Бернар Вербер
Ход королевой

Bernard Werber

La diagonale des reines

© Editions Albin Michel et Bernard Werber – Paris 2022

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Венсану Багяну – другу, мыслителю-новатору, писателю, композитору, переводчику и моему лучшему партнеру по шахматам во множестве жизней

У каждого человека есть дубликат – Немезида.

Это не родственная, а окаянная душа. При случайной встрече они немедленно друг друга узнают и принимаются беспрестанно друг другу пакостить. Это неотъемлемая часть их жизненного пути. Ведь в подсознании у них сидит уверенность, что только в этой борьбе они поймут, кто они такие на самом деле. Так наш лучший учитель может оказаться нашим худшим врагом.

Эдмонд Уэллс. Энциклопедия относительного и абсолютного знания

Часть 1. Две маленькие злюки

1

– В конечном счете в жизни ты всегда одинока. Уж я-то это знаю, чувствую, понимаю. Поэтому надо бороться за то, чтобы вокруг тебя всегда были другие люди. Ты согласна со мной?

Николь О’Коннор прижимается лицом к решетке клетки с белой мышкой.

– Мне нравится представлять, что тебе тоже хочется завести друзей, возлюбленных, товарищей по играм, они придадут твоему существованию больше смысла…

Бирюзовые глазищи одиннадцатилетней девочки смотрят в красные глазенки пугливого грызуна.

– Не говоря о том, что ты, как и я, оказалась далеко от своих сородичей и не можешь с ними общаться.

Она корчит разочарованную рожицу.

– Преподаватель естественных наук запер меня в классе одну в наказание за то, что я не захотела тебя убивать.

Мышь навострила ушки, кончик ее мордочки трепещет – она нюхает завораживающую ее массу розовой плоти.

Человеческое существо подходит еще ближе и спокойно объясняет ситуацию мыши, словно та способна понять слова:

– Раскрою тебе правду: я должна была вскрыть скальпелем твое тельце и заглянуть внутрь. Это называется «опыты по вивисекции». По мне, никакая это не наука, а ужас-ужас, убийство ни в чем не повинного существа. Получается, тебя произвели на свет для того, чтобы без всякой пользы принести в жертву…

Она встряхивает светлыми волосами, у мыши это вызывает еще больше интереса.

– Я отказалась от этого варварства, и учитель не нашел ничего лучшего, чем запереть меня на переменке в пустом классе, чтобы я «поразмыслила» о своей «глупости». Кажется, я уже все обдумала.

Она тяжело вздыхает.

– Я осознала свою «глупость» и ощутила еще больше близости к вам, «глупышкам».

Девочка отодвигает щеколду, приоткрывает дверцу клетки и выпускает мышь на волю. Та шмыгает по классу, обследует все углы, потом направляется к большой клетке, в которой кишат мыши.

– Хочешь к своим подружкам?

Николь О’Коннор открывает дверцу клетки, где заперта целая стая белых пленниц.

Грызуны счастливы обрести свободу.

Этим белокурая девочка не ограничивается. При помощи тонкой линейки она отжимает язычок замка в двери класса, где должна была сидеть взаперти. Путь свободен. Мыши выбегают из класса. По зданию школы-интерната Джеймса Кука в Мельбурне разбегаются шестьсот сорок мышей.

До Николь уже доносится истошный девчачий визг, вскоре ему начинают вторить чуть менее истошные вопли мальчишек.

Николь с улыбкой размышляет: «В силу своей численности эти зверюшки могут вызывать страх у куда более крупных, тяжелых, могущественных созданий».

Она восхищена хаосом, который создала. Грызуны носятся повсюду, вкусив, наконец, свободы, которой были лишены с рождения. Они охвачены эйфорией, люди – паникой.

Одни ученики залезают с ногами на стулья, другие кричат и пытаются – без особого успеха – давить мышей каблуками.

Проще убивать животных, сидящих в клетке, чем бегающих на свободе, верно?

Шестьсот сорок освобожденных грызунов, естественно, сбиваются в плотную стаю и сеют в коридорах ужас среди гигантов, хотя видят только их обувь и ноги.

Учителя тоже удивлены и напуганы. Уборщики носятся с вениками, пытаясь сдержать расползание докучливого явления, но белые мыши слишком малы и шустры, чтобы их ранить, тем более отлавливать.

Николь О’Коннор как ни в чем не бывало покидает класс и идет по следу «своей» мышиной стаи. Ей становится ясно, что ученики и учителя вокруг нее догадываются, что это она устроила весь переполох, и теперь относятся к ней с уважением.

Зря учитель запер меня одну. Я ведь его предупреждала, что НЕ ВЫНОШУ одиночества.

2

Нет, я не могу не вмешаться.

В тот же самый день, в 1600 километрах от Мельбурна, в коридоре школы в Нью-Йорке другая девочка, тоже одиннадцати лет, по имени Моника Макинтайр, пристально наблюдает за сценкой, от которой ей делается нехорошо.

Ватага из пяти ребят, трех девчонок и двух мальчишек, пинает ногами лежащую на полу заплаканную, стонущую от боли девочку и как будто наслаждается своим занятием.

– Мерзкая лесбиянка! Все видели, как ты целовалась с девчонкой! Вот тебе, получай!

Моника Макинтайр незнакома с жертвой, но ей невыносимо наблюдать это истязание. Недолго думая, она хватает огнетушитель и обдает пятерых школьников пеной, метя им в глаза. Те от неожиданности отскакивают от своей жертвы и, покрытые с головы до ног углекислым снегом, наступают на Монику, как зомби, но та выпускает новую струю пены, чтобы держать их на удалении. Один из мальчишек стирает с лица белый снег и кидается на нее, выставив перед собой руки. Моника вынуждена нанести ему огнетушителем удар в пах. Он с воплем падает на пол и корчится от боли, схватившись за низ живота.

Отовсюду сбегаются школьники. Их взорам предстает удивительная картина: четверо в углекислом снегу, пятый валяется на полу, растрепанная девочка утирает слезы.

Тут как тут учитель физкультуры, он наклоняется к пострадавшему пареньку, издающему глухие стоны, и помогает ему восстановить дыхание.

Моника Макинтайр, стоящая в двух шагах от них, не испытывает ни малейшего сострадания к мучениям пострадавшего.

– Ты что, с ума сошла? – кричит учитель.

Длинноволосая брюнетка с большими глазами, в зрачках которых учитель отражается, как в двух зеркалах, спокойно выдерживает его взгляд.

Не надо никаких объяснений, этот взрослый мнит себя всезнайкой, я для него безмозглая малолетка – думает она.

Толпа любопытных разрастается, и Моника удаляется, не вынеся криков и жестикуляции сверстников.

Возбуждение моих соплеменников, как всегда, смехотворно и невыносимо.

Моника запирается в туалетной кабинке, садится на крышку унитаза и мысленно расставляет точки над i.

Пусть беснуются без меня. Лучше я спокойно побуду в одиночестве. НЕ ВЫНОШУ всех этих болванов.

3

– Что на тебя нашло?

После эпизода с освобождением шестисот сорока мышей Николь О’Коннор отчислили из мельбурнской школы-интерната Джеймса Кука. Она вернулась к отцу, в Новый Южный Уэльс, в прибрежное ранчо близ Питерборо. Ранчо носит название ROC, по инициалам владельца, Руперта О’Коннора.

Отец и дочь сидят во внутреннем дворике. Николь нравится ранчо. Справа от нее раскинулась бескрайная равнина, слева высится холм, впереди утес, за ним океан.

– Учитель запер меня одну в классе… – объясняет девочка.

Отец читает письмо директора школы-интерната.

– Верно, в наказание за твой отказ проводить опыты по биологии.

– От меня требовали замучить мышь, – говорит Николь. – В любом случае я не выношу одиночества.

– Надо же! Почему это?

– Когда мной никто не интересуется, у меня возникает впечатление, что я… что меня вообще не существует.

Отец приподнимает бровь.

– Как это «не существует»?

Громко, отчетливо произнося каждый звук, девочка чеканит:

– Я НЕ ВЫНОШУ ОДИНОЧЕСТВА.

Она содрогается от одного воспоминания о том, что испытала в то короткое мгновение, когда осталась одна.

– Никогда-никогда не хочу снова пережить этот кошмар – остаться одной в комнате, где на меня некому смотреть. Мне нужны чужие взгляды, нужен запах других людей, нужно все время находиться среди них.

– Где тут связь с мышами?

– У той зверюшки был такой вид, словно она переживала то же самое, что и я. Я ее освободила, устранила неудобство и для нее, и для себя. Мы обе возобновили нормальное существование, воссоединившись со своими сородичами.

Руперт качает головой – дает понять, что не прочь выслушать аргументы.

– Желание быть с другими – это нехорошо, да, папа?

Он постукивает согнутым пальцем по подбородку в знак напряженного размышления.

– Общительность – дело, конечно, хорошее, но у меня впечатление, что желание находиться среди людей подтолкнуло тебя к несколько несоразмерному поступку.

Николь О’Коннор пожимает плечами, огорченная тем, что ей так трудно добиться понимания.

– По-твоему, папа, у меня агорафобия?

– Нет, агорафобия – это страх открытого пространства. Со временем смысл этого понятия забылся. Для твоей проблемы есть другой термин – аутофобия.

– Это еще что такое?

– Аллергия на одиночество. Само слово происходит от греческих корней «ауто», что значит «сам», и «фобия», страх.

– Аутофобия? А что, это словечко мне нравится. Я с ним согласна. Это болезнь? Она лечится?

– Возможно. Но вряд ли лекарствами от нее служат наказания и внушение чувства вины.

Отец долго смотрит на Николь, а потом громко хохочет.

– Прочь сомнения, ты же моя родная дочь! – он крепко ее обнимает. – Я точь-в-точь как ты, Никки, мне тоже хочется находиться среди людей, мне подавай постоянное движение вокруг, я тоже не люблю оставаться один. Хочу кое в чем тебе сознаться: всем, чего я до сих пор добился, я обязан своему желанию верить в силу коллектива и презрению к индивидуализму.

Николь в полном восторге. В своем белом платьице с кружевами она выглядит малюткой по сравнению с гигантом-отцом – толстошеим, пузатым, с двойным подбородком.

Руперту жарко, он утирает платком потный лоб. Налив дочери лимонаду, он принимается раскачиваться в кресле-качалке.

– Лучше делать ставку на количество людей, работающих вместе, а не на достоинства отдельных индивидуумов.

Он достает из коробки из слоновой кости с перламутровой инкрустацией сигару, нюхает ее, вертит толстыми пальцами. На крышке коробки надпись Cigares Romeo y Julieta. La Havane. Николь обращает внимание на этикетку с ценой: 217 долларов/штука.

Он подносит люксовую сигару к мини-гильотине, обрезает кончик и закуривает при помощи крохотного огнемета.

– У тебя добротные корни, Никки. Жаль, что мы редко видимся. Но теперь, когда тебя отчислили из школы, ты сможешь жить здесь и учиться удаленно. Так мы сможем лучше друг друга узнать.

Он выпускает облачко синеватого дыма.

– Из чего-то, выглядящего совсем неважно, может проклюнуться что-то хорошее. Так или иначе, мне жаль, что я мало тобой занимался. После смерти твоей матери мы с тобой отдалились друг от друга, теперь я намерен наверстать упущенное. Предлагаю тебе остаться здесь, будешь готовиться заменить меня на ранчо и заодно продолжишь учебу.

Николь пьет маленькими глотками лимонад. Издали до нее доносится собачий лай, потом слышится блеяние. На ранчо возвращается одна из овечьих отар, ее гонит конный пастух. Он важно восседает в седле, одетый на манер ковбоев американского Дальнего Запада, единственная разница – сухая кожа австралийской змеи в виде тесемки на его шляпе. Рядом с пастухом бежит собака. Николь узнает ее, это бордер-колли Мао, подаренный ей на четвертый день рождения.

Мой Мао переквалифицировался в сторожа овечьих отар.

По свистку пастуха умный пес собирает овец в плотное стадо, замирающее перед воротами просторного загона с электрической оградой.

– Полюбуйся на этих овечек! – обращается к Николь отец. – Вот твои лучшие учителя! Все вместе они обладают коллективным интеллектом, превышающим простую сумму умственных способностей отдельных особей. Их сила коренится в группе. Для этого явления есть название – «эгрегор». Слово происходит от латинского egregius, от этого термина в языке французов произошло обозначение стадного инстинкта, instinct grégaire. Эгрегор делает овец сильнее. Как группа они умеют решать любые проблемы, ничего и никого не боятся. Вместе они сильнее всех, это то, что зовется «непобедимой толпой».

Шерстяные спины овец отражают лучи пурпурного предзакатного солнца.

– Как я погляжу, этим стадом управляют человек и собака, – возражает Николь между двумя глотками лимонада. – Без них оно бы не знало, куда идти.

Отец наклоняется вперед и подмигивает дочери.

– Видимость обманчива. Вдруг коллективный ум самого стада исподволь управляет человеком и собакой?

Руперт доволен тем, что поставил дочь в тупик.

– К тому же сила стада и в том, чтобы создавать у нас обманчивое впечатление.

Он опять громко хохочет.

– Какой им от этого толк? – интересуется Николь.

– Овцы пользуются нами, чтобы избавляться от избытков шерсти и не париться от жары. Поставь себя на их место: столько слоев волосяного покрова влекут сильный дискомфорт. Это как если бы тебе даже в сильный зной приходилось носить теплую куртку. А так их постоянно стригут, причем даром. Да еще регулярная кормежка и спокойный сон под крышей. Наконец, мы охраняем их от хищников.

Николь, похоже, сильно заинтересовалась оригинальной теорией «овечьего могущества», развиваемой ее отцом.

– Им предоставляются медицинские услуги, к которым у них никогда не было бы «естественного доступа». Эти овцы нащупали, можно сказать, идеальную формулу беззаботной жизни: приспособились, чтобы на них ишачили мы, люди.

Новый взрыв отцовского смеха.

– Никогда не размышляла об этом под таким углом, – признается девочка.

Он опять зажигает свою сигару и гордо продолжает:

– Словом, теперь ты знаешь овечий секрет. Они манипулируют нами, да так, что большинство из нас понятия об этом не имеет. А источник их силы – тот самый «коллективный разум».

4

– Ты соображаешь, что натворила?

В Нью-Йорке, в четырнадцати часовых поясах от ранчо ROC, начинается день юной Моники Макинтайр. С ней ее мать Джессика; вокруг них совершенно другая обстановка: подземелье, метро американского города-спрута.

– Я не выношу самосуд. И вообще, меня выворачивает, когда нападают на манер волчьих стай на слабых и беспомощных.

– Иначе говоря, ты не выносишь людей. Так бы и сказала.

– По мне, сборище двуногих в количестве больше двух – уже шайка болванов. Чем больше вокруг меня людей, тем сильнее меня угнетает их совместная тупость.

– Чтоб ты знала, отвращение такого рода имеет название.

– Мизантропия?

– Нет, мизантропия – это всего лишь неприятие себе подобных. Твой случай – это, скорее, антропофобия, почти болезненная боязнь оказаться в обществе других людей. Само это слово происходит от греческих понятий «антропос», человек, и «фобия», страх.

– Спасибо за информацию. Согласна, я – антропофобка.

– Тому парню, которому ты врезала, и впрямь было очень больно. По словам директора школы, он принял во внимание, что ты заступилась за девочку, подвергшуюся нападению, и что это была в некотором смысле законная самооборона, но учти, если такое повторится, директор будет вынужден принять меры.

Моника трет глаза, их щиплет от яркого неонового света. Состав с грохотом мчится по тоннелю, потом резко, с визгом тормозит. Открываются автоматические двери.

Войдя в вагон, Моника и ее мать садятся на откидные кресла, но на каждой остановке пассажиров становится все больше, так что им приходится встать.

Все новые и новые пассажиры заполняют все свободное пространство, вагон, железное чудовище, заглатывает все больше людей. Сначала на одном квадратном метре стоит один, потом уже двое. Снова визг тормозов, тряска перед остановкой, открывание дверей, уплотнение толпы в вагоне. Теснота вобрала столько людей, что Моника вынуждена соприкасаться сразу с несколькими.

Ее передергивает от отвращения. Ее слух улавливает звук чужого дыхания.

– Сдвинься чуть правее, – советует дочери мать, понимающая ее проблему.

Состав виляет на ходу, пассажиров швыряет друг на друга, как тряпичных кукол.

Опять остановка, теснота превращается в давку. От скученности становится трудно дышать, не спасает даже вентиляция, автоматически увеличившая мощность и, соответственно, шум.

Новая остановка, в вагон втискивается дополнительная порция людей.

Теперь на одном квадратном метре помещается уже целых трое. Девочка в страхе стискивает челюсти.

Но это только начало ее мучений. В один их вагон набилось уже не меньше полусотни людей. Кто-то наступает ей на ногу и просит прощения.

Она сжимает кулаки.

Кто-то гладит ее по попке. Моника испепеляет нахала взглядом и набирает в легкие больше воздуха, чтобы совладать с собой.

Спокойствие.

Еще остановка, входят еще люди.

Людская плотность достигает четырех человек на квадратный метр. В довершение зол великовозрастный дылда чавкает жвачкой в считаных сантиметрах от ее уха.

Как люди умудряются выносить этот кошмар? Что, если бы машина времени забросила сюда доисторического человека? Он бы точно сказал: «Если это прогресс, то я предпочитаю обходиться без него».

Остановка. Двери открываются. Пассажиры в вагоне сбиваются в еще более плотную кучу, те, что снаружи, напирают, чтобы войти. Некоторые сопротивляются, некоторые лезут внутрь вопреки всему.

– Вы же видите, что и так уже перебор! – не выдерживает пожилая леди.

– Очень жаль, но меня ждут на работе.

– Потерпите до следующего поезда.

– Как будто там будет по-другому! – отзывается пытающийся втиснуться человек.

Пронзительный звонок оповещает о закрывании дверей. Этому препятствует чья-то нога, чей-то локоть, чья-то торчащая наружу сумочка. Все с ворчанием уплотняются еще, чтобы дать дверям закрыться.

Было бы куда проще, если бы по краям дверей были предусмотрены политые кислотой бритвы, отсекающие все лишнее – фантазирует Моника.

Второй звонок, требующий не мешать закрыванию дверей. Все с облегчением выдыхают: поезд может трогаться.

В замкнутое пространство набилась уже целая сотня людей.

Здесь недолго задохнуться. В идеале всем этим людям следовало бы перестать дышать. Пусть бы у них после входа в вагон останавливалось дыхание, тогда не создавалась бы настолько тошнотворная атмосфера.

Кто-то, явно прочтя ее мысли, выпускает скопившийся в кишечнике газ, и все друг на друга смотрят, чтобы понять, кто посмел такое учудить. Какой-то мальчуган хохочет, взрослые гримасничают и зажимают носы.

В этот раз от тряски в метро есть польза – она позволяет отвлечься.

Остановка, и снова входящих больше, чем вышедших.

Плотность дополнительно возрастает, теперь на одном квадратном метре умещаются сразу пятеро.

Моника читала в Энциклопедии относительного и абсолютного знания профессора Эдмонда Уэллса, что, начиная с семи человек на один квадратный метр, возникает риск задохнуться. В статье уточнялось, что максимальная зафиксированная плотность составляет девять человек на квадратный метр, это примерно равно девятерым лбам в одной ванне.

– Мне надо выйти! – не выдерживает Моника и, пользуясь очередной остановкой, выскакивает из вагона. Мать следует ее примеру. Скорее наверх, глотнуть свежего воздуху!

– Извини, это все, наверное, моя антропофобия, – бормочет девочка.

– Мою работу никто не отменял, – напоминает ей Джессика. Открыв сумочку, она шарит в ней и достает таблетку валиума. Дочь глотает ее без воды. Успокоительное действует почти мгновенно, дыхание нормализуется.

– Я больше не поеду на метро, – предупреждает Моника.

– У меня нет ни машины, ни водительских прав. Такси и то в этот час бесполезно, в Нью-Йорке жуткие пробки, все замерло.

– Я готова вставать еще раньше, мама, хоть в пять часов утра, если нужно.

– У меня все равно нет денег на то, чтобы ты ежедневно разъезжала на такси.

– Я могла бы ездить в школу на велосипеде.

– Слишком опасно.

– Тогда пешком. Что угодно, лишь бы не повторение этого кошмара.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: скученность в метро

Токийский метровокзал Синдзюку считается самым загруженным в мире. Десятью его станциями ежедневно пользуется более 3 миллионов пассажиров, он почти всегда наполнен до отказа. За год через него проходит более 3 миллиардов человек. Вагоны настолько набиты, что специальные служащие в белых перчатках заталкивают пассажиров внутрь, чтобы двери смогли закрыться.

В Японии даже существует особое искусство «ошия» – максимальное использование объема вагонов путем утрамбовывания толпы.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

5

Николь О’Коннор глубоко дышит. Близость моря наполняет воздух свежестью с привкусом йода. Солнце расцвечивает всеми красками радуги клочки облаков, от этого многоцветия рябит в глазах. Долина розовеет, над утесом справа радостно носятся несчетные чайки.

Отец Николь выпускает новое облачко сигарного дыма и смотрит на часы.

– Идем, Никки. Если тебе предстоит распоряжаться на ранчо, то будет полезно показать тебе наши новые приспособления.

Они заходят под большой навес, где трудятся стригали. Над гербом ранчо – тремя баранами – красуется его девиз: СИЛА В ЕДИНСТВЕ.

В нос бьет сильный, едкий запах животных.

Николь удивленно следит за ритуалом: овцы идут одна за другой по коридору из железных заборчиков, мужчины в джинсовых комбинезонах хватают их, валят на бок и методично состригают с них шерсть.

Николь убеждается, что овцы и вправду испытывают облегчение, избавляясь от тяжелой оболочки. Остриженные, они радостно скачут, присоединяясь к остриженным раньше соплеменницам.

– Ни дать ни взять, довольные клиенты после парикмахерской, верно? – говорит Руперт. – Шерсть – основа нашего благосостояния. Это сырье пользуется повышенным спросом, а наши овечки дают красивейшую в мире шерсть. Между прочим, у меня есть даже бараны мериносовой породы ценой более десяти тысяч австралийских долларов за голову.

Николь кивает в знак того, что впечатлена.

– А что потом? – спрашивает она.

– В каком смысле?

– Что происходит с нашими овечками потом?

– Их дальнейшая жизнь – тоже наша забота. Но это тебя уже не заинтересует.

– Хочу увидеть и это.

Он щурится, долго смотрит на дочь и, отбросив колебания, ведет ее в другую, отдаленную постройку, загороженную густой зеленой изгородью. Там занимаются первой группой овец: вешают каждой на ухо пластмассовую серьгу с номером и штрихкодом.

– Эти для лучших наших клиентов, саудитов. Там любят жареных барашков. А как хорошо они платят! На Курбан-байрам надо поставлять продукцию в живом виде, чтобы они сами резали ее на месте, такова их древняя традиция.

Николь изумленно озирается. Указывая на еще одно сооружение, она спрашивает:

– Что там?

– Там не предназначенный для саудовского рынка скот. С ним поступают обычным способом.

Она видит, как конвейер везет куда-то овец, подвешенных на крюки головами вниз, и слышит ни на что не похожие звуки: это широкие стальные лезвия перерезают овечьи горла.

Руперт достает сигару, чтобы дым перекрыл невыносимый запах свежей крови.

– Прости, что уделял тебе недостаточно времени, Никки. Ничего, теперь я наверстаю упущенное. Недаром я сказал, что тот небольшой инцидент с освобождением мышей – сигнал мне поменять поведение в отношении тебя. Твое место здесь, на ROC. Теперь я в полном твоем распоряжении, обещаю.

В этот момент звонит телефон. Руперт отходит, чтобы ответить на звонок, слушает, потом говорит дочери, прикрыв ладонью микрофон:

– Извини, важный разговор. Оставляю тебя с Джошуа, лучшим нашим пастухом. Ну ты его помнишь: ковбой в большой шляпе со змеиной кожей.

6

– Вот и настал решающий день. Вы будете выбирать представителя класса. Предлагаю двоим ученикам, выдвинувшим свои кандидатуры, изложить причины, по которым остальным следует за них проголосовать. Хочешь начать, Моника?

К доске выходит темноволосая девочка с блестящими глазами. Глядя на всех учеников по очереди, она говорит:

– Вы меня знаете: у меня лучшие в классе оценки.

Ее голос сразу внушает уважение. Она говорит спокойно, очень отчетливо.

– Если вы выберете меня, я гарантирую, что пущу в ход весь свой ум, чтобы отстаивать интересы класса. Я все сделаю, чтобы представлять вас наилучшим образом, не пожалею сил, чтобы все происходило в интересах каждого из вас. Я выслушаю вас одного за другим, чтобы выяснить ваши пожелания и претензии. Если придется состязаться со школьной администрацией, то вы можете рассчитывать на меня в этой борьбе. Остается сказать одно: голосуйте за меня, я – самый серьезный кандидат.

Она ждет аплодисментов, но никто не хлопает, и она возвращается на свое место.

Чтобы загладить неудобство, учительница кашляет в кулак и торопливо говорит:

– Спасибо, Моника, а теперь послушаем другую кандидатку, Присциллу.

У этой девочки волосы собраны на затылке в длинный хвост, стянутый красной лентой. Она начинает говорить со своего места, не выходя к доске:

– Меня вы тоже знаете. Я сильно отличаюсь от моей соперницы. Я не могу похвастаться отличными оценками. Не могу назвать себя особо умной, да и серьезной тоже. Я, конечно, стараюсь, но не слишком. Предлагаю проголосовать за меня именно потому, что я… в точности такая как вы.

Этот довод вызывает у класса смех.

Ободренная успехом Присцилла продолжает:

– Я, по крайней мере, буду защищать наши интересы, не хватая огнетушитель, чтобы бить им моих товарищей промеж ног.

Моника хмурится, от этого все еще пуще веселятся.

Учительница требует тишины, после этого ученики голосуют под ее руководством: каждый пишет на бумажке имя и кидает бумажку в шапку.

Когда все ученики снова рассаживаются, учительница подсчитывает результаты и объявляет:

– Из тридцати пяти голосовавших двадцать четыре выбрали Присциллу, трое – Монику. Восемь не выбрали никого. Таким образом, наш новый представитель класса – Присцилла.

Победительница встает и благодарно делает одноклассникам книксен, те хлопают в ладоши.

7

Николь раскачивается в кресле-качалке посреди внутреннего дворика, лицом к морю. Пастух Джошуа спрыгивает с седла и направляется к ней. Сдернув с головы ковбойскую шляпу, он вытирает шейным платком лоб. Она предлагает ему лимонад, но он предпочитает баночку холодного пива. Усевшись рядом с ней, он говорит:

– Что ж, мисс Николь, думаю, все здесь рады вашему возвращению, я первый. Ваш отец только о вас и говорит, не жалея похвал. В его глазах вы – само совершенство. Наверное, это родительское ослепление, но я должен был вам это сказать.

Бордер-колли, закончивший свою работу с овцами, подбегает к девочке с высунутым языком, радостно виляя хвостом. Она гладит пса, он в полном восторге.

– Вы с ним добрые знакомые, мисс Николь?

– Я играла с Мао в детстве, мне подарили его, когда мне исполнилось четыре года. Я долго отсутствовала, приятно, что он меня не забыл.

Пес лижет ей руку длинным влажным языком, не переставая вилять хвостом.

– Он узнает вас по запаху. У собак хорошая память. Особенно этим отличаются бордер-колли. Вы в курсе, что это самая умная порода собак?

Услышав это, Николь О’Коннор приносит из дома розового плюшевого кролика, изрядно потрепанного. При виде игрушки Мао радостно тявкает. Николь бросает зайца, Мао бежит за ним, хватает зубами и приносит ей. Он часто дышит, выражая надежду на повторение этого чуда.

– Вижу, он не забыл свою любимую игрушку, – говорит Джошуа.

Николь продолжает бросать розового кролика, пес приносит его с неослабным воодушевлением.

– Это для него наивысшее удовольствие! – смеется Джошуа.

Пес требует лаем продолжения игры. Джошуа морщится и встает.

– Пожалуй, я вас оставлю. Надо заняться лошадью.

Николь не хочется оставаться одной, но у нее нет доводов, чтобы задержать пастуха.

Она ждет. Как же она не любит ждать!

На глаза ей попадается черный скорпион, с которым расправляется стая красных муравьев. Это наводит ее на размышления. На память приходят слова отца: «Группа всегда победит одиночку, как бы он ни был силен».

Она разглядывает девиз ранчо «Сила в единстве», переводит взгляд на овечье стадо. У нее возникают вопросы:

Насколько умны эти овцы?

Насколько сознательными делает их группа?

Насколько они – наши хозяева, а мы – их слуги?

Она подбирает розового кролика и бросает его как можно дальше, Мао несется за ним и приносит ей свою добычу.

Овцы, наблюдающие краем глаза эту сцену, перестают щипать траву. Их удивляет то, что теперь их загонщиком управляет не мужчина в шляпе, а кто-то другой. Поведение пса поражает их все сильнее, они поворачивают головы вправо-влево, влево-вправо. Некоторые уже переступают ногами, как будто собираются следовать за Мао.

В памяти Николь О’Коннор всплывают сцены на бойне. Она вспоминает слова отца: «Их зарежут на свой традиционный праздник наши клиенты в Саудовской Аравии».

Что, если избавить их от этого страшного конца – думает она.

Недавно прочитанный роман Рабле, вернее, эпизод с панурговым стадом, наводит ее на интересную мысль.

Сначала она отключает ток в электрическом заборе, потом обрушивает сам забор, сбив три доски, которые его подпирали.

После этого она подходит к краю утеса, оценивает взглядом высоту обрыва – головокружительную, видит внизу острые скалы. Мао провожает ее влюбленным взглядом, вывалив язык и вертя хвостом, как пропеллером.

Размахнувшись, она изо всех сил бросает игрушку в сторону моря.

Собака мчится за плюшевым кроликом и прыгает с утеса вниз.

Овцы следуют за ней и насмерть разбиваются на страшных скалах внизу.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: овцы

Овца – одно из первых одомашненных человеком животных.

Шесть тысяч лет назад люди уже пили овечье молоко, ели баранину, пользовались овечьей шерстью и шкурами. В ход шли даже овечьи позвонки: они служили монетами, ими играли в кости.

Употребление всего того, что люди получали от овец, неуклонно росло. Сейчас на земле насчитывается два миллиарда овец. Каждый год семьсот миллионов голов отправляются на убой и съедаются.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

8

Моника Макинтайр сжимает зубы, ей трудно скрыть огорчение. Они предпочли выбрать своим вожаком такую же посредственность, как они сами, – думает она. – Вот и получат в представители класса бездельницу. Это никого не тревожит, главное, чтобы она оставила их в естественном убогом состоянии. В политике всегда так…

Следующий урок проходит как обычно. Звучит пронзительный звонок, объявляющий перемену.

Моника идет в туалет, там она встречает Присциллу, плещущую себе в лицо воду перед зеркалом.

– Надеюсь, ты на меня не сердишься? – спрашивает девочка с собранными в длинный хвост волосами.

– Vox populi vox dei, – отвечает фаталистка Моника.

– То есть?

Она вдобавок невежда.

– Это латынь. «Глас народа – глас Божий».

– Извини, я латынью не владею. Ты правда не слишком огорчилась, что проиграла?

– Всего-навсего выборы представителя класса, подумаешь!

Присцилла заканчивает умывание.

– Ты считаешь, что голосовать следовало за тебя, потому что лучше меня успеваешь по предметам, правильно? Ты первая в классе, а я тащусь в хвосте.

– Я умею проигрывать. Ты лучше меня сумела подобрать убедительные для них доводы.

Присцилла внимательно на нее смотрит и огорченно вздыхает.

– Ты не только умнее меня, но и гораздо красивее.

По крайней мере, она наблюдательная.

– Ты тоже очень красивая, Присцилла, – говорит Моника, а сама думает: «В своем роде…»

– Честно тебе скажу, я боялась, как бы ты на меня не взъелась.

Ишь, какая настойчивость!

– И не подумаю. Все в порядке.

– Знаешь, по-моему, ты необыкновенная. Взять хотя бы твою стойкость перед лицом неудачи.

Настает черед Моники умыться. Прежде чем наклониться к крану, она примирительно кивает. Несколько секунд они друг на друга косятся.

– Раз так, будем считать, что мы подруги? – спрашивает Присцилла.

– А как же!

Проходит еще несколько секунд. Внезапно Моника нападает на Присциллу сзади, сжимает ей шею и валит на пол. Достав и открыв щелчком острый перочинный нож, она сгребает Присциллу за волосы и одним махом отхватывает весь хвост ниже завязанной узлом красной бархатной ленты.

9

Пахнет свежесостриженной шерстью.

Руперт О’Коннор и его дочь находятся в зоне стрижки. Он закуривает очередную сигару и нервно выпускает дым.

– Можно узнать, что на тебя нашло?

Молчание дочери заставляет его сдерживать гнев, но это слишком трудно, проще огласить итог.

– В этом «инциденте» мы потеряли двести пятнадцать голов и нашего чудесного Мао.

Он сдерживается из последних сил, но его рот кривится сам по себе. Они возвращаются на крытый дворик, там Руперт падает в кресло и начинает раскачиваться, чтобы успокоиться. Кресло скрипит под его тяжестью.

– У всего этого будут последствия. Джошуа придется уволить. Он проявил безответственность, оставив тебя одну с овцами.

Николь садится в соседнее кресло. Руперт О’Коннор отворачивается – не может смотреть ей в глаза.

– Объясни все-таки, зачем ты это сделала?

Она не осмеливается сознаться, что хотела спасти овец от бойни или от отправки на гибель в Саудовскую Аравию.

– Меня очень заинтересовали твои слова о коллективном уме, – отвечает она. – Захотелось проверить, возобладает ли у них в последний момент инстинкт выживания.

Он сердито гасит в пепельнице сигару.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, что натворила?

Она опускает голову.

– Двести пятнадцать голов! Не говоря о Мао! Мы души в нем не чаяли.

Он встает и смотрит вдаль, как будто для него невыносимо встретиться глазами с дочерью.

– Заруби себе на носу: каждый поступок влечет последствия. У любой мелочи может быть серьезное продолжение, особенно когда это касается множества людей.

Он трясет головой, как будто отряхивается.

– Думай, прежде чем действовать. Ты должна предвидеть, к чему приведет твой малейший поступок. Как довести это до твоего сознания?

Он продолжает смотреть вдаль. Внезапно его посещает мысль.

– Ступай за мной.

Они идут по дому в сторону гостиной. В библиотеке он снимает с полки книгу.

– Знаешь, почему я назвал нашу собаку Мао?

– В честь главы китайского государства?

– Мао Цзэдун был предводителем не нескольких тысяч и даже не миллионов: под конец ему подчинялось более миллиарда людей! Все они благодаря ему зажили лучше.

– Наверное, он был очень сильным…

– Мао всего лишь использовал силу группы. Ты знаешь наш девиз: СИЛА В ЕДИНСТВЕ. Мао поспособствовал объединению слабосильных для свержения могущественных. Благодаря ему простой народ прогнал императоров и мандаринов, эксплуатировавших его как рабскую силу. Китайцы покончили со средневековьем и с голодом, стали образованным народом, получили доступ к современной медицине. Мао развивал промышленность, сельское хозяйство, строил дороги и гидроэлектростанции. Сама видишь, какой рывок совершает Китай сейчас. Я считаю, что через пятьдесят лет Китай будет первой мировой державой, обогнавшей американцев и европейцев. Китайцы станут диктовать свои законы всем остальным народам.

– И все это благодаря Мао?

– Благодаря человеку, сумевшему уловить мысли своего «человеческого стада» и научившемуся его поощрять, обслуживать, вести в верном направлении. Он велел называть его «великим кормчим», но с тем же успехом имел право именоваться «великим пастырем». Так или иначе, вот тебе доказательство, что объединенные массы превосходят при хорошем руководстве сумму талантов отдельных людей. Я еще тебе не рассказывал, что в молодости сам участвовал в коммунистическом движении?

– У нас в Австралии?

– Нет, во Франции. В пятидесятые годы, когда был студентом в Париже. Нас была от силы сотня, но у нас было чувство, что мы способны перевернуть мир, совсем как Мао в 1949 году. Вернувшись сюда, я попытался создать австралийскую коммунистическую партию. Но было очень трудно собрать людей. Протестантизм и капитализм развратили умы.

– Расскажи поподробнее! – просит Николь, довольная возможностью отвлечься от «инцидента» на утесе.

– Протестанты считают, что Бог любит преуспевающих, капиталисты верят, что требуется конкуренция, при которой сильные обгоняют слабых. Два этих эгоистических представления породили бедность и чрезмерную эксплуатацию рабочего класса. На мой взгляд, это – причина бедствий и желание реванша, обуревающего всех тех, кто считается «обойденным» божественной любовью и проигравшим в экономическом соревновании.

– В Париже ты был активным коммунистом?

– Мы дрались с шайками фашистов, но это был просто выпуск пара, не приносивший конкретных результатов. Я стал думать о том, как перестать толочь воду в ступе. В итоге я бросил светиться, то есть ходить на собрания, где только и делали, что болтали о «линии партии».

– Как ты сейчас способствуешь победе своего дела, папа?

– Деньги, которые мне приносят овцы, я пускаю на финансирование коммунистических движений и народных выступлений по всему миру. Я делаю это для очистки совести. Знаешь, в наших кругах меня прозвали «красным миллиардером». Я утопист, я верен учению Карла Маркса, верю в классовую борьбу, которая в конце концов приведет к победе народа над разложившейся буржуазией и над эгоистичным капиталом.

Николь не сводит глаз со знакомого герба с буквами ROC и с тремя барашками.

– Но ведь ты сам капиталист, папа…

– Я богач, заступающийся за бедных.

– Не понимаю…

– Наш мир полон парадоксов, доченька. Успеха в революциях ради тех, кто обделен судьбой, добиваются одни любимчики судьбы. Великие революционные вожди Робеспьер и Ленин, наши современники Мао Цзэдун и Фидель Кастро – все они выходцы из состоятельных семей. Это не помешало им повести толпы эксплуатируемых на штурм эксплуататоров.

Девочка все еще полна сомнений.

– То, что ты дочь богатого человека, не мешает тебе защищать интересы бедноты. Наоборот, это только укрепляет твое желание за нее сражаться. За это они ответят тебе любовью, а учитывая их количество, можешь быть уверена, что ничто не остановит их на пути к окончательной победе. Поверь, дочь моя, будущее за стадами баранов.

Он принимает в кресле позу мечтателя и уже серьезнее обращается к дочери:

– Важно, чтобы ты все это поняла, Николь. Знаешь, я не просто так выбрал тебе имя. Оно происходит от Ники, древнегреческой богини победы.

– А я думала, ты назвал меня в честь кроссовок «Найк».

– Скажешь тоже! «Ника» – это победа, «лаос» – народ. Греческое «Никелаос», или Николь, переводится как «народ-победитель».

– Ты назвал меня этим именем, чтобы я заинтересовалась… человеческими стадами?

– Скорее, стратегиями управления этими стадами.

Он взволнованно раскуривает погасшую сигару, потом вскакивает и приносит коробку с шахматами. Высыпав фигуры, он расставляет их на доске.

– Буду учить тебя играть в шахматы. Я был чемпионом лицея по шахматам. Кое-что еще помню.

Николь немедленно проявляет острый интерес к отцовской науке. Она быстро усваивает основные правила, проходит совсем немного времени, и она уже умеет ходить всеми фигурами. Через считаные минуты она начинает наслаждаться перемещением того, что сперва сочла деревянными игрушками. Шахматные фигуры превращаются для нее в персонажей театральной пьесы.

Руперт и Николь увлекаются и разыгрывают несколько партий подряд. Чем больше они играют, тем опаснее она рискует, как будто пробует разные сценарии. Руперт приятно удивлен тем, как быстро его дочь полюбила игру, считающуюся главным образом мужской.

Убедившись, что дочь овладела азами шахмат, отец берется учить ее дебютным вариантам.

– Это способ начать, как бы приветствие, – объясняет он. – В дебюте есть всего десять ходов: восемью пешками и двумя конями. А дальше набираются уже миллионы комбинаций.

Он учит ее развертывать маленькую армию из фигур в попытках занять центр доски. Дальше он переходит к вариантам завершения партии.

– В конце ты как бы прощаешься.

Николь О’Коннор крайне сосредоточена.

– Сейчас я покажу тебе ход дебютанта, который часто приносит успех, если соперник с ним не знаком.

Руперт О’Коннор показывает дочери комбинацию из четырех ходов. Николь очарована простотой и эффективностью этой тактики.

– Как называется эта комбинация?

– Одни называют это «детским матом», другие – «пастушьим матом».

Николь пугается, что разговор снова зайдет о падении отары с утеса, и решает прикусить язык и сосредоточиться на следующих партиях.

Руперт не нарадуется на свою дочь, захваченную игрой.

– В шахматах выделяются два стиля. Наступательную войну с неожиданными молниеносными ударами называют «романтический стиль». Можно воевать и по-другому, не спеша, постепенно душить противника, не давая ему обороняться; как ни странно, такой стиль игры называется «современный». Определи, какая манера игры подходит лично тебе.

Они сидят за шахматной доской долгие часы, отец объясняет дочери различные комбинации. Они посвящают игре весь вечер и всю ночь. Одна партия следует за другой, шахматисты не проявляют ни малейших признаков усталости. Николь все быстрее схватывает шахматную премудрость и играет все лучше. Наконец, уже под утро, отец сдается и предлагает сделать перерыв на сон.

– Вижу, у тебя естественная склонность окружать противника, действуя пешками. Прекрасно, я тоже любитель этой стратегии. Сама видишь, пешки способны своими совместными действиями одолеть все фигуры, даже самые сильные. В конце концов перед ними не устоит ни ферзь, ни король. Поверь, народ в конце всегда побеждает.

Он указывает на эмблему ранчо ROC с тремя барашками и девизом.

– Победа всегда остается за ними – за низами, бедняками, рабочими, солдатами. По той простой причине, что их гораздо больше.

10

– Откуда у тебя такая тяга к насилию?

Моника и ее мать едут в такси, за рулем которого сидит женщина семидесяти с лишним лет с розовыми волосами, в больших миндалевидных очках. Все другие способы возвращения домой девочка отвергла. Джессике пришлось согласиться на дополнительный расход, сочтя это необходимым для ее здоровья. Теперь они застряли в пробке; идти пешком и то вышло бы быстрее.

– Говорю тебе, мама, я больше не могу выносить глупость моих сверстников!

– Ты обрезала ей волосы, Моника! Это не шутки.

– Присцилла меня спровоцировала.

– Так нельзя, Моника! Разве я тебя такому учила? – возмущается Джессика.

– В этой школе вокруг меня кишат одни амебы. Такое впечатление, что их тупость заразна. Ты не представляешь, какую энергию приходится развивать день за днем, чтобы не реагировать на неграмотных учителей-лентяев и на полудебильных учеников, одуревших от телека и от рекламы. А видела бы ты, как они жрут! Ни малейшего представления о питательной ценности продуктов, обожают гамбургеры с кетчупом и майонезом и жареную курицу, а потом хлещут газировку, чтобы растворить в кислоте весь этот жир. На десерт у них мороженое. Не знают и не желают знать, что уничтожают всем этим свои сосуды. И это не говоря о зашкаливающем содержании сахара во всем их корме.

Женщина-водитель, слышащая их разговор, одобряет слова Моники кивками.

– Не лезь не в свое дело, Моника. Не тебе устанавливать правила.

– Будь моя воля, я бы засудила всех родителей, не учащих уму-разуму своих отпрысков. И вообще, родительские права должны быть только у тех, кто этого достоин. Это как водительские права: их же выдают только тем, кто умеет управлять автомобилем. Вот и размножаться надо разрешать только тем парам, которые способны дать своему потомству минимум образования.

Женщина с розовыми волосами встречает одобрительным кивком идею, которую находит обоснованной. От этого девочке хочется разглагольствовать дальше.

– Между прочим, я уверена, что такие родители не любят детей, которые у них родятся. Они заводят их по разным посторонним причинам: чтобы платить меньше налогов, получать социальные пособия, пускать пыль в глаза соседям, успокоить собственных родителей… а то и чтобы вырастить солдат для будущей войны с соседним народом, с такими же кретинами, живущими по ту сторону границы и тоже приученными к ненависти.

Женщина за рулем встречает эту тираду одобрительным пыхтением. Моника продолжает, все сильнее распаляясь:

– Они избавляются от своего потомства, отправляя его в школу, в летние лагеря, в интернаты, потому что не в состоянии выносить его дольше нескольких часов. Поэтому «разрешение на продолжение рода» позволило бы поставить во главу угла качество вместо количества.

Джессика пожимает плечами и говорит дочери:

– У меня был разговор с директором. Ясное дело, после «нападения с побоями и ранениями» – так он это назвал, – добавившегося к «инциденту с огнетушителем» – как это называю я, – я не смогла его уговорить не отчислять тебя, как бы он ни хотел тебя оставить, учитывая твою отличную успеваемость по всем предметам. По его словам, есть опасность, что родители Присциллы подадут жалобу.

– То есть меня выгнали?

Джессика удрученно кивает.

– Завтра ты придешь за своими вещами. Мне надо будет искать место, куда тебя примут, невзирая на подпорченное личное дело, которое теперь везде будет тебя сопровождать.

– Не беспокойся, мама, все в порядке. Лучше я буду учиться заочно, из дома.

Мать удивлена безразличием дочери.

– По-твоему, это так просто?

– Все лучше, чем вернуться в нормальную систему образования. Боюсь, там такие инциденты повторились бы.

– Как, интересно, ты сдашь экзамены в конце учебного года?

– Исполню формальность – явлюсь в школу в день экзаменов. Я узнавала, так можно. Ты будешь мне помогать. Ты же знаешь, я сильно опередила учебную программу. Ты сама этого хотела, разве нет?

– С чего ты это взяла?

– Ты назвала меня Моникой, это имя происходит от греческого слова «монос», «одна». От этого же корня происходят такие слова, как «монополия» (единоличное правление), «монолог» (с этим ясно), «монотеизм» (вера в единого бога), монолыжи (тоже ясно) и «монокини» (короткие купальные трусики).

Джессика решает, что дочь хочет произвести на нее впечатление своими познаниями, это всегда вызывает у нее неприятное чувство.

– Не нужна мне школа, – резюмирует Моника. – Сама до всего дойду.

Мать убеждается, что имеет дело с очень решительным подростком, хорошо изучившим всю ситуацию. Она ищет аргументы, но не находит ни одного.

– Хуже всего то, что я хорошо тебя понимаю, – вздыхает Джессика.

Они улыбаются друг другу как сообщницы. Женщина за рулем такси, кажется, согласна со всем сказанным девочкой.

– Все равно ты не сможешь жить в изоляции от внешнего мира, Моника.

– Понимаешь, мама, у меня есть еще одно свойство. Боюсь, моя проблема гораздо серьезнее. У меня настоящая антропофобия. Я не люблю людей. Они мне отвратительны, все до одного. Мне бывает хорошо, только когда я остаюсь одна.

– Жить совсем одной невозможно. Недаром говорят: «человек – не остров».

Моника качает головой.

– Вдруг я исключение? Я чувствую себя именно островом, у меня нет желания строить мост на большую землю. Я вполне могла бы прожить одна на острове или спрятаться в пещере, как отшельница. Спокойствие, безмолвие, природа, одиночество – это все, о чем я мечтаю. Лучшие мгновения моего дня – это когда я одна в туалете, в кабинке, запирающейся на задвижку: там я чувствую себя защищенной, никто не сможет ко мне прицепиться.

Джессика пожимает плечами.

– Ты не соображаешь, что несешь.

– Не люблю метро из-за пассажиров, не люблю улицу из-за пешеходов, не люблю школу из-за одноклассников. Такое ощущение, что глупость моих современников – это для меня тормоз. Сейчас демографический рост идет по экспоненте. Перенаселенность убьет планету. Объективно это – первейшая причина загрязнения среды.

Мать озадачена и не знает, что ответить.

– Ну что, я тебя, наконец, убедила? – вкрадчиво спрашивает Моника. – Согласись, в интересах всех лучше будет, если я спокойно останусь дома. Правда, мама?

Женщина-таксист позволяет себе, наконец, высказаться. Перед этим она поправляет зеркальце заднего вида, чтобы лучше видеть своих пассажирок.

– Думаю, лучше вам будет прислушаться к дочери, мэм, как по мне, она у вас голова!

Джессика не обращает внимания на ее вмешательство. Взяв дочь за руку, она говорит:

– Мне бы хотелось, чтобы ты научилась самоконтролю. Учись хотя бы сдерживать свои вспышки. У меня впечатление, что тебя захлестывают эмоции, поэтому ты поступаешь необдуманно.

– Я готова постараться, но каким образом ты собираешься помогать мне себя обуздывать?

– Шахматы! Научу-ка я тебя играть в шахматы. Меня учила шахматам моя мать.

– Бабушка?

– Да. Я усвоила у нее, что все дело в стратегии. Ты ведь знаешь, что твою бабушку звали звали Рен. В переводе с французского это значит «королева». Наверное, из-за своего имени она заинтересовалась шахматными ферзями.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: демографический рост

Население Земли увеличивается по экспоненте. В первом году нашей эры людей насчитывалось 300 миллионов. Первый миллиард насчитали в 1800 году. В 1920 г. население составило уже 2 миллиарда (второго миллиарда пришлось ждать 120 лет).

Уже в 1960 г. оно достигло 3 миллиардов (очередного миллиарда пришлось ждать всего сорок лет).

В 1970 г., всего лишь спустя десять лет, был преодолен рубеж в 4 миллиарда.

И скорость прироста не перестает разгоняться. На планете становится все больше людей, причем все быстрее.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

11

8 утра.

Руперт О’Коннор наконец-то отправился на боковую.

Николь слишком взбудоражена всем случившимся, ей не до сна. Она выходит на воздух и встречает первые лучи зари, освещающие долину.

Она добредает до края утеса, нависшего над пляжем. Глядя вниз, она видит среди скал трупы овец, свалившихся с обрыва следом за Мао. Их уже убирает специальная бригада.

Что, если человечество – такое же слепое стадо, не замечающее обрыва впереди? Что, если кто-то (почему не я?) в силах увести его и избежать худшего?

Она набирает в легкие побольше прохладного утреннего воздуха.

В конечном счете все они – всего лишь… пешки в большой шахматной игре, превосходящей их понимание.

Ее охватывает небывалое желание применить новую силу, которую она в себе открыла, власть над «эгрегором», стадным инстинктом, поддающимся управлению.

С головой, полной самых разных мыслей, она возвращается в дом и включает телевизор. В нем подводят итоги 1971 года. Это позволяет ей увидеть всю мировую «шахматную доску», на которой барахтается человеческое стадо.

Она берет карту и, слушая, следит по ней за ходом событий:

Январь: гибель 66 человек при обрушении трибуны стадиона в Глазго, Шотландия.

Май: президент Египта Анвар ас-Садат разоблачает попытку государственного переворота, затевавшегося его просоветским вице-президентом Али Сабри.

Август: убийство в Северной Ирландии британского солдата, ответственность за которое берет на себя Ирландская республиканская армия, что влечет операцию «Деметриус» – задержание английской полицией в Белфасте 342 человек и их интернирование в лагерь, расположение которого пока что неизвестно.

Октябрь: Китайская Народная Республика принята в ООН, где она заменяет Тайвань.

Ноябрь: начало мирных переговоров Северной и Южной Кореи в деревне Пханмунджом.

Советская космическая станция разбивается на поверхности Марса, однако становится первым космическим кораблем, достигшим этой планеты.

Декабрь: третья индо-пакистанская война, которая затянется на девять месяцев, будет стоить жизни 3 миллионам гражданских лиц в Бенгалии и спровоцирует бегство в Индию 10 миллионов человек, что приведет к созданию независимого государства Бангладеш.

Николь перечитывает свои записи.

В масштабе одного дня, одной недели, одного месяца ничего не разглядишь из-за отсутствия перспективы, но, имея оптику целого года, уже можно разобраться в происходящем.

Итак, вот мировая шахматная доска, как она выглядит в расчудесном 1971 году. Вот направление, по которому следует стадо человеков. И вот о чем мне стоит поразмыслить, чтобы в один прекрасный день так на него повлиять, чтобы это стадо тронулось в желательную для меня сторону.

12

Моника доделывает уроки и снова берется за книги по шахматной теории. Больше всего ее интересуют те из них, где говорится о философии игры в шахматы. Она не сомневается, что бывает определенный склад ума, позволяющий полностью овладеть этой игрой.

Конечно, надо удерживать центр и как можно быстрее разворачивать свои фигуры, чтобы они могли действовать, но это не все. Нужен особенный взгляд на этот мирок из 64 клеток. В нем есть открывающиеся и закрывающиеся коридоры, есть энергетические линии, есть диагонали, по которым наносятся внезапные удары. Шахматная партия сродни шекспировской трагедии. Первые сцены – это экспозиция: раскрываются действующие лица, завязываются конфликты; дальше происходят столкновения точек зрения, влекущие дуэли и всеобщий хаос. Последняя сцена – момент разоблачений и неожиданной развязки.

Завершение – кульминация трагедии, когда эмоции достигают крайней степени. Конец всегда один и тот же – смерть короля.

Чем больше она об этом думает, тем тверже ее вывод, что можно придумать более масштабную игру с гораздо большим количеством фигур.

Скажем, игра на тысяче клеток с пятью сотнями фигур! Такой не помешал бы усложняющий всю ситуацию рельеф: холмы, реки, озера, болота.

Или даже миллион клеток и полмиллиона фигур! Полноводные реки, моря, леса.

Целая планета, простершаяся на пятьсот десять миллионов квадратных километров (примерно такова площадь поверхности Земли), по которой разгуливают, к примеру, четыре миллиарда пешек и слонов… А между ними – океаны, горные хребты, джунгли и пустыни.

Вот что такое по-настоящему универсальная игра!

Она опять включает телевизор, чтобы досмотреть ретроспективу новостей истекающего года.

Но если на другом конце планеты Николь интересуется глобальным движением народов, то Монику увлекают сильные личности, отметившие год своими свершениями. Войны, демонстрации, футбольные матчи, концерты, привлекавшие огромные толпы, оставляют ее совершенно равнодушной.

Она записывает:

Июль: смерть в возрасте 27 лет американского певца и поэта Джима Моррисона, основателя группы The Doors.

В Чили Сальвадор Альенде[1] бросает вызов Соединенным Штатам, национализируя медные шахты.

Ноябрь: Роберт Нойс, создавший компанию Intel, объявляет о выпуске в продажу первого микропроцессора 4004, открывающего дорогу микроинформатике персональных компьютеров.

Декабрь: руководитель НАСА сообщает, что зонд Маринер-9 достиг планеты Марс, став первым искусственным спутником не Земли, а другой планеты.

Джессика Макинтайр подходит к дочери и с любопытством читает записи через ее плечо.

– У меня впечатление, что каждый лагерь соблюдает определенные интервалы при нанесении своих ударов, – объясняет матери Моника. – На мировой шахматной доске разыгрывается противостояние Восток/Запад, левые/правые, Инь/Ян.

Она разворачивает карту и начинает закрашивать разными цветами зоны американского и советского влияния.

– Никто не знает, где и когда будет нанесен следующий удар, но удары соревнующихся лагерей чередуются. За ударом синих следует удар красных, коммунисты отвечают своим ударом на удар капиталистов. Американский удар – советский удар. Советы первыми отправили в космос живых существ: в 1957 году собаку Лайку, в 1961 году Юрия Гагарина. Американцы первыми ступили на Луну: в 1969 году это сделал Нил Армстронг. Сейчас в их партии момент равновесия, напряженное ожидание, когда победитель неизвестен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чилийский государственный и политический деятель социалистических взглядов.

Вернуться