# Черное солнце

Александр Печерский

Охота за артефактами Третьего рейха.

К майору ФСБ Наталье Ростовой случайно попадает опись драгоценностей, вывезенных в 1941 году из оккупированного немцами Смоленска. Долгое время этот груз считался безвозвратно потерянным.

Особый интерес вызвали древний символ шумеров «Черное солнце» и бортовой номер немецкой субмарины. Неужели оперативникам удалось выйти на след сокровищ? Расследование приводит Ростову на побережье моря Лаптевых, где пограничники обнаруживают спасательный плот с трупом немецкого подводника. Эксперты утверждают, что с момента смерти гитлеровца прошло не более трех суток. Как такое может быть?

Майор Ростова выстраивает собственную версию произошедшего…

Бывший сотрудник органов госбезопасности раскрывает мистические тайны века.

«Удивительные по достоверности романы А. Печерского написаны живым динамичным языком, сюжеты его текстов непредсказуемые, развязки неожиданные». – А. Тамоников

Исторические тайны. Работает спецотдел ФСБ


© Костенко А.А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Часть первая. Пропавший обоз НКВД

### Смоленская область, июнь 1941

Почтальонша тетя Шура уже который час скучала у окна, лениво отгоняя мух, когда ее внимание внезапно привлек шум на улице. Вытянув шею и прильнув к пыльному стеклу, она увидела участкового. Тот, несмотря на свой преклонный возраст, стремглав пронесся по грязной улице, придерживая на ходу фуражку и распугивая зазевавшихся кур и неповоротливых уток, влетел в здание почты и, задыхаясь на бегу, прямо с порога зашептал:

– Шура, связь с городом, быстро, – и не дожидаясь, пока сотрудница наконец сообразит, что от нее требуется, схватил трубку и сам крутанул ручку аппарата: – Коммутатор? Девушка, срочно дайте Смоленск, дежурного НКВД. Говорит лейтенант Иванюта, участковый деревни Богданово Колодези. – Прокашлявшись и громко, пытаясь перекричать сильный треск в телефонной трубке, продолжил: – Тут у нас вот какое дело. Вчерась двое мальцов плот соорудили, поплыли по реке да перевернулись. В общем, утопли. Ребята, что постарше, сегодня ныряли все утро…

– Тела обнаружили? – Едва расслышал Иванюта сквозь помехи на линии голос дежурного по городу.

– А? Не, мальцов не нашли пока. А наткнулись сперва на три сундука больших. На дне. Прямо под обрывом, видать, берег сильно подмыло. А в сундуках посуда серебряная царская и разные цацки золотые, каменья разноцветные, жемчуга. А рядом, метрах в десяти, нашли еще два железных ящика, размером поболее. Тяжелые. Еле на берег выволокли. Я дал команду в сельсовет все свезти.

– Правильно. Распорядитесь выставить охрану и никого не подпускайте к ценностям, – звучал голос из трубки.

– Дак я по этому поводу и звоню. Кого я часовым поставлю? У меня же в деревне, почитай, одни бабы остались. Разве их, окаянных, можно к таким побрякушкам подпускать? С их языками-то? Дак я и прошу: пришлите кого-нибудь, а то как бы чего не вышло.

– Вас понял. Сигнал принят. Сегодня вечером из НКВД Смоленска к вам прибудет лейтенант Козлов с бойцами. Вместе с ними опишете ценности и передадите их в полном объеме нашим сотрудникам для доставки в смоленский банк. Обязательно возьмите с них расписку в получении ценностей. Все поняли? Ждите.

### Смоленская область, наши дни

Под верхним слоем рыхлой почвы пошла глина, спрессованная временем почти до каменного состояния. Лопата уже не срезала, а с трудом ковыряла грунт.

– Наташка, брось это дело, темнеет уже. Ничего там нет. Слишком глубоко берешь, – стоял на своем Мишка.

– А я говорю – есть, миноискатель пищит как потерпевший. – Я встала с колен и бросила саперную лопатку под ноги: – Все, перекур! – И, откинув со лба мокрую прядь, вытащила сигареты.

– Упрямая ты, – в сердцах пробормотал Мишка, – видишь же, что грунт последние лет сто не тревожили.

– Не знаю, посмотрим. – Я щелчком отправила недокуренную сигарету в ближайшие заросли малины и снова взялась за лопату.

Глина закончилась, пошел чистый песок, лопата наконец царапнула что-то железное. На поверхности грунта сразу появились характерные рыжие следы ржавчины. Я выразительно посмотрела на Мишку и стала осторожно углубляться в почву, теперь торопиться было нельзя. Очистив довольно большой металлический предмет со всех сторон, подковырнула лопатой и, поддев как рычагом, не без труда вывернула железяку на поверхность.

– Хм, похоже на щиток от «максимки», что это? – Мишка задумчиво почесал двухдневную щетину.

– Ага, сейчас посмотрим, – пробормотала я, поставив рыжую от окислов металлическую пластину на попа, и пару раз плашмя ударила лопатой. Комья песка и лохмотья ржавчины осыпались, обнажая черную поверхность со следами светло-зеленой краски.

– Ты смотри, и правда пулеметный щиток. – Я удивилась и снова включила миноискатель. Но не успела сделать и шага, как тот снова пронзительно запищал. На этот раз Мишка проворно схватил лопату.

Не прошло и пяти минут, как он извлек на поверхность довольно увесистый золотистого цвета брусок с четким клеймом Госбанка СССР. Мишка слегка потер перчаткой чуть ниже, и тут же на поверхности выступили цифры 1000 и 99.9.

Можете себе представить, с каким усердием мы снова взялись за дело.

Однако, похоже, наше везение на этом закончилось. Мы тщательно проверили всю местность в радиусе пятисот метров, но, кроме трех стреляных гильз от нагана, больше ничего не нашли.

– Все. На сегодня хватит. Сейчас темнеет быстро, а нам еще выбираться. До машины топать километров пять. Не меньше, – взмолился Мишка.

– Жаль, навигатор сел. Ладно, забиваем место в компьютер и завтра с утречка продолжим. – Я с явным сожалением выключила чудо американской поисковой техники.

Сложив инструмент и находки в рюкзаки, мы двинулись в обратный путь. Конечно, по-своему Мишка был абсолютно прав. Поскольку передвигаться в кромешной темноте, да еще по малознакомой лесистой местности, – занятие отнюдь не из приятных. Однако, учитывая значимость находки, которая уже не косвенно, а напрямую указывала на то, что мы идем точно по следам пропавшего обоза, можно было плюнуть на все условности и переночевать прямо на месте в лесу.

– Опаньки! – Я резко затормозила. Мишка от неожиданности налетел сзади, незамысловато чертыхнулся и вопросительно воззрился на меня.

Я взглядом указала в сторону заросшей молодой сосновой порослью просеки, которая по прямой пересекала лес и упиралась в поле, где мы оставили свою машину. Вот там-то, рядом с ней, и наблюдалось неизвестное нам транспортное средство.

В такой глуши это было малоприятной неожиданностью. Я быстро расстегнула наплечную кобуру и поставила пистолет на боевой взвод. Мишка понимающе кивнул и, резко шагнув в сторону, бесшумно растворился в зарослях папоротника.

Чем ближе я подходила к нашей машине, тем больше неприятных ручейков пота сбегало по моей спине. За нашим «Лендровером» пристроился, сверкая на солнце, огромный «Хаммер» черного цвета со смоленскими регистрационными номерами. Рядом с ним парочка ребятишек нехилого вида откровенно пялилась на меня, нагло ухмыляясь.

Приблизившись и нацепив на лицо глупую улыбку, я как можно дружелюбнее прощебетала:

– Здравствуйте, мальчики, – и махнула перед мордоворотами удостоверением, естественно не раскрывая его, – Третий канал, «Губернские новости», отдел криминала. Собираем материал о «черных копателях», по заданию главного редактора, – затараторила я.

– Слушай сюда, матрешка, – невежливо прервал меня один из них. – «Аську» давай сюда, – и выразительно посмотрел на металлодетектор, который я несла на плече.

– Пожалуйста, – не убирая с лица идиотскую улыбку, я протянула ему прибор. – Только учтите, имущество казенное.

– Засохни, – подал голос второй. – Где остальные?

– Кто? – продолжала я разыгрывать недалекую телевизионную диву.

– Ты что, одна тут по лесам шастаешь?

– Да нет, что вы! Там еще наш телеоператор Мишка и Петрович, ну, местный участковый. – Махнула я рукой в сторону леса. – Отстали они, сейчас подойдут.

Услышав про оператора, а тем более о сотруднике милиции, мордовороты переглянулись и, мгновенно потеряв ко мне весь интерес, сосредоточенно уставились в сторону леса. Я же, ловко подпрыгнув, уселась попой на нагретый солнцем капот нашего «Лендровера», сложила ручки на коленях и, беспечно покачивая ножкой, принялась рассматривать одного из незнакомцев, по привычке составляя его словесный портрет. Так, рост примерно метр восемьдесят, крупного телосложения, волосы темно-русые, короткие, зачесанные назад, лицо овальное с ярко выраженной, как говорят, тяжелой нижней челюстью. Нос широкий, крупный, со старыми следами перелома носовой перегородки, глаза карие, глубоко посаженные, брови темные густые…

– Наташка! Ты где? – Наконец услышала я доносившийся из леса Мишкин голос. – Ау!

– Да здесь я, выходите быстрее, тут какие-то мужики. Мне страшно! – взвизгнула я и, нагло провоцируя карауливших меня верзил, резко соскочила с капота.

Мордовороты как по команде развернулись на сто восемьдесят градусов и пребольно схватили меня за руки. Я усмехнулась про себя. Сейчас такую святую наивность уже не встретишь в Первопрестольной. Здесь же, похоже, край непуганых идиотов. Я слегка присела, сильно оттолкнулась ногами и, сделав сальто, без труда выскользнула из их рук, в мгновение ока оказавшись позади неприятеля. Остальное было делом техники. Едва уловимый тычок согнутыми большими пальцами обеих рук в область шеи, и мордовороты тут же тяжело осели на траву, закатив глаза.

– Ну что, сама справилась? – Подоспевший, как всегда, вовремя Мишка обиженно засопел.

– Они в твоем полном распоряжении, – великодушно махнула я рукой и, удобно устроившись на широченном бампере теперь уже трофейного «Хаммера», стала наблюдать за Мишкиными манипуляциями. Ему хватило минуты, чтобы обыскать неподвижные тела и освободить их от разного рода серьезных взрослых игрушек. Улов получился весомым. Пара пистолетов Макарова, одна «Беретта» и два удостоверения сотрудников местного частного охранного предприятия.

Метод экстренного допроса, или, как говорят у нас в конторе, потрошения, признанным и виртуозным мастером которого, несомненно, был мой напарник, принес еще более интересный результат. Ну, как говорится, на ловца и зверь бежит.

### Москва, Лубянка, наши дни

…Генерал-лейтенант Тарасов, одетый по обыкновению своему в легкий льняной костюм светлокремового оттенка, сидел за огромным письменным столом, зеленое сукно которого, вне всяких сомнений, еще помнило грозного наркома госбезопасности. Имя его, впрочем, всуе не принято было поминать в этих стенах. По привычке покусывая дужку очков в тонкой золотой оправе, генерал задумчиво смотрел на килограммовый слиток банковского золота, который приволокла из смоленских лесов майор Наташа Ростова.

С одной стороны, находка этого предмета сильно осложняла дело, ибо рассматривать ее как случайную – значило откровенно закрывать глаза на вполне очевидные факты. С другой стороны, даже без заключения экспертов, которое, кстати, готовое лежало на столе, было ясно как день, что это – то самое золото. А сие обстоятельство как нельзя лучше работало на официальную версию, как говорится, било в самую десятку. Ростова, конечно, молодец. Хватка у нее бульдожья. Вцепится – не отпустит. Это же надо – раскопать в бездонном архиве ГУВД Москвы дохленькое дело об убийстве профессорши почти тридцатилетней давности, провести параллели и, что самое главное, – сделать правильные выводы. Такое, вне всяких сомнений, даже не каждому оперу со стажем по плечу. Конечно, милицейские эксперты – тоже молодцы, тут ничего не скажешь. Умели все-таки в советское время работать. Генерал вздохнул. Догадались же взять пробы и провести экспертизу золотого слитка с письменного стола в кабинете мужа убиенной. И не просто взять, а сделать сравнительный анализ, показавший: на месте убийства обнаружен слиток золота чистейшей 999-й пробы, по заключению химической экспертизы, из того самого груза, след которого теряется аж в 1941 году. Правда, тогда, в далеком семьдесят четвертом, дело по какой-то причине так до конца и не довели. И после долгих мытарств по разным кабинетам оно в итоге оказалось надежно заперто в архиве. Как Ростовой удалось за столь короткий срок построить вполне реальную версию, да в придачу в таком огромном лесном массиве, как смоленский, разыскать еще один золотой слиток, идентичный зафиксированному в мае 1974 года на месте убийства женщины в доме на Котельнической набережной? Лично для генерала это оставалось загадкой. А вот для Ростовой, похоже, такой фарт вполне в порядке вещей. Вон сидит себе напротив и как ни в чем не бывало кокетничает с Михаилом Суходольским, все-то ей нипочем.

– Товарищи офицеры, попрошу внимания, – генерал кашлянул в кулак, – Ростова, докладывайте.

Я, пригладив волосы, нараспев начала:

– 23 мая 1974 года в квартире на Котельнической набережной был обнаружен труп гражданки Блюмкиной Елены Владимировны, в девичестве Веретенниковой, 1923 года рождения. Красивая женщина, супруга известного хирурга, была убита тупым округлым предметом. Удар страшной силы был нанесен в правую височную область. Там же, в квартире, был обнаружен труп пресс-атташе посольства ФРГ в Москве, некоего Карла Вассермана, естественно гражданина Германии. Из квартиры ничего не пропало. Что подтвердили соседи и прибывшие потом сын и муж.

– Почему «потом»? И кто у нас муж и сын? – перебил генерал.

– Супруг Веретенниковой – профессор медицины Блюмкин, светило советской науки, обладатель всевозможных степеней и званий. Сын по образованию историк. На момент убийства оба были в служебных командировках и в Москве отсутствовали. Алиби у обоих просто железобетонное. Так вот, сыскари встали было в стойку, когда обнаружили в кабинете профессора большой слиток желтого металла. А уж когда получили результаты экспертизы, которая показала, что слиток этот из золота, причем высочайшей пробы, да еще и весом в целый килограмм, сами понимаете, такое началось… Учитывая тот факт, что находящийся на международном научном симпозиуме в Швеции супруг убитой был все-таки хирург, а не дантист, а также немалый вес слитка, суета вокруг убийства поднялась большая. Кстати, откуда в квартире взялся слиток золота, никто из домочадцев так и не смог объяснить. Интерес к этому делу подогревался еще и тем, что хозяин квартиры, как я уже говорила, был крупным ученым, лауреатом Государственной премии и дважды Героем Социалистического труда и вдобавок членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР. Ну а из-за мертвого иностранного дипломата, обнаруженного в центре Москвы, такая волна поднялась… Вполне естественно, что поначалу все заинтересованные службы стояли, как говорится, на ушах. Но вскоре дело резко затормозилось. Мощная следственная машина начала давать серьезные сбои прямо на глазах. А потом и вовсе все материалы по этому делу оказались в архиве. Громкое по сути дело спустили на тормозах. Но поскольку, как известно, в те былинные времена отношения между МВД и КГБ СССР были, мягко говоря, не совсем теплыми, да и доступа к особо важным и секретным материалам, как вы помните, даже у «важняков» нашей конторы практически не было, то, как говорится: «Пока волкодавы дрались, кость шавка утащила». Очень было похоже, что в этом деле сильно замешан кто-то из тогдашнего высшего политического руководства. В этом случае, согласитесь, все сразу встало бы на свои места. Дом-то стоит на Котельнической набережной – это вам не пятиэтажка в Бибирево. Правда, тут оказалось чисто. Никаких тебе кремлевских жен, отцов, любовников. На мой взгляд, в этом деле прослеживается еще одна странность. Ну кто у нас жертва? Профессорская жена – серая мышка, домохозяйка. Все просто и вроде бы понятно. Но во время осмотра в квартире был обнаружен тайничок, прямо как в кино, – аккурат под каминной полкой. А в нем – свидетельство о награждении капитана НКВД Веретенниковой Е.В. именным оружием! Вальтером модификации Р.38 К, и год стоит – 1944, причем за подписью самого Берии Л. П. Я, честно говоря, чуть с катушек не слетела. Веретенникова – девичья фамилия потерпевшей!

– Знаю я этот пистолетик с укороченным стволом, – прервал генерал доклад, видимо не упустив момент в очередной раз блеснуть эрудицией, – стоял с 1944 года на вооружении СС, Гестапо и СД.

– Совершенно верно, – я восхищенно посмотрела на начальника и протянула ему лист бумаги, – вот краткая справка.

– Молодец, Ростова, как всегда, поработала хорошо, основательно. Учись, Суходольский, – генерал передал справку моему напарнику, – зачитай вслух, заполни пробелы в своей эрудиции, я-то еще в советские времена с этим оружием сталкивался. Агенты «Штази» вовсю его пользовали. Правильно я говорю? А, Ростова?

– Так точно, товарищ генерал.

– Ну давай, Суходольский, мы ждем.

– В 1944 году Главное управление имперской безопасности – РСХА (Reichssicherheitshauptamt – RSHA), – еле выговорил Мишка по-немецки, – заказало партию укороченных пистолетов Р.38 для нужд СС, Гестапо и СД. Однако заказ был выполнен не Carl Walther GmbH, а фирмой Spree-Werke GmbH. На этих пистолетах уже не было фирменной эмблемы «Вальтера» в виде флажка, и на оружии стало ставиться новое оригинальное клеймо. Всего было изготовлено несколько тысяч укороченных вариантов, получивших обозначение Р.38 К. Длина ствола таких пистолетов составляла 72 мм. Патрон – 9 мм. Вместимость магазина – восемь патронов, – громко закончил Мишка и, вернув справку генералу, сел на место.

Генерал усмехнулся и продолжил, не глядя в документ:

– Мушка у этой модификации вальтера была выполнена заодно с затвором-кожухом и являлась его частью. Целик тем не менее был регулируемый. После Второй мировой войны бойцам спецподразделений ФРГ по борьбе с терроризмом требовался как раз такой небольшой пистолет для скрытого ношения. Специально для этой цели фирма Walther вновь наладила мелкосерийное производство укороченного варианта под обозначением Р.38 К. С 1974 по 1981 год было выпущено около 1 500 таких пистолетов. В них уже использовался патрон 7,65 мм Parabellum. В ГДР также использовали Р.38. В частности, такой укороченный вариант состоял на вооружении Министерства государственной безопасности (Ministerium fiir Staatssicherheit, «Штази»), – скороговоркой просветил нас генерал и кивнул в мою сторону – мол, Ростова, продолжай.

– Интересная деталь: безутешный вдовец, вернувшийся с конференции и немедля вызванный в прокуратуру, клялся и божился, что понятия не имеет о том, откуда у его благоверной пистолет, – продолжила я. – Твердил как заведенный, что предъявленные ему следователем для опознания документы на вальтер видит первый раз в жизни. Каково? Кстати говоря, на том историческом документике отпечатки пальцев были исключительно Веретенниковой. А сам пистолет при обыске обнаружен не был. Зато в том же тайнике найдена коробка с патронами, где не хватало именно восьми штук. Напомню, что емкость магазина этой модели пистолета – аккурат восемь патронов. Из тела пресс-атташе были извлечены три пули калибра 9 мм. На месте преступления обнаружены три стреляные гильзы того же калибра и маркировки, что и остальные в найденной коробке. Складывалась картина, что дипломата могла убить хозяйка квартиры. Но и это еще не все. В том же тайнике было обнаружено большое количество нехилых государственных наград. Причем все как на подбор боевые, в количестве, всем внимание, – восьми штук! Юбилейные медальки в расчет, естественно, не брались. Одних только орденов Боевого Красного Знамени пять штук! Документы выписаны всё на ту же гражданку Веретенникову. И опять профессор утверждал с пеной у рта, что понятия не имеет, откуда у его законной супруги взялись все эти награды. Получилось в срочном порядке отправить запрос в архив наградных дел, и вот – пожалуйста! – Я протянула генералу официальный бланк ответа, – Все орденские книжки подлинные. Только в личном деле Веретенниковой никаких отметок о награждениях нет, за исключением медалей «За боевые заслуги» и совсем уж массовой «За Победу над Германией», ну и весь набор «юбилеек». Но это уже всё – послевоенные награждения. В военкомате ничего толком мне сказать не смогли, только разводили руками. Самое интересное, воевала она отнюдь не летчицей, как можно было подумать исходя из наград, а простой медсестрой, Второй Белорусский. Да и то только с мая 1944 года, а в ноябре того же года она уже была демобилизована из действующей армии в связи с беременностью. Хотя в армию она призывалась изначально в июле 1941-го, но практически сразу пропала без вести, о чем в личном деле стоит соответствующий небрежный фиолетовый чернильный штамп. Видите, что получается? В личном деле одно, а в архиве наградных дел – совсем другое.

– В архиве собраны Указы Президиума Верховного Совета СССР, Приказы командующих фронтов о награждении за воинские заслуги во время Великой Отечественной войны с указанием наград и списков награжденных. В сопроводительных документах к ним – списки представленных к орденам и медалям и наградные листы с личной информацией о героях и, насколько я помню, даже с описаниями боевых подвигов, за которые произведены награждения. Или я, по старости лет, что-то путаю? – генерал удивился.

– Все-то оно так, товарищ генерал, но, к сожалению, как у нас часто бывает, наградные листы имеются в архиве далеко не ко всем наградам. Для части награжденных в делах имеется только сокращенная именная информация в списках Указов и Приказов, а описание подвига как такового вообще отсутствует. Это обусловлено тем, что по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 10 ноября 1942 года право производить награждения получили также командующие армиями, командиры корпусов, дивизий, бригад и даже полков. В наградных делах, охватывающих период с этой даты и до конца войны, кроме Указов Президиума Верховного Совета СССР и Приказов командующих фронтов содержатся приказы о награждениях, выпущенные непосредственно в воинских частях. К этим приказам наградные листы не были предусмотрены, а описание подвига содержится непосредственно в соответствующей строке списка награжденных. – Я развела руками.

– Ростова, – Тарасов вдруг подозрительно посмотрел на меня, – а скажи-ка мне, красавица, каким образом без моей подписи ты умудрилась не только отправить запрос в архив наградных дел, но и заполучить оттуда официальный ответ?

– Вы опять правы, товарищ генерал, грешна. – Я села прямо как примерная школьница на уроке, опустила глазки и сложила ручки на сдвинутых вместе коленках. – Съездила к ребятам, попросила. Они вошли в положение и помогли. Но я же старалась в интересах общего дела.

– Доиграешься ты у меня, точно говорю. Ростова, предупреждаю, чтобы это было в последний раз. А то я с вами так до пенсии не дотяну.

– Есть, товарищ генерал! – Я подняла голову и, посмотрев на начальника, увидела лукавые искорки в его обычно холодных как лед голубых глазах.

– Так где, говоришь, пропала наша медсестра? – спросил генерал.

– Под Смоленском. Откуда и призывалась. А дальше – полная неизвестность, вплоть до мая 1944 года.

– Опять Смоленск? – нахмурился Тарасов.

– Ну, это, скорее всего, простое совпадение. Хотя… всякое бывает. Я считаю, что со всей этой историей нужно разбираться очень вдумчиво. Но собирать информацию придется буквально по крупицам. Уж очень все в этом деле непонятно.

Теперь что удалось нарыть по основному направлению. Предположительно в двадцатых числах июля 1941 года из Смоленска, южная часть которого уже была захвачена немцами, вышла колонна из восьми грузовиков с ценностями Смоленского Главювелирторга. Отправка происходила в авральном порядке, прямо под самым носом у наступающих немцев. Поэтому официальная опись отправленных ценностей в архивах не сохранилась. По некоторым данным, груз составляли килограммовые золотые слитки, маркированные Госбанком СССР, и большое количество серебряных монет 1924 года выпуска номиналами 50 копеек и 1 рубль, к тому моменту уже вышедших из обращения. А также, возможно, имелось несколько ящиков с антикварными изделиями. Золотые слитки, вероятнее всего, были упакованы в стальные банковские сейфовые ящики по двадцать килограммов каждый, монеты – в брезентовые инкассаторские мешки. И ящики, и мешки по инструкции Госбанка СССР полагалось опломбировать. Покинув Смоленск, колонна почти наверняка взяла курс на восток, по Старой Смоленской дороге. По Минскому шоссе машины двигаться не могли в силу того, что оно к тому времени уже было перерезано танковой группой Гота в районе Ярцево. Но тем не менее известно, через двадцать километров колонна напоролась на немецкий десант и была вынуждена свернуть в сторону от шоссе. Лесной дорогой машины беспрепятственно вышли к реке Вопь. Поскольку все части отступающей 152-й стрелковой дивизии к тому моменту были уже на другом берегу, переправа была подготовлена к взрыву. Из сохранившегося в архиве рапорта командира роты саперов капитана Васюка следует, что колонна из восьми грузовиков вышла к мосту за сорок минут до запланированного подрыва. Три автомашины были сильно повреждены в бою, поэтому на восточный берег переправились только пять. Ящики из поврежденных машин перегрузили в оставшиеся на ходу полуторки. Получается, груз, по крайней мере на данном этапе, удалось сохранить полностью. Далее Васюк докладывает о появлении немецких мотоциклистов уже в тот момент, когда оставленная переправа была взорвана. Больше в рапорте Васюка о колонне нет ни слова. Логичнее предположить, что ценности проследовали дальше по единственной дороге в направлении деревни Остроумово. Потом следы колонны теряются окончательно.

– Насколько я понимаю, ящики перегружали не вскрывая. К чему было в спешке переправы нарушать банковские пломбы? – задумчиво произнес Суходольский. – Если это так, то откуда взялся найденный нами слиток?

– Ну, если объективно, то ни Васюк, ни уж тем более мы пока еще не знаем наверняка, что было в тех ящиках. Вполне вероятно, что это вообще не «наша» колонна. Совпадают пока только количество машин и их примерный маршрут, – парировала я.

– А что известно о дальнейшей судьбе фигурантов дела? – поинтересовался Тарасов. – Суходольский, перестань писать, что ты там все время конспектируешь?

– Мои гениальные мысли, – улыбнулась я.

– Ростова, отставить шутки! – Генерал хлопнул ладонью по столу.

– Итак, по порядку, – начал Мишка, деликатно откашлявшись в кулак. – Генерал Галиев Рашид Галиевич – начальник Смоленского Главювелир-торга, он, собственно, и контролировал отправку колонны. После того как машины покинули город, Галиев еще некоторое время оставался в Смоленске. Известно, что в ночь на 27 июля 41-го года противник окончательно замкнул кольцо окружения наших 16-й и 20-й армий. Последние же подразделения Красной армии покинули Смоленск в ночь на 29 июля. За исключением одного батальона 152-й стрелковой дивизии. По имеющимся данным, генерал Галиев погиб при выходе из окружения в составе указанного подразделения. Далее идет Глаголев Иван Тимофеевич, старший инкассатор Смоленского Главювелирторга, данных нет. Я хочу сказать, что с начала августа 1941 года и по настоящее время о нем ничего не известно. Официально – «пропал без вести». Гудков Сергей Владимирович, майор НКВД, до июля 1941 года – начальник Смоленского НКВД, ответственный за эвакуацию груза, по данным Министерства обороны, с августа воевал в составе партизанского отряда «Дед», погиб в сентябре 1941-го. Каким ветром его туда занесло – пока неясно. Будем разбираться.

– Кто отвечал за груз от МГБ? – Генерал встал и начал неторопливо прохаживаться по кабинету.

– От нашей «конторы» колонну сопровождал капитан Пустовалов Иван Иванович. Он также «пропал без вести», как следует из личного дела. Вот копия «Списка безвозвратных потерь командного и начальствующего состава 16 армии с 18 июля по 7 сентября 1941 года», входящий номер 08072,– Я достала листок в пластиковом файле. – Запись за номером 29 – «капитан НКВД Пустовалов И.И. пропал без вести». – Документ спланировал на стол генералу. – Интересная деталь: пропал он в июле 1941-го, а в сентябре того же года награжден орденом Боевого Красного Знамени «за выполнение особо важного задания командования и проявленные при этом мужество и героизм». Причем присутствуют и более поздние награждения. Второе «Боевое Знамя» – уже в июле 1942-го, и далее по списку вплоть до апреля 1945-го. Но это – по данным опять-таки наградного архива. В личном же деле, что любопытно, об этих награждениях тоже нет ни слова. Только стандартные записи. Окончил военные курсы НКВД тогда-то, приказы о присвоении очередных званий до мая 1941-го, когда он получил звание капитана, потом отметка о том, что «пропал без вести», и опять ничего нет до 15 апреля 1945 года. И, наконец, предпоследняя запись в личном деле – «…присвоено внеочередное специальное звание "полковник государственной безопасности’’». А 20-го апреля того же года: «Выбыл из списков части в связи со смертью».

– То есть, иными словами, по данным наградного отдела, в каждом конкретном случае награждался сотрудник, пропавший без вести? Или же он периодически выходил к своим, а потом опять пропадал? – генерал удивленно поднял брови.

– Не выходил, так как сведений об этом, даже со слов третьих лиц, в отделе кадров не зафиксировано. Из материалов личного дела напрашивается однозначный вывод: весь этот период он постоянно числился пропавшим без вести, – Суходольский закрыл папку с бумагами и положил ее на стол, – Как видите, ситуация полностью аналогичная тому, что мы имеем по гражданке Веретенниковой. По-моему, параллель налицо.

– Точнее, не аналогичная, а алогичная, – опять пошутила я.

– Не зубоскаль, – сердито оборвал меня генерал, – дело серьезное, а вы прямо как дети малые.

– Я думаю, выйди он в расположение регулярных частей Красной армии, в личном деле сей знаменательный факт тут же в обязательном порядке зафиксировали бы особисты. И вот уже наш храбрый капитан валит лес где-нибудь на Соловках, а может быть, не дай бог, воюет в составе какого-нибудь штрафного батальона. Но там, по счастью, ничего больше нет. Кроме, конечно, повторюсь, многочисленных приказов о награждениях. Мне кажется, кадровики, как всегда, что-то напутали. Ибо такого попросту быть не могло. Особенно учитывая крайне непростую специфику того исторического момента. Отступление Красной армии по всем фронтам. Сдача Киева, Минска, немцы в Смоленске. Практически у ворот Москвы! Расстрел генерала Павлова. Даже не могу себе представить, что же такое в то время можно было совершить, чтобы получить «Красное Знамя», числясь при этом пропавшим без вести. Если только в одиночку остановить танковую армаду Гудериана у стен Кремля? – развела я руками.

– Ростова, вы по молодости лет еще очень много чего не можете себе представить. А я всегда учил вас не торопиться с выводами. Возможно, здесь мы имеем дело с недобросовестным отношением к своим служебным обязанностям отдельных штабных служб. А может, все намного серьезней. Возможно, капитан Пустовалов выполнял какое-то важное задание в тылу у немцев. Необходимо максимально прояснить ситуацию. Тогда значительно легче будет разобраться со всеми этими нестыковками. А значит, и со всем делом в целом. – Генерал махнул рукой, разрешая мне сесть. – Теперь надо в срочном порядке найти родственников Пустовалова и переговорить с ними. Возможно, они внесут ясность в ситуацию с наградами. И, чем черт не шутит, возьми переснять из личного дела фотографию Пустовалова. Покажешь родственникам. Да пусть посмотрят внимательно, он ли на том снимке запечатлен.

– Товарищ генерал, вы будете удивлены, но фотография Пустовалова в личном деле отсутствует. А насчет родственников… я уже все проверила – воспитывался в детском доме, жениться, видимо, не успел. Во всяком случае, документов никаких на сей счет не сохранилось. Соответственно, можно сделать предварительный вывод о полном отсутствии родственников. Поэтому все награды так и остались лежать вместе с орденскими книжками в архиве наградного отдела. Хотя, по логике, после смерти героя их должны были передать на хранение родственникам.

– А формулировка? Почему не вручались? – продолжал удивляться генерал.

– Стандартная формулировка: «В связи с невозможностью вручения».

Генерал хмыкнул:

– Последнее время постоянно ловлю себя на мысли: а существовал ли в реальной жизни такой человек – капитан Пустовалов Иван Иванович? Ладно, Ростова, мне все ясно – по этому вопросу пока отбой. Попробую разобраться сам. Будем подключать связи в других ведомствах, поскольку официальными запросами тут делу явно не поможешь. Отписками закидают. Суходольский, – генерал вспомнил наконец о моем напарнике, – поднимешь архивы центральных московских газет за сентябрь-октябрь 1941 года. Приказы о награждениях высшими орденами, как правило, печатались в центральных изданиях. Возможно, именно там следок какой и проявится. Должно же всему этому быть логическое объяснение. Перешерстишь именно подшивки газет, оцифрованные материалы практически всегда содержат серьезные огрехи. Надежды, конечно, мало, но попробовать стоит. Если в прессе ничего нет, то, скорее всего, Пустовалов находился на нелегальной работе. И самое время еще раз провести самым тщательным образом осмотр квартиры Веретенниковой на Котельнической набережной. Я, конечно, понимаю, что прошло уже больше тридцати лет, но… чем черт не шутит. Вдруг какой тайничок забытый отыщется? Все же техника сейчас не то что раньше. Обязательно захвати с собой наших спецов, пусть колдуют как хотят, но вытрясут из этой квартиры все возможное.

– Товарищ генерал, я тут на днях заскочила по этому адресу… ну так, осмотреться…

– Осмотрелась? – прямо-таки взревел генерал. – Нет, Ростова, ты у меня точно допрыгаешься!

– Но это опять же в интересах общего дела. Я попросила наших экспертов, и они просканировали квартирку по всем правилам. Все чисто. Самого академика, правда, уже в живых нет, там проживают его сын с женой. Ничего путного они так и не сказали.

– Понятно. Суходольский, что у нас сегодня на десерт? – Тарасов даже не взглянул в мою сторону.

– Во время проведения спецоперации в Смоленском лесном массиве на нас с Ростовой вышли люди некоего Филиппа Шварца, известного местного предпринимателя. Примечательно, в прошлом он – капитан милиции, а ныне бизнесмен. Но это, так сказать, официальный статус. Правда, по милицейским сводкам нигде за последние пять лет после увольнения из органов не проходил. По имеющейся у местных сыскарей информации, контролирует большую часть «черных копателей», промышляющих в основном в Дорогобужском районе Смоленской области. Задержанные нами, а точнее капитаном Ростовой, в лесу колоритные личности – обычные «быки». Интересующей нас информацией не владеют. Находились там по приказу этого Шварца. Утверждают, что проверяли сигнал, поступивший от осведомителей, они его проверили, вот и все. Мы можем сделать вывод, что оперативная работа в команде Шварца поставлена на достаточно высоком уровне.

– Мне пока не совсем понятно, что за бизнес у него? Вроде же просто торгует раритетами Второй мировой. Или все же банально стрижет деньги с копателей? – Генерал обвел выразительным взглядом присутствующих.

– В том-то и дело, что ни то ни другое. Здесь все сложнее. Не тот масштаб. В местном УВД утверждают, что все попытки взять Шварца на чем-нибудь горяченьком, к сожалению, так и не увенчались успехом. Опера подергались было да и плюнули на него. Впрочем, бывший начальник смоленского розыска, он сейчас на пенсии, выдвинул, на мой взгляд, интересную версию. Он уверен, что Шварц со своей командой что-то ищет. Но при этом военные трофеи, в обычном смысле этого слова, абсолютно не его профиль. Этим, скорее всего, и объясняется неэффективность работы местных сыскарей. Нашего фигуранта определенно интересует что-то другое. Но что именно – мы пока не знаем. – Суходольский пожал плечами.

– А если Шварц со своими людьми ищет то же, что и мы? – решила я вмешаться в мыслительный процесс мэтров розыска.

В кабинете повисло молчание. Генерал кашлянул в кулак и, прихлопнув на столе несуществующую муху, несколько секунд рассеянно смотрел на меня и вдруг рявкнул:

– Этого Шварца – срочно в разработку! Делайте что хотите, но чтобы завтра к вечеру у меня по нему была ясная картина. Если вопросов нет, то по коням.

### Москва, май 1974

– Осмотр проводится в светлое время суток при естественном дневном освещении. – Следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Константин Иванович Мазин привычно бросил грустный взгляд на часы. – Осмотр начат в 14.57, по адресу: Котельническая набережная, дом 1, квартира 5-бис. Помещение находится на втором этаже. Комната, которая является местом преступления, – прямоугольная, первая направо от входа в квартиру, занимает площадь 30 квадратных метров. В коридор выходят еще три двери: одна на кухню, вторая в спальню и третья – в санузел. Прямо напротив двери два окна с эркером. Створки открыты, выходят во двор. Справа, при входе, расположен шифоньер темного цвета. В правом большом отделении висят на плечиках: пальто мужское зимнее с каракулевым воротником светлого цвета, женская норковая шуба, два мужских костюма, четыре женских кримпленовых платья, два ситцевых сарафана. В левом отделении на полках лежит постельное белье. Все чистое, выглаженное, аккуратно сложено в стопки. В углу слева – кожаный диван с высокой спинкой. Над ним на стене несколько фотографий в рамках. Посреди комнаты круглый стол, накрытый скатертью ручной вышивки. На столе фарфоровый чайник, – Мазин кончиками пальцев поднял его, – работы Кузнецова. Чашка чайная с синей каймой, с остатками темной жидкости и характерным запахом чая. Сахарница круглая бесцветного стекла наполовину наполнена белыми кубиками, по внешнему виду похожими на рафинад. На чайнике, чашке и сахарнице видны отпечатки пальцев. Записали? Так, далее: на полу у левой стены женщина, лежащая на животе, лицом вниз, головой к окну, – следователь взял со стола паспорт и перелистнул страничку, – Блюмкина Елена Владимировна. Голова повернута влево и касается лбом ножки дивана. Правая рука откинута в сторону. Далее… Семенихин, успеваешь записывать? – Уловив кивок лейтенанта, сидящего за столом и кропотливо составляющего протокол осмотра места происшествия, продолжил:

– На чем я остановился? Так: левая рука вытянута вдоль тела. На голове в области теменного бугра округлая припухлость диаметром пять сантиметров. На правой височной области прямолинейная рана длиной в четыре сантиметра с неровными осадненными краями. Рана направлена сверху вниз и внутрь. Вокруг головы темное пятно размером примерно двадцать сантиметров на десять. На убитой домашний халат зеленого цвета, поверх него – безрукавка из темного овчинного меха.

Мазин махнул рукой эксперту и тот зачастил:

– Трупные пятна выражены незначительно. При надавливании пропадают. Трупное окоченение не выражено. Глаза закрыты, роговицы глаз блестящие, прозрачные. Рот приоткрыт, язык находится за зубами. Ребра, грудина, кости тела на ощупь целы. Других повреждений на трупе женщины не обнаружено. Предположительно, смерть наступила примерно в диапазоне между одиннадцатью и двенадцатью часами, то есть около трех часов назад. – Эксперт снова склонился над телом.

– В центре комнаты шерстяной ковер красного цвета размером… – следователь опять бросил тоскливый взгляд на понятых, пожилую пару, притулившуюся на диване, – примерно полтора метра на два. Далее. У окна тело мужчины, на вид АО-45 лет, нормального телосложения. Температура при измерении в прямой кишке равна 34 градусам по Цельсию. Трупные пятна незначительно выражены на правой боковой части тела. При надавливании исчезают. Трупное окоченение слабо выражено в группе жевательных мышц. Глаза закрыты, роговицы блестящие, прозрачные. Носовые отверстия содержат засохшую кровь. Грудная клетка цилиндрической формы, ребра и грудина на ощупь целы. Под грудиной – входное пулевое отверстие. Выходного отверстия нет. Кости конечностей на ощупь целы. Тело расположено на правом боку в позе «эмбриона», вследствие огнестрельного ранения в область живота, вероятно и повлекшего смерть, – Мазин бросил вопросительный взгляд на эксперта и, уловив едва заметный кивок, продолжил: – Теперь по документам. – Мазин взял со стола темно-синюю книжицу с тисненым имперским орлом. – Карл Вассерман, гражданин ФРГ… Только этого нам не хватало! Далее, дипломатическая карточка пресс-атташе посольства ФРГ в Москве. – Следователь оторвал взгляд от документов. – Семенихин, срочно вызывай посольских и следственную группу с Лубянки, пускай летят сюда в темпе и сами эту кашу расхлебывают.

Мазин недовольно повернулся, ощутив на плече легкое прикосновение Голикова – курсанта Высшей школы милиции, присланного на стажировку из Главного следственного управления.

– Товарищ майор, пройдите, пожалуйста, в соседнюю комнату.

Мазин скривился и все же двинулся в указанном направлении. Он оказался в полумраке то ли кабинета, то ли библиотеки. Мазин остановился за спиной стажера и, проследив за его взглядом, замер на месте. На зеленом сукне письменного стола, рядом с большой бронзовой чернильницей, как ни в чем не бывало лежал большой слиток желтого металла. маслянисто сверкая угловатыми гранями в полумраке комнаты. Следователь вдруг почувствовал, как внизу живота мгновенно образовалась пустота. На непослушных, враз ставших ватными ногах он сделал два шага до стоящего в полумраке кресла и в изнеможении упал на мягкий плюш.

– Всё – приехали. Стоп. Ничего больше не трогать! Семенихин, ты вызвал комитетчиков?

– Уже едут, – доложил стажер. – Тут вот еще под каминной полкой коробку нашли…

Мазин показал рукой:

– Поставь на стол. – Тяжело поднялся и, достав чистый носовой платок, двумя пальцами осторожно приоткрыл картонную крышку.

И снова обессиленно упал в кресло.

– Руками ни к чему не прикасаться! Сидим и спокойно ждем коллег с Лубянки. Всем понятно? – Голос у следователя сел, он почувствовал, как в горле пересохло, а в затылок как будто воткнули раскаленную иглу.

### Смоленск, июль 1941

– Рашид Галиевич, батальоны докладывают: немцы уже полностью заняли южную часть города. С минуты на минуту они перережут последнюю, пока еще свободную дорогу на Москву. Нужно срочно отправлять колонну. Иначе я не могу ничего гарантировать, – закричал начальник НКВД Смоленска, выслушав доклад и положив телефонную трубку.

– Товарищ Гудков, я все понимаю, но команды из Москвы пока не было. Значит, будем ждать, майор.

Во дворе со страшным грохотом разорвался крупнокалиберный снаряд. В кабинете начальника Смоленского отдела Главювелирторга Галиева осыпались все стекла. Но ни начальник НКВД города Гудков Сергей Владимирович, ни хозяин кабинета, казалось, даже не обратили на это внимания.

– Товарищ генерал, – без разрешения заглянул в кабинет молоденький лейтенант, – связи нет.

– Черт знает что. – Гудков тяжело опустился на стул и, сняв фуражку, бросил ее на засыпанный штукатуркой и осколками стекла стол. – Немедленно высылайте делегата связи, и чтоб через пять минут связь была восстановлена!

Над площадью совсем низко с характерным звуком, напоминающим тонкий визг, пронеслись два «Мессершмитта», поливая все вокруг из пулеметов. Отпрянувший было от окна Рашид снова выглянул. Грязная, вся в засохших комьях глины «тридцатьчетверка» с выведенным белой краской номером «145» на башне и восемь новеньких полуторок, крытых брезентом, с надписью на синих деревянных бортах «Почта», как заговоренные, абсолютно невредимыми стояли в тени пыльных тополей.

– Не понимаю, что мы ждем. Немцы уже в двух кварталах отсюда. – Гудков тоже мрачно посмотрел сначала в окно, а потом на сидящего в углу кабинета уже немолодого, но жилистого, спортивного телосложения капитана с тремя эмалевыми шпалами на темно-синих петлицах. Этот офицер МГБ приехал два часа назад, с порога по-свойски, за руку, поздоровался с Рашидом Галиевичем, уселся в уголок и с тех пор не проронил ни слова.

– Сергей Владимирович, познакомьтесь, – поймав взгляд Гудкова, проговорил Галиев, – капитан Пустовалов Иван Иванович. Он поедет с вами. Специально прибыл к нам из Москвы. Но общее руководство в любом случае остается за вами. – Генерал сцепил руки на затылке и, потянувшись, опять посмотрел за окно.

Еще вчера все улицы города были забиты беженцами. Автомашины, повозки, велосипеды и подводы, груженные домашним скарбом, непрерывно двигались в сторону Москвы. Этот огромный и, казалось, неиссякаемый поток людей закончился к утру сегодняшнего дня. Это могло означать только одно: немцы ворвались в город. И все те, кто не успел уйти на восток, так и остались по ту, другую, сторону фронта. Теперь шоссе за окном было пустынно. Ветер лениво гонял по щербатому асфальту тучи бумаг, кругом валялись брошенные во время последнего воздушного налета вещи. В пыльном кювете догорала, завалившись на бок, «эмка».

– Не понимаю, к чему этот риск? Почему нельзя было отправить весь груз по железной дороге? Позавчера же отправляли спецвагон в Москву, что мешало прицепить еще один? – продолжал возмущаться Гудков. – Что они там ждут? Пока немцы проедут по этой самой улице? – И майор с досадой кивнул на окно.

– И тем не менее, майор, будем ждать. – Галиев повернулся к присутствующим и укоризненно посмотрел на начальника НКВД: – Вы, товарищ Гудков, кадровый офицер и должны лучше моего знать, что бывает с теми, кто не выполняет приказы.

Галиев, высоченного роста татарин, стриженный налысо, застегнул новенький китель с двумя генеральскими золотыми ромбами в петлицах, продолжил:

– Тем более, я считаю, Москве видней, когда и каким способом отправлять груз. Видимо, на этот счет имеются определенные оперативные соображения, о которых нам с вами знать необязательно. От нас требуется только одно – выполнить приказ.

Еще три дня назад он был сугубо штатским человеком. Однако начальство в Москве, вероятно, вспомнило его боевое прошлое. В молодости Рашид несколько лет отчаянно дрался с басмачами в песках Туркестана. О его кавалерийском эскадроне ходили легенды, но сейчас о лихом красном командире напоминал только потемневший орден Боевого Красного Знамени на груди.

– Но связи с Москвой нет. И, учитывая сложившиеся обстоятельства, неизвестно, сколько времени займет восстановление линии, – продолжал нервничать начальник НКВД.

– Товарищ Гудков, я повторяться не буду, всем ждать. И, кстати, дайте команду, пусть еще раз проверят грузовики.

– Механики уже занимаются.

– Хорошо. Сопроводительные документы и опись у кого?

– Один экземпляр у меня, второй – у старшего инкассатора.

Телефон на столе, усыпанном битым стеклом, зазвонил так неожиданно, что все присутствующие невольно вздрогнули.

– Слушаю, товарищ Шестой, Березина на связи, – начальник Ювелирторга поднял трубку, – так точно, все готово к отправке. Немцы от нас в двух кварталах. Проскочат, уверен. Понял. Разрешите приступить к выполнению задания? Есть.

Рашид положил трубку на рычаг аппарата и кивнул Гудкову:

– Можете выдвигаться. Помните о неукоснительном выполнении всех без исключения инструкций. Колонну поведете по Старой Смоленской дороге, на шоссе Минск – Москва ни при каких обстоятельствах не соваться, оно перерезано немецкими танками в районе Ярцево, – Рашид Галиевич внимательно посмотрел на Гудкова, – Напоминаю, движение строго по графику, остановки делать только в установленных пунктах. Очередность машин в колонне по возможности не менять. Надеюсь, вы полностью отдаете себе отчет в том, что груз не должен попасть к немцам, независимо ни от каких обстоятельств? Вы – в замыкающей машине, капитан Пустовалов – в головной. Все понятно? Вопросов нет? Тогда приступайте к выполнению, иначе действительно будет поздно. И помните, контроль за ходом операции осуществляет нарком внутренних дел. Лично.

– Есть приступить к выполнению задания! – Гудков бросил руку к фуражке, отдавая честь, с облегчением вздохнул и, несмотря на явную склонность к полноте, проворно выскочил из кабинета. Бегом пересек большую приемную, кубарем скатился на первый этаж, где в томительном ожидании курили бойцы, и, отдав команду «По машинам!», выскочил на улицу.

…По обе стороны пустынной дороги тянулся бесконечный березняк. Колонна, беспрепятственно миновавшая пригороды Смоленска, начала движение в сторону Вязьмы. Пылившая впереди «тридцатьчетверка» угадывалась только по реву мотора. Гудков, ехавший в замыкающей машине, по пояс высунулся из кабины, пристально вглядываясь в небо.

– Товарищ майор, вы бы сели в кабину. Если что, самолеты издалека услышим.

Гудков недовольно покосился на водителя, но сел нормально, откинулся на спинку сиденья и даже постарался придать своей позе некоторую беззаботность, продолжая, впрочем, тревожно коситься на небо. Раньше он никогда не был трусом. Храбро сражался в Гражданскую, рвался воевать в Испанию, и не его вина, что начальство решило оставить его в родном городе. Родина решила, что в своем кабинете он нужнее, чем в оливковых рощах Гренады, где сражался с фашистами и умирал братский испанский народ. Но в один роковой день все изменилось. Тогда его, начальника городского угрозыска, арестовали по ужасному в своей нелепости обвинению в связи с английской разведкой. И потом уже ничто для него не имело значения: ни кошмар ночных допросов, ни издевательства молодых, не знающих жалости следователей, ни даже внезапное освобождение. Он сам каждой клеточкой своего организма чувствовал, что некий стержень внутри него сломался. Он продолжал ходить на работу, ловить преступников, подписывать уголовные дела, но это был уже совсем другой человек. Человек, который боялся. Боялся сделать что-то не так и вновь оказаться в сырых подвалах областного НКВД.

«А теперь на мою голову свалился еще этот капитан из Москвы, – неприязненно подумал Гудков, – значит, мне по-прежнему не доверяют». И он снова почувствовал, как неприятный холодок страха разрастается в груди.

Гудков опять тревожно посмотрел на небо. Высоко, среди легких перистых облаков, медленно ползли на запад три тяжелых бомбардировщика ТБ. Вокруг них, то пчелами взмывая вверх, то ястребами падая вниз, резвилась пара краснозвездных истребителей сопровождения.

Внезапно совсем низко над дорогой, едва не задевая своими серебристыми брюхами брезентовые тенты автомашин, пронеслись два «Мессершмитта». Снова высунувшийся из кабины Гудков, казалось, даже разглядел бледное лицо немецкого летчика. Через мгновение вражеские самолеты ушли уже далеко, но впереди было хорошо видно, как они заходят на вираж, набирая высоту и перестраиваясь для атаки. Майора прошиб холодный пот. Он сразу понял: пара заходов с воздуха – и от колонны ничего не останется. Однако с высоты, стремительно набирая скорость, наперерез им решительно шел в бой советский истребитель. Строй немецких машин смешался, пара разошлась в стороны, пытаясь уйти от внезапной атаки. Но было поздно. Из-под крыльев советской машины брызнули огнем пулеметы, один из немцев задымил и сразу, быстро теряя высоту, потянул в сторону леса. Второй немецкий самолет свечой взмыл вверх, пытаясь сбросить с хвоста юркую краснозвездную машину.