Александра Галак
Царица Ила

Статный начальник местного отделения МЧС Гриша, стоял у края лунки. Коварная корочка льда совсем не обращала внимание на усилия спасателей и продолжала расползаться по поверхности.

Похлопав по карманам, Гриша достал пачку сигарет и спичечный коробок, схваченные со стола мастерской его друга. Другу они все равно уже не пригодятся.

Гриша прекрасно знал, что стоит в опасной близости от воды. Но у целого местного отделения МЧС не хватило бы сил и техники, чтобы заставить его ноги сделать хоть шаг назад.

Справившись со огоньком, испуганно дрожавшим на ветру, Гриша присел на корточки и сосредоточил взгляд на воде.

…Раз, два, три, там, в горах, текут ручьи.

Четыре, пять – русалки в ночь бегут нырять.

Шесть, семь, восемь – дивный свет меж древних сосен.

Разбушевавшийся дождь наклоняет ветви деревьев до самой земли, не жалеет хрупких стволов и не боится их переломить. Беспощадно срывая уставшую листву, ветер рисует в небе обезумевшие желтые хороводы. Так думают другие. Так видят другие.

Но есть и Федор, чьи глаза насильно становятся свидетелями настоящего порядка дел. Лицо, покрытое волдырями, даже не прячется от его ужаса. Напротив, оно нагло смотрит в двустворчатое окно покосившегося дома. Тонкая жилистая рука, ухватившись за ствол, с нечеловеческой силой шатает рябину во дворе. Злые и самодовольные глаза, словно накинув на взгляд Федора петлю, не моргают.

Продолжая трясти несчастное дерево, незваная гостья свободной рукой порылась в ошметках ткани, служившей одеждой, и достала что-то мясистое и мягкое. Федор узнал в розоватом куске коровье вымя. Гостья поднесла вымя ко рту и закатила глаза, когда по ее острому подбородку побежали бело-красные ручьи.

– Кап-кап. Небо злится! – голос сына с силой оторвал Федора от окна.

– Оно не злится, ему просто больно, – Федор посмотрел в окно, но двор был уже пуст.

– Кто его обидел?

– Иногда боль бывает сама по себе. Для этого не всегда нужны обидчики.

– Это как?

– Фух…

Федор, хорошенько потянувшись и затяжно вздохнув, развернулся на старом самодельном табурете к своему пятилетнему сыну. Глянь ты, уже два зуба потерял. Наверное, скоро ему можно будет честно отвечать на сложные вопросы. А пока…

Федор хлопает тяжелыми мозолистыми ладонями по коленям, и пыль от грязных рабочих штанин невольно поднимается в воздух. Мишаня, смешно приоткрыв рот от волнения, торопится заползти на отцовские колени – сейчас папа расскажет ему, как устроен этот потускневший за последний год мир.

– Так…

Федор смотрит в Мишины синие глаза. На мгновение видит в них Её, нервно моргает, затем зажмуривается. Спустя мгновение открывает глаза, не желая, чтоб Мишаня что-то заподозрил.

– Вот представь, что Рыжуни нет.

– А куда она ушла? – Мишаня взволнованно вертится на отцовском колене, ища синими глазами кошку.

– К другому мальчику.

Глаза Мишани уже подготовились наполниться слезами, как вдруг нашли на полке пару рыжих ушей, спрятавшихся за ящиком с инструментами.

– Нет! Она же моя!

– Но ты-то представить можешь?

– Не хочу…

Федор сжимает губы. Старается не вздыхать глубоко, не раскачивать сильную грудь. Дети такие чувствительные, сразу распознают бессилие.

– И как я тебе тогда все объясню?

Миша опять приоткрыл рот, обнажив редеющий зубной ряд. Его пухлая нижняя губа уже готова задрожать. В этом дрожании Федор опять увидел Её.

– Я не… я не знаю…

Прежде, чем порумяневшие от беспокойства Мишины щеки остудили слезы, огромная лапища Федора прижала белобрысую голову к своей груди.

Ей-то такие моменты давались хорошо, складно. Казалось, что такое Ей ничего не стоило. А Федор…

Не умеет он красиво говорить. Она говорила за двоих.

Когда она ушла, то забрала с собой все сказки их небольшого дома, все чудеса их мрачного края серых пятиэтажек и бессолнечных дней. Осталась лишь механическая, собранная из стали и бесплодной земли, реальность, в которой Федору и Мишане приходится выживать. И непонятно, кто из них больше нужен друг другу.

Теплые слезы сына совсем промочили рубашку.

Девять, десять – Луну бесята спешат повесить…

– Папа, ты чего?

Федор сжал глаза так сильно, что будь его веки из дерева – разлетелись бы в щепки.

– Одиннадцать, двенадцать, – Федор тихо гладит ржаные волосы Миши.

– Звезд в мешочек им не спрятать.

Беспощадный буран в груди начал утихать. Сердце больше не рвется раскрошить ребра. Вещи в мастерской снова обретают резкость.

Федор был отчаянно болен, и болезнь эта кажется неизлечимой. И каждый, страдающий этим недугом, уверен, что болен навсегда. Но Федор пытается научиться с этим жить ради Миши. Она бы так хотела. Она бы справилась, значит, справится и он.

Называется его болезнь горем.

…Тринадцать – мать детей успела спрятать.

Четырнадцать – до рассвета не выныривать.

Миша вился в кровати ужиком, сминая маленькими ножками голубую простыню и искажая портреты улыбающихся мишек. Она ласково называла его Мишуткой и с трепетом украшала пространство медвежатами всех мастей: и плюшевыми, и пластмассовыми, и нарисованными, и даже напечатанными на детской мозаике.

Там, во сне, Она опять просила воды. Она могла сказать только два слова – «вода» и «Миша». Заветное «люблю» она произносила одними пересохшими обескровленными губами.

Миша смочил ватку, как папа учил, и прикасался к ее губам. Он отчаянно хотел, чтобы от его помощи Она снова зацвела, как от долгожданной влаги расправляются листья пожухлого цветка.

Но от каждого его касания она иссыхалась, покрывалась трещинами, глубокими бороздами, а нежная кожа превращалась во враждебную наждачку.

– Мама, мама! – хотел прокричать Миша, но слова застревали в солнечном сплетении. Что-то злое, дурно пахнущее сжимало его шею и оставляло липкие следы.

Миша взял ее за руку, хотел спасти, утащить, спрятать, но из ее запястья кто-то украл кости и сухожилия. Миша сжимал в кулачке тряпку из материнской плоти.

Свет лампочки стал желто-тревожным, но Миша все еще мог видеть, как его мать умирает. Сначала смертоносные язвы прожгли насквозь щеки. Затем черное пятно расползлось по лбу, оставив глубокую дыру в черепе. Глаза, в которых читалось лишь страдание, закатились назад и рассыпались пылью.

Остались лишь губы, умоляющие: «Воды». Но и они вскоре растворились в воздухе, и теперь на Мишу смотрел череп, где то тут, то там болтались лоскуты кожи.

Федор сидел на крыльце, докуривая третью за полчаса сигарету. Бессонница не покидала его год, и только в редкие дни, когда ему удавалось найти немного радости в виде нарисованного Мишей отцовского портрета, ему удавалось заснуть до рассвета.

В остальные же ночи, а их было большинство, Федор мучился от гнилого, сероводородного запаха водорослей. Первые недели он переворачивал дом, перекапывал двор, заливал бетон под окнами хлоркой. Но наступала ночь, и запах возвращался. Будто этот запах ждал, когда станет неуязвимым в ночном свете и сможет атаковать Федора без свидетелей. Но Федор точно знал: у любого запаха есть источник. Надо его найти.

Правда, однажды источник сам себя обнаружил, когда постучал длинным синюшным ногтем в окно спальни.

– Мама!

Услышав крик Мишки, Федор бросил недокуренный бычок в траву и побежал в дом.

Мишка, заливающийся слезами, сразу уткнулся в теплые объятия папы.

– Ну, тише, тише…

– Там была мама, опять…

Опять. Будто она куда-то исчезала.

– А знаешь, что делала твоя бабушка, когда я во сне плакал?

– Не-а.

– Пойдем. Где твои тапки?

Федор повел сына на кухню. Засаленный выключатель у двери приказал желтой лампочке проснуться.

Федор включил воду над умывальником, пока Миша в недоумении наблюдал за действиями отца.

– Подойди.

Отец, набрав в ладонь холодной воды и плеснул ее в удивленное лицо сына.

– Эй!

– Так надо. Твоя бабушка всегда так делала.

– Мыла тебя, когда ты плакал?

– Смывала сон водой. И приговаривала: куда вода, туда и сон. Ну, давай еще разочек?

Миша только отрывисто покивал головой.

– Куда вода, туда и сон… Эх, что-то ты оброс за месяц. Свожу тебя завтра в тете Люде.

– А мне и так хорошо.

– А мне нет. Надо выглядеть аккуратно.

– Зачем?

– Такие правила.

– Ладно.

Федор выключил воду и сел перед сыном на корточки.

– А, знаешь, я тоже не люблю правила. Надоели. Завтра в сад не пойдешь. Вместе побудем.

– А что мы будем делать?

– А что ты хочешь?

– Давай на Бесовку!

– Посмотрим. Может, и на Бесовку. И мороженое купим.

– На завтрак?

– Только если ты со мной за ним пойдешь.

– Пойду! Пойду!

Миша, переволновавшийся от предстоящего мороженого, кинулся отцу на шею. Федору сразу полегчало.

Эта легкость длилась ровно 3 секунды, пока почерневший острый ноготь не постучал в окно кухни. Федор встал и задернул шторы.

Пятнадцать – и не вздумай ночью плакать.

Миша – мальчик щедрый. Он угостил мороженым себя, свой нос, свитер, полосатую дорожку на полу и даже отцовским штанам досталось. Мурзатый, но довольный таким началом вторника, Миша болтал свисающими со стула ножками и ждал обещанного приключения.

Федор тем временем насыпал в термос побольше шиповника: ветер неспокойный, а Мишка совсем разболелся прошлой осенью. Федор тогда, кажется, совсем забыл о сне, разрываясь между двумя стонущими кроватями.

Чайник закипел. Готово, можно заваривать. Хотя, еще немного липы, если осталось с прошлого года…

Года. Федора пронзило. Совсем скоро ровно год, как их дом осиротел. Было так же холодно, и ветки деревьев так же били по ночам в окна, правда, тогда ими управлял ветер, а не…

– А! – струйки кипятка взялись покусывать пальцы, державшие термос.

– Дай подую! – Миша был тут, как тут. Сложив губы трубочкой, он изо всех сил дул на пальцы папы, пока тот не похлопал его по плечу.

– Пап, а можно, с нами Рыжуня пойдет? Ну пожалуйста!

– Нет, сына, Рыжуня у нас мадам домашняя, мало ли, испугается и убежит.

Взгляд Федора упал на нетронутую миску молока. Вот уж досталась гулящая животинка, небось, сиганула в открытую форточку, а Федору потом опять котят раздавать по всему району!

Он плотно завязал шарф на Мишкиной шее, пару раз безуспешно попытался дозваться Рыжуни, и повел сына в обещанное приключение.

Федор не любил Бесовку.

Каждый раз, когда он всматривался в неспокойные воды, в тревожное течение, он видел Ее глаза. А вернее, то, что они выражали в день, когда она рассказала о диагнозе.

Федя вспомнил тот теплый августовский вечер. Они сидели на колючем синем покрывале, наблюдая за тем, как Мишка кидает в Бесовку камни.

– Федя, ты ведь все уже понял, правда? Я умираю, Феденька.

Он смотрел на ее серебристую заколку – кованую лилию, которую купил ей на областном рынке. «Надо будет ее в ней похоронить», – мысль прозвучала чужим голосом в голове, и он ее быстро прогнал.

Федор все смотрел на ее заколку, не решаясь оторвать от нее взгляд, будто как только он это сделает, слова его жены обретут плоть.

– Ерунда все это. Мы найдем тебе другого врача. В область поедем, там тебя покажем!

Ее ладонь мягко накрыла его руку. Он резко отпрянул.

– Федя, уже поздно.

– Не неси ерунды.

– Федя, посмотри на меня.

– Они все врут специально. Одни недоучки в этой больнице.

– Феденька, посмотри на меня.

– А как же Мишка? А я?

– Федя…

– Бывают же чудеса. Слышала, как сестра кассирши в продуктовом помирала? Ее дети отвезли к одному мужику в монастырь, так он…

– Федя!!!

Мишка обернулся на материнский крик и поспешил к родителям.

– Вы что, ругаетесь? – синие глаза уставились на растерянных родителей.

– Нет, мой хороший. Иди сюда.

Миша забрался на покрывало и мигом свернулся клубочком на маминых коленях.

– А чего ты кричала?

– Папе твоему уже знаешь, сколько лет? Плоховато слышит.

– Ой, да, папа древний! Он динозавров видел!

Федор все еще не смотрел на жену. Не мог. Его взгляд так и приклеился к серебряной лилии.

– Мам, а ты динозавров видела?

– Нет, мой хороший. Но я видела что-то интереснее!

– Птеродактиля?

– Еще лучше!

– Ну что?

– Видишь, там вдалеке колышется камыш? А ветра нет.

– А почему он колышется?

– Его колышут…

Миша привстал и глядел на маму с распахнутыми глазами.

– Его колышут речные ведьмы.

От неожиданности Федор наконец посмотрел Ей в глаза. Она рассказывала, и их взгляд ни на мгновение не разъединился.

– А эти ведьмы злые, да?

– Нет, милый. Они лишь несчастные и тоскливые пленницы главной подводной ведьмы, жестокой и кровожадной Царицы Ила. Она древнее, чем дома, чем деревья и чем первое слово, сказанное вслух. Она родилась одновременно со всем неживым, ведь сначала было только неживое. Она путешествовала по безвременью верхом на Комете, пожирая черные дыры и взрывая древние галактики. И смех ее раскалывал планеты пополам.Но однажды ее комета вспыхнула, и, сверкая гигантским огненным хвостом, прилетела на Землю и утонула прямо здесь, в Бесовке. Как только Царица всплыла к поверхности воды, лицо ее покрылось черными язвами, а легкие начал разъедать кислород. Как ни пыталась Царица, не могла она выбраться из реки: как только выглядывала на поверхность, все ее пыталось убить. И осталась она навеки заперта на речном дне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.