавинским и Фабрикантом хронологии) Борис Рудзянко выдал своих товарищей и спасителей на первом же допросе (состоялся на третий день после его заключения в тюрьму на Володарской[71]), почему немецкие спецслужбы тянули с арестами? Ведь первые задержания в группе Ольги Щербацевич состоялись лишь в середине октября[72]. М.І.Эпалетаў в энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» уточняет, что гитлеровцы арестовали членов группы Ольги Щербацевич 14.10.1941 года[73].

Интересно, что та же Энциклопедия, противореча Эполетову, в другой, анонимной статье, посвященной Ольге Щербацевич, датирует ее арест сентябрем месяцем[74]. Изданная в 2003 году «Энцыклапедыя гісторыі Беларусі» вторит этому изданию, констатируя что аресты состоялись в сентябре 1941 года[75] и, таким образом, вопрос о причинах несостоявшихся сразу после предательства Рудзянко арестах эти издания оставляют открытым.

Борис Рудзянко предлагает свой вариант датировки тех событий. Как это было показано выше, в показаниях 1950 года он утверждает, что произошедшее вместилось в один осенний месяц – октябрь: бегство из лазарета первой группы состоялось в начале этого месяца, его собственное бегство – две недели спустя, из города группы вышли через два дня, а еще через два продвижение групп на восток завершилось и, напомним, Рудзянко с Володей Щербацевичем были арестованы, Левит со спутниками расстреляны, а остальные (Ольга Щербацевич, Блажнов, Зорин, Истомин, Гребенников) вернулись в Минск. Первый допрос Рудзянко состоялся на третий день после его ареста.

Как это видно из сказанного, предложенная Борисом Рудзянко датировка не «вмещает» произошедшего в озвученные историками временные рамки: аресты в группе Ольги Щербацевич при таком раскладе не могли состояться в середине октября.

***

В своих показаниях (а, вероятно, и на допросах в МГБ) Борис Рудзянко пытается если и не оправдаться, то показать безысходность положения, в котором он оказался, и предлагает для этого часть своей вины переложить на Ольгу и Владлена Щербацевичей. В его изложении события развивались следующим образом.

Второй его допрос состоялся на следующий день после первого. Как это было показано выше, в преддопросной комнате Рудзянко увидел Володю и Ольгу Щербацевичей, а также ее сестру Надежду Янушкевич. Немецкого офицера и его переводчика фон Якоби интересовали те же вопросы, что и прошлый раз. Рудзянко стоял на своем, тогда в комнату ввели Владимира Щербацевича, у которого спросили, знаком ли тот с ним? К удивлению и против их договоренности юноша признал знакомство и рассказал, что он вместе с матерью выводил группу командиров Красной Армии (в их числе и Рудзянко) из города Минска – те шли за линию фронта, но не знали дороги.

Первоначально Рудзянко отрицал и их знакомство, и свою попытку выхода на советскую территорию. Он назвал себя местным, хорошо знающим дороги, и, следовательно, ему не требовался проводник даже в том случае, если бы он действительно выходил за линию фронта; к тому же, даже в случае надобности он не взял бы в проводники мальчишку. Кроме того, его задержали идущим на запад, а не на восток (в город, а не из города). Фон Якоби в ответ заявил, что им известно, чем занимался он и другие беглецы в Минске (подразумевалось, вероятно, их бегство из лазарета последовавшие вслед за тем события). После этого ему была устроена очная ставка с Ольгой Щербацевич, она подтвердила свое знакомство с Борисом Рудзянко и сказала ему, что все признала. Опасаясь очередного избиения, Рудзянко подтвердил показания Ольги и Владимира Щербацевичей и начал отвечать на вопросы фон Якоби[76].

Итак, Борис Рудзянко не отрицал того факта, что Ольга Щербацевич была арестована после первого его допроса. Одновременно с этим, однако, он утверждает, что очная ставка проводилась для его собственного разоблачения, а не для разоблачения Ольги, что, вероятно, должно было свидетельствовать о его непричастности к аресту женщины.

Задержанный одновременно или чуть раньше Бориса Рудзянко, Владимир Щербацевич на допрос попал первым: в момент их встречи в комнате «ожидания» он был сильно избит. Рудзянко прямо не обвиняет юношу в предательстве, но предложенная им очередность допросов бросает тень и на юношу – опять-таки, только в том случае, если в своих показаниях Борис Рудзянко не солгал. Впрочем, для задержания его матери достаточно было установить личность Владлена и место его проживания.

В дополнение к сказанному сделаем осторожное предположение: Борис Рудзянко не мог выдать всех (Ольгу Щербацевич, ее родственников, соседей, знакомых) по той очевидной причине, что со многими подпольщиками он не был знаком и даже не подозревал существовании некоторых из них. Сломаться на допросах мог не только Борис Рудзянко.

Лишь косвенно причастный к событиям Василий Одинцов избежал ареста, но в ходе событий тех дней была схвачена его жена. В своем варианте воспоминаний Одинцов возлагает долю вины за ее арест на сестру Ольги Щербацевич Надежду (напомним, она была арестована одной из первых – Рудзянко встретил ее в преддопросной комнате на втором своем допросе): «Янушкевич Дина, будучи в тяжелом состоянии от гестаповских пыток, привела ко мне на квартиру гестапо и полицию[77].»

Жена Одинцова, Анна Петровна несколько мягче поведала о произошедшем, но, тем не менее, подтвердила причастность Надежды Янушкевич к своему аресту: «В октябре месяце 1941 г. дом наш был окружен полицией и гестаповцами. Мужа не было дома. Сделали обыск, арестовали меня, вывели под руки и посадили в машину, где я увидела, едва узнала комсомолку Янушкевич Дину, измученную и избитую. Нас привезли в тюрьму и бросили в камеру[78]». От себя добавим, некоторым оправданием для Надежды может служить рассказанная ее сестрой история: в тюрьме у нее отняли грудного ребенка. Этот же факт может служить подтверждением рассказа Одинцовых – подобного рода шантаж вполне мог сломать женщину[79]. (Дальнейшая судьба ребенка неизвестна).

***

14 октября 1941 года в доме номер 48 по Коммунистической улице были арестованы Ольга Щербацевич, ее соседка Елена Островская (у нее скрывались Леонид Зорин и Иван Блажнов, а раньше – Левит), а также жившая этажом ниже Зоя Маркевич. В ходе устроенной в доме облавы Зорин сумел выскочить на улицу, но тотчас же был схвачен караулившими выход полицейскими. Бежавшего вслед за Зориным Ивана Блажнова на первом этаже перехватила Маркевич, она втолкнула его в свою квартиру и спрятала в темной кладовке, за дверью под вешалкой, где висели пальто и другая одежда[80]. Позже Блажнов расскажет, что слышал голоса ворвавшихся в квартиру полицейских, видел, как мимо него скользнул луч электрического фонаря, но проводившие обыск его не обнаружили. Он полагал, что уцелел чудом[81].

ПРИМЕЧАНИЕ 3: Иван Блажнов причастными к его спасению соседками Щербацевичей ошибочно называет некую Заровскую-Петуховскую и Макейчик. Следует отметить, что женщины по фамилии Заровская-Петуховская вероятнее всего не существует; в инфекционной больнице, однако, работали и выполняли поручения Ольги Щербацевич А. В. Петуховская и М. А. Заровская. Евгения Макейчик жила далеко от Коммунистической в Типографском переулке (в районе современной улицы Антоновской)[82]; у нее после побега из госпиталя скрывались Истомин и Гребенников[83], там же они, вероятно, прятались и после возвращения в город после неудавшейся попытки выхода за линию фронта.

Ольгу Щербацевич, Леонида Зорина, Зою Маркевич и Елену Островскую в ту же ночь увезли в тюрьму на Володарской улице, а в доме на Коммунистической оставили засаду. Как установили Воронкова и Кузьменко, жителей этого дома сутки не выпускали из квартир, задерживали всех, кто входил в подъезд. В результате, вероятно уже на следующий день, то есть 15 октября были арестованы и другие участники событий: брат Ольги Петр Янушкевич, ее сестра Надежда Янушкевич с грудным ребенком, муж Надежды Николай Кузнецов, а также Евгения Макейчик[84].

Елену Островскую и Зою Маркевич вскоре отпустили – вероятно, не смогли доказать, что Зорин и Блажнов прятались у первой, а вторая спасла Блажнова. Впрочем, через день или два Островскую вновь арестовали[85] (Рудзянко выдал? – поэтому и утвекрждал, что у нее прятали Блажнова). Не была арестована младшая сестра Ольги Евгения Янушкевич (в замужестве Михневич) – она жила в Уручье[86] и тот, кто предал, вероятно, о ней не знал.

О Сергее Истомине и Николае Гребенникове современные исследователи если и упоминают – то весьма неопределенно. В частности, Алексей Литвин пишет: «Среди тех, кого выдал Рудзянко были Зорин, Истомин и Гребенников (судьба последних двух остается неизвестной)»[87].

Зато сам Рудзянко заявляет, что на пятый или шестой день допросов все в той же преддопросной комнате он встретил Зорина, Истомина с Гребенниковым и (внимание!) Блажнова. «Последнего я в лицо не видел, но узнал по одежде», – сообщает он в своих показаниях. Как он определил по состоянию бывших своих товарищей, их тоже били, особенно, Зорина. По Истомину и Гребенникову это меньше было заметно, но они говорили ему о пытках[88].

С Истоминым Борис Рудзянко связывает арест Кирилла Труса. В частности, он заявляет, что в ходе допросов немцы возили Истомина на завод Мясникова «…искать некоего Трусова – руководителя подпольной организации железнодорожников», но эта попытка была безуспешной: доставленные с завода три человека не были опознаны в качестве Трусова, Истомин обознался, и их отпустили[89].

Рассказ об этих событиях от Евгения Снежкова по-другому интерпретирует события того дня. 15 октября в 12 часов дня эсэсовцы (так в тексте у Снежкова) с неким рыжеволосым Володей прибыли на завод разыскивать вовсе не Труса (он, был арестован днем ранее, 14 октября и, как сообщает его дочь, не на заводе, а дома[90]), а его, Снежкова. Немцы выстроили рабочих для его опознания, но Снежков к тому времени с помощью членов их с Трусом подпольной группы покинул территорию завода, верные люди вывезли его на дрезине через запасной неохраняемый выход. В результате были арестованы трое рабочих, слегка похожих на него, Снежкова. Их увезли на легковой машине, но через три часа отпустили, ибо рыжеволосый Володя в конечном итоге не опознал в них Снежкова[91]. От себя заметим, что Борис Рудзянко внешний облик Истомина описывал такими словами: «блондин, даже можно сказать рыжий»[92], правда, Истомина, как это он неоднократно утверждает в своих показаниях, звали Сергеем. Исходя из сказанного, свидетельство Снежкова мы не станем рассматривать в качестве подтверждения причастности Сергея Истомина к аресту Кирилла Труса.

Не остался без обвинений в свой адрес и Иван Блажнов. В целом история его спасения в момент арестов в доме на Коммунистической выглядит малоубедительной и вызывает сомнения в возможности благоприятного исхода. Встреча Рудзянко с Блажновым у двери допросной комнаты, при условии, что она состоялась, вызывает следующий вопрос: если Иван Никитович Блажнов все-таки был арестован одновременно с Зориным – то почему не был повешен 26 октября вместе с другими участниками событий? Правда, обоснование подозрений в его адрес со стороны Рудзянко не выглядят убедительными: он приписывает Блажнову принадлежность к немецкой агентуре только на том основании, что таковыми оказались тесно связанные с ним Истомин и Гребенников[93].

Рудзянко также утверждал, что и в партизанский отряд Блажнов ушел в качестве агента, правда сколько-нибудь весомых подтверждений этому он не приводит. О выходе Ивана Никитовича из города после октябрьских событий, между тем, имеются довольно неожиданные свидетельства, которые, не подтверждают высказанные Борисом Рудзянко в его адрес подозрения.

Семнадцатилетний юноша из еврейского гетто в Минске Федор Шедлецкий не только оказался причастным к его спасению, но и рассказал о некоторых деталях событий. В самом начале осени 1941 года Шедлецкий по поручению Исая Казинца установил контакты с действовавшем в Руденском районе партизанском отрядом Сергеева[94] и стал его связным в Минске. В ноябре ему довелось участвовать в довольно сложной и опасной операции. У Сергеева Шедлецкому приказали вывезти из города раненого в ногу старшего лейтенанта Блажнова Ивана Никитовича. Тот скрывался в гетто на улице Ратомской в доме, расположенном ближе к Парковой магистрали (просп. П. М. Машерова, сейчас – просп. Победителей).

Внешне Шедлецкий не был похож на еврея и имел паспорт на имя белоруса Царева Федора Дмитриевича, поэтому мог относительно свободно перемещаться по городу. В отряде ему запрягли лошадь и он отправился в Минск. Утром одного из дней в начале ноября он проник на территорию гетто, забрал Блажнова и отвез его в не названную в его воспоминаниях деревню в Руденском районе – там у него была назначена встреча с партизанской разведкой.

Отряд Сергеева, однако, в это время немцы вытеснили из района его прежнего базирования. Узнав об этом, Шедлецкий ушел на его поиски, поиски были безуспешными. Вернувшись через три дня, он Блажнова в деревне уже не застал – того накануне ночью забрали с собой партизаны, но не Сергеева, а из отряда К. Калиновского[95], вероятно, неизвестного Шедлецкому. В результате Иван Никитович Блажнов оказался в Логойском районе, с 6 декабря 1941 г. занимал должность политрука роты, а затем заместителя комиссара отряда «Мститель» из бригады «Дяди Васи» (Василия Воронянского). В сентябре 1942 года он перейдет в отряд «Беларусь» (Николай Покровский) бригады Старика (Василия Пыжикова)[96].

Вероятность того, что Блажнов был отправлен абвером к партизанам в качестве агента, как это видно из сказанного, чрезвычайно мала – как мала и вероятность того, что, будучи засланным в отряд в качестве агента, Блажнов прекратил сотрудничество с немецкими спецслужбами и сделал карьеру в партизанском движении (к моменту освобождения Минской области в июле 1944 года Иван Никитович Блажнов будет занимать должность комиссара партизанской бригады «Беларусь»). Иные возможные варианты предложим к рассмотрению читателям настоящего очерка. При этом заметим, что один из названных вариантов (дать согласие на сотрудничество с немцами и уйти в партизанский отряд вопреки даже оставленной в абвере расписке), в свое время Рудзянко будет «примерять» и на себя, но не решится его осуществить[97].

Василий Одинцов в самый разгар событий выправил себе новые документы (напомним, у него имелись бланки паспортов) и, как указывают Воронцова и Кузьменко, сумел избежать ареста[98] из-за озвученной выше возможной слабости Надежды Янушкевич. Его жена Анна Петровна вскоре была освобождена из-под стражи – с момента приезда в Минск 21 июня 1941 года и вплоть до ареста она проболела тифом и, как решило следствие, не могла помогать подполью[99].

Борис Рудзянко, однако, и в Одинцове видел агента немецких спецслужб, обвинял его в предательстве их группы: не успел выдать ее в Минске, так выловил по дороге. На одном из допросов Рудзянко услышал, как фон Якоби говорил оберлейтенанту, что Одинцов из кожи вон лезет, разыскивая группу железнодорожников, с которыми были связаны Истомин и Щербацевич.

Позже кто-то из сотрудников немецкой контрразведки сообщал Борису Рудзянко, что Одинцов был награжден домом и землей в Заславльском районе, где и продолжал свою деятельность на пользу немцев[100].

Вероятнее всего, это не соответствует действительности. После состоявшихся арестов и казни группы Щербацевич они с женой прятались на Сторожовке у Павла Романовича и Прасковьи Александровны Ляховских. Летом 1942 года Одинцов покинул город и действительно скрывался некоторое время по деревням Заславльского и Радошковичского районов, но сведений о получении земли и о его сотрудничестве с немецкими спецслужбами в этот период нами не обнаружено. 22 июля 1942 года он присоединился к действовавшему в той местности партизанскому отряду Лунина, а после создания на его основе бригады занимал должность начальника штаба поочередно в двух входящих в состав бригады отрядов. Свое участие в Минском подполье, кстати, он датирует следующими сроками: с 22 июля по 17 октября 1941 года[101], то есть конечной датой считает состоявшиеся аресты в группе Кирилла Труса и Ольги Щербацевич.

Жена Одинцова Анна Петровна (вместе с Прасковьей Ляховской) поздней осенью того же года будет участвовать в выводе из Минска группы разведчиков Генштаба РККА капитана Вишневского – как раз-таки благодаря связям с Василием Одинцовым, занимавшим к тому времени должность начальника штаба одного из отрядов бригады Лунина «Штурмовая», разведчиков и переправят к партизанам[102] (подробнее о группе Вишневского см. в очерке «Капитан Вишневский». )

## Часть 2. Казнь подпольщиков

Об их пребывании в тюрьме и допросах известно немного. Точнее, о допросах членов группы Труса и Щербацевич сведений не имеется – если не считать упомянутый выше рассказ Рудзянко об очной ставке с Ольгой. О нахождении в заключении некоторых героев нашего повествования имеются свидетельства очевидцев.

Каминская Степанида Ермолаевна в тюрьме оказалась случайно. В августе или в сентябре 1941 года она пешком пришла в Минск из д. Охотичи Могилевской области на розыски пропавших в первые дни войны сестры и племянницы. Узнав, что они успели эвакуироваться, Степанида Ермолаевна хотела взять из их квартиры что-либо из вещей, но проживавший там мужчина заявил об этом в полицию, что и привело к ее аресту[103].

Сентябрь и октябрь месяцы 1941 она провела в подвальной камере №10 в тюрьме по Володарской улице. Сначала (в октябре и, вероятно, недолго) ее соседкой по камере была Надежда Янушкевич. Каминской она запомнилась главным образом истязаниями, которым та подверглась на допросах – как физическим (она была очень сильно избита), так и моральным (у нее отняли грудного ребенка)[104].

Ирина Воронкова и В. Кузьменко пишут, что младенца немцы выбросили из окна на камни тюремного двора[105]. Младшая сестра Ольги и Надежды Евгения Михневич не подтверждает сказанного – см. выше[106].

Некоторое время спустя Янушкевич увели из камеры, соседкой Каминской по камере стала Ольга Щербацевич. Ее тоже часто вызывали на допросы, и она тоже была сильно избита. Когда заключенных выгоняли на работы, Ольга каждый раз подходила к девушке, которая сидела в 7 камере вместе с портнихой Леной Островской. Много позже Степанида Каминская узнала эту девушку на фотографиях, которые увидела в музее истории Отечественной войны среди казненных вместе с Володей Щербацевичем подпольщиков. Володю Каминская также помнила, но видела его, вероятно, лишь мельком, в коридорах[107].

Зоя Павловна Маркевич те несколько суток, в течении которых ее продержали в тюрьме, прежде, чем выпустить, также успела посидеть в одной камере с Ольгой. Снятый в 1967 году документальный фильм «Казнен в сорок первом» содержит ее рассказ о тех днях – главным образом, об истязаниях, которым подвергалась Ольга. Касаясь своего освобождения, она, кстати, говорит, что Рудзянко ее не опознал[108] и она вышла из тюрьмы.

***

О казни подпольщиков известно больше – об этом высказались исполнявшие приговор солдаты из литовского батальона, свидетели из числа минчан, в том числе лично знакомые с приговоренными, а также историки и писатели, которые на основании полученной от свидетелей информации попытались воспроизвести ход тех событий – правда, не всегда удачно.

Отдельные эпизоды того дня нашли свое отражение в документальной повести Ивана Новикова «Руины стреляют в упор». В рассказе о казни Ольги Щербацевич и членов ее группы он, вероятно, для придания большего драматизма событиям придумал и описал несколько сцен, не имевших места в действительности. Так, например, он изобразил душещипательную сцену встречи Ольги Щербацевич с сыном Владленом у виселицы.

«Толькі каля шыбеніцы яна зноў убачыла сына. Яго прывезлі ў кузаве грузавой аўтамашыны.

Скручаны дротам, ён не мог стаяць на нагах, кат трымаў яго за каўнер.

– Сыночак, родненькі, любы мой… – ірванулася да Валодзі, але другі кат стукнуў яе пісталетам па галаве і пацягнуў назад.

Валодзя падняў апухлыя павекі і квола, бездапаможна, усміхнуўся.

– Вылюдкі, звяры, – крычала Вольга Фёдараўна, – дайце мне хоць з сынам развітацца…

– Нічога, на тым свеце сустрэнешся, – здзекліва прамовіў кат, накінуўшы ёй пятлю на шыю.

Валодзю Шчарбацэвіча, Кірылу Труса і яшчэ адну дзяўчыну, імя якой дагэтуль не устаноўлена, карнікі павялі далей, да брамы драждавога заводу. Іх павесілі там[109]». (В более раннем издании романа Новиков утверждал, что Ольга и Владлен Щербацевичи были казнены вместе, повешены на ветвях раскидистого дерева в городском сквере[110].)

Документы свидетельствуют, что такой встречи матери с сыном и такого диалога не было. Как это было показано выше, разоблачены подпольщики были службой абвера (обер-лейтенант и его переводчик фон Якоби), но казнь, как пишет К. Доморад, проводила полиция безопасности и СД[111] при участии солдат и офицеров 2-го литовского вспомогательного полицейского батальона под командованием майора Антанаса Импулявичуса. Как сообщает в своем исследовании Петрас Станкерас, 6 октября 1941 г. батальон в составе двух немецких рот и двух литовских рот полиции был направлен в Белоруссию»[112] – поротно в районы Минска, Борисова и Слуцка, всего 23 офицера и 464 рядовых. Практически с момента прибытия батальон приступил к борьбе «с армией большевиков и большевистскими партизанами». 14-го октября батальон проводил облаву еврейского населения в Смиловичах, 15 – 16-го октября – в Логойске, 18-го – в Минске и 21 октября в Койданове (Дзержинске)[113]. 20 – 21 октября 1941 г. Борисовская часть батальона участвовала в уничтожении еврейского гетто в Борисове[114].

Казнь подпольщиков в Минске немцами также была проведена руками солдат и офицеров этого батальона. Профессор Литвин в своем исследовании приводит рассказ Юозаса Книримаса – рядового полицейского Импулявичуса. Процитируем этот рассказ полностью.

«В воскресенье утром (точная дата не названа) примерно в 9 – 10 часов солдатам было приказано… надеть шлемы (каски[115]) и взять винтовки… Командир батальона Импулявичюс повел батальон в центр Минска, к тюрьме. Подойдя к тюрьме… Импулявичюс … [через] Гецевичюса[116] [тот знал немецкий язык] переговорил с немецкими офицерами… и передал командирам… чтобы они выстроили солдат по кругу на площади возле тюрьмы… После того, как солдаты были построены, открылись тюремные ворота и из двора тюрьмы выгнали группу людей, состоящую из мужчин и женщин. Я помню только двух женщин, а остальные были мужчины. Сколько было мужчин, не помню, но кажется, человек 7 – 8. Они были распределены группами по три человека. На груди у одного… была таблица с надписью на немецком и русском языках. На ней было написано что-то о партизанах, но, так как я не знаю ни немецкого, ни русского, то прочитать не смог. Об этом мне сказали другие солдаты. Их вывела группа немецких солдат. Окружившие арестованных солдаты конвоировали в сторону городского сада. Солдаты батальона, также окружившие их, шли рядом. Когда пришли в городской сад, там уже были приготовлены виселицы. Городской сад был расположен возле минского театра. Каким образом были приготовлены виселицы, не помню. Не доходя до театра Гецевичюс назначил солдат, которые будут вешать. Среди них были Варнас, Шимонис, я, Вепраускас и Ненис. Мы должны были накинуть петли на обреченных. Насколько помню, в городском саду повесили четверых – трех мужчин и одну женщину. Петли накидывали Шимонис и Вартас. В городском саду вешали в двух местах по два человека. В одном месте один человек упал, так как развязалась веревка. Я поднял этого мужчину (нами точно установлено, что веревка оборвалась на месте казни О. Ф. Щербацевич – А. Литвин) и поддержал, пока Варнас прикрепил веревку. После этого я его отпустил, и он остался висеть. После этого пошли на другое место, но сейчас я не помню этого места, там надо было повесить мужчину и женщину. Они были повешены на телеграфных столбах, к которым были прибиты бревна. Здесь был использован автомобиль. В кузове автомобиля были мужчина и женщина. Мужчину повесил на вышеуказанном столбе Вепраускас. Я повесил женщину. Перед казнью Гецевичюс дал мне выпить водки, я выпил около 300 грамм. Перед каждой казнью давали пить всем. Водку выдавал Гецевичюс, который, видимо, получал ее для этих целей. Кроме того, других арестованных вешали в других местах города Минска, но кто вешал, я не видел, только знаю, что солдаты нашего батальона. От Гецевичюса я узнал, что повешены были советские партизаны. Было казнено более 8 человек. Казнью руководил Гецевичюс…»[117].

Это одно из первых свидетельств о состоявшейся казни. Полученное от участника событий, оно основано на фактах, но все же содержит несколько ошибок (вероятно, за давностью лет Юозас Книримас перемешал отложившиеся в памяти кадры многих казней, в которых он участвовал). Вячеслав Андреевич Ковалевич исправляет некоторые нарочитые или невольные ошибки этого рассказа. В 1941 году Ковалевичу было 14 лет, он жил в доме на Коммунистической в одном подъезде со Щербацевичами, учился в одной школе с Володей (тот был на два года старше) и своими глазами видел происходившую в тот день в городском сквере казнь.

Профессор Литвин приводит и его рассказ о казни первых минских подпольщиков.

«Однажды, день не помню, я шел на Суражский рынок. Возле кино „Центральный“, что по улице Советской, движется колонна гитлеровцев (две шеренги – справа и слева), а посередине три человека гражданских, со связанными сзади руками. Среди них я узнал тетю Олю, мать В. Щербацевича. На груди у нее была фанерная доска с надписью: „Мы партизаны, стреляли в немцев“. Их привели в сквер напротив Дома офицеров. Там было летнее кафе. Перед войной его стали ремонтировать. Сделали ограждение, столбы, а на них прибиты доски. О. Щербацевич с двумя мужчинами подвели к этому ограждению и стали на нем вешать. Сначала повесили мужчин. Когда вешали тетю Олю, веревка оборвалась. Подбежали два фашиста – подхватили, а третий закрепил веревку. Она так и осталась висеть. После этого я услышал, что опять ведут партию. Я выбежал на улицу Энгельса и увидел приближавшуюся группу, в которой я узнал Володю. Вероятно, палачи увидели, что место занято, повернули и пошли вниз к дрожжевому заводу. Я пошел следом… На улице Ворошилова дорогу перегородили каратели. Когда я подошел, Володя стоял уже на табуретке»[118].

Как оказалось, немцы фотографировали проводившиеся в тот день казни, а по некоторым данным даже снимали на кинопленку. Все годы оккупации в Минске существовала частная фотомастерская фольксдойче Бориса Вернера. Работавший у него в мастерской Козловский Алексей Сергеевич, (после войны преподаватель БПИ), засвидетельствовал следующее.

Приблизительно в ноябре 1941 г. в мастерскую сдали для изготовления фотографий пленку. Козловский проявил ее и увидел, что на ней были запечатлены эпизоды казни людей в Минске – мужчины, девушки и подростка. Всего на пленке было 8 кадров, он по заказу сделал по три отпечатка с каждого снимка, и, на свой страх и риск – еще по одному отпечатку и спрятал их в металлической коробке у себя в подвале с величайшей осторожностью, так как давал подписку не делать и не сохранять никаких дубль-отпечатков.

# Примечания

1

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 1 – Л. 109

2

Надтачаев В. Неизвестные герои и известный предатель. / В. Надтачаев. // Спецназ. Журнал специального назначения. – 2012, №1, с. 39

3

Справка по материалам архивного уголовного дела на Рудзянко Б. М. 24 мая 1968 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 215, Л. 6 – Л. 7

4

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 17

5

5-й стрелковый корпус под его командованием до конца июня вел ожесточенные бои в окружении западнее Минска. Генерал-майор Гарнов Александр Васильевич в ходе тех событий пропал без вести. (см. подробнее: Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. Т. 1. – М.; Жуковский: Кучково полке, 2006. – 672 с. Стр. 137 – 138)

6

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 7 – Л. 8

7

Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыкл./Беларус. Сав. Энцыкл.; Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990. – 680 с. (4) л. карт. Стар. 347

8

Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыкл./Беларус. Сав. Энцыкл.; Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990. – 680 с. (4) л. карт. Стар.315

9

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 9

10

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 127

11

Продолжение ул. Советской, которая в довоенные годы заканчивалась на Комаровской развилке (так называемые Комаровские вилы)

12

Как засвидетельствовано в трофейном немецком документе, по состоянию на 1 августа 1941 года в размещенном в политехническом институте лазарете (в документе он обозначен как Больница №6 (госпиталь для военнопленных), расположенный на Шоссе №2 недалеко от военного госпиталя в политехникуме (немецкий госпиталь)) насчитывалось 2000 больных. НАРБ, Ф.1440, оп. 3, Д. 975, Л. 92

13

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 9

14

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 9

15

Надтачаев В. Неизвестные герои и известный предатель. / Спецназ. Журнал специального назначения. №1 (60), 12 января 2012 г.

16

Институт истории партии при ЦК КПБ. Сектор истории ВОВ. Воспоминания Василия Павловича Стасевича, подпольщика г. Минска. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 58 – Л. 60

17

Минский подпольный партийный комитет КП (б) Б. Стенограмма заседаний комиссии ЦК КПБ по Минскому партийному подполью. Первый экземпляр. Выступление Стасевича Василия Павлович. 7 июля 1958 года. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 75, Л. 202 – Л. 214

18

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 11

19

Плавинский А. С. Подпольщики без грифа «секретно». /А. С. Плавинский – Минск: Ковчег, 2015 – 195 с. (с. 9)

20

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 127

21

Материалы (постановление горкома КПБ, справки и другие документы) о признании подпольной группы, действовавшей в гор. Минске под руководством Труса К. И. и Щербацевич О. Ф. в августе-октябре 1941 года. Постановление Бюро Минского горкома КП Белоруссии от 23 октября 1968 года «О подпольной антифашистской группе советских патриотов, возглавляемой К. И. Трусом и О. Ф. Щербацевич, действовавшей в гор. Минске в августе – октябре 1941 года». НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 215, Л. 4

22

Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыклапедыя/Беларус. Сав. Эныкл.; Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990, – 680 с (стар. 643); Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. – 288 с. (стар.) 44

23

«Звязда», №95 ад 26 красавіка 1938 г.

24

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 127 – 128

25

Евгения Михневич. Мои сестры. / Сквозь огонь и смерть. Составитель В. Карпов. Мн.: Беларусь, 1970, с. 31

26

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 129

27

Фотокопии документов об участии Снежкова Евгения Васильевича в работе Минского партийного подполья в 1941 – 1943 г. г. Рапорт Начальнику Белорусского штаба партизанского движения от 31 августа 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 51, Л. 4

28

Фотокопии документов об участии Снежкова Евгения Васильевича в работе Минского партийного подполья в 1941 – 1943 г. г. Рапорт Начальнику Белорусского штаба партизанского движения от 31 августа 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 51, Л. 5

29

Доморад Константин. Подвиг и подлог. У «неизвестной» есть имя – Маша Линевич. / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009, с. 85

30

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 129

31

Автобиография Одинцова Василия Николаевича. [Электронный ресурс] Код Доступа: Дата доступа:18.03.2024

32

Литвин А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі, Мн.: Беларускі кнігазбор, 2000, 288 с. с. 45 – 46

33

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 13

34

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 128

35

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 13

36

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 128

37

Младшая сестра Ольги Щербацевич в опубликованных в 1970 году воспоминаниях говорит о том, что доктор Писаренко в середине августа привел на ее квартиру бежавших из лазарета военнопленных – см. подробнее: Е. Михневич. Мои сестры. / Сквозь огонь и смерть. Составитель В. Карпов./ Мн.: «Беларусь», 1970, с. 33

38

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 12 – Л. 13

39

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 13 – Л. 14

40

Доморад Константин. Подвиг и подлог. У «неизвестной» есть имя – Маша Линевич. / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009, с. С. 85; Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 129

41

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 15;

42

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

43

21. Фотобилдинг. Архитектурная фотобаза. Электронный ресурс. [Код доступа]: https://photobuildings.com/object/279131/ Дата доступа: 10.10.2023

44

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 127

45

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

46

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 129, с. 26

47

Аркадьев Лев, Фрейдин Владимир. Повесть о Маше. Шесть свидетельств подвига / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология. / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009.

48

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 14

49

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 14 – 15

50

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. – 288 с. (стар.) 46

51

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 129

52

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. с. 46

53

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 16

54

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 129; Доморад Константин. Подвиг и подлог. У «неизвестной» есть имя – Маша Линевич. / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009, с. 85

55

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 16 – 17

56

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 16 – 18

57

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

58

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. (Белоруссия). Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 130; Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. с. 46

59

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 18

60

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 19 – 20

61

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

62

Как видим, вопреки утверждению Бориса Рудзянко, доктор (если это был Писаренко), получив паспорт, не бросил своих товарищей и не ушел тайком из лазарета, а вывел беглецов из лазарета. О дальнейшей его судьбе Евгения Михневич не упоминает).

63

Евгения Михневич. Мои сестры/Сборник «Сквозь огонь и смерть». Составитель В. Карпов. Минск, «Беларусь», 1970. С. 33

64

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г. / Российская Академия Наук. Новая и Новейшая история, 2011, №5, с. 128

65

Материалы о признании подпольной группы, действовавшей в гор. Минске под руководством Труса К. И. и Щербацевич О. Ф. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 215, Л. 12

66

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г./ Российская Академия Наук. Новая и новейшая история, 2011, №5, с. 129

67

Доморад Константин. Подвиг и подлог. У «неизвестной» есть имя – Маша Линевич. / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009, с. 85

68

Плавинский А. С. Подпольщики без грифа «секретно». / А. С. Плавинский. – Минск: Ковчег, 2015, 195 страниц. с. 15.

69

Фабрикант Давид. Шаги в бессмертие. Историко-документальная повесть. / Давид Фабрикант. – Хайфа: Другое решение, 2018. 42 страницы, с. 15

70

Материалы о признании подпольной группы Труса К. И. и Щербацевич. Обращение ЦК ЛКСМБ в ЦК КПБ от 30 мая 1968 года об увековечении памяти В. Щербацевича и М. Брускиной. НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 215, Л. 23

71

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 19

72

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

73

Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыклапедыя/Беларус. Сав. Эныкл.; Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990, – 680 с (стар. 359)

74

Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне, 1941 – 1945: Энцыкл./Беларус. Сав. Энцыкл.; Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. – Мн.: БелСЭ, 1990, с.643

75

Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: у 6 т. Т. Кн. 2: Усвея – Яшын; Дадатак / Беларус. Энцыкл.: Рэдкал. Г. П. Пашкоў (галоўны рэд.) і інш.; Маст. Э. Э. Жакевіч. – Мн.: БелЭн., 2003, с. 139

76

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 21

77

Институт истории партии при ЦК КПБ. Сектор истории ВОВ. Копия стенограммы совещания бывших участников коммунистического подполья г. Минска в период немецко-фашистской оккупации, проведенного в декабре 1954 – январе 1955 г. с приложением письменных воспоминаний бывших участников подполья. Отчет о проделанной работе Одинцова Василия Николаевича. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 398, Л. 395

78

Институт истории партии при ЦК КПБ. Сектор истории ВОВ. Копия стенограммы совещания бывших участников коммунистического подполья г. Минска в период немецко-фашистской оккупации, проведенного в декабре 1954 – январе 1955 г. с приложением письменных воспоминаний бывших участников подполья. Отчет о проделанной работе Одинцовой Анны Петровны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 398, Л. 397

79

Евгения Михневич. Мои сестры. / Сквозь огонь и смерть. Составитель В. Карпов. Мн.: Беларусь, 1970, с. 34

80

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

81

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

82

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

83

Аркадьев Лев, Дихтярь Ада. Неизвестная. Электронный ресурс. [Код доступа]: http://callofzion.ru/pages.php?id=2079 [Дата доступа]: 08.12.2023

84

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

85

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

86

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

87

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. – 288 с. (стар.) 47

88

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 23

89

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 23

90

Анна Шеина-Трусова. Последняя встреча/Сквозь огонь и смерть. Составитель В. Карпов. Минск, Беларусь, 1970. с 36

91

Фотокопии документов об участии Снежкова Евгения Васильевича в работе Минского партийного подполья в 1941 – 1943 г. г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 51, Л. 5

92

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 70

93

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 108

94

Отряд младшего лейтенанта госбезопасности Сергеева (отряд «Лихого»). В январе 1942 года вместе с отрядом Покровского войдет в подчинение полковнику Ничипоровичу, что приведет к созданию 208 партизанского отряда имени Сталина.

95

Институт истории партии при ЦК КПБ. Сектор истории ВОВ. Воспоминания и другие материалы о подпольной борьбе в Минском гетто. Воспоминания Шидлецкого Федора Давыдовича. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 1196, Л. 122 – 123

96

База данных «Партизаны бай». [Электронный ресурс]. Код доступа:

97

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 26 – Л. 27

98

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии ы 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

99

Копия стенограммы совещания бывших участников коммунистического подполья г. Минска в период немецко-фашистской оккупации, проведенного в декабре 1954 – январе 1955 г. с приложением письменных воспоминаний бывших участников подполья. Воспоминания Одинцовой А. П. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 398, Л. 397

100

Собственноручные показания Б. М. Рудзянко – агента «Абвера» о предательской деятельности в Минске в годы Вел. Отечественной войны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 66, Л. 22 – Л. 23

101

Личный листок по учету партизанских кадров Одинцова Василия Николаевича. Электронный ресурс. [Код доступа]: https://partizany.by/partisans/70599/ Дата Доступа: 08.09.2024

102

Институт истории партии при ЦК КПБ. Сектор истории ВОВ. Копия стенограммы совещания бывших участников коммунистического подполья г. Минска в период немецко-фашистской оккупации, проведенного в декабре 1954 – январе 1955 г. с приложением письменных воспоминаний бывших участников подполья. Отчет о проделанной работе Одинцовой Анны Петровны. НАРБ, Ф. 1440, оп. 3, Д. 398, Л. 398

103

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130

104

Минский подпольный комитет КП (б) Б. (Коллекция). Переписка с ИМЛ при ЦК КПСС, акт экспертизы на предмет установления личности девушки, повешенной немецко-фашистскими захватчиками 26 октября 1941 г. 16.12.1961 – 10.3.1962. Свидетельство Каминской Степаниды Ермолаевны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 144, Л. 99

105

Воронкова И. Ю., Кузьменко В. И. Гитлеровская оккупация и начало антифашистской борьбы в Белоруссии в 1941 г./ И. Ю. Воронкова. Новая и новейшая история, №5, сентябрь – октябрь 2011, с. 130 – 131

106

Евгения Михневич. Мои сестры/Сборник «Сквозь огонь и смерть». Составитель В. Карпов. Минск, «Беларусь», 1970. С. 34

107

Минский подпольный комитет КП (б) Б. (Коллекция). Переписка с ИМЛ при ЦК КПСС, акт экспертизы на предмет установления личности девушки, повешенной немецко-фашистскими захватчиками 26 октября 1941 г. 16.12.1961 – 10.3.1962. Свидетельство Каминской Степаниды Ермолаевны. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 144, Л. 99

108

Казнен в сорок первом. Электронный ресурс. [Код доступа]: https://www.youtube.com/watch?v=YyzTgHSOrpE Дата доступа: 08.09.2024

109

Новікаў І. Выбраныя творы. У 3 т. Т.1. Руіны страляюць ва ўпор: дакум аповесць/Прадмова Ул. Гніламёдава. – Мн.: Маст. Літ., 1988. – (351 с.), с. 58

110

Новікаў, Іван Грыгоравіч. Руіны страляюць ва ўпор. Дакументальная аповесць. Мінск, Дзяржвыд БССР, 1962, с. 63 – 66

111

Доморад Константин. Подвиг и подлог. У «неизвестной» есть имя – Маша Линевич. / Уроки Холокоста: История и современность. Дело Маши Брускиной. Антология / Сост. В. Д. Селеменев, Я. З. Басин. – Минск: Ковчег, 2009, с. 85

112

Станкерас П. Литовские полицейские батальоны. 1941—1945 гг. / П. Станкерас. – М.: Вече, 2009. – (304 с.): ил., с. 165

113

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000, с. 47 – 49

114

Акулич Маргарита. Борисов и евреи: История, холокост, наши дни / Маргарита Акулич – [б.м.]: Издательские решения, 2019 – 204 с. С. 83 – 84

115

Как показал анономный автор опубликованной на сайте «Линия Сталина» статьи «Первая публичная казнь в Минске», солдаты батальона были в шинелях литовской армии и германских стальных шлемах образца 1916 года, отчего минчане ошибочно приняли их за немцев. [Электронный ресурс] Код доступа: https://stalin-line.by/nashi-proekty/istorii/pervaya-publichnaya-kazn-v-minske Дата ддоступа: 01.09.2024 От себя добавим, что эта деталь позволяет отделить на фотографиях, запечатлевших события того дня, немецкую и литовскую части карателей, осуществлявших казнь: германские офицеры были в фуражках, а солдаты в пилотках, литовцы в касках и шинелях более темного цвета с желтой повязкой на рукаве с надписью о принадлежности к полиции.

116

А. Гецевичюс, командир взвода, участник многих карательных операций батальона на территории Беларуси. В 1942 г. назначен комендантом «ягдкоманды», в 1943 г. получил «Железный крест», в 1944 попал в плен к американцам, воевал в составе польского подразделения войск союзников в Италии. После войны под фамилией Гечес жил в Шотландии. Когда ему стали задавать вопросы (журналисты?) признал, что состоял в батальоне Импулявичюса, но утверждал, что во время карательных операций батальон всегда стоял в оцеплении, а убивали и вешали гестаповцы. (Литвин, с. 49)

117

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. – 288 с. (стар.) 47; 49 – 50

118

Літвін А. Акупацыя Беларусі (1941 – 1944): пытанні супраціву і калабарацыі. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 2000. – 288 с. (стар.) 51