Хьюго Борх
Деревня. Ужасы на ночь

Хьюго Борх

* * *

Короткое предисловие

В книге собрана разнообразная галерея мрачных и завораживающих ужасов деревни от мастера мистических триллеров и страшных историй Хьюго Борха.

Чары черной ведьмы

Думаете, только в затхлых болотах водятся всякие твари и нечисть? Не спорю, – там, где под ношей гнилой, обломанной лесины задыхается лесная жизнь, могут таиться ужасающие тайны. Но поверьте, на, казалось бы, райских, благоухающих поляночках, бывает, таится зло неистощимое.

Представьте, бредете вы с тяжелым рюкзаком по дикому лесу, вымотанные дорогой, исхлестанные ветками, исцарапанные сушняком, опробованные гнусом, с мозолями на ногах и жаждой испить родниковой или колодезной воды, и вдруг перед вами открывается ровнехонькая поляна, усыпанная яркими низкими цветами. Упасть бы, раскинуть руки и забыться.

Поляна дышит, и как гулящая девка, притягивает к себе. Но стоит ступить на этот сочный, мягкий ковер – и пропадете не за грош. Ибо это не поляна, а мираж, скрывающий нечто зловещее. Это толщи вековой мути, заманивающие к себе жертву, чтобы проглотить ее и отправить на днище, где труп человека или животного сохраняется веками, а вот зачем? Здешние охотники обходят это место стороной. Ведь по ночам над болотом полыхают адские огни, а по окраинам – в высокой траве, а по деревням – в черных избах скрываются потусторонние твари. Лучше стороной, от греха подальше.

Рюкзак с вещами я упрятал в одной из заброшенных охотничьих ям, – женщина, с которой я встречусь, не должна их видеть, а тем более к ним прикасаться.

Дом Лукиана и Евлампии я узнал сразу. Как не узнать дом, в который уже сто семьдесят лет никто не входил? В котором двери заколочены еще теми, четырехгранными гвоздями. В котором белые занавески на окнах почернели, как тучи перед дождем.

Да, эта семья жила в нем 170 лет назад, детей у них не было. Юную Евлампию, рано осиротевшую, родственники выдали замуж за ненавистного ей пономаря насильно. Молодожены пожили там недолго, чуть больше года, пока однажды их не нашли мертвыми. Видимых ран на теле никаких. Скорее всего померли они от употребления яда. Священник не приехал, ибо отпевать самоубийц церковь не велела. На погост тоже не понесли, решили похоронить в одной яме, ближе к болоту, где ни у кого не было покосов. Говорят, потом болото начало отвоевывать себе новую землю, так и проглотило камень, под которым покоились Лукиан и Евлампия.

С тех незапамятных времен дом пустовал. Хотя люди замечали, то тусклый свет лучины, то голоса, будто муж с женой ведут беседу, то стуки какие-то, будто конь стучит копытом.

К скрежетам, скрипам, завываниям, верезжаниям, гиканьям, хныканьям, стенаниям, вскрикам, скулежу, шепоту, лязгу и клекоту уже привыкли.

Но по утрам и вплоть до ночи вновь наступала тишина. Сколько ходили смотреть: двери и ставни оставались заколоченными, пыль не тронутой, а трава не примятой.

…Я знал, с кем меня ждет встреча, – не знал, чем она закончится.

Двор зарос сорняком, колючим кустарником, где даже волки не погнушались устроить волчье логово.

В таких домах на Севере обитают ведьмы. А у ведьмы собаки нет, а если будет, то набросится без лая, чтобы вырвать у жертвы кадык.

Стучать железным кольцом в дверь нельзя, созовешь всю нечисть. Деревянная лестница, отделявшая подклет от сеней, рассыпалась трухой. Дверь в горницу приоткрыта. Тронул, завизжала на ржавых петлях.

– Тебя черт принес? – раздался женский голос.

Промолчал. Поставил свой знак на дверь, вошел, поклонился и сказал тихо: «Спорина в квашню!»

В светильниках горели лучины, – пламя в тревоге затанцевало. Чужеродная тень пробежала по некрашеным почерневшим бревнам стены.

– Ветер больно едкий, закрой дверь, – голос женщины был заигрывающим.

Женщина стояла посреди избы, согнувшись над квашней, – едва она выпрямилась, как ее обнаженные груди, как два независимых от нее существа, потянулись в мою сторону или мне так показалось. Но соски ее набухли. До чего же она себя довела!

Мой внимательный взгляд на ее трепетное тело, от нее не ускользнул. Прищурила глаза, и смотрела мне под ноги, как провинившееся дитя. Ее изможденная спина так и не разогнулась до конца. Я даже подумал, не старуха ли передо мной.

– В сенокос-то чего не приходил? Сенокос-то хорош был по лывам.

– Ждала?

– Такого гостя я всегда приму.

Она кидала взгляд по разным углам избы, поочередно снимала с рук, словно перчатки, белые комья теста, бросая их в деревянную квашню. Глаз на меня не подняла, избегала встречи взглядом. Покрутила головой, будто отмахивалась от мухи, задрала вверх руки, и вновь подсыпала щепотку муки в медленно оседающую массу, отмеченную вмятинами от ее длинных пальцев.

– Мужская рубашка у тебя, Евлампия!

Я произнес ее имя, хотя не был уверен, что она откликнется.

И опять коварная улыбка.

Но за ней не было стены. Я обошел ее, держа в кармане дулю.

Обернулся, а спина ее из теста. Тронул – вздрогнула. Значит, тесто почудилось.

– Не живой, а дышит, – загадка моя тебе.

– Давай разгадаем другую твою загадку. Как пропала Веселина?

Женщина стала спешно закутываться в свою накидку.

– …В четверг молотили в четыре цепа. Первая несильно махнула Златослава, за ней поправила платок и стукнула Веселина, потом для храбрости, чтобы войти в ритм, ударила Купава. Ее поджидала Афимья, как же азартно она взмахнула цепом, а за ней, уже крепко ударила опять Златослава, и цепы начали ритмично бухать в темноте.

– Она изморилась и пошла в лес, передохнуть.

– Она не изморилась, а в лес ее кто-то позвал. Она и платок поправляла во время работы от смущения. Ушла и не вернулась. Больше ее никто не видел. Отдай ее мне, возьми от меня то, что тебе надо.

Женщина стала быстро-быстро произносить слова.

– Ненадолочно прикинулась на молотьбе. И побежала к бурым пескам. Сбежишь, когда дожинки есть, когда столько рук. Кто в лесу ее ждал? Прикинулась, что хворая, а вечером пошла по деревне за гармонью.

– Но на беседках ее тоже не было. Девушки пряли лён, сидели на лавках с прясницами. А ее место пустовало. Гармонист-то с ними был, – за околицу не ходил.

– Раз знаешь все, зачем выведываешь?

– Я тебе Веселину не отдам.

– Не отдавай, да сам не сгуби.

– Откуда кровь взялась на ее цепеце? У других женщин кровь не появилась.

Женщина провела пальцем по моим губам и сказала:

– Ты больше меня знаешь, а меня допытываешь. Может глухаря она убила?

Она зашла мне за спину и провела пальцем по спине.

– А тебе не поздновато тесто месить? Утро для этого дано.

– Не лезь в бабьи дела.

– Бабьи? Небось кукла на меня должна быть похожа?

– Не кукла, а житник.

Накидка на ней была короткой, виднелись спелые манящие ляжки. Она прыгнула на меня, я уклонился, лишь схватил ее рукой за руку.

– Не-су-ражный ты-ы-ы, – сказала она, складывая губы трубочкой и растягивая звуки.

– Мокошь за нами подсматривает, – и я кивнул на деревянного идола древней богини магии и колдовства, что любила стоять на пороге между миром живых и миром мёртвых.

Она толкнула идола. На мгновение замешкалась и снова взлетела, как на батуте. В этот раз попытка ей удалась, – она запрыгнула мне на шею и наклонившись к моему лицу, жарко захватила своими губами мои губы, а потом зажала мой язык своим языком, и оттолкнула:

– Не ходи ко мне, шельмец, я тебе вильми, да рогачем-то двину.

– Знамо дело, с ухватом баба – хоть на медведя. Ночь наша, если утром будет Веселина.

– А ты искал? Да? – она спрыгнула с меня, и протянула крынку с водой. – По льнищу пройди, может там.

Никогда не пробовал такой вкусной воды, – напился, и лежал, распластавшись на полу. Она забралась задним местом на мое лицо. И начала тереться им, будто ее одолевала чесотка. Мое лицо утонуло в ее горячей промежности, и я потерял чувство реальности.

Я смог сделать глубокий вдох, когда она выскочила из комнаты. Вернулась с охапкой душистых трав. Стала засыпать меня растениями, зачем-то, не знаю, зачем. Но на этот случай у нее были заготовлены наговоры. Поднялся пар, как в бане. Да мы и были в бане. От жаркого воздуха с меня ручьями лил пот. Трава намокла и сползала с меня плотными слоями. Тела я не чувствовал, хозяйку потерял из виду, – в глаза стекали струи воды, я не успевал их смахивать.

…В сарафане она возилась у печи. Потом достала с припечка чугунок.

– Лукиан! Я житники давиця пекла. Мой троежитник в пече послаще будет, отведай.

Она обращалась ко мне, как к Лукиану, который сгинул давно. Если она Евлампия, то я участник зловещего сценария. Ведь супруги погибли молодыми.

– Я не Лукиан.

Она посмотрела мне то ли на рот, то ли на подбородок, и хмыкнула.

– Тебе не стыдно было лезть в мою постель?

– …

Похоже ответа она не ждала, в движениях появилась нервозность, когда кормила меня с руки, отламывая кусок, макая его в сметану и закладывая мне в рот.

Уделала меня в сметане, облизала, как кошка, вскочила и захохотала.

Вернулась с кувшином воды или скорее отвара какого-то. Отпаивала меня.

Я поглядывал в окно, я знал, что такие ночи любит Луна, не только призраки этого дома. Я услышал гармониста со своей веселой компанией.

Тогда она запела:

«На веселую беседу

Дроли не явилися:

Они шли через болото —

Клюквой подавилися».

– Морочишь меня. Говорю же тебе, гармонь за деревню не ходила. Гармонь на беседках была. В большой избе народ собрался, а ее не было. И домой не вернулась.

– Ты спрашивал про кровь на ее цепеце, это она порезалась от волнения перед свиданием с тобой. Она как чувствовала твой азарт.

– Евлампия, я сделаю все, что ты скажешь, – только отпусти ее.

– Гаси лучину!

– Но на беседках я и тебя не видел.

– А я не цепляю на себя блудные взгляды.

– А другие взгляды цепляешь? Тебя видят, как ворону, клюющую кишки от забитого кабана, тебя видят, как хоря, давящего ночью куриц, как кошку, укравшую цыпленка, так тебя видят?

Она прикрыла свою наготу длинными волосами.

– Больно прозорлив ты.

– Вот выписка. Смотри, под лучиной можно разглядеть. Там про тебя написано.

– Почитай мне.

Я вытащил из кармана намокший лист, сложенный вчетверо, аккуратно развернул и прочитал тот текст, который привожу в полном соответствии.

«Богородская Верхнедольская церковь. 3.11.1848 года от Рождества Христова венчаны пономарь Лукиан Устинов Сатрапов 35 л. п/бр и умершего священника Аггея Петрова дочь девица Евлампия 17 л. п/бр. Поручители по жениху: коллежский регистратор Автоном Лукин Ильинский».

– Каков ты чтец!

– Ты узнаешь себя, Евлампия?

Она посмотрела на меня, сквозь меня, сквозь стены. А в глазах глубина, как если в колодец уткнуться взглядом. Я лежал на широких дубовых досках пола, а тут отпрянул от нее, и ударился затылком.

Она вся, как клубок шерсти, оказалась в ногах, и взялась целовать меня, обволакивая меня волосами, как саваном. И не робко по-девичьи, не жарко по-бабьи, а так, будто упал я на ягодную поляну, и каждая ягода присосалась к телу, как пиявка, а сверху саван.

– Земляника – поцелую землю.

Ее волосы скользнули по моим ногам. Я чувствовал, что с ногами что-то творится, будто ступил по пояс в теплую воду.

– Костяника. Косточка или камень делают тебя твердым.

Это были укусы, от которых я подпрыгивал, как резиновый мяч, сначала больно, потом привык.

– Дурманика опьяняет.

Я начал задыхаться. Она прижала меня своим телом, и ее тело начало тяжелеть, дубовые доски заскрипели, как от урагана в лесу. И я утонул в ее плоти.

– Кислика. Чтобы узнать сладкое, попробуй кислое.

Кислика оказалась у меня во рту. Она принесла свежесть ощущений. От ее вкуса мышцы лба и бровей у меня сократились. Я прищурил глаза, и как бульдог начал выделять обильную слюну.

– Черника. Ты будешь похож на моего черного кота.

Она давила на мне черные ягоды, как клопов, и водила пальцем, чтобы оставался след, а потом слизывала этот след на лице, шее, спине и в паху.

– Ежевика. Ягода ежей.

Она уколола меня ножом, сначала в лоб, потом в живот, – уколы стали появляться по всему телу, я выкрикивал ее имя, пока не потерял сознание. Это была Черная Ведьма. Только они вытягивают из тебя всю энергию и оставляют жить.

Очнулся от женского плача, стонов и причитаний. Ладонями нащупал пол, над головой увидел потолок, затянутый облаками паутины. Оглянулся на стон. Рядом, на тех же кровавых простынях, на которых находился я, среди длинных стеблей, на раздавленных шариках ягод лежало забрызганное кровью, избитое, истерзанное тело девушки. Одежда на ней была разорвана в клочья и не могла уже скрыть порезов и ссадин. Руки ее были распластаны по сторонам, а ноги были покрыты бурым песком. Она не шевелилась, но продолжала стонать.

Я принес ковш воды из деревянного ведра, но воду попробовал – на вкус она была колодезной.

Приподнял ее голову, поднес воду, она разжала стиснутые зубы и с усилием сделала глоток, но тут же вырвала все наружу.

Тогда я вылил ей на голову этот ковш воды, чтобы она пришла в себя. С ее лица смылась налипшая грязь и трава. Лицо было воспаленным, опухшим и зареванным, но я узнал пропавшую Веселину. Она вернулась из какого-то ада, пусть в таком состоянии, но живая.

Я ждал – она заговорит, и она заговорила.

– Откуда ты? Где ты была?

Она посмотрела на меня, как затравленный зверь.

– Да что с тобой было? – спросил я.

– …А ты не знаешь?

– Это Евлампия?

– Нет. Ты меня позвал в лес и набросился, как бешеный зверь. Ты затащил меня в ягодник. Ты перенес меня в этот проклятый дом, где совершались убийства. Зачем ты издевался надо мной? Сколько я тебя умоляла. А теперь не помнишь?

– Я тебя не видел.

– Ты не помнишь?

– Деревня призвала меня к черной ведьме… И та тебя отдала.

– Не было ведьмы, а ты был. Мне было больно. Ты, как бешеный пес, разорвал меня на части. Лучше убей меня, я не буду жить уродкой.

…Я ожидаю в лесу Веселину, а потом силой овладеваю ею, да еще издеваюсь над ней. Я под дурманом и не контролирую себя.

Сцены моего разврата мигом пронеслись перед глазами. Фантазия или воспоминание?

Я поднес к лицу свои грязные ногти, я провел пальцами по стопам ног – все, все, все было в буром песке.

Пошепт заброшенного капища

Новелла

Кора

Деревня Бугава была из тех северных деревень, про которые всегда говаривали «У черта на куличках». Скрытая в глубине непроходимой тайги, – там где туман с болот, а клюква под кочками размером с вишню, где непроходимые буревалы и бадни укрывают под собой древнюю тайность, где уйма зверья погибла в последний ураган, заваленная рухнувшим лесом, где камни размером с медведя, покрыты столетним мхом, где в буреломе находят скелеты между столбами с надписями на непонятном языке, в крайнем доме под соснами жила женщина, – самая молодая из вдов и самая красивая из всех женщин селения. Звали ее Корья, но отец, когда она была молодицей, звал Кора.

Жила она незаметной для земляков жизнью, а потому в огороде ее не видели, хотя огород держала до края холма, а как не держать; на охоте не встречали, но знали, она охотница; во дворе дома тоже не замечали, пес заливается лаем, а она тенью промелькнет и покажется больше.

– Ведьма она, – сказал косой мужик Касьян, что свататься к ней набивался, когда она овдовела, да получил отпор, сказал со злобой, в изрядном подпитии, и еще оглядел мужиков косым глазом, так, будто сверлом просверлил. Но люди на ус намотали.

– Надо дом ее сжечь к чертовой матери! – не унимался Касьян.

Но бабы не дали, – признались, что ранними зорями в огороде, да на грибных полянах вдову встречали, а мужики, как оказалось, закатным часом замечали на охоте, да и пес у нее не злобливый, – лает по делу, да на того, кто со злыми помыслами.

Жители деревни, перестали беспокоить Кору своими глупыми догадками, а больше приглядывались, да перешептывались. Не зря их по тайге «величали» погостниками. В округе все деревни осиротели, а этот народец все прозябал тут, в глуши таежной.

Знали они, Кора по сыну тоскует, семилетком пропал он хмурым днем. Следом отец и муж Коры ушли на болота и не вернулись, говорили в мяхину угодили, место топкое, сразу – не распознаешь место то; следом и мать иссушили тоска, да болезни, а братья с сестрами в младенчестве поумирали.

Шибко не жалел никто. «Берегчи надо было», – все, что сказали безутешной матери. В деревне двора не было, чтобы без потерь, жизнь такая. Зато вот никто, кроме Коры не дознался, какая беда затаилась в глухой чаще тайги, в тех проклятых местах, где по слухам язычники устанавливали капище для жертвоприношений, где люди пропадали бесследно, где зверя находили разорванного с особой жестокостью…

Когда пропал сын, Кора искала его денно и нощно. Не одни бродни в болотине оставила. Ходила по кочкам вагмаса, ельника заболоченного, непролазного. Думала, сын выбраться не может, вот и схоронился там. В избушке охотничьей, к которой раньше боялась и приблизиться, посыпала муку, чтоб след разглядеть вошедшего туда. Да попала на кержака, снасильничал и ушел в тайгу. Кора ночью вернулась, чтобы срам никто не распознал, одежда вся тряпьем висела.

Останки человека нашли опосля, да вот кержак то был или другой приблудный, кто знает…

Кора напросилась к столетней вещунье. Старуха на небо, огонь и воду пошептала и ушла в тайгу, ничего не сказав. Спустя два дня и две ночи вернулась с ответом. Да, по всему выходило, что нет сына в живых, а помощи просит. Зло большое было. Зло и наведет на сына. Как подобраться к нему? Способ есть? Бабка сказала, а Кора ушам своим не поверила. Грех надо принять: человека загубить или самой погибнуть, но самой не через смерть, через блуд.

Коре следовало тайно соблазнять женатых. Но без свадебного обряда не обойтись, – так нашептала бабка. Кора, пока принимает ухажера, как бы невестой ему становится.

Кора знала, она не способна на душегубство, даже ради своего пропавшего ребенка. Искать Антихриста нельзя, сгинешь, не узнав правды, оставалась лишь одна тропинка, узкая, позорная, с грязью несмываемой. Отдаваться мужчинам – это единственное, что оставалось безутешной вдове.

Соблазнительница

В доме стало душно, выбежала-выскочила во двор, оттудова в лес. Шла узнаваемыми тропами, да тропы стали будто враждебными, там за плетеную траву запнулась, там оступилась и улетела в бурьян, лицо поцарапала, и на руках кожу содрала. Пореветь пришлось, но вышла к покосам. Увидела парня молодого, граблями с дедом сено переворачивали, чтобы не подгнило. Парня звали Алешкой. Но тут железница села на руку, Кора не решилась подходить.

Вернулась. Голоса громкие через дом, да на всю деревню. У дюкака юбилей. Ровесник ее. Как она могла забыть? Не пьющий, любит жену, троих детей наплодил. Да вон он! Пошел к колодцу. Слово за слово. Царапина? Так самой все приходится. Не зову помощников? Так стесняюсь. Тимофей пригласил ее в дом, сразу, без задней мысли.

Она умылась у колодца, забежала к себе сменить рубашку, – она твердо решила: явится на день рождения Тимохи, и уведет его оттуда, а дома разыграет сценку «жених и невеста».

Веселье было не жарким, старики покрикивали, бабы кудахтали, как на насесте. Тимофей быстро набрался, и уже еле ворочал языком. Пора действовать. Кора дождалась, когда Райка, жена Тимохи пойдет по хозяйству, чтоб вытащить его из дома.

На пса заругалась, чтоб голосу не подавал. Вот перед ней Тимофей, в руках поднос со смородиновым вином, налитым до кички, колени подгибаются. Невеста непременно должна выпить стакан до дна; Тимофей подает ей медовый пряник и медное колечко, что завалялось в комоде еще от стариков.

На языке у него было одно – глубокое сожаление, что женился на Райке, а не на Коре. В постели Тимофей был слаб, – Кора выпроводила его с полотенцем на шее – так обряд завершается – подарком от невесты.

– Не падай духом – падай брюхом, – будет кричать ему вслед Кора.

А мужик опустит голову, да поплетется к ненавистной Райке.

Косой Касьян, как узнал, что Кора блудит, прибежал весь взмыленный, как конь после распрягания.

Кора чин-чинарем провела его в дом, а он и рад стараться, набросился на хозяйку, пока она его не оттолкнула.

– Белый пол, сымай сапоги, не топчи.

Разожгла страсть Касьяна, сбросил с себя пожитки, упал на колени, – принимайте меня, блудный сын явился.

…Взял он свое, пришлось его раз-другой на пол скидывать, и водой с ковша плеснуть пришлось, и сапоги во двор выбрасывать, чтоб уходил.

– Дери, не стой!

А он как телок мордой тычется.

– Ну, буде дековаться.

Тогда он и унялся.

Игната Кора заманит на починку лавки, что стала скрипеть и качаться из стороны в сторону в гостиной под ее окнами. В неопрятном сарафане до колен, с нечесаной головой в платке, подвязанном под щеками, она пригласит его отведать борща. Начнет протирать пол, да демонстрировать гостю манящие розовые ляжки в просветах закатного дня.

Потом Игнату она даст ковшик с житом, и он играючи, станет бросать в нее, норовя попасть в грудь. Потом он скажет голосом, не терпящим пререканий:

– На боковуху упрись, а я пристроюсь.

До потух зари они будут с Игнатом миловаться, а там уснут, как младенцы.

Семен войдет в избу, наклоня голову под братиною на палатях, Кора как невеста умоется водою, да прольет на грудь и под мокрым белым сарафаном будут выделяться ее наливные упругие груди. Семена бросит в жар, а Кора уберет с краев бранной скатерти два хлеба, весом около пуда, скажет нетерпеливому Семену, пристроившемуся сзади:

– Погодь, уберу столоники.

И Семен овладеет ею на дубовом столе, где еще недавно она мужа потчевала.

К Федору невеста Кора выйдет, сняв с себя лучшее платье и надев другое, попроще, закроет лицо руками, присядет под середнее окно, покроет свою голову чистою скатертью, и трижды поклонится в угол, будто там стоит ее мать, и усядется на лавку в ожидании жадных лобзаний Федора; потом поменяет скатерть на шелковую фату. В ней и уляжется в постель. Так что Федору придется самостоятельно обмыться над тазом в сенцах.

Раздевшись, Кора умывается, белится, румянится и снова одевается, а гость стоит и не отводит глаз.

– На что рядишься?

– Ты, Федор, беспонятный какой.

Вот он берет с печи пшеничный пирог, кладет в него несколько монет и протягивает ей. Она кланяется три раза и целует мужчину на три раза тоже.

Ночью Кора его будет звать Игнатом, и восприимчивый Федор раскусит наличие тайной связи Коры с другим кавалером.

А ночью еще в окно постучат. Пес на цепи надрывается, а тут косой Касьян легок на помине. От него не отделаться. Федор через другой ход окажется на дереве, оттуда слезет и поковыляет домой.

И вот уже вся деревня шепчется по поводу Коры. А у Коры новый ухажер – мужик из другой деревни приехал в гости к кому-то, и Кора забыла, как его зовут, но зато он готов участвовать во всех стадиях свадебного ритуала, не смущаясь, не торопясь.

Прошло три недели. Мужиков неохваченных не осталось. Все осчастливлены. Каждому досталось и упругое тело молодой женщины и ее песни. И выходила к ним в почелке на голове. Плачей только не было.

Особенно хорошо Кора угостила Алексея. Под занавес трапезы Кора достает горшок каши, – гость ее отведает, остаток будет высыпан в помойное ведро, а порожний горшок возвращен на печь с приговоркою: сколько черепья, столько ребят молодым!

После еды она посадила его на лавку и стала снимать с него сапоги. Алексей вышел на двор покурить и сбежал босиком.

По утру приходил его шурин за сапогами, отчитывал Кору за безнравственное поведение.

– Ты ж коловратный, а тут прошибло, да? – огрызнулась Кора.

Кора где шуткой, где смачным словом пыталась его зазывать на чай, но шурин был непоколебим, как старое бревно.

– Думашь, беспутая я? – и с этими словами Кора повела шурина в сарай, за сапогами, и там соблазнила шурина.

Туман нынешней осени

Разговоров в деревне прибавилось, да и куры закудахтали, как никогда. В дом, в сарай, в баню, на сеновал, в лес мужиков заманивать приходилось. Кора отдавалась страстно и с упоением, ерзала под ними, как змея, криком кричала, визжала, стонала, плакала и пела песни, вот где голосу воля была.

И пришел зуд, – там глубине, внизу живота, белая сырость выделилась, рыбой пахнуть стало и жечь. Она опять к бабке, и бабка знала, зачем пришла Кора, сразу дала ей меду для лечения. Кора вдруг спросила, не первая ли она пошла на это? Но бабка и глазом не повела. К тому же знала, что не все попробовали женского тела пришедшей. Велела ждать.

Теперь для Коры за двор выйти была целая проблема. Бабы, чуть завидят, громко ругаются, и в окнах покрошили стекла, благо мужики нашли стекла и вставили. Во дворе стали появляться трупики птиц. Одна баба по имени Зинаида, с бутылкой керосина явилась, Кора отняла, и откуда силы взялись, а Зинка в слезы, мужик ейный подрался с другим мужиком, – о причине можно было и не говорить.

За время очищения Коры через грех, пришел к ней якут.

Якут бросил на пол мешок со строганиной и начал на Кору примерять дундук, будто в зимний лес на лыжах собралась. Ох и потом от него несло. Не то, что умаялся, скорее испытывал волнение.

– Дорообо! – сказал якут. Звали его Байбан. А шутя в деревне называли «Бабайка». Когда он появился в селении и зачем, этого никто не знал.

– Якуты верили, – сказал он Коре, – что в большой дряхлой берёзе живёт Хозяйка земли. Ты знаешь ту березу на старой поляне, где ягод рассыпано, как зерна курицам? Ээх! Той березе точно сто лет, мудрая она. Там ленточки были повязаны давно, уже цвет потеряли и рассыпаются как пепел. Люди потихоньку туда ходили с просьбами – вешали яркие ленты. Нельзя было ломать ветки такой берёзы, чтобы не навлечь смерть на родного человека. Если же срубить дерево, то всё поселение ждёт погибель.

И вот смотрю, ветки обломаны. Жди беды, – думаю. Вот тогда и пропали твои…

– А чего раньше не приходил.

– Духи не пускали.

И пес не залаял на якута. А когда уходил, сказал: «Я знаю, зачем ты это делаешь, мне духи сказали».

И вот пошел слушок: люди видели, как зверь выскакивал из дома Коры, навроде волка, но на двух ногах. А чего про волка заговорили? Так морда вытянутая была и оскал.

Бабка сказала: Сатана принял ее как невесту. Коре нужно будет лишь кровью окропить место его силы, – на лавинках, над рекой сделать порез на руке.

И тогда на лавтейке, в сенокос знак появился, в траве лежал пополам скошенный заяц. Кора сразу смекнула, в деревне ее кто-то ждет.

Собака и носом не повела, что чужой в доме. И правда, за домом прятался мудрушка, ряженый человек, из далеких мест. Она за ним, она его гонит, а он то исчезает, то появляется, но появляется там вдали, и тут же на крыльце сидит. Прогнала, а мудрушка опять сидит, как ни в чем не бывало.

Не человек то был. Кора знала, он предвестник, после него жди гостя. Было не страшно. Позора хлебнула, зря что ли?

Ведала: в тумане нынешней осени, когда лиственницы сбросят хвою, гость даст о себе знать.

Кора, слышащая шепот

Однажды ночью начался пошепт, – Кора после бани, в рубахе широкой, белой, с розовыми коленями, только перед зеркалом волосы расчесала, как услышала тихий странный голос.

– Егор, ты?

Кора назвала имя мужа. Надрывный голос был таким, будто человек помирает или в хворобе давно осел.

– Шчо-то мне блазнит!

Кора чувствовала, что гость не покажет свою физическую сущность, свою личину, его присутствие будет обозначать лишь размытая тень на стене, но не знала она, как с ним разговаривать. Звала. Спрашивала. Тень не вышла из того угла, где скрылась.

Шорохи раздались на улице, хотя собака вроде бы не лаяла. Кора выбралась, прилипла к двери и наблюдала. Нет, она не дыгала, она чувствовала, творится что-то, да невидимое оно. Тут попалась на глаза кепка, так и есть, косой Касьян. Пошла, пошла, пошла, и наткнулась на то, что глазами лучше не видеть. От Касьяна оставались куски одежды, пропитанные кровью. Бес дал о себе знать.

И вот пришла другая ночь, а там и еще одна за ней, – шепоты посещали дом Коры, залетали с ветерком, утихали, возобновлялись и вновь прокрадывались через щели, дабы с тихим свистом улететь незнамо куда; другие шепоты влетали в открытую дверь, задерживались, причудливо переплетаясь, как плющ, и шурша по стенам. Казалось, каждый шорох приносил натужное дыхание тайги, пробуждаясь в пустоте ночи эхом давних зловещих легенд.

Кора научилась распознавать неясные, причудливые звуки, они будто рассказывали ее историю, отчего то усиливались при содрогании сосновых и еловых ветвей, переходили в зловещую симфонию шепота.

Кора догадалась, что открыла крышку в бездонную яму. Призраки к ней прорвались звуками многих неуспокоившихся душ, но ждала она только один шепот, отличила бы, появись он, да не появлялся же. Из тысяч звуков тайги отличила бы, даже после кружки настойки крепкой, продирающей нутро до низа живота.

Он прозвучал для нее. Кора услышала его, когда принимала от коровы теленка. Он оказался шелестом соломы, мягким и ненавязчивым. Пробежал и юркнул под подол широкой юбки. Повторился за скрипами ржавых петель и крючков на калитках, дверках хозяйского двора.

Ох и напугала же тогда коровенка Марта свою хозяйку. Корова суетилась, стала пугливой, будто приближается злой дух какой.

– Марта! Марта! – Кора всем своим видом показывала, что будет рядом со своей коровушкой, как бросить любимицу в такой час. У коровы опустились бока, приподнялся хвост, потекли слизистые выделения, глаза сделались такими просящими помощи, что Кора уложила коровушку на живот… – и все пошло потихоньку, пошло как по маслу.

Шепот вернулся через три дня, он раздался среди тишины, прокрался, словно тень в пустые пространства давно пустующего дома. Из тайги явится кто-то, и нельзя не принять его как гостя, разорвет на куски или сгоришь как щепка.

Ее жизнь начала превращаться в странное повествование, как будто ею самой управляли невидимые нити одного таинственного паука.

Беспокойные ночи женщина стала встречать пламенем костра. В лесу вокруг расставлены силки, сети, капканы и ловушки, натянуты нити с колокольчиками и стекла готовы услужливо отражать огонь. Дух бестелесный долго не бродит, находит зверя, дабы вселиться в него.

Дом для незваного гостя как крепость – углы освящены святой водой и молитвами. Но звериный оскал может явиться там, где не ждешь. Через крышу дома Кора проберется в лабаз, пристроенный на старом дереве, где уже ночевала. Зверю туда не достать.

…И вот промелькнуло что-то на поверхности стекол, стоящих по одной стене в ряд. Кора загодя сняла их с окон того брошенного дома, где хозяин в ярости загубил всю семью, а потом повесился, – такие стекла чувствительны к любому злу – в них отразится то, что глазу невидимо.

Собака даже не залаяла, заскулила, поджав хвост. Кора налила святой воды в таз, скинула одежды и медленно стала умываться, вдохновенно поворачивая лицо к иконе, и читать молитвы, – по воде прошла тень, и растаяла на стене.

В воду снова нужно положить крест и не выливать – Пришелец в доме, ждет своего часа. Если расправится с Корой, загубит всю деревню. Так уже случалось однажды в деревне на Тиманском кряже, когда неизвестный зверь замучил всех жителей. Еще более странным выглядело то, что впускали его люди в дом, и накрывали стол как гостю. Кто же это был?

Кора не знает, как изгнать зло, она и ружье в руки не берет, но знает, что возьмет его на службу, на час или на минуту, ей нужно раскрыть тайну пропавшего ребенка.

В шепоте слов не разобрать, сколько ни прислушивайся. Темные загадки и ужасная правда о капище, скрытых могилах и забытых грехах. Его слова не разберешь, они, как зловредный яд, будут просачиваться в разум Коры.

Ее дремлющий дом, привыкший убаюкивать сам себя шорохами веток о крышу и скрипами иссохшегося дерева, нынче поглощал шепот пришельца. Ни одного слова не разберешь. А есть ли слова?

Шепот не умолкал, задерживаясь в каждом углу, заблаговременно освобожденном, чтобы из него можно было вычистить скопление злых духов. Шепот бродил по дому, и Кора поняла, что не она следит за ним, а он всегда следил за ней, сегодня, и вчера. И пришелец всегда шептал, только она не всегда слышала. Его звук не умолкал, побуждая к непредсказуемым действиям. Хотел бы убить – убил, загубить – загубил, посеять семя – посеял бы. Чего же хотела от нее эта тварь?

Сгинуть, и не узнать правды, – для нее это казалось самым несправедливым.

Но вот звуки пропали. Гость ушел? Да нет же, он не получил ее тела и крови. Он затаился.

Чудаковатые отражения отпечатались на окнах, стенах, потолке. Кора схватила двустволку и стала стрелять, прикладом побила стекла и зеркала. Может посетитель покажется? Но гость не принял телесный облик. Раздался зловещий смех, а после него рычание и хрюканье.

Как узнать то, что знает эта тварь из тьмы?

Старуха не знала, старуха будто потеряла дар речи, и только пальцами, искореженными высохшими пальцами вещунья показала на губы Коры, что означало «шепот», и на крестик Коры, который ей повесили когда-то в храме. Она снимала его с себя, когда был блуд, а после крестик сам нашелся. Так бывает. Нитка была как сгоревшая, – заменила ее и крестик нацепила.

Кора поднялась в лабаз и приготовилась стрелять. Из дома вышло какое-то существо на четвереньках, юркнуло с крыльца в заросли смородины, кусты зашевелились, потом копать начало землю, но будто головой. Кора спустилась с укрытия на дереве. Луна чуть посеребрила силуэт копателя, – Кора увидела, что это кабан.

Заброшенный монастырь

Закопать осколки зеркала, в котором явилось отражение злой сущности, можно было под храмом, оттуда ему выбраться тяжелее. Кора так и сделала. Правда, храм был заброшенный, и на три километра теперь окружен был мрачной пустыней, но возвышался над тайгой горделиво, непокорно.

Кора смутно помнила тот день молебна. Ей было лет то – всего ничего. Люди, как всегда, собрались на службу. Но кто-то вышел навстречу к ним другой, да, на священника похожий, но другой. И службу начал спиной к верующим. А потом как озверел, встал на четвереньки и кинулся к людям, народ рванул во все стороны, падали, кричали, а священник прыгал со звериным оскалом. Кусал, хватал, тащил куда-то. Бесовство, не иначе, охватило его. Как же сразу не разглядели, и борода у попа была не та, и ростом он был выше.

Кору не тронул. Но были и погибшие люди, и даже попавшие. Тех, кто не пришел, искали, – не нашли. Священника, ясное дело, больше не увидели, да и существо, что накинулось на них, пропало.

Думали, как в храм зайти, чтобы крест и образа вынести, – да передумали, когда оттуда вылетнели вороны, да поднялся огонь, да дым, да пепел. После того случая, не то, что лес, деревья, перед храмом трава не росла. Стоит теперь, страж зловещего прошлого.

Кора вырыла яму, закопала осколки зеркал, одежду, в которой принимала мужиков, и оглянулась, не видел ли кто? Холодок пробежал по спине, пот на лбу пробился, словно непроглядная душа пронеслась мимо, заставив женщину ощутить неведомое предчувствие. Отбросила свою неловкость и вошла в мрачные коридоры церкви, уловив запах старых страхов, лежавших тяжким бременем на этом месте.

Жуткая картина открылась ей. Но больше всего удивило другое – горели свечи, отражаясь дрожащими тенями на стенах, а стены были не в копоти, стало быть, пожара-то там никогда не было.

Жуткие тени тянулись от света свечей, кто-то их запалил. За раскрытыми дверями алтарной преграды начинались лабиринты узких коридоров, да каждый шаг туда грозит невозвращением обратно, – проклято это место. Тот зверь после разгона людей, в храме скрылся навсегда.

Кора сделала еще несколько робких шагов. Ее настиг тот самый слабый шепот, что прозвучал недавно в ее доме. Призрачная сущность из прошлого призывала женщину к себе. Кора, вся в амулетах, прикрыла шею двумя ладонями, после того, как холодным дыханием повеяло прямо за плечом.

Зло плотно обволакивало ее руки и ноги, зло дернуло ее наверх, и она оторвалась ногами от пола, прижалась к стене, и съехала обратно на пол.

– Недарова я пришла?

Только успела сказать слова, вновь подлетела, теперь повыше и влипла в потолочный плафон, украшенный лепкой и посыпался гипс, а злобный шепот из темного прохода продолжался.

Внезапно свечи погасли от то, что невидимая тварь на них дунула, окутав зал зловещей тьмой. Кора увидела, как по потолку ползет комок шерсти, выставив перед собой метелку усов. В ее положении разглядеть преследователя было не просто. Нет, она не боялась никого, – было предчувствие, что сейчас близка к разгадке, как никогда.

Кора закричала:

– Отец! Отец!

И сделала знак рукой, которому учил он, который знали только они вдвоем на охоте. Он означал: «Покажи, где птица». Как она сейчас пришла к этому, почему она его показала?

Встречный гортанный крик пронзил воздух, и в той темной сущности, что ползла к ней, она угадала черты и отца и мужа и сына, и темный комок исчез, оставив измученное тело женщины под плафоном, и она, удерживаемая неведомой силой, стала переворачиваться, как выяснилось, зря, ее швырнуло, как кусок газеты на ветру, она прилипала к стене, отлипала, чтобы снова прилипнуть. Под вой и стенания нечисти она обнаружила себя стоящей на четвереньках, на полу перед одной стеной, где проявились фрагменты стертой фрески.

Она увидела очертания старца, который рукой удерживает кого-то перед собой, но рука старца так низко, что перед ним явно ребенок. Увидела фрагмент другой руки старца, в которой скорее всего был изображен нож, который поднят над ребенком, от которого только фрагмент маленькой стопы и головы под рукой старца. Имя старца по стертым буквам угадывалось по первой букве «А».

Она, как безумная, закачала головой. Перед ней была сцена из Библии «Жертвоприношение Исаака Авраамом». И не было ни единого сомнения в том, что означала эта сцена для нее, потерявшей сына.

Кора прижалась к стене. Кора гладила стену. Кора узнала правду о сыне. И теперь гладила пол, как мать гладит ребенка. Ей предстояло узнать правду о себе.

Когда приходит домовой. История старой избы

– Женщина вроде культурная, а идет мимо и отворачивается. Загодя видит нас на лавке, отворачивается и не здоровается, – так начал свой рассказ Василий Егорыч, старожил села Марфинка, бывший токарь высшего разряда, имеющий шукшинский прищур и склонность к выпивке.

– Жила эта женщина с двумя дочками, – так и большенькая, и меньшая здоровались, – девочки воспитанные, ничего не скажешь, а мать Ольга «ни в какую! – Ее дом был напротив, вернее наискосок… Отец ее там жил, да помер недавно. Ну, ясное дело, – смотришь на человека, когда он следует мимо тебя, но здороваться-то надо ему первому, а эта идет, гордая пава такая, типа, знать вас не знаю, хотя помню мы еще ее отцу, деду Маслачу помогали обустраиваться. Но один раз она решила прервать свою политику «игнора». Уж не знаю, что ей взбрендило в голову, но подсаживается, ага, вот тут вот, и выдает свою историю.

…Отец был военный. Служил на Дальнем Востоке. Уволился из армии, – купил дом в деревне…

Исполнил, так сказать, свою мечту. Мы возили сюда внучек на все лето. Как-то вечером я управляюсь, курам дала, поросенку насыпала, зелень нарвала на огороде, – и вот не оставляет ощущение, кто-то все это время на меня смотрит. Ага. Да, еще обратила внимание, воду пролила мимо и все в калошу, корм пересыпала, ногу поцарапала, руку потянула, крючок со стены сорвала, – как-то разом события приключились.

Думаю, не с той ноги встала, пойду пораньше спать. Так ночью ко мне домовой и пришел. Стоит рядом, переваливается с ноги на ногу, запах такой неприятный, шкурой звериной отдает, – у меня муж бывший охотник был, так запах я запомнила на всю жизнь, а этот еще и дышит, как дед, натужно, с хрипом, – я то его не вижу, не поворачиваюсь, все занемело, да и повернуться страшно.

Он меня изучает, а я ему мысленно говорю: «Ничего плохого мы не сделаем, ничего из старья не выбросили, не спалили, все бережем, все починили, дети бегают, радуются». С тем и уснула.

Так он принял нас, а потом и помог.

На другой год привезла я девочек дедушке, оставалось от отпуска всего 4 дня – мне уезжать, а младшая дочка подкашливать стала, да и температура скакнула за 37. Отец говорит, молоко, козий жир, мед, – отпоим, езжай. А у меня на душе неспокойно. Ага.

Билет все же взяла, знаете как с билетами. И в последнюю ночь перед отъездом проснулась от того, что тронул кто-то за плечо, оглянулась – никого, села – вижу книга (ещё от отца толстые тома остались из тех, что он не роздал) зашевелилась в лунном свете. Как у нас в избе белые шторки половину окошка прикрывают, а сверху лунный свет вовсю. Книга плавно плывет по комнате, в мою сторону, страницы быстро-быстро, как от ветра перелистываются, дальше книга о стену бьется, будто ее бросили туда, бьется, как птица в оконное стекло, и падает мне на кровать, страха никакого, почему-то воспринимаю это нормально. Встаю. Зажигаю свет. Книга Кира Булычева «Поселок», из известной серии, в ней раньше издавали книги Купера про индейцев, обложка такого ментолового цвета. Девяносто третьего года издания.

Листаю, и натыкаюсь на строчку «Очень больно дышать – двухсторонняя пневмония, для такого диагноза не надо быть врачом». Бегу в комнату к Насте.

Девочка горит от температуры, начался дикий кашель, – схватила ее в охапку, побежала к Сережке, соседу, звоним в скорую, в райцентр, – все скорые заняты, ближайшая приедет не раньше часа-двух, сами едем на его машине в больницу. Там дежурный врач говорит – пневмония. Сделали укол. Потом две недели она лежала, еле выходили. С работы я уволилась. В церковь не хожу. Книгу держу при себе. Вот так дом помог.

Заходите, говорит, если что. Встала и ушла к себе.

– Так вот я к чему, – Василий Егорыч перешел к завершению рассказа, – Я ж тогда не докумекал. Домовой запретил ей вроде как в церкву ходить, вот она и ходила как в воду опущенная, боялась осуждения. Съехали они. Дом бросили. Я утром гусей пасти погнал, – гляжу, все нараспах, куры бродят по дому, – …ночью сорвались они.

Дочки подросли, и больше они тут не появлялись, а зря, дом-то их принял, и тогда, ночью, кто помог спасти ребенка?

Что эта Ольга за человек, такой бардак там оставила, – я потом заходил раз, честно скажу, книжку ту прихватил. Так не приведи бог: у меня поросята померли, один за другим, а в деревне кто не знает: домовой обладает властью над здоровьем и жизнью домашних животных, особенно, новорожденных. Потом гляжу, яблоня засохла, кошка пропала, мух налетело, да что там, у меня двери на ночь на засове, – утром встаю управляться, – двери настежь и стоит облако мошкары. Водкой спасался, – а книжку сжег.

Вот и поверишь тут в темную сторону этого дела.

А дом стоит – двери нараспашку. А допустим, дом купит кто, как его примет этот лешак?

Я по ночам и смотреть в ту сторону остерегаюсь. Придет ко мне, не дай бог. Пацан вон Циркиных полез к ним за яблоками, яблоки летом пропадают: ногу сломал, а из-за чего? Раньше лазил – не ломал. Не обошлось без нечистой силы. То-то же.

Вышло так, что Василий Егорыч рассказ свой прервал на полуслове. Давно уже смеркалось. Наговорился он, вот и прервал.

Возникла продолжительная пауза, – у меня не было слов, чтобы как-то разрядить обстановку. Мы заслушали оркестр лягушек, вдали на реке, соло нескольких собачьих конкурсантов из соседних домов. Глянули на Луну, будто она обещала скатиться к нам на лавку. Но в избу мой собеседник не уходил, – сидел так, обреченно, вроде приуныл даже, на меня внимания не обращал.

Быстрехонько вернуться к дому моего тестя, где я остановился, – это меня стало заботить больше, наверняка там уже все улеглись, звонить они не любят, в чужом доме по темным комнатам пробираться будет непросто.

Путь мне предстоял как раз мимо брошенного дома Ольги, а иначе крюк большой обходить.

Иду, отвернулся. Но глаза сами знают где им сейчас надобно быть. Как ни успокаивал я себя, – коленки тряслись, чего там говорить, – дом мрачный, и будто обиженный на свою судьбу, – нет, не уснул он во мраке своего забвения, и наверняка, кто в него, кроме Ольги, посмеет войти, попадет под взгляд хищных глаз, отведает на своей шкуре почем магия сегодня.

Из разговора я вспомнил отдельные отрывки из рассказа. Егорыч, как тот собирался к Ольге "женихаться", да увидел ночью бабку покойницу во дворе, струхнул, ясное дело.

А ночью, говорит, проснулся – Ольга сидит над ним. Он в окно, все лицо было в порезах. Конечно, я допускал, что по-пьяни это снимать случилось, но может и правда где-то гуляла неподалеку. Уже не знал я, где фантазия, где реальность.

И еще мне привелось из разговора, что Ольга, в быту аккуратная женщина, оставила дом в полном беспорядке, покинула его в такой спешке, будто что-то ей угрожало. Побросала много своей одежды, посуды, оставила разбросанными хорошие детские вещи и книги. Василий Егорыч говорит, что иконы забрать успела, да были ли они еще неизвестно, это ведь он так предполагает.

У меня есть одно объяснение, с которым уважаемый Василий скорее всего не согласится. Он вскользь проговорился о том, что Ольга, перед тем, как у нее заболел ребенок, была не в себе, ходила раздраженная, кричала на детей, ругалась по любому случаю, на это еще отец ее жаловался, даже обижался на ее оскорбления, вспоминал, что мать его такая же была и умирала тяжело, все кричала, звала кого-то. А самое главное, от злобы своей на сына, который не навещал ее и ничем не помогал, хотя причина уважительная у него была – служил то за тысячи километров отсюда. Лишила его наследства и завещала дом женщине, что приходила за ней ухаживать.

Вот именно у той сиделки дом своей матери, после ее кончины, подполковник запаса Найденов и выкупит, и привезет сюда дочь с внучками, на молоко и свежий воздух.

Но кто знает сколько мучилась здесь старуха, пока бог ее не прибрал? А кто знает еще из славянской мифологии, как проявляет себя домовой и откуда связь домового с печью? Может это и связано с посещением дома духом умершего человека.

Вот факты я и сопоставил. Вышла такая мысль. Поскольку в древности верили, что душа покойного может попасть в дом через дымоход. То домовой и транслировал сигнал, посланный от бабки внучке, как ей справиться с бедой. А как внучка должна была отплатить? Да кто ж его знает?

Но известно: у человека, испытывающего негативные эмоции, такие, как гнев, раздражение, ревность, тоска и т. д., просматриваются дыры в его ауре, туда проникает темная сила, да и другие негативные воздействия. Я читал, еще в 1891-м году первую фотографию ауры человека сделал учёный Николай Тесло. Аура там или другое что, пока не до конца ясно. Еще из науки известно, что "подобное притягивает подобное". Сопоставив все это, я понимал, дом наполнен негативной энергией, и Ольга с детьми спасались не от Домового, видимо, атмосфера установилась напряженная или тяжкая, жить стало невмоготу, кошмары приходили в семью, кошмары мучили их.

И что-то случилось в ту ночь, когда Ольга и дети вынуждены были бежать из дома, не собравшись. Сосед их потом кое-какие вещички собрал и следом привез. Ему Ольга тоже не раскрыла тайну, иначе он бы туда ни ногой.

Эти и другие объяснения, конечно, пришли ко мне позже, а тогда я остановился у дороги перед домом. Калитка была приоткрыта, фасад его прятался в темноте деревьев, которые стояли, не шелохнувшись. Улица затихла, не шевелилось ни травинки. Луна покрыла крышу дома сплошным серебристым налетом, и дом стал похож на могильный памятник с поблескивающими окнами.

Когда я привел эту ассоциацию, сразу вспомнил рассказы Эдгара По, и посмеялся над собой от своих сравнений и страхов. Осмелев, я сделал пару шагов в сторону дома, схватился за штакетник, рассмотрел синий огонек внутри двора…, причем свет был не как от фонарика, а такой, мерцающий. Еще мне почудился силуэт той старухи, о которой упоминал Василий. Светло вдруг стало, как днем. Склонилась она над чем-то и застыла как мумия.

Ух, по коже прошел озноб, решил я прекратить свое мимолетное расследование, от греха подальше. Не помню со скоростью какого велосипеда я на своих двоих оказался уже у тестя, тот сидел на крыльце, нервно курил.

– Я знаю, где ты был. Не неси в дом эту мерзоту.

– Я туда не заходил.

– Вот ключи, в предбаннике постелено, там переночуешь, чтобы от тебя все это ушло. Там и иконы у нас висят. Да священной водой в банке умойся. У нас люди, кто с этим сталкивался, болели.

– Да ты ж в чертовщину вроде как не веришь!

– Поверишь тут.

И от неразговорчивого тестя я вдруг услышал столько слов, сколько из него за неделю не вытянешь:

– Ольга с детьми так и не нашлась. Как сквозь землю провалилась. И с пацаном тем творится неладное, Егорыч говорит, он ногу сломал, а там все посерьезнее будет, приступы у него какие-то – орет не своим голосом, священника позвали – отказывается к нему подходить, видно он из дома что унес, да не признался. Такая история, и смотреть на дом боязно и не подпалишь, опасно. Вся деревня судачит об этом, но у нас экзорцисты не водятся. Да, ты знаешь, икону эту моя Анька у Ольги в свое время купила. И от меня же утаила. Ну ладно, спи, не буду тебе мешать.

Ведьма с хутора Марьин тупик

Дело было накануне Иванова дня. Едва спала жара, как собрали мы помидоры, – крупные, семь ведер сразу. Вместе они теплые, душистые.

Завтра праздник Ивана Купалы. Мы с теткой потираем руки, – за ней водится привычка приглашать меня после экзаменационной сессии на огород. Хотя деревня ее, прямо скажу, странное имеет название – Марьин тупик.

Энтузиазм из нас прет, тетка волосы свои длинные подколет и вперед. И урожай наполняет корзины, гуси с остервенением щиплют траву, свиньи требуют добавки, куры бегут как оглашенные на каждый сигнал, яблоки форсированно спеют, брызжут соком и бьются о землю.

Тетка на самом деле мне не родственница, она жена моего родного дяди. Согласно словарям, если я ничего не путаю, она мне свойственница. Но взаимопонимание…, не описать словами, тем более возрастом она старше всего лет на десять. Ну а что такое 3650 дней? Миг, друзья мои, миг.

Наша работа не просто спорится, она закипает, как молоко в кастрюле, стоит Алене покинуть место ратного труда, и унести тот едкий, манящий запах пота, что исходит от нее, – у меня все валится из рук.

Увлекся, даже про велосипед забыл, – скучает он там, за огородом.

Тетка в светлом сарафане. У нее фигура…, как бы правильно выразиться, про таких говорят: «все при ней». Широкие бедра и округлая талия, да еще округлые формы груди, да еще накачанные ягодицы и икры ног – все в сумме придает естественную красоту ее силуэту. Движения легки и плавны, будто она ходит по воле, и каждое ее движение скорее направлено на то, чтобы подчеркнуть ее красивые формы. С ее фигурой только на танец. Шальные мысли в сторону, ну а о чем бы спросить?

– Зачем помидоры недозрелыми снимаем?

– А вот, – говорит Алена со знанием дела, – пора снимать, иначе сломают ветку.

Моментально находит спелый плод, вытирает подолом сарафана, оголив загоревшие ноги выше колен, и несмотря на мою городскую брезгливость, протягивает овощ – отведай.

Вдвоем съедаем один помидор. Жадно и смачно, вытянув подбородки вперед, дабы не обляпаться. «Еще?» – спрашивает. «Люблю в салате», – отвечаю. «Люби, люби» – вот вредина, пока я все в огороде не испробую, не успокоится. И почему так несет от нее шалфеем? Ничего не имею против, но запах резковатый, а сарафан коротковатый.

Перетаскал урожай. Впереди поливка. Шагаю за великом, он за амбаром. Потом к колодцу. Алена еще возится с кустами помидоров: колышки, подвязочки, тесемки, а я уже поливаю ее розарий, где правят бал оранжевые розы. Как можно любить такой цвет? Не буду спрашивать, чтобы не нарваться на сарказм, но муж ее этот цвет на дух не переваривает. Он нынче в экспедиции, я за него, конечно, не во всех смыслах.

Прохожу под стеной амбара, там небольшое запыленное окошко, в котором мне всегда мерещится кто – то, особливо по ночам.

Днем уже ходил в разведку – вышел обвешанный паутиной, и с твердым знанием, что в секциях зерно, а стены обвешаны пучками и вениками душистых трав.

«Так ты травница?» – как – то ее спросил.

Улыбается затаенной улыбкой, и смотрит на меня в упор. Нормальное время зрительного контакта, после которого происходит естественное отведение глаз обоими людьми, не превышает 2–3 секунд. Она смотрит уже минуту и поедает меня глазами, и молчит. Что на нее нашло?

«Ладно, забей. Я просто так спросил».

Молчит и смотрит. Да она витает где – то в облаках.

Оп! Отвлекся под амбаром, вспомнил старый разговор.

Тут боковым зрением вижу, кто – то стоит у поленницы, сложенной за огородом. Бабка какая – то. Виду не подаю, одна ходка с ведрами, вторая, но боковое зрение не обманывает, – меня тянет к поленнице, как магнитом.

Иду по тропе, усталость растет с каждой секундой. С полными ведрами ледяной колодезной воды мне осталось еще споткнуться для полноты картины, – так и вышло.

Грохот на всю деревню. Перевернулся, оглянулся: никого, ну и хорошо. Алена? Не слышит. Ругнулся, как Никулин в "Бриллиантовой руке", – ее все нет, на тетку мою не похоже.

Старуха теперь выглядывает из – за копны сена. Откуда она взялась на мою голову.

Кисть руки ушиб, содрал кожу, – Алена пошепчет, наложит свои травы – мази, ей колдовать на весь вечер, она это любит. Вернулся к колодцу: обратно дам крюк, посмотрю, куда старуха пойдет.

Тащу теперь по пол ведра. Стоит чертовка. Она повернута спиной ко мне, да в драной одежде, тем же цветом, что Алена сегодня вырядилась. Вывернула голову – один глаз уставился на меня, другой – не знаю куда смотрит, – на землю, может.

Дошел до летней кухни.

"Сожги чучело. Сожги чучело", – слышу. Ага, давай, покомандуй.

А потом думаю, кому говорю – то. Ну, ведьме, кому ж еще?

"Сожги чучело. Сожги чучело", – вот пристала.

Ну сожгу, легче станет?

А где Алена? Где спички?

Чучело у глухого забора начинает разворачиваться, заковыляет сейчас по огороду, с дырявым корытом.

Тянет руки – крюки, – эту роль у чучела выполняют ветки вишни, что торчат из – под старого халата хозяйки. Ветер треплет его лохмотья. Чучело замерло, ветки скрипят, того и гляди, рассыпется. Дырявый тазик был на голове уродины, – теперь подпирает забор.

Ведро протарахтело. И все внезапно утихло.

Развернулся – бабка сзади стоит на четвереньках, как пес, прибежавший на зов. Блин, что это? Ее высохшие руки уперлись в землю, а голова вывернута наверх. Стоит, как собака перед хозяином, есть такие собаки с челкой, забыл породу. И по – собачьи существо начинает перемещаться.

Ни убежать – ни заорать. Ноги ватные. Послышались голоса и шум из ближнего леса. Голоса раздались ближе, совсем близко. Это из соседнего дома, люди сидят на веранде, спокойно разговаривают и над чем – то смеются.

Старуха не отпускает, старуха так и стоит на четырех конечностях, – сумасшедшая? Скорее, бесноватая. Не покусала бы. Вот снова поворачивает голову. Не могу сдержаться и пинаю ногой. Никакой реакции. Крепко держусь за штакетник. Я не против перемахнуть через забор, и за амбар, к лесу, реке. Корова уже отбежала, и на дистанции смотрит с подозрением. Насторожилась, двурогая.

Ведьма совсем близко, тянет за рубаху. От нее тоже несет шалфеем. Дыхание сперло, мышцы скованы, я оказался между яблонями, я – дерево сада.

Сверху сыпятся яблоки. А вроде бы стоял в огороде, – но чучело снова рядом. Ходит за мной.

Опять голоса соседей. А что у них на окнах крапива снопами разложена?

Изловчился, чучело кое – как подпалил. Пламя нехотя – нехотя, да разошлось. Старуха куда – то пропала, надеюсь навсегда. А вот! Огонь столбом. Ветра нет, пламя не перекинется на деревья.

В саду потемнело. Рука ноет и опухает. Пора в дом, пока вернулись двигательные функции. Тем более зажегся свет.

Алена встречает меня как чудо, упавшее с неба. У нее черные миндалевидные глаза, да еще волосы распустила, как ее рыжая тезка у пруда. Ну, прямо картина маслом. Вот женщина!

– Ну как?

– Ну что – ты, поливка просто изи.

– Руку показывай?

– Так ты все видела?

– Подойди ко мне… Ближе… Садись…

Пораненную руку кладет себе на колени, начинает лечить. От нее тепло и запах, сидел бы не шелохнувшись…

– Ауф, – говорю. – Больно же!

Намазала, забинтовала, смотрит на меня не мигая.

– Я там это…, чучело сжег.

– Это не чучело, это сосед любопытный. Любит подглядывать. Видел, он крапивой обложился? Это от нечистой силы.

И криво улыбается.

– Я это…, слышал шум из леса.

– Знаю, за опушкой вырос молодой березняк. 6 июля люди всегда банные веники заготавливают загодя. Некоторые даже собирают веники, в которых по ветке от березы, ольхи, черемухи, ивы, липы, калины, рябины, смородины. Сейчас тебя смородиной накормлю. Хочешь?

– Поел бы.

– Сними рубашку, промокла и воняет.

– Так я это…

– Я тебе дам чистую.

…Ужин при массивных свечах в самодельном подсвечнике, с красным вином в хрустальных бокалах. Лунный диск за окном.

Без образов в углу торжество напоминает ужин у гоголевской всеядной Солохи. Солоха Алена двигает ко мне подсвечник.

– Там что – то написано?

– Да.

– Мое имя. Зачем?

– Затем.

Она стягивает с себя бретельки сарафана.

– Нет, – говорю.

Вскакиваю, бегу хлебнуть воды, "Где ковш? Ага." Хлебнул холодной воды, аж зубам больно стало.

Набираю из фляги, и снова обрызгиваю себя водой, – пью, а воды нет. Алюминиевая фляга на 20 литров только что была полна водой.

– Не можешь напиться?

Оглядываюсь, она сидит, не поворачивая головы, в том же положении, с голой спиной.

Черпаю ладонью бруснику на столе. Да чашка пустая. В глазах мутно.

Алена стоит передо мной, волосы распустила, – стесняюсь смотреть, – на ней нет одежды, но она стоит так, будто повисла в воздухе.

– Протяни руку.

Протягиваю руку. Трогаю ее – она бестелесна. Мне душно что – то. Как рыба хватаю ртом воздух. Смотрю – она стоит в другом месте, у порога в другую комнату, слышу – она окликает меня сзади.

Голова кругом. Уперся руками в стол.

– Смородина, возьми ее руками! Вот так, вот так!

Она захватывает горсть ягод и жует их так, что сок появляется на ее губах.

Слепой крот, пробую на вкус смородину, вот она, черные спелые ягоды блестят в дуршлаге – с них слили воду, ем, ем, ем, горстями. Не могу насытиться.

Смеется заливисто и звонко.

– Что такое?

– Может попробуешь смородину?

– А это что?

– Не ягода, точно.

– Где ты? Я не вижу тебя.

Дверь хлопнула. Я выскочил во двор, увидел ее в тени сада, она, стоя на коленях что – то копала, уже, правда, в одежде.

…Босой, я бежал по ночным улицам деревни, нагретым солнцем и коровьим дыханием. Заходил за деревья, переждать случайных прохожих под светом луны, припоминал что – то или ждал чего – то, пока не увидел большой костер перед одной городьбой, – подошел, это был дом Алены.

Значит, я как – то вернулся. Дом светился от пламени костра. В деревне я увидел несколько таких одиноких костров, в которых кроме дров лежали камни. Людей рядом не было. "Накануне Иванова дня духи греются", – сказал мне старик в кепке. Я отворил калитку. И снова передо мной вырос старик со словами: "В дом не иди, там не Алена, там…". Он волновался.

Я переночевал у старика, на заре он посадил меня на грузовик, который направлялся в город. По дороге я увидел женщин, таскавших простыню на лугу, так они собирали росу; потом с моста – людей, спускавшихся к реке. В голове перемешались все сцены вчерашнего дня, и только по – прежнему мне ясно и четко виделись глаза Алены, протягивающей бурый презревший помидор или пьяное надкушенное яблоко, я не разберу.

Ведьма померла, – теперь деревня не знает покоя…

Прелюдия

Василий Глазов меня заприметил еще за забором своего деревенского двора, что занимает свое законное место аж посреди одной знатной станицы Ростовской области. Но виду Василий не подал, брови скорее насупил, и энергично взялся за вилы. Нет, дурных намерений он не имел, любимым инструментом перекладывал туда-сюда навоз. Это называется «Управляться пошел».

– Чого бродишь? Куманек заслал? Ага. Байку "якусь" подавай. Ага. Подам щас, как же.

И не дав мне послать приветствие скомандовал своей дворняге: – Да замолкни! Гадость такая, – и тут же в сторону: – Мне балакать "николы"… (это он сказал в сторону), – и сразу мне: – Ну, "слухай", ага.

Василий Глазов знал, что я все равно не отстану.

– Дядь Вась, а может в дом, комары тут у вас от реки кусачие.

– Не-э, тут ор на весь двор поднимут. Покурим "тутычка", – на сём крылечке много баек выдал, и чаевничал, и ночевал, – в "другый раз" в хату не пущают – кину подстилку – "дывлюсь на звезды".

Глазов в аккурат вырвал у сигареты фильтр, что тебе язык у гадюки, глянул в даль (а там было беспросветно), и глубоко затянулся, да так, будто с утра ему курева не давали.

Сама история

1.

– Бабка жила на краю деревни. Да ты не застал. Померла уж года три, – брешу, четыре, как схоронили.

Где на краю? Хата в бурьяне, знаешь, где дерево крышу проломило. Так Пузыриха, про которую я гутарю, наискось жила, ага.

Тут он осекся.

– Назвал, а нельзя. Балакают, кто ведьму помянет на ночь глядя, к тому и придет старая: хоть с того света.

Мы перекрестились, причем не от глубокой веры, а так, на всякий «пожарный». А рассказ уже протекал меж нами, как река неостановимая.

– "Кажный" вечер сидит бабка на лавке перед домом, пасет коз, будто без нее они траву не найдут.

Мимо пройдешь, шепотом обдаст как водой из ковшика в бане. Ни здрасьте, ни до свиданьица. Ехидно так зыркнет исподлобья и шипит в спину: не хуже гусака.

Про наговоры ее не знаю, брехать не буду. Но мужика одного приворожила. Тот спьяну поматюкался, что бабкины козы у него яблоню остригли. Потом гляжу, у бабки в огороде копает "шось". – Савельич, – говорю: – Ты шо, у бабки в батраках? – Иди, – говорит.

Потом дывлюсь, свинарник выгребает. А народ говорит: бабка свиней не держала. Опосля Савельич уже на "сидале" сидел в курятнике. А народ говорит: курей бабка не держала.

Вот думаю, бабка-эксплуататор. Савельич – мужик здоровый был, стал как дрюк. Глаза запали, кепка по голове катается, прям блинчик по сковородке. "Дэсь" сгинул. Ага. Самогонку не пил, ну курил "по трошки", помер от рака.

Пришли к нам его сродные братья. Говорят, у тебя, Василий стулья крепкие дай нам на помины. Не вопрос, – говорю. Взяли, ага.

Ну стулья без мягкого сиденья, советского образца. Чего ж не дать, дал на голубом глазу. Но странное дело, на другой день мне Галка, соседка с переулка сообщает, они додумались на моих стульях мыть своего покойника во дворе, – она через забор увидела, и заходить к ним испужалась. А покойник лежит на стульях, белый как мрамор, сверху навес из брезента, а рядом тазы с водой. Я человек брезгливый. Вернули они стулья после похорон, дак я вечером того же дня спалил их за огородом.

Утром глянул, вон в то окно – покойник сидит на стуле у меня во дворе, вон, прямо под летней кухней.

2.

… А по другу сторону… за колодцем приколоченным… за тополями, как ехать на ферму, а "тамычка" свернуть направо, на грунтовку, километра полтора – церква заброшенная. Ага.

Метелиху знаешь? Кума моя, ага. Надумала она храм восстанавливать. «Нужон мастер», – говорит. Ну, понятное дело, – нужон, так нужон.

Правда, до той поры попы оттудова чегось драпали.

Сказывают, там раньше склад был: вроде перед тем складом попа ликвидировали: а он Пузырихе папашей доводился.

В наше время склад закрыли, попа позвали на службу: – а он убёг. Еще одного с самого Ростова, и тот убёг. Видать, ведьма одолевала. Решили "подмарафетить". А работяги – ни за какие пряники, – слухи нехорошие, – вот и "отказуют".

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.