# Женщина

Такэо Арисима

Роман известного японского писателя Такэо Арисима «Женщина» – одно из наиболее значительных произведения новой японской литературы.

Героиню этого романа назвали «японской Анной Карениной». Молодая красавица японка Йоко наперекор матери выходит замуж. Она питает к своему будущему мужу большое, настоящее чувство и хочет доказать, что имеет право сама решать свою судьбу.

Йоко смело идет напролом, сокрушая преграды условностей, растаптывая сплетни, с презрением игнорируя злословие

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## 1

Когда Йоко миновала мост Симбаси, сквозь синеватую дымку погожего сентябрьского утра до нее донесся второй удар колокола, возвестивший о скором отправлении поезда. На Йоко это не произвело никакого впечатления, зато рикша ускорил бег. Обогнув гостиницу «У журавлей», рикша промчался мимо фонтана, где, как всегда, толпились люди. Перед полуотворенной массивной дверью вокзала Йоко увидела Кото. Нетерпеливо посматривая в ее сторону, он препирался со станционным служащим, собиравшимся закрыть дверь.

– Простите, запоздала!.. Успеем еще? – поднимаясь по ступенькам, промолвила Йоко. Юноша, не ответив, приподнял простую соломенную шляпу и вручил ей синий билет.

«Отчего же не в первый класс? Мне нужен именно первый. Пойдите обменяйте билеты!» – хотела уже сказать Йоко, но, заметив решительное движение служащего, молча пошла за молодым человеком к единственному оставшемуся открытым выходу на перрон. Контролер, выжидающе протянув руку, смотрел на них с недовольным видом.

– Госпожа, вы забыли в коляске… Вот!.. – раздалось у них за спиной в тот момент, когда они уже собирались предъявить билеты. Запыхавшийся рикша в темно-синей куртке подбежал к Йоко и подал ей маленький сверток в шелковом, оливкового цвета платке.

– Скорей, скорей! Да проходите же, поезд уйдет! – потеряв терпение, крикнул контролер.

Слово «госпожа», сказанное при Кото, окрик контролера – все это разозлило строптивую Йоко. Она вдруг остановилась и со спокойным лицом повернулась к рикше:

– Спасибо. Кстати, передай сестрам, что я сегодня поздно вернусь, так что они могут идти на школьный вечер без меня. Если же придет Омия из Йокогамы, этот… галантерейщик, пусть ему скажут, что я уехала в Йокогаму.

Рикша посматривал то на контролера, то на Йоко с таким растерянно-озабоченным видом, будто сам опаздывал на поезд. Контролер уже хотел захлопнуть дверь, когда Йоко, легкой походкой приблизившись к нему, воскликнула:

– Простите, пожалуйста! – и, подавая билет, улыбнулась – словно цветок раскрылся. Лицо контролера расплылось было в глупой улыбке, но он поспешил принять серьезный вид и привычным движением проколол билет.

Все, кто был на перроне, – железнодорожные служащие, провожающие – с любопытством разглядывали Йоко и ее спутника. А Йоко, ни на кого не обращая внимания, спокойно шла рядом с юношей и непринужденно болтала. Она предлагала ему угадать, что у нее в узелке, говорила, что ни один город не влечет ее так, как Йокогама, потом попросила положить вместе оба билета и все время искала случая коснуться руки Кото своими тонкими, музыкальными пальцами. Люди в вагонах, прильнув к окнам, тоже во все глаза смотрели на них. Кото смущался, досадовал на самого себя, что очень забавляло Йоко.

У ближайшего к ним вагона второго класса стоял кондуктор. Засунув руку в карман, он нервно постукивал носком ботинка по платформе, и едва Йоко поднялась на площадку, дал пронзительный свисток. Кото вскочил вслед за Йоко, и тотчас в неясный гул пробуждавшегося города ворвался гудок паровоза.

Кото проворно открыл перед Йоко дверь. Прежде чем войти, она быстрым и внимательным взглядом окинула пассажиров, занявших почти все места в вагоне. И вдруг остановилась как вкопанная: слева, ближе к середине вагона, сидел, уткнувшись в газету, худощавый человек средних лет. Но уже в следующий миг Йоко справилась с собой. Непринужденно, с уверенностью актрисы, она, слегка улыбаясь, прошла вслед за Кото в вагон и села на свободное место неподалеку от входа.

С непередаваемой грациозностью изогнув мизинец левой руки, Йоко поправила волосы и украшавший их простой черный бант. Толстяк лет сорока, с виду торговец, сидевший напротив Кото, поспешно встал и опустил занавеску, чтобы косые лучи утреннего солнца не беспокоили Йоко.

Йоко и рядом с ней скромно одетый юноша в очень дешевых гэта[1] производили такое странное впечатление, что даже сидевшая поблизости девочка удивленно посмотрела на них. Было в лице Йоко, в ее манере держаться, во всем ее облике нечто такое, что вызывало у людей самые противоречивые мысли. «Кто она, эта женщина?» Словно пучок лучей, сходящихся в фокусе, взгляды всех пассажиров сосредоточились на Йоко и ее спутнике. Йоко это, видимо, нравилось, и она стала держаться с ним еще непринужденнее, словно они были близкими друзьями.

Когда после Синагавы поезд выскочил из короткого туннеля, Йоко почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она медленно обернулась. Так и есть: на нее смотрел худощавый мужчина с газетой в руках. Она его сразу узнала. Это был Кибэ Кокё. Он раньше всех заметил Йоко, когда она входила в вагон, но тут же отвел глаза и, закрыв лицо газетой, сделал вид, будто поглощен чтением. Когда же пассажиры утратили интерес к Йоко, он снова устремил на нее серьезный, пристальный взгляд. Йоко предвидела возможность этой встречи и заранее к ней подготовилась. Ничем не выдав своего волнения, она дружелюбно, не без кокетства в широко раскрытых, как колокольчики, глазах, чуть заметно кивнула ему, но он даже не улыбнулся в ответ, напротив, нахмурил брови и сурово посмотрел на нее. Это больно кольнуло Йоко. Ей стало досадно. Улыбка погасла, взгляд соскользнул с лица Кибэ и остановился на юном Кото, который в это время рассеянно смотрел в окно на убегающие горы.

– Опять задумались? – нарочито звонким голосом, так, чтобы слышал Кибэ, спросила Йоко.

Заметив странное возбуждение своей спутницы, Кото с любопытством посмотрел на нее, она слегка откинулась назад, опасаясь, как бы этот простодушный юноша не разглядел таящиеся за улыбкой горечь и досаду.

– Да нет, я ни о чем не думаю. Просто любуюсь. Как красивы эти горы, они словно большие лиловые тени, правда?.. Скоро осень!

«Вот что его занимает. Значит, ничего не заметил!» – решила Йоко и ответила:

– Да, в самом деле.

Она опять скользнула взглядом по Кибэ. Глаза его по-прежнему глядели жестко и сурово. Сердито поджав губы, Йоко отвернулась. Он еще пожалеет!

## 2

Йоко была первой любовью Кибэ, любовью страстной и всепоглощающей. Только что закончилась японо-китайская война, и все события этой войны и люди, имевшие к ней отношение, вызывали во всех слоях общества повышенный интерес. Двадцатипятилетний Кибэ побывал в Китае как военный корреспондент одной крупной газеты. Его блестящие статьи, полные метких и тонких наблюдений, резко выделялись в потоке трафаретных корреспонденций. С фронта он привез с собой славу талантливого журналиста. Директор газетного издательства, где работал Кибэ, был в хороших отношениях с матерью Йоко. Одна из первых местных христианок, вице-председательница «Женского христианского союза», она однажды устроила в честь военных корреспондентов званый обед. Здесь Кибэ и увидел Йоко впервые. Кибэ был пылким юношей, невысокого роста, с очень светлой нежной кожей. В тот вечер он взволнованно читал стихи.

В свои девятнадцать лет Йоко уже прекрасно владела искусством нравиться мужчинам, успела окружить себя поклонниками и лавировала среди них с врожденной ловкостью. Этим она тешила свое юное сердце. Это она первая в женском колледже придумала носить хакама[2] на пряжке вместо тесемок и таким образом установила новую моду. Ей было тогда всего пятнадцать. Это из-за Йоко пришлось пережить столько неприятных минут директору колледжа – пожилому, степенному американцу, когда кто-то пустил слух, будто Йоко стала первой ученицей потому, что позволяла ему не только любоваться своими алыми губками. Это она, поступив в музыкальную школу Уэно, через каких-нибудь два месяца поразила всех своими успехами и заставила говорить о себе и учителей, и учащихся. Один только профессор Кэбер слушал ее игру с кислым видом и однажды сказал ей сухо:

– У вас есть способности, но нет таланта.

– В самом деле? – беспечно воскликнула Йоко. Скрипка полетела в окно, а Йоко навсегда покинула музыкальную школу. Ее мать весьма энергично руководила «Христианским союзом» и была известна в обществе как женщина, которая решительностью характера не уступит мужчине. Она нисколько не считалась с мужем, человеком возвышенных мыслей, но безвольным. Зато нежная Йоко умело пользовалась глубоко скрытыми слабостями матери и всегда поступала по-своему.

Йоко считала, что видит людей насквозь, особенно мужчин. Она приближала к себе многих, но того, кто пытался перешагнуть запретную черту, отвергала с презрением. Йоко знала, что на заре любви мужчина боготворит женщину, но наступает жаркий полдень – и тот же самый мужчина вдруг начинает презирать и всячески унижать ее. Самозабвенно предаваясь флирту, она всякий раз точно угадывала приближение опасного полдня и безжалостно отталкивала своего поклонника. Но отвергнутые не испытывали к ней и тени неприязни. Напротив, им, пожалуй, самим было стыдно за проявление грубой страсти. Быть может, они раскаивались в том, что неверно судили о ней. Ведь никто из них ни разу не выразил Йоко своей досады. А если кто и считал себя несправедливо обиженным, все равно не желал признаваться в собственной глупости, объясняя свои неудачи ее не по годам изощренным кокетством.

Итак, однажды июньским вечером, в пору, когда зеленеет молодая листва и расцветает любовь, в доме Йоко на Нихонбаси собралось несколько военных корреспондентов. Они, казалось, принесли с собой дыхание минувшей войны. Йоко с младшими сестрами прислуживала за столом. Тоненькая и хрупкая, она выглядела по крайней мере на два-три года моложе своих девятнадцати лет. В ее скромной и мягкой манере держаться угадывался живой ум. По настоянию гостей она сыграла на скрипке, той самой, о которой так нелестно отозвался профессор Кэбер. С первого же взгляда Кибэ всей душой потянулся к этой девушке, такой обаятельной и талантливой. Да и она почувствовала интерес к невысокому юноше, а это случалось с ней довольно редко. Странная шалость судьбы! Столкнуть двух так похожих в чем-то людей! Кибэ не только характером, но и внешностью – хрупким телосложением, правильными чертами бледного лица, как бы отмеченного печатью таланта, нежной кожей, слегка выдававшимся подбородком – походил на Йоко. А она, очень чуткая ко всему, что касалось ее самой, обнаружив такое сходство, не могла не почувствовать любопытства к Кибэ. Так закончился этот обед. В чувствительном сердце Кибэ сразу же запечатлелся образ прелестной девушки, а Кибэ легко нашел приют в умной головке Йоко.

Кибэ-журналист пользовался громкой известностью. Имя его знали все, кто был хоть сколько-нибудь знаком с литературой. Ему прочили блестящий успех в обществе, когда он появится там во всеоружии своего мужавшего дарования. Он был участником японо-китайской войны, самого значительного события для Японии того времени, и некоторые видели в нем героя.

Кибэ стал часто бывать в доме Йоко. Очень живой, чувствительный и в то же время честолюбивый, он сумел очаровать всех, в особенности мать Йоко. Она знала Кибэ и раньше, превозносила его как одаренного, многообещающего молодого человека и на людях обращалась с ним запросто, как с сыном или младшим братом. Йоко вначале только посмеивалась над этим, но потом не выдержала и сама стала оказывать Кибэ знаки внимания. О Кибэ и говорить нечего: он весь был во власти охватившего его чувства.

Вскоре после того июньского вечера между Кибэ и Йоко установились отношения, которые можно было бы определить словом «любовь». Нужно ли говорить о том, какое вдохновенное, тонкое искусство обольщения было пущено Йоко в ход. Кибэ ходил как во сне. Ревностный христианин, гордый своим пуританским целомудрием, он отдался первой любви со всей серьезностью и пылом неиспорченной души. А Йоко часто ловила себя на том, что готова сгореть в огне его страсти.

Матери Йоко понадобилось совсем немного времени, чтобы разгадать их чувства. Она и раньше проявляла какую-то странную враждебность к дочери, а теперь, ослепленная ревностью, явно старалась помешать сближению молодых людей, помешать всеми способами, и перешла допустимые границы настолько, что это стало заметно всем. Светский опыт немолодой женщины, одержимой поздней страстью, помог ей хладнокровно плести самую изощренную интригу, выискивать в душах молодых людей самые уязвимые уголки и наносить самые болезненные удары. Видя, с каким отчаянным мужеством, хотя и тщетно, Кибэ противится козням матери, Йоко прониклась к нему истинной симпатией. В ней созрела готовность самозабвенно подчиниться его мужской воле. Йоко неудержимо влекло в тенета, расставленные ею же для Кибэ. Никогда еще она не испытывала такого пьянящего, яркого чувства. И это чувство, испытанное ею впервые, притупило ее острый, как скальпель хирурга, критический ум.

Грубый нажим ни к чему не привел, и мать Йоко решила искать обходные пути. Она действовала лаской и уговорами, пыталась повлиять на молодых людей через мужа, обратилась за помощью к пастору, которого уважал Кибэ. Все это было напрасно. Чем энергичнее и хладнокровнее осуществляла свою тщательно продуманную стратегию госпожа Сацуки, тем более стойко держалась Йоко, заслоняя собой Кибэ. Поняв в конце концов, что дочь скорее умрет, нежели откажется от Кибэ, которым решила владеть безраздельно, владеть его душой и телом, от самых сокровенных мыслей до кончиков ногтей, госпожа Сацуки сложила оружие. После пяти месяцев испытаний осенью в гостинице, где жил Кибэ, состоялась скромная свадьба. Родителей на свадьбе не было.

Вскоре Кибэ снял в Хаяме небольшой домик, похожий на хижину отшельника. Там Йоко целиком завладела Кибэ, это была ее добыча, отвоеванная у матери.

Но прошло две недели, и какой-то холодок стал проникать в ее душу. Борьба с матерью, оказавшейся соперницей, кончилась блестящей победой. Между тем ореол военной славы Кибэ с каждым днем тускнел, как свет солнца, клонящегося к западу. Но самое большое разочарование принес Йоко сам Кибэ. Уверенный, что Йоко полностью принадлежит ему, Кибэ стал обнаруживать те стороны характера, которые до брака были скрыты от нее. Он оказался слабым, как женщина, заурядным и инертным, почти не приспособленным к жизни. Кибэ забросил работу и целыми днями не отходил от Йоко. Сентиментальный, он в то же время был чрезвычайно капризен. Не располагая решительно никакими средствами, он взвалил все заботы на плечи Йоко, видимо считая это вполне естественным, и вел ленивый, беспечный образ жизни, словно был сынком богатых родителей. Это стало раздражать Йоко. Вначале она все прощала Кибэ, видя в его недостатках проявление непосредственности и беззаботности поэта. Она даже пыталась целиком отдаться хозяйству, как подобает примерной жене. Но долго ли могла Йоко, материалистка до мозга костей, прожить подобным образом?

До женитьбы Кибэ казался ей олицетворением благородства: он вел себя как человек самой строгой морали, хотя Йоко откровенно льнула к нему. Кто мог подумать, что он окажется жадным до любовных утех, грубым сластолюбцем? И эта неуемная страсть обнаружилась в таком хилом теле! Йоко испытала какое-то неприятное чувство, словно увидела себя в зеркале такой, какой до сих пор не знала. Каждый день после ужина Йоко с отчаянием и раздражением ждала ночи. Чем более пылкой становилась любовь Кибэ, тем безрадостнее казалась ей жизнь. «Для того ли я родилась, чтобы существовать вот так до конца дней своих?» – уныло размышляла она. Встревоженный происшедшей с ней переменой, Кибэ начал внимательно приглядываться к каждому ее поступку, каждому шагу. Все с большей деспотичностью стеснял он ее свободу. Теперь, когда Йоко слишком хорошо познала любовь Кибэ, к ней снова вернулась притупившаяся было способность ясно и трезво мыслить. Теперь она увидела, что сходство в их внешности и характерах, которое произвело на нее такое сильное впечатление, не что иное, как тонкая насмешка природы.

Были и другие причины… Но этого оказалось достаточно, чтобы на второй месяц совместной жизни Йоко ушла от Кибэ. Она нашла убежище в больнице врача Такаямы, одного из близких друзей ее отца, который, Йоко надеялась, не станет ее осуждать. Дня три Йоко почти не прикасалась к пище, со стыдом и раскаянием кляня себя за то, что так неосторожно увлеклась этим жалким человеком. Когда после долгих поисков Кибэ наконец нашел ее, она заявила холодно и спокойно:

– Я не хочу быть помехой твоему будущему.

Кибэ, видно, не уловил сарказма в ее словах, и Йоко расхохоталась ему в лицо, показав при этом свои белые зубы.

Такой на первый взгляд легкомысленной сценкой и закончилась их недолгая совместная жизнь. Кибэ делал все что мог: успокаивал, упрашивал, даже угрожал, но тщетно. Уйдя от Кибэ, Йоко вновь стала невинным созданием, будто ее души никогда и не касалось чувство.

В положенный срок у нее родилась девочка. Йоко не только не сообщила об этом Кибэ, но и матери сказала, что ребенок от другого. Йоко вела такой образ жизни, что мать ее готова была поверить этому. Однако зоркая госпожа Сацуки обнаружила в крохотной девочке черты Кибэ и обратила на несчастного ребенка свою неутоленную, отнюдь не христианскую злобу. Девочку поместили вместе с прислугой, ни разу ей не пришлось посидеть на коленях у бабки. Только отец Йоко, тронутый прелестью внучки, отнесся к ней сердечнее и тайком отвез ее к старой кормилице Йоко. Там Садако – так назвали девочку – и провела первые шесть лет своей жизни.

Отец Йоко умер. Умерла и мать. Дальнейшая жизнь Кибэ была полна превратностей. Он выставлял свою кандидатуру на выборах в парламент, пробовал силы в изящной литературе, вел бродячую жизнь подобно странствующему монаху, пристрастился к вину, затевал издание журнала, снова женился, имел детей. Но ни в чем не нашел он удовлетворения. Жену и детей он отвез к тестю в деревню, а сам стал нахлебником у какого-то родовитого аристократа и жил без определенных занятий, предаваясь пустым мечтам и воспоминаниям. Как раз в это время Йоко и встретилась с ним в поезде.

## 3

Кибэ не спускал глаз с Йоко. Но она больше ни разу не взглянула в его сторону. «Почему я не поехала в первом классе? Ведь хотела обменять билет, словно чувствовала, что так может получиться, и вот…» Настроение Йоко, такое чудесное утром – оно нечасто бывало у нее в последнее время, – стало сумрачным и унылым, как осеннее солнце на закате. Йоко сделалось зябко, словно мозг ее наполнился остывшей кровью. Нетерпеливым движением повернулась она к окну в надежде, что пробегающий мимо пейзаж поможет ей отвлечься от тревожных мыслей, но занавеска была опущена. На Йоко с глупым видом уставился сорокалетний толстяк, который сидел, приоткрыв рот с отвисшей нижней губой. Йоко зло посмотрела на него в упор, будто хлестнула кнутом по лицу. Торговец опешил и, скорчив гримасу, изобразил на лице не то улыбку, не то смущение, будто готов был заплакать, как человек, которого и в самом деле хлестнули кнутом, и поспешно отвернулся. Его трусость еще больше разозлила Йоко.

Она хотела было взглянуть направо, но там неподалеку сидел Кибэ и по-прежнему сверлил ее своими маленькими глазками. Едва сдерживая расходившиеся нервы, Йоко сцепила пальцы, положила руки на сверток и, судорожно прижимая его к коленям, уставилась на кончики своих гэта. Ей казалось, что все пассажиры, будто сговорившись, то и дело бросают в ее сторону оскорбительные взгляды. Даже сидеть рядом с Кото было сейчас для нее мукой. Как далек этот наивный юноша, мечтающий о чем-то своем, от нее, от ее переживаний. Никогда ему не понять ее! Ей вдруг почудилось, что он, как сыщик, хочет исподтишка заглянуть в ее душу. До того противно смотреть на его голову с коротко остриженными волосами, чем-то напоминающими деревянную стружку.

Маленькие горящие глаза Кибэ неотступно следили за нею.

За что такое унижение! Ведь Кибэ до сих пор видит в ней только женщину. Он по-прежнему высокого мнения о себе. И снова хочет влезть в ее жизнь со своей грубой низменной страстью. Забыв о гордости, она вздумала было кокетничать с этим никчемным трусом, хотела выказать свое дружелюбие, а он оттолкнул ее холодным взглядом.

Маленькие глаза Кибэ неотступно следили за нею.

Неожиданно раздался громкий смех. Смеялись два немолодых господина, что-то оживленно обсуждавшие. Йоко понимала, что смеются они не над ней, и все же не выдержала и встала, сунув правую руку за пояс.

– Меня, кажется, укачало, голова разболелась, – бросила она Кото и вышла на площадку.

Солнце уже поднялось высоко и ярко светило над полями Омори. За деревьями вдруг открывалось море, оно смеялось и сверкало, и от этого слегка кружилась голова. Держась за поручни, Йоко оглянулась и увидела Кото. Он был удивлен и встревожен.

– Вам плохо?

– Да, как-то нехорошо, – ответила Йоко и, чтобы избавиться от него, добавила: – Только вы, пожалуйста, не беспокойтесь, идите в вагон… Ничего страшного…

Кото не стал спорить.

– Как вам угодно. Я уйду. В самом деле ничего страшного? Если что-нибудь понадобится, позовите меня. – И он послушно вернулся в вагон.

«Simpleton»[3], – подумала Йоко и тут же забыла о Кото. О Кибэ она тоже забыла. Она с наслаждением подставила лицо сухому прохладному ветру позднего лета, и он ласково перебирал ее волосы. Она даже не видела четко выписанный пейзаж, который мелькал у нее перед глазами зелеными, ярко-синими, желтыми пятнами. Поезд мчался с бешеной скоростью. Мысли ее метались, беспорядочные, мрачные, и томили душу. Из забытья Йоко вывел оглушительный грохот; она испуганно подняла голову: поезд влетел на железнодорожный мост Рокуго. Перед глазами Йоко запрыгал его стальной переплет. Она инстинктивно прижалась к стенке тамбура, зажмурилась и закрыла лицо рукавом кимоно.

И вдруг сквозь ресницы, сквозь рукав кимоно отчетливо проступило лицо Кибэ, особенно его глаза, маленькие, горящие глаза. Это лицо, как магнит, притягивало к себе все существо Йоко, ее снова охватило то гнетущее, тяжелое чувство, которое она испытала в вагоне. Поезд замедлил ход – приближалась станция. Вдоль рисовых полей тянулись ярко размалеванные рекламы и плакаты. Чтобы прогнать неприятное видение, Йоко отняла руки от лица и принялась их рассматривать. Одна за другой рекламы вспыхивали у нее перед глазами, и образ Кибэ постепенно тускнел. На одной из реклам была изображена девушка с черными волосами до плеч и буддийской сутрой в руках. На груди у нее красовалось название патентованного средства от женских болезней. Машинально прочитав его, Йоко вдруг вспомнила свою дочь, свою Садако. И снова среди беспорядочных мыслей и ассоциаций отчетливо возник образ отца Садако – Кибэ.

По мере того как глаза ее души всматривались в Кибэ, лицо его постепенно менялось: исчезли усы, горящий взгляд стал мягким и чувственно-теплым. Поезд все замедлял и замедлял ход. Вот перед мысленным взором Йоко уже не взрослый мужчина с чуть погрубевшей, лоснящейся кожей, а порывистый юноша с матово-белым лицом, блестящими черными волосами, ласкающими его удивительно белый лоб. Поезд подходил к станции Кавасаки. Образ юноши Кибэ все отчетливее вырисовывался в воображении Йоко, будто торопился до остановки принять ясные очертания. Поезд остановился. И, словно Кибэ был рядом с нею, Йоко как завороженная подняла левую руку и поправила слегка растрепавшиеся на затылке шелковистые волосы. То был ее излюбленный жест, когда она хотела привлечь к себе внимание.

С шумом открылась дверь, из вагона, толкая друг друга, стали выходить пассажиры. Что-то подсказало Йоко, что сейчас выйдет и Кибэ в своем коротком, стального цвета пальто. Как это бывало в юности, сердце Йоко часто-часто забилось. Кибэ прошел так близко, что едва не коснулся ее, они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд Кибэ был смягчен теперь улыбкой, губы слегка шевелились. Он охотно заговорил бы с Йоко, обойдись она с ним дружелюбно.

Увлеченная потоком воспоминаний, Йоко тоже невольно улыбнулась, но улыбка исчезла с быстротой ласточки, и Йоко взглянула на Кибэ холодно и высокомерно, как на случайного прохожего. Вспыхнувшая искрой улыбка оказалась напрасной и слетела с лица Кибэ, как увядший листок с дерева. Заметив его растерянность, Йоко почувствовала удовлетворение: удалось отплатить за недавнюю обиду в вагоне. На душе стало легче. Кибэ, выпрямившись и, по обыкновению, приподняв правое плечо, шел твердым, быстрым шагом. Когда же он остановился возле контролера, чтобы достать билет, он обернулся и долго смотрел на Йоко. Печальная складка прорезала лоб. Но Йоко не удостоила его даже своим обычным презрительным взглядом.

И лишь когда Кибэ подошел к выходу в город, она пристально посмотрела ему вслед, будто хотела его догнать. Он уже скрылся из виду, а она все глядела и глядела. Глаза ее были полны слез.

«Увидимся ли снова?» – с неведомой ей доселе грустью подумала Йоко.

## 4

Поезд отошел от Кавасаки. Йоко стояла, прислонившись к поручню, и думала о Кибэ. Обычный токайдоский[4] пейзаж мелькал меж телеграфных столбов перед ее рассеянным взглядом. Зеленели поля с рядами сосен по краям. Сквозь деревья внизу блестело море. Было время красных стрекоз, и они носились в воздухе, мелькая в глазах Йоко красными, словно высеченными из кремня искрами. Осталась позади Канагава, которая всегда выглядит так, будто ее только что выстроили, и поезд подошел к Йокогаме. Был девятый час. Жаркое солнце заливало вишневую аллею на Момидзидзаке, окрашивая деревья в янтарный цвет.

Поезд остановился у черной от копоти кирпичной стены вокзала. Взяв узелок Йоко, Кото вышел первым. Йоко шла по платформе, устало опираясь на зонтик. Кото подал ей руку. Пассажиры один за другим обгоняли их, и они вышли в город последними. Десятка полтора рикш, оставшихся без пассажиров, толпились у зала ожидания. Заметив измученное лицо Йоко, они стали переговариваться между собой, поглядывая в ее сторону. До слуха Йоко донеслись, вперемешку с непристойностями, слова «подходящая девочка», «иностранная подстилка». Грязные словечки портового города заставили Йоко съежиться.

Ей хотелось поскорее укрыться где-нибудь и отдохнуть. Кото обегал все вокруг, даже харчевни, выстроившиеся вдоль набережной недалеко от вокзала, но нигде не нашел приюта. Злой и растерянный, он сообщил Йоко, что даже хозяин чайной, видно из бывших железнодорожников, с издевкой отказал ему, презрительно оглядев его бедную одежду. Делать было нечего. Отгоняя назойливых рикш, они перешли через небольшой мутный канал, над которым стоял крепкий запах моря, и очутились в узком грязном переулке. Почти в центре его находилась небольшая гостиница. Удивительно, что в таком городе, как Йокогама, еще сохранились старинные постройки. Внимание Йоко почему-то привлек закопченный фонарь из отличной японской бумаги, на котором жирными иероглифами было выведено «Сагамия». Йоко пришла в голову озорная мысль: было бы забавно остановиться в этой гостинице, помнившей, может быть, старые времена. Даже разбитная горничная, которая о чем-то болтала у входа с конторщиком, показалась ей симпатичной. Йоко уже собралась было учтиво обратиться к ней, но Кото опередил ее.

– Покажите нам комнаты поспокойнее, – сказал он небрежно.

– Сюда пожалуйте, – ответила горничная, поднимаясь. Она бесцеремонно оглядела посетителей, многозначительно подмигнула конторщику и ухмыльнулась.

Они поднялись по узкой, скрипучей, почерневшей от времени лестнице. Горничная привела их в маленькую комнату и не думала уходить, с дерзким любопытством разглядывая то Кото, то Йоко. Окинув хмурым взглядом грязную, как засаленный воротник, комнату и служанку, как бы неотъемлемую принадлежность этой комнаты, Кото обратился к Йоко:

– Внутри еще ужаснее, чем снаружи… Не пойти ли нам в другое место?

Но Йоко не обратила на его слова никакого внимания и тоном хорошо воспитанной светской дамы спросила горничную:

– А соседний номер свободен? Так… до вечера все свободны? Прекрасно. Вы обслуживаете этот этаж?.. Тогда, может быть, вы покажете и другие комнаты?

При этом Йоко проворно завернула в бумажку большую серебряную монету и сунула ее горничной в руку, шепнув:

– Я не совсем здорова, мне понадобятся ваши услуги.

На лице горничной не осталось и тени презрения. С понимающим видом она раздвинула фусума[5] в соседнюю комнату.

Они обошли еще пять номеров. Из одного Йоко попросила перенести в облюбованную ими комнату какэмоно[6], вазу с цветами, подставку для вееров, ширму и стол взамен тех, что были здесь, и велела чисто прибрать. Затем уселась на нарядную подушку, усадила Кото напротив и, улыбаясь, промолвила:

– Ну, теперь полдня можно провести сносно, правда?

– Мне-то, собственно, везде хорошо, – ответил Кото и, видя, что Йоко улыбается, с заметным облегчением добавил: – Вам лучше?

– Да, конечно, – продолжала улыбаться Йоко, но вдруг спохватилась: ведь надо было притворяться больной, и она, нахмурившись, сказала: – Впрочем, нет. Сердце что-то сильно бьется… Вот, смотрите…

Йоко откинула рукав яркого нижнего кимоно, поверх которого было надето простое летнее, и бессильно протянула руку. В то же время она задержала дыхание и вся напряглась. Кото взял ее белую, почти прозрачную руку и долго искал пульс. Нащупав его наконец, он широко раскрыл глаза:

– Что это? Как неровно бьется! У вас только голова болит?

– Да нет, и живот побаливает…

– Что же вы чувствуете?

– Словно кто-то буравом сверлит… У меня это частенько бывает. Ужасно мучаюсь.

Кото осторожно отнял руку и внимательно посмотрел на Йоко.

– Может быть, позвать врача?

Йоко страдальчески улыбнулась:

– Вы на моем месте не обошлись бы без врача. Ну а я привыкла, обойдусь как-нибудь. Вас же я хотела попросить сходить к господину… господину Нагате… директору пароходной компании, и поговорить насчет билета на пароход. Сколько хлопот я вам доставляю… Пожалуй, я лучше возьму рикшу и сама потихонечку доберусь…

На лице Кото отразилось безграничное удивление: как стойко переносят женщины все болезни, которые на них сваливаются! И разумеется, он настоял на том, что сам пойдет к Нагате.

Йоко приехала в Йокогаму взять билет на пароход в Соединенные Штаты и купить кое-что из косметики и вещей, необходимых для поездки. Она была помолвлена с молодым бакалавром, находившимся ныне в Америке. Об этом знали все, кто бывал у них в доме, именно поэтому тогда на вокзале рикша и назвал ее «госпожой»…

Это случилось вскоре после рождения у Йоко ребенка. Как-то зимним вечером мать Йоко, Ояса, поднимаясь в кабинет мужа, столкнулась на лестнице со служанкой, опрометью сбегавшей вниз. Служанка чуть не сбила хозяйку с ног и, пробормотав что-то, прошмыгнула мимо. Ее растрепанная прическа и кое-как завязанный пояс были восприняты Оясой как оскорбительная насмешка. Но Оясой ничего не сказала и поднялась наверх неторопливой, полной достоинства походкой. Она вошла к мужу не сразу, остановилась перед кабинетом, кашлянула, а затем постучала три раза через разные промежутки.

Не прошло и пяти дней, как семья Сацуки развалилась, подобно башне, выстроенной на песке. Ояса спокойно и непреклонно требовала развода. Муж, обычно уравновешенный, теперь метался, как раненый бык, стараясь сделать так, чтобы все осталось по-прежнему. Но ни его старания, ни попытки родственников примирить супругов ни к чему не привели. Решительно отклонив их просьбы и увещевания, Ояса уехала с дочерьми в Сэндай, оставив мужа одного в огромном доме на Кугидане. Йоко, которая всегда была на стороне отца, на этот раз покорилась матери и поехала в Сэндай, чтобы похоронить себя вместе с ней в глуши. Дело в том, что Йоко знала, как возмущены друзья Кибэ ее бессердечием. Они даже добивались изгнания ее из общества, хотя сам Кибэ противился этому. Но мать остается матерью, и Ояса, кривя душой, всячески скрывала от общества все, что касалось Йоко. Она как бы расплачивалась теперь за то, что в свое время при каждом удобном случае разглагольствовала о женском образовании, о строгом воспитании в семье и других подобного рода вещах. Отвлечь внимание от вспыхнувшего в одном месте огня можно, лишь раздув его в другом. Вскоре после отъезда госпожи Сацуки с дочерьми некая газета выступила с осуждением распутного образа жизни, который якобы вел доктор Сацуки, расписала страдания, выпавшие на долю его добродетельной супруги. Именно справедливое негодование, порожденное горячей верой, и естественное стремление матери уберечь любимых детей от дурного влияния отца побудили Оясу, по мнению газеты, уехать из Токио. Ради этого, утверждал репортер, она и оставила высокий пост вице-председательницы «Женского христианского союза».

На новом месте госпожа Сацуки первое время жила тихо и незаметно, но очень скоро обзавелась знакомыми и опять развернула свою блистательную деятельность. Она сделалась хозяйкой салона, где собирались молодые христиане, люди искусства, где читали Библию, устраивали благотворительные базары и концерты. Местный филиал «Женского христианского союза», главой которого стала Ояса, вступил в пору процветания. Он ничуть не уступал теперь Красному Кресту, чье влияние распространялось по стране с быстротой степного пожара. На собраниях «Союза» бывали и супруга губернатора, и жены крупнейших богачей.

За три года Ояса Сацуки стала одной из достопримечательностей, без которых Сэндай не был бы Сэндаем. Но Йоко, то ли потому, что характером очень походила на мать, то ли, напротив, оттого, что при кажущемся сходстве все же отличалась от нее, то ли, наконец, благодаря врожденной сдержанности – никто не мог сказать точно почему, – старалась быть незаметной в окружавшем ее блестящем обществе и без особой нужды там не появлялась. Между тем постоянно толпившиеся в гостиной Оясы молодые люди приходили сюда именно ради Йоко. Ее скромность, скорее даже замкнутость, возбуждала в городе разные толки. Стоило упомянуть имя Йоко, как перед каждым возникал образ талантливой, тонкой, красивой и в чем-то несчастной девочки. Безукоризненным чертам ее лица могли бы позавидовать даже самые красивые гейши. И вскоре дом Сацуки стали обволакивать туманные слухи, хотя обитательницы его вели пуритански строгую жизнь.

Как-то в одной из утренних газет появилась статья, которая поразила жителей маленького Сэндая как гром среди ясного неба. В ней говорилось, что господин Н., издатель и главный редактор соперничавшего с этой газетой листка, находится в близких отношениях одновременно с госпожой Сацуки и ее дочерью. Оскорбление было размером в целую полосу. Все делали вид, будто очень удивлены, хотя в душе готовы были поверить газете.

Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на то, что весь день по улицам Сэндая носился рикша, а в коляске у него сидел бледный молодой господин с густой шевелюрой и крупным ртом. Это был некто Кимура, человек весьма деятельный и энергичный. Благодаря его стараниям в газетах, вышедших на следующий день, почти вся полоса, обычно отводившаяся под объявления, была занята сообщением, в котором опровергалась клевета на госпожу Сацуки. Подписали его свыше десяти именитых дам города, и на первом месте стояло имя губернаторши. Но при всем своем красноречии Кимура не смог добиться того, чтобы в опровержении было упомянуто имя Йоко.

После этого скандала госпожа Сацуки сразу лишилась популярности. Как раз в это время тяжело заболел господин Сацуки, оставшийся один в Токио, и, воспользовавшись этим как предлогом, Ояса с дочерьми покинула Сэндай.

Кимура приехал в Токио вслед за ними. Он буквально не выходил из дома Сацуки и завоевал особое расположение Оясы. Спустя некоторое время Ояса тяжело заболела. Кимура попросил у нее руки Йоко как милости, которую обещал помнить всю жизнь. Предчувствуя близкий конец, Ояса теперь больше всего заботилась о будущем дочери. И хотя Йоко ни во что не ставила мужчин, Ояса решила, что Кимура понравится Йоко. Ояса так и не успела осуществить свой замысел. Она скончалась, оставив семью на попечение госпожи Исокава, председательницы «Христианского союза». Госпожа Исокава повела дело очень осмотрительно и не торопилась принимать решение, поэтому Кимуре пришлось удовлетвориться весьма туманным обещанием, что когда-нибудь он все же получит Йоко в жены.

## 5

Йоко послала за человеком из магазина европейских товаров. Кото взялся за шляпу – он решил пойти посмотреть город.

– Помните, вы сказали, что лучше всего покупать зонтики на пяти спицах… – полуобернувшись к нему, проговорила Йоко.

– Да, кажется, – холодно отвечал Кото, занятый своими мыслями.

– Какой вы сегодня рассеянный… А почему вам нравятся зонтики на пяти спицах?

– Я не говорил, что нравятся… Но вы ведь любите все оригинальное.

– Смеетесь надо мной… Это ужасно… Ну, отправляйтесь, – миролюбиво закончила Йоко и отвернулась. Но не успел Кото выйти на веранду, как она его окликнула.

– Вам что-нибудь нужно? – Кото, видимо, не собирался возвращаться в комнату. Его фигура в этот момент четко вырисовывалась на фоне сёдзи[7]. С лукавой улыбкой, притаившейся в уголках губ, Йоко спросила:

– Вы ведь учились вместе с Кимурой, да?

– Да, но только Кимура… Кимура-кун[8] был двумя курсами старше.

– Что он за человек, как вы думаете? – тоном невинной девочки продолжала Йоко.

– Ну, теперь-то вы его знаете лучше, чем я… По-моему, человек он душевный и притом энергичный.

– А вы?

В голосе Йоко вдруг зазвучали повелительные нотки. Усмехаясь, она откинула голову и принялась рассматривать картину, висевшую в токонома[9], грубую подделку под Иттё[10].

Кото был смущен неожиданным вопросом. Заметив это, Йоко произнесла томным голосом:

– Днем здесь жарко, отдохните где-нибудь… И поскорее возвращайтесь. Пожалуйста… Если мне станет хуже, одна в таком месте я буду чувствовать себя беспомощной. Обещаете?

Пробормотав что-то, Кото ушел, громко стуча гэта по веранде.

Небо, чистое и ясное с утра, к обеду стало хмуриться, облака то и дело набегали на солнце, и тогда становилось немного прохладнее. Потом вдруг погода резко изменилась, небо заволокли тучи, и повеяло холодком ранней осени. Дождь то начинал моросить, то прекращался, но вскоре полил не переставая, и в комнате, и без того не очень чистой, стало как-то особенно мрачно и сыро.

Йоко вызвала торговца европейским платьем и галантерейщика из иностранного квартала и накупила уйму дорогих вещей. Деньги быстро таяли, что, естественно, смущало Йоко. Отец ее, известный врач, имел приличный доход, но ничего не смыслил в финансовых делах. Мать все свои таланты отдавала «Женскому христианскому союзу» и совсем не вникала в хозяйство. Таким образом, после смерти родителей Йоко получила в наследство одни лишь долги. И ей, оставшейся с двумя младшими сестрами на руках, приходилось без конца изворачиваться. Только Йоко могла выйти с честью из столь затруднительного положения. Она строго контролировала расходы по дому, учитывая каждую иену, но делала все так умело, что никто и не подозревал об их бедности. Однако сейчас, когда перед ней разложили роскошные товары, так привлекшие ее своей заморской экзотичностью, Йоко забыла обо всем и набросилась на них с жадностью ребенка, увидевшего сласти. От новеньких блестящих золотых монет, только что полученных для нее посыльным в банке, которые позвякивали на самом дне кармана, почти ничего не осталось, но Йоко не могла совладать с собой. На душе у нее стало сумрачно. Такой же сумрачной была погода за окном. Сумеет ли Кото получить билет у Нагаты? Как Нагата, который питает к ней явную неприязнь, отнесется к ее посланцу? Ведь Кото слишком прост и прямолинеен. А вдруг Нагата наболтает Кото о ее прошлом? При этой мысли грусть у Йоко сменилась бесшабашным упрямством. Она велела приготовить ванну и постель, послала за самым лучшим шампанским, выпила и уснула крепким сном.

Спустились сумерки. Пять комнат, которые, по словам горничной, должны были занять к вечеру, оставались свободными. Горничная внесла лампу. Услышав шорох, Йоко проснулась и лениво разглядывала желтый кружок света на закопченном потолке.

На лестнице послышались громкие шаги. Это возвращался Кото, видимо чем-то рассерженный. Он стремительно пересек веранду, но вдруг остановился и крикнул конторщику:

– Закройте ставни… И поживее! В комнате больная… Такой холод, а вы почему-то не распорядились насчет ставней, – последние слова относились к Йоко.

Он с трудом раздвинул плохо открывающиеся сёдзи и, изумленный, замер у входа. Из комнаты на него пахнуло теплом, смешанным с ароматами духов, косметики и вина. При тусклой лампе, едва освещавшей середину комнаты, можно было разглядеть валявшиеся в беспорядке куски материи, шляпки, искусственные цветы, украшения из перьев. Буквально некуда было ступить. На подушках в позе гаремной красавицы, опираясь на локоть, полулежала Йоко в восхитительном нижнем кимоно. Она повернулась спиной к токонома и натянула на себя покрывало так, что шея оставалась открытой. Лицо ее порозовело после ванны и выпитого вина. Она мечтательно глядела на Кото. На столике у изголовья, в ведерке со льдом, стояла бутылка шампанского, а рядом стакан с остатками вина. Красным огненным змеем вокруг изящного бумажника и узелка в оливкового цвета платке вился поясок. Йоко играла одним его концом, который держала в матово-белых руках, украшенных кольцами.

– Как вы поздно! Пришлось, наверное, ждать… Бедный!.. Входите же. Ну, отшвырните эти вещи в сторону. Здесь такой беспорядок.

Вкрадчивый голос Йоко заставил Кото очнуться, и он вошел. Йоко протянула руку, обнажив ее почти до плеча, и сдвинула вещи в сторону. Показался кусок грязной, как земля, циновки. Кото бросил шляпу в угол, отодвинул валявшуюся на полу тонкую золотую цепочку и устало опустился на циновку напротив Йоко.

– Был у Нагаты. Принес вам билет на пароход, – сообщил он, глядя на Йоко в упор, и стал рыться в кармане.

– Весьма признательна, – наклонив голову, с серьезной миной ответила Йоко и тут же, бросив на Кото озорной взгляд, добавила: – Впрочем, об этом после… Вы, наверно, замерзли… Ну-ка!..

Она небрежно выплеснула на поднос остававшееся в стакане вино, стряхнула с краев капли и снова наполнила стакан. Кото с досадой взглянул на нее:

– Я не пью.

– Вот как? Почему же?

– Потому что не хочу.

Такой резкий ответ озадачил Йоко, которая привыкла легко подчинять мужчин своей воле, и она в замешательстве смотрела на Кото, не зная, как продолжить разговор. А Кото вернулся к тому, что его сейчас больше всего волновало:

– Что, этот Нагата – ваш знакомый? До чего спесив! Вообще-то, не стоило, говорит, принимать деньги. От такого человека, как вы, но я, так и быть, возьму их на хранение, а вы, говорит, можете идти. Обещал на днях сообщить письмом вам лично все, что сочтет необходимым. Сказал как отрезал. Грубиян!

Йоко вдруг захотелось утешить Кото, она начала что-то говорить, но Кото ее перебил:

– Вы все еще плохо себя чувствуете?

Обретя прежнюю уверенность, Йоко с улыбкой ответила:

– Да, но боли не такие сильные…

– Вид у вас отличный.

– Это, пожалуй, потому, что я приняла небольшую дозу лекарства. – Йоко указала на шампанское.

Не зная, что ответить, Кото молчал. А Йоко, чтобы не ухудшать и без того плохое настроение Кото, продолжала мягким, слегка заискивающим тоном:

– Вам это кажется странным. Понимаю. Нехорошо пить вино, да еще здесь. Но что поделаешь? Я не знаю лучшего лекарства. Когда мне бывает особенно тяжело, как, например, сегодня, я принимаю ванну, выпиваю вина и ложусь в постель.

Она умолкла на секунду, потом с грустной улыбкой добавила:

– Посплю десять-двадцать минут и просыпаюсь в чудесном настроении, забыв обо всем, даже о боли… Потом вдруг начинает разламываться голова. И снова тоска, просто не нахожу себе места, плачу, как ребенок, потом снова ненадолго засыпаю. После всего этого я чувствую себя чуть лучше… С тех самых пор как умерли родители, ко мне лезут со своими заботами родственники, хотя я их ни о чем не прошу. А порой, когда я думаю о том, что одна, без всякой помощи, должна воспитывать младших сестер… мне, взбалмошной, непохожей на других… Точь-в-точь как зонтик на пяти спицах, помните? Будьте же ко мне снисходительны. Спокойно улыбаться, когда хочется рыдать, свойственно таким сумасбродкам, как я. Без странностей я, пожалуй, не смогла бы жить. Впрочем, мужчине этого не понять.

Йоко вдруг вспомнила, какую острую грусть испытала, когда счастье с Кибэ оказалось недолговечным, вспомнила Садако, которой до конца дней суждено носить клеймо незаконнорожденной, и эту случайную встречу с Кибэ, таким осунувшимся и печальным. Ей вспомнился тот вечер, когда умерла мать. В доме Сацуки собрались родственники, которых раньше там никто не видел. Совершенно равнодушные, они с напускным участием принялись разглагольствовать о том, как помочь семье Сацуки, они распоряжались, словно хозяева, нисколько не считаясь с Йоко. Она слушала, слушала, потом вспылила и наговорила им грубостей… На лице Йоко появилось надменное и упрямое выражение.

– Помню, на седьмой день после смерти матери я выпила очень много пива – везде валялись бутылки. Глаза мне будто застлал туман. Вся в слезах, я уснула, положив голову на колени нашего домашнего врача, и проспала часа два, а то и больше. Как потом я узнала, родственники поглядели на меня и стали расходиться. Разговора не получилось. Видите, на что я способна! Напилась при покойной матери, которая смотрела на меня с фотографии. Вы неприятно удивлены? Я вам, наверно, противна?

– Да, – коротко ответил Кото, пристально глядя на Йоко.

– Но послушайте… – Йоко приподнялась, изобразив на лице страдание. – Жестоко все же судить о человеке так односторонне… Нет, нет, – остановила она Кото, порывавшегося что-то сказать, и резко выпрямилась. – Не думайте, я не ищу сочувствия. Мне бы хотелось, чтобы где-нибудь жил большой, сильный человек, чтобы этот человек по-настоящему рассердился и сказал: «Вот как надо поступать с такими извергами, как Йоко», – и проучил бы меня, сжал как в тисках, да так, чтобы голова у меня треснула, а сердце разорвалось, чтобы не стало меня совсем. А то ведь ни один из них, ни один не в состоянии забыть меня, они либо чуточку сердятся, либо слегка горюют. Ну почему они такие мямли? Гиити-сан! – Йоко впервые назвала Кото по имени. – Именно в тот вечер я согласилась выйти замуж за Кимуру, которого сегодня вы, кажется, назвали честным человеком. Госпожа Исокава привела меня в гостиную и в присутствии родственников объявила о помолвке, как объявляют приговор преступнику. Я заикнулась было, что не согласна, но Исокава заявила, что такова воля покойной. Мертвые не говорят. А что, Кимура и в самом деле честный человек? Помните, я вам рассказывала про случай в Сэндае, когда жена губернатора и другие заявили, что за мать они еще вступятся, а вот за дочь едва ли. Кимура и не подумал настоять на своем, – продолжала Йоко с глубоко оскорбленным видом, – и в газетном опровержении упомянули лишь имя матери… Вот и получилось, что дочь… Вы понимаете? И в этот самый момент у Кимуры хватило бесстыдства заявить, что он хочет взять меня в жены. Гиити-сан! Достойно ли такое мужчины? Но это еще не все! А может быть, он решил, что словами ничего не докажешь, и хотел спасти мою репутацию иным путем? – Йоко резко и презрительно рассмеялась. – Характер у меня плохой, я могу полюбить ни за что и ни за что возненавидеть. Вот только прямоты мне вашей недостает. «Стань женой Кимуры, такова воля матери. Не будешь жить честно, осквернишь ее память, и сестры твои останутся нищими, кто их возьмет замуж», – твердят мне на каждом шагу. Вы хотите, чтобы я стала законной женой Кимуры! Согласна. Только несладко ему придется… Вам, вероятно, не по себе от всего, что я тут наговорила, но вы человек прямой, и вам можно сказать все. Теперь вы знаете мой характер и мое положение. Если я в чем-нибудь ошибаюсь, пожалуйста, скажите мне об этом без стеснения. Ах, Гиити-сан, как все отвратительно! До этой минуты я таила свои мысли глубоко в сердце, никогда ни словом не выдала себя. Но сегодня, не знаю, что случилось, мне так тоскливо, одиноко, и…

Йоко умолкла на полуслове, словно отпустила тетиву лука, и поникла головой.

Незаметно стемнело. Лил, не переставая, холодный осенний дождь, влажный ветер колыхал провисшую бумагу на сёдзи. Стараясь не смотреть на Йоко, Кото разглядывал разбросанные по комнате куски материи и шляпки. Он хотел что-то сказать, подыскивая слова, но так и не решился. Наступила гнетущая тишина.

Опечаленная собственными словами и всем, что происходило с нею, Йоко почувствовала себя беспомощной, ей захотелось, чтобы сильные мужские руки сжали ее в крепких объятиях. Схватившись за бок, она притворилась, будто пересиливает боль. И когда Кото осмелился поднять на нее глаза, лицо ее выражало такое страдание, что он в страхе невольно бросился к ней. И тотчас Йоко гибким кошачьим движением крепко ухватила его протянутую руку.

– Гиити-сан! – со слезами в голосе воскликнула Йоко.

– Кимура не такой человек, чтобы… – Голос у Кото дрогнул, и он умолк.

«Не удалось», – промелькнуло в голове Йоко. Настроение Кото явно не отвечало ее настроению. «Ну что за истукан!» – подумала Йоко. Однако ничем не выдала своей досады, только ее стройное тело затрепетало, подобно стеблю страстоцвета, который дрожит от легкого дуновения ветерка.

Когда спустя некоторое время Йоко взглянула на Кото, в глазах ее не было ни слезинки. Она поднялась с постели и ласково, словно любимому младшему брату, сказала:

– Ох, простите меня, Гиити-сан, вы ведь еще ничего не ели!

Йоко продолжала притворяться, будто превозмогает сильную боль в желудке. Проходя мимо Кото, она почувствовала, что он смотрит на ее порозовевшие после ванны ноги. Слегка раздвинув сёдзи, Йоко хлопнула в ладоши.

В этот вечер Йоко испытывала странное влечение к Кото, нечто вроде дьявольского наваждения. К этому невинному, неопытному Кото, который, наверное, не находил ничего привлекательного в любовных забавах и до педантизма был верен товарищескому долгу, если даже речь шла о таких друзьях, как Кимура. Прежде Йоко нисколько не интересовали такие юнцы. Более того, в душе она считала их безнадежными дураками, хотя ничем не проявляла своего отношения к ним. Но сейчас Йоко овладело непреодолимое желание совратить Кото, мальчика душой и мужчину телом. Ей хотелось, чтобы после этой ночи он уже не мог смотреть в глаза Кимуре. Бешеная ревность просыпалась в ней при мысли, что не она, а другая сделает Кото мужчиной. Нет, она должна во что бы то ни стало возбудить в Кото желание, скрытое глубоко-глубоко, словно под несколькими слоями кожи.

Несмотря на намеки, прозрачные в той мере, в какой Йоко могла себе позволить, чтобы не вызвать подозрений, Кото сидел замкнутый и отчужденный, видимо не желая ее понять. Это привело Йоко в еще большее возбуждение. Она заявила, что нездорова, и предложила Кото остаться в Йокогаме. Однако Кото наотрез отказался. Он ушел и вскоре вернулся с покупкой – ярко-красной шалью. Словно ничего лучшего нельзя было найти! В конце концов Йоко решила уступить и вернуться в Токио последним поездом.

В вагоне первого класса не было ни души. Попытка Йоко соблазнить Кото не увенчалась успехом, поэтому она сидела недовольная, слегка разочарованная в своей способности покорять.

Еще в гостинице она обещала Кото о многом поговорить с ним, но как только поезд тронулся, закуталась в шаль и проспала до самого Симбаси.

В Симбаси Кото отдал Йоко билет на пароход и нанял двух рикш для себя и для Йоко. Не успел он сесть в коляску, как подбежала Йоко, бросила ему на колени кошелек и, поправляя выбившуюся прядь волос, сказала:

– Возьмите, пожалуйста, отсюда деньги, которые вы уплатили за билет… А завтра непременно приходите… Буду ждать. До свидания.

В кошельке было восемь золотых монет по пятьдесят иен. Йоко была уверена, что Кото не станет их разменивать, а просто вернет ей кошелек.

## 6

До отъезда Йоко в Америку, назначенного на двадцать пятое сентября, оставался всего день. Бури осеннего равноденствия в нынешнем году запоздали, погода была неустойчивая: то ярко светило солнце, то лил дождь.

В этот день Йоко встала затемно, прошла в комнату рядом с кладовой и занялась своим платьем, чтобы привести его наконец в порядок. Все самые яркие кимоно она распорола, завязала в узел и решила отдать сестре Айко. Но потом прикинула, что некоторые из них подойдут младшей сестре, тринадцатилетней Садаё, и завязала их в отдельный узел. Самые лучшие свои наряды на все сезоны Йоко понесла к потемневшему от времени чемодану, стоявшему перед нишей, и хотела его открыть, как вдруг взгляд ее упал на буквы Й. К., выведенные на крышке белой краской. Она невольно отдернула руки. Это Кото принес вчера масляные краски, кисть и написал Й. К. От букв еще исходил легкий запах скипидара. Как Йоко ни просила его написать «Й. С.» – Йоко Сацуки, – Кото, смеясь, отказался выполнить ее просьбу и вывел Й. К. – Йоко Кимура, соскоблив предварительно ножом С. К. – буквы, которые там были раньше. Этим чемоданом пользовался Садаити – отец Кимуры, когда путешествовал по Европе и Америке. Потрепанный чемодан был свидетелем полной приключений жизни его владельца, человека смелого и сильного. Перед отъездом Кимура оставил этот чемодан Йоко.

Она представила себе своего будущего мужа. Рисовать его образ в воображении было не так неприятно, как видеть его самого. Разделенные безукоризненным пробором черные волосы, тонкие черты умного лица, здоровый румянец, сентиментальность – все это нравилось Йоко, даже вызывало в ней теплые чувства. Но при встречах им почему-то не о чем было говорить: Йоко претила его рассудочность, раздражала кротость. При всей своей сентиментальности он был на редкость расчетлив. Даже юношеский азарт, с которым он занимался делами (в этом он походил на своего отца), казался ей просто самонадеянностью. Хотя держался он и говорил как коренной токиец, в его речи и манерах вдруг проскальзывало нечто, выдававшее в нем уроженца Тохоку[11], – и это «нечто» ее коробило. В памяти Йоко все отчетливее возникали события недавнего прошлого. Она во всех подробностях вспомнила встречи с Кимурой, и эти подробности тоже были ей не очень приятны. Она не стала укладывать нарядные кимоно в чемодан и так и держала их в руках.

Долгая осенняя ночь шла на убыль, забрезжил рассвет, свеча горела мертвенно-неподвижным теплым пламенем. Утихший было ветер с новой силой ударил по сёдзи, снаружи донеслись голоса парней, тащивших на рынок тележки с рыбой. Йоко попробовала мысленно перечислить все дела, которые ей предстояло сделать за день. Их было так много, что она поспешно прибрала вещи, закрыла на замок все, что сочла нужным, и отодвинула ставень. По комнате разлился бледный свет начинающегося дня. Йоко достала из шкатулки толстую связку писем, написанных мужским почерком, завернула их в платок, задула свечу и с узелком в руках вышла из комнаты. В коридоре она чуть не столкнулась со своей теткой.

– Уже встала? Собралась? – приветствовала ее тетка. Йоко показалось, что та хочет сказать еще что-то. Эта тетка с мужем и шестилетним слабоумным сыном переехали в Йокогаму после смерти родителей Йоко. В кимоно, не стянутом оби[12], с растрепанными жидкими волосами, тетка выглядела довольно невзрачно. Йоко скользнула взглядом по ее плоской груди и невольно вспомнила мать с ее уверенной, полной достоинства манерой держаться.

– Доброе утро. Да, в общем собралась… – ответила Йоко и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Приложив к груди руки с черными от грязи ногтями, тетка преградила ей путь.

– Знаешь… Я нарочно дожидалась, пока ты закончишь сборы… Видишь ли, мне завтра не в чем идти тебя провожать. Посмотри, может, найдется что-нибудь подходящее из вещей твоей матери? Только на завтрашний день, а потом я все положу на место.

«Опять за свое», – подумала Йоко. Муж тетки нигде не работал и за пятнадцать лет не купил ей даже дешевого пояса. Слабовольная, не умеющая справляться со своими желаниями, тетка из жадности готова была поступиться своим достоинством. Йоко жалела ее, но в то же время ей были до тошноты отвратительны эти бесстыдные, хотя внешне и робкие, попытки пользоваться слабостями другого человека. «Впрочем, сегодня все это кончится», – успокоила себя Йоко и провела тетку в комнату. А та, с притворным смущением бормоча что-то вроде «очень жаль», «прости», заставила отпереть все шкафы, перерыла всю одежду и наконец выбрала себе самое красивое кимоно. Но уходить не спешила, а продолжала с любопытством рассматривать туалеты Йоко, восхищаясь каждым платьем.

Из кухни доносился запах супа из мисо, не умолкая плакал слабоумный ребенок тетки, слышался голос дяди, который звал жену, эти звуки портили очарование свежего утра. Прислушиваясь к ним, Йоко рассеянно отвечала на вопросы тетки. Всем существом своим она вдруг ощутила, что дома Сацуки больше не существует. Телефон под каким-то малоубедительным предлогом унес один из родственников, директор банка. Кабинет отца, библиотека и антикварные вещи были проданы с аукциона, но денег, вырученных от продажи, Йоко даже не видела. Что же касается самого дома, то на семейном совете было решено уступить его за бесценок одному из родственников, который брал на себя какие-то хлопоты после смерти родителей. Другому родственнику отдали на хранение небольшое количество акций и земельных участков, предназначенных якобы для платы за учение Айко и Садаё.

Йоко молча и безучастно смотрела на этот произвол. Будь Йоко послушной, ей, конечно, достались бы какие-нибудь крохи, но она давно поняла, что ее считают гордячкой и потому на семейном совете решили полностью отстранить от дележа наследства, сочтя за благо, что она выходит замуж и уезжает. Да и не такова была Йоко, чтобы довольствоваться лишь малой частью того, что по праву принадлежало ей целиком. К тому же она знала, что претендовать на все имущество бесполезно, хоть она и старшая дочь. Ведь она женщина! И Йоко решила: «Пусть эта стая псов раздерет все на части!» В конце концов у Йоко только и осталось что немного одежды и еще кое-какие мелочи. Этого, естественно, не хватало на трех сестер. И все же Йоко не только умело вела хозяйство, но еще и ухитрялась сохранять элегантный вид. И вот теперь это бесстыдное вторжение тетки.

Йоко то леденила какая-то смутная тоска, порождаемая бедностью и одиночеством, то сжигала ярость, и тогда она говорила себе: «Ах, так? Ну и пусть, пусть я останусь совсем голой». Все еще держа в руках связку писем, она выпрямилась и взглянула на тетку, которая, склонившись над кимоно, гладила и ласкала нежный шелк.

– Так вот! У меня полно дел, я ухожу. Все открыто. Выбирайте что хотите! Только этих вещей, пожалуйста, не трогайте – я беру их с собой, а те оставляю для Айко и Садаё.

Йоко поднялась к сестрам. В маленькой комнатке рядом с кабинетом отца, обнявшись, спали Айко и Садаё. Йоко наскоро прибрала свою постель и разбудила Айко. Айко испуганно вскинула на нее большие красивые глаза и, еще сонная, быстро села в постели. Йоко необычно строго стала выговаривать ей:

– Ведь с завтрашнего дня ты заменишь меня в доме. Что же получится, если ты будешь нежиться в постели? Плохо придется Саа-тян с такой копушей, как ты. Одевайся побыстрее да займись уборкой.

Украдкой поглядывая на старшую сестру кроткими, как у овечки, блестящими глазами, Айко оделась и вышла из комнаты. Йоко прислушалась к шагам сестры, спускавшейся с лестницы. «Да, не мой у нее характер», – подумала она. Убедившись, что Айко уже внизу, Йоко потихоньку подошла к Садаё. Девочка была очень похожа на свою старшую сестру. К лобику, покрытому бисеринками пота, прилипли волосы, она разрумянилась, словно у нее был жар. Йоко ласково улыбнулась, опустилась на колени перед кроваткой и нежно обняла Садаё. Не отрываясь, вглядывалась она в ее лицо. Легкое дыхание девочки касалось груди Йоко. Сердце тоскливо сжалось. Они появились на свет от одной матери, и в их душах звучали и перекликались таинственные родственные голоса. Сейчас Йоко всем существом своим вслушивалась в них. Наконец она не выдержала, и горькие слезы покатились по ее щекам… Йоко не особенно смущало то обстоятельство, что ей придется, словно бы не замечая развала семьи Сацуки, ехать одной в далекую Америку искать свое женское счастье. Еще с той поры, когда она причесывалась на прямой пробор и волосы ее свободно падали на плечи[13], она вырабатывала в себе твердость характера и училась ясно мыслить. Йоко шла по жизни смело, без оглядки. И когда сейчас, в двадцать пять лет, она впервые оглянулась на свое прошлое, то подумала о том, что жизнь ее как-то незаметно пошла совсем иным путем, нежели у других ее сверстниц. Ей показалось, будто она в полном одиночестве стоит перед незнакомой равниной. В гимназии и музыкальной школе ее яркая индивидуальность влекла к себе девушек, они видели в Йоко идеал, любили ее робкой девичьей любовью и под ее влиянием решались на дерзкие, сумасбродные поступки. Именно девушки – духовные сестры Йоко – и стали источником вдохновения пылких, романтически настроенных молодых людей, провозглашавших новые идеи со страниц журналов «Народная литература» и «Литературный мир». С тех самых пор ученые-моралисты, педагоги и всевластные отцы семейств начали с подозрением вглядываться в обитательниц этой девичьей страны.

Порывистая душа Йоко металась под действием непонятных ей самой импульсов, которые следовало бы назвать революционными. Смеясь над другими и презирая себя, влекомая непреодолимой таинственной силой, она бессознательно пошла по странному, необычному пути, вначале робко и неуверенно, а потом понеслась стремглав. Никто не остановил Йоко, никто не указал ей другого, правильного пути. А если порой и раздавался предостерегающий голос, то лишь затем, чтобы обмануть ее и заставить жить по старым обычаям. И Йоко это прекрасно понимала. В конце концов она пришла к мысли, что ей следовало родиться в другой стране, где женщина может идти по жизни рядом с мужчиной как равная! Только в такой стране женщина может чувствовать себя свободной. Поэтому всякий раз, когда совесть, вернее, та ее часть, которая все еще находилась под влиянием старой морали, мучила Йоко, она пыталась себе представить, какова же мораль у тех женщин. В глубине души она завидовала гейшам, считала даже, что в Японии только они и живут настоящей жизнью. Естественно, что при таких взглядах Йоко не раз оступалась и падала, а потом ей приходилось счищать грязь с колен. Так дожила она до двадцати пяти лет и сейчас, оглянувшись, обнаружила, что девушки, стремившиеся вслед за нею вперед, давным-давно превратились в самых заурядных женщин и теперь следят за ней откуда-то издалека, жалеют ее и осуждают. Но Йоко уже не могла повернуть обратно, да и не хотела. «Будь что будет!» – решила она и опять отдалась на волю таинственных темных сил. Теперь ей все равно, где жить, в Америке или в Японии, ее не интересует богатство – все это мелочи. Ведь с переменой обстановки изменится ее жизнь. А может быть, все останется по-прежнему? А, будь что будет! Казалось, нет ничего такого, что могло бы сейчас взволновать ее. Впрочем, есть! Слезы безостановочно катились из глаз Йоко.

А Садаё все так же безмятежно спала. Они появились на свет от одной матери, и Йоко чувствовала себя связанной с Садаё таинственными узами духовного родства. Сейчас это ощущение с новой силой вспыхнуло в Йоко. Может быть, это дитя вскоре пойдет по тому же пути, что и она. При этой мысли Йоко испытала нестерпимую жалость не то к сестре, не то к себе самой. Она порывисто прижала девочку к груди, хотела сказать ей что-то, но что могла она сказать? К горлу подступил комок. Садаё проснулась и широко открытыми глазами вглядывалась в заплаканное лицо сестры, затем молча принялась вытирать ей слезы рукавом кимоно. Йоко не выдержала и снова расплакалась. Садаё с недетски скорбным выражением продолжала вытирать мокрое лицо сестры, а потом закрылась рукавом и тоже разрыдалась.

## 7

В это утро Йоко получила письмо от Нагаты. Написанное на рисовой бумаге каллиграфическим почерком в классическом китайском стиле, оно гласило: «Я всегда пользовался особым дружеским расположением покойного г. Сацуки и должен с сожалением признаться, что у меня нет необходимости поддерживать такие же отношения с Вами. Я не имею также возможности принять Ваше приглашение посетить Вас завтра вечером». В постскриптуме Нагата был особенно резок: «Деньги, которые на днях принес неизвестный мне молодой человек, явившийся без всякой рекомендации с Вашей стороны, не нужны, и я их возвращаю. Известно, что женщина, выходя замуж, должна особенно строго следить за своим поведением». В конверт был вложен перевод на ту сумму, которую Йоко ему отправила. По правде говоря, и то, что Йоко взяла Кото с собой в Йокогаму, и то, что она под предлогом нездоровья осталась в гостинице, было продиктовано единственным желанием избежать неприятной встречи с этим Нагатой, совершенно нетерпимым, когда речь заходила о нравственности, что для человека, общавшегося с моряками, было весьма необычным. Слегка прищелкнув языком с досады, Йоко хотела разорвать письмо вместе с переводом, но передумала и разорвала только письмо, где каждый иероглиф был так тщательно выписан, и бросила его в корзинку.

Сменив ночной халат на скромное платье, Йоко сошла вниз. Завтракать не хотелось. Оставаться с сестрами ей было тяжело.

В то время как на втором этаже, где жили Йоко, Айко и Садаё, каждый уголок дышал чистотой и опрятностью, нижние комнаты, которые занимала тетка с семьей, были грязными и какими-то засаленными. Слабоумный сын ее ничем не отличался от младенца; от пеленок, сушившихся на веранде, шел горько-соленый запах, к циновкам на полу прилипли растоптанные остатки пищи. Все это раздражало Йоко. Она вышла в прихожую. Там сидел дядя, зябко кутаясь в белый касури[14] с черным от грязи воротником. Держа сына на коленях, он кормил его хурмой. По всему полу была разбросана кожура и обрывки бумаги. Йоко слегка кивнула дяде и, разыскивая свои сандалии, позвала Айко.

– Ай-сан, – притворно сердитым тоном сказала она прибежавшей Айко. – Посмотри, как грязно в прихожей. Убери, пожалуйста… Ведь сегодня у нас гости…

– Ох, это моя вина! Я уберу, вы, пожалуйста, не беспокойтесь, – попросил дядя, поняв, видимо, намек Йоко. – Эй, О-Сюн… О-Сюн, где ты там! – грубо крикнул он.

Появилась тетка в кимоно, без оби. «Ну, сейчас начнется глупая перебранка», – подумала Йоко, представив при этом свиней, копошащихся в грязи, и поспешила уйти из дому.

Узкая улица Кугидана, застроенная богатыми особняками, была чисто подметена и полита водой, по ней деловито сновали хорошо одетые мужчины и женщины. И только перед домом Йоко было замусорено, везде валялись папиросные коробки, пучки вычесанных волос, видно, здесь давно не мели. Хотелось, закрыв глаза, пробежать поскорее мимо. Йоко вошла в Японский банк, находившийся совсем рядом, и попросила выдать ей весь вклад. Затем на ближайшей стоянке она наняла самого дорогого рикшу и поехала по магазинам. Она купила материи на кимоно сестрам, сувениры для иностранцев и большой добротный чемодан для себя. После всех этих покупок денег у нее почти не осталось.

Уже вечерело, когда Йоко заехала к одному из друзей покойной матери – Утиде, жившему на улице Кубомати в Оцуке. Ревностный проповедник христианства, Утида был человеком весьма одаренным. Относились к нему по-разному: одни с ненавистью и отвращением, словно к ядовитой змее, другие почитали его, как пророка. Шестилетним ребенком Йоко с матерью часто бывала у него. С детской непосредственностью она говорила тогда все, что взбредет на ум, и ее невинная болтовня развлекала Утиду, вынужденного держаться особняком от людей. Йоко умела рассеять даже самое мрачное настроение Утиды, стоило ему увидать ее, и складки у него на лбу разглаживались. «Опять пришла обезьянка», – говорил он, гладя ее коротко стриженные блестящие волосы. Вступив в «Женский христианский союз», мать Йоко весьма быстро захватила там бразды правления и развернула бурную деятельность, стремясь расширить «дело» – вовлечь в «Союз» иностранок-миссионерок и знатных дам. Утида был недоволен и в порыве раздражения упрекнул Оясу Сацуки в пристрастии к мирским деяниям, несовместимым с идеями христианства. Но Ояса не обратила на его слова ни малейшего внимания, и между семьями пробежал холодок отчужденности. Тем не менее к Йоко Утида относился с прежней теплотой, часто вспоминал о ней и не раз говорил, что охотно взял бы «обезьянку» к себе и воспитывал как родную дочь. Он, по-видимому, все еще тосковал по единственной дочери от первого брака, которую жена увезла сразу же после развода. Когда Утида видел девочку, хотя бы отдаленно напоминавшую дочь, лицо его принимало необычно ласковое выражение. Многие боялись Утиды – только не Йоко. За внешней суровостью она угадывала в нем особую нежность и доброту, которых никогда ни от кого не видала. Иногда Йоко, не сказавшись матери, одна ходила к Утиде. И как бы занят ни был Утида, он уводил Йоко к себе в комнату, шутил с нею, рассказывал забавные истории. Случалось, что они вдвоем уезжали за город и гуляли там по тихим аллеям.

Однажды Утида крепко сжал руку Йоко и воскликнул:

– Никого нет у меня в жизни, кроме Бога и тебя!

Йоко была к тому времени уже почти взрослой. Она выслушала Утиду с каким-то странно-сладостным чувством. И слова его надолго запали ей в душу.

Когда Йоко собралась выйти замуж за Кибэ Кокё, Утида позвал ее к себе. Как ревнивец, укоряющий возлюбленную за измену, Утида гневно выговаривал Йоко, то со слезами, то словно стремясь испепелить ее взглядом, – казалось, еще миг, и он ударит ее. Йоко возмутилась до глубины души: «Никогда больше не пойду к этому эгоисту». Был поздний осенний вечер. Йоко шла по улицам Коисикавы мимо редких домов, обнесенных густой живой изгородью. Засохшая грязь со следами колес придавала улицам унылый вид. Йоко едва не скрежетала зубами с досады и все же никак не могла отделаться от ощущения, что потеряла что-то очень дорогое. Ей было грустно, словно оборвалась одна из нитей, связывавших ее с этим миром.

«Я помню о самаритянке, давшей Христу напиться, и поэтому сейчас ничего больше не скажу тебе… Хоть бы подумала о том глубоком огорчении, которое ты причиняешь другим, о глубоком огорчении, которое ты причиняешь Богу… Грех, страшный грех!»

Сегодня, спустя пять лет после этого разговора, получив деньги от Нагаты и отсчитав ту их часть, которую она намеревалась отвезти воспитательнице Садако, Йоко вдруг вспомнила напутствие Утиды. И, смутно сознавая, что она собирается искать там, где искать бесполезно, Йоко все же велела рикше ехать в Оцуку.

Дом выглядел так же, как и пять лет назад, лишь заметно выросли павлонии вдоль ограды да кое-где обновили кровлю. Скрипнула решетчатая дверь. Поправляя оби, навстречу Йоко с кротким видом вышла госпожа Утида. Женщины встретились глазами, и тотчас на них нахлынули дорогие воспоминания.

– Ах, какая неожиданность! – воскликнула госпожа Утида. – Пожалуйста, входите! – Но тут же на лице ее отразилось сомнение, и она поспешно прошла в кабинет мужа. Через некоторое время оттуда донесся его голос. «Ты можешь, разумеется, ее принять, но мне с нею незачем видеться», – сказал Утида, вздохнув, и Йоко услышала, как он захлопнул книгу. Закусив губу, Йоко с преувеличенным вниманием разглядывала свои ногти.

Появилась смущенная госпожа Утида. Она провела Йоко в гостиную. И тут в кабинете раздался грохот отодвигаемого стула. Не сказав Йоко ни слова, Утида отворил решетчатую дверь и вышел из дому.

Внешне спокойная, Йоко с трудом подавила в себе желание догнать его. Она жаждала, чтобы на нее обрушился его громовый, полный страстного гнева голос. Тогда бы она высказала ему все, что накипело у нее на сердце. Всеми отвергнутая и привыкшая к презрению, Йоко мечтала о том, чтобы нашелся человек, способный ее сломить, или чтобы она сама его сломила. И она пришла к Утиде. Но Утида оттолкнул ее еще более жестоко и холодно, чем другие.

# Примечания

1

Гэта – самый распространенный тип национальной обуви, имеет вид деревянной подошвы с двумя поперечными подставками высотой в 4–5 см, держится на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Хакама – широкие шаровары.

3

Простак (англ.).

4

Токайдо – знаменитая дорога из Токио в Киото, существующая с древних времен. Вместе с 53 почтовыми станциями на ней запечатлена на многих гравюрах старинных японских мастеров.

5

Фусума – раздвижные перегородки между комнатами в японском доме.

6

Какэмоно – картина, написанная акварелью или тушью на бумаге или шелке в виде продольной полосы, висящей вертикально; узкие края ее прикреплены к деревянным или костяным палочкам. Снятая со стены картина хранится в свернутом виде.

7

Сёдзи – раздвижная наружная стена японского дома в виде деревянной рамы, на которую натянута плотная прозрачная бумага.

8

Кун – приставка к имени или фамилии при фамильярном, дружеском обращении.

9

Токонома – в японском доме ниша в стене, где висит картина – какэмоно, стоит ваза с цветами.

10

Иттё (Ханабуса Иттё) (1652–1724) – художник.

11

Тохоку – северо-восточная часть острова Хонсю.

12

Оби – широкий длинный пояс, принадлежность национального женского костюма.

13

Такую прическу носили японские девочки.

14

Касури – японская одежда из белой материи с синим узором или из синей материи с белым узором.