# Небо в кармане

Владимир Малыгин

Сознание военного летчика после авиакатастрофы переносится в прошлое, в тело молодого дворянина. За окном весна, на дворе конец, явно чужого девятнадцатого века, а он прикован к постели после неудачного падения с крыши дворовой постройки. Окружающая реальность подкидывает загадки одна удивительнее другой, с которыми ему предстоит разобраться. А еще тут до сих пор правит страной Александр III, потерявший сына в Японии.
Несмотря на предстоящее лечение и восстановление, о том, что делать дальше, вопрос не стоит. Если хоть раз сумел самостоятельно подняться в небо, то заболел этим на всю оставшуюся жизнь. Старую – потерянную, или новую – молодую, приобретенную. Осталось только подняться. Сначала на ноги, а потом и в небо. А там и до войны недалеко. До какой? А разве их мало? На Руси войн всегда хватало!

© Владимир Малыгин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

> Не вернувшимся из полета посвящается


## Пролог

Крепкий парень остановился на лестничной площадке между первым и вторым этажом загородной усадьбы, потянулся и довольно улыбнулся. Как хорошо, когда ничего не болит, а молодое здоровое тело просто-напросто требует движения. Как хорошо жить!

Лестница внизу оканчивалась погруженным в полумрак длинным холлом с чистыми мраморными полами. По обе стороны от двустворчатой входной двери солнечный свет пробивался через узкие высокие окошки, безуспешно пытаясь осветить просторное помещение. С трудом дотягиваясь до первых ступенек, свет отраженными от пола солнечными пятнами бликовал на закрытых дверях нескольких подсобных помещений.

Скользкий полированный мрамор прикрывала роскошная ковровая дорожка. Высокий арочный потолок легко удерживал тяжелую хрустальную люстру, по причине светлого времени суток отключенную от электрического питания.

Левое крыло огромного княжеского дома занимали большая кухня с кладовой для продуктов и просторная столовая. Еще есть гладильная с отдельным входом.

Николай прислушался – тихо в усадьбе, пока никого из прислуги поблизости нет, можно и юность бесшабашную припомнить, немного похулиганить. Из кухни доносится, правда, какое-то звяканье, но двери-то в холл закрыты. Кухарка делом занимается. А вот что там старый дядька делает, очень интересно. Его же голос доносится? Ишь, сказочник! А ведь до сей поры вроде никаких особых отношений с пышногрудой властительницей кухонной посуды и плиты замечено не было. Или он заблуждается на этот счет? Может, завтракают? Пустой желудок предательски забурчал, заставил поморщиться. Предатель, потерпи!

Все правое крыло усадьбы занимал огромный зал для проведения торжественных встреч и балов. Там сейчас безраздельно властвует тишина, а пустые пюпитры и тяжелые стулья с гнутыми спинками спрятались за закрытыми дверями и терпеливо дожидаются оркестрантов. Десятка два точно таких же стульев, на которых так любят отдыхать после танцев дамы, сиротливо прижались к стене. Утреннее солнце легко заглядывает в помещение через большие окна, нежится на натертых паркетных полах, вихрит малочисленные частички пыли в золотистом круговороте вальсов и мазурок, чувствует себя легко и вольготно в этом пустом зале.

Хищно и предвкушающе усмехнулся, в три длинных прыжка преодолел широкий лестничный пролет, при каждом прыжке постепенно сдвигаясь к правой его стороне. Попадая таким образом на боковой обрез дорожки, где ничего не сможет помешать задуманному. Ага! Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… Как это обычно и бывает, весьма некстати в холле распахнулась одна из дверей. Закон подлости в действии!

Да ладно бы только распахнулась, но оттуда вышла горничная со стопкой выглаженного белья в руках. И повернула к лестнице…

Стопка была большой, и бедняжка просто не могла видеть стремительно спускающегося по лестнице господина.

Но услышала! Правда, когда уже поздно было отступать.

– Ой! – девушка резко притормозила и все-таки постаралась избежать столкновения, отшатнулась назад. Мягкие туфли скользнули, горничная взмахнула руками, еще раз испуганно ойкнула…

И, не удержав стопку белья на вытянутых руках, упала.

Княжич останавливаться не стал. Да и не смог бы никоим образом. Слишком большую набрал скорость. Но не растерялся, с налета ловко перепрыгнул через ворох рассыпавшегося на мраморе белья и заскользил со свистом на полусогнутых ногах по полированному камню. Искоса глянул на распластанную на полу девицу – смотрит широко распахнутыми глазищами испуганной серны и уже пытается подняться. Значит, все хорошо, не ушиблась.

Успел еще мельком полюбоваться стройными ножками и улыбнуться девахе. Извернулся в скольжении, подмигнул и… упустил время. Оттого и не успел вовремя перепрыгнуть на ковровую дорожку, притормозить и остановиться. Хорошо хоть руки успел перед собой выставить! Так и впечатался вытянутыми вперед руками во входную дверь, с силой толкая ее от себя.

Ба-бах!

Тяжелая наборная дверь лихо распахнулась, ударила ручкой по оштукатуренной каменной стене, отскочила от нее и собралась было снова закрыться, да княжич не дал, придержал рукой, оттолкнул бедром. Потирая ушибленную о дубовые доски ладонь, выскочил на крыльцо и зажмурился после сумрака холла. Солнце уже успело подняться над дальним лесом…

* * *

– Куда, оглашенный! А позавтракать? – где-то за спиной привычно беззлобно ругался Степан, мой дядька, и поспешал следом, стараясь не отстать. И когда только успел из кухни выскочить?

Потому и дверь пришлось придержать, чтобы его тяжелой створкой на выходе не прибило. Все-таки возраст у него уже того, к рубежу жизни подходит. Беречь искренне заботящегося обо мне человека нужно. Столько сил в меня вложил. И здоровья, что уж говорить…

Дядька протрусил мимо поднимающейся с пола и торопливо поправляющей платье горничной, укоризненно покачал головой. Ей или мне, я так и не понял. Да и не до того мне было.

– Ну? Чего ты так долго? – наконец-то отпустил дверь. Та с грохотом за ним захлопнулась. Заработал в свою сторону еще один укоризненный взгляд и не обратил на него никакого внимания. Пустое! Сколько раз отцу предлагал поменять пружину на более слабую, а? Уже и не упомню, сколько. Так ведь нет, князь не желает, чтобы по дому гуляли сквозняки, а тепло в зимнюю пору свободно уходило из дома.

Замер на месте, стараясь унять нервную дрожь. Хорошо быть молодым и здоровым! Тело просто требовало двигательной активности.

Набрал прохладного утреннего воздуха в грудь, от души набрал, так что даже тесно и больно легким стало. Плавно выдохнул, степенно и неторопливо шагнул на первую ступеньку, счастливо рассмеялся и все-таки не удержался, лихо сбежал с крыльца на утоптанный двор, крепкие дубовые плахи даже не скрипнули под ногами. С предпоследней ступени просто спрыгнул, звучно притопнув подошвами мягких сапожек по утрамбованной земле. Земле, которая даже в затяжные дожди не раскисала. Лишь становилась скользкой, словно лед зимой. Впрочем, с этим давно научились бороться – были везде прокопаны небольшие дренажные канавки. Маленькие, неглубокие, в пядь где-то. По ним лишняя влага и уходила со двора. За зиму эти канавки, само собой, замывало, поэтому каждую весну их прокапывали вновь и потом весь год тщательно следили за их состоянием. Еще бы! Кому охота по грязи плавать? Да, а чтобы ноги не разъезжались, двор засыпали соломенной трухой. Так было не скользко.

Шагнул вперед, остановился на мгновение, жадным взглядом пожирая стоящий передо мною аппарат. Наконец-то я сделал это! Сколько бессонных ночей потратил, сколько нервов пережег, сколько денег… Денег, да-а… Много их ушло на эту мою причуду, спасибо мачехе с папенькой, поверившим в меня и поддержавших мои начинания. «Причудой» не я ее называю, так по всей округе соседи шушукаются. Кто-то вполголоса за спиной, чтобы я не услышал, а кто-то и в полный голос. Но все равно так, чтобы я не услышал. А то ведь можно и огрести! Были уже прецеденты…

Здесь уже можно унюхать запахи лака, резины, металла и бензина. Да не запахи, а для увлеченного творческим и любимым делом человека правильнее будет сказать – ароматы. Понимающий человек в этом утверждении меня полностью поддержит.

Втянул в себя эти ароматы, красота! Даже зажмурился от удовольствия.

Чуть в стороне толпилась любопытная прислуга. Стоят как раз под кухонными окнами. А над ними в открытом окне та самая повариха, как картинка, нарисовалась. Лицо круглое, от жаркой плиты щеки красные, брови темные вразлет, русые волосы под платок убраны, глаза голубые, как небо чистое. Повезло нам с искусницей! Готовит просто великолепно. Все хорошо, а женщину жалко. Вдова она уже второй год. Муж как раз на японской погиб. Так что, может, и ничего, что дядька на кухне стал чаще пропадать? Да и не такой уж он и старый. Это мне по молодости лет так кажется. Молодости свойственно ошибаться и преувеличивать…

Изредка из толпы доносились обрывки разговоров мужиков, охи и ахи баб, осторожные вопросы ребятни. Всем было любопытно. Еще бы, последние полгода я каждый день пропадал в огромном каретном сарае, специально отстроенном ударными темпами именно для этой цели. Прежний, что до сей поры исправно служил семье, оказался слишком мал размерами для новой барской причуды.

И не только новый каретный сарай был построен; из города то и дело везли какие-то замысловатые железки, рулоны тканей, вонючую, как барин говорил, резину. Один из хозяйских автомобилей, страшно сказать, разобрали на детали!

А еще во-о-он там, за садом, чуть раньше каретного сарая, барин повелел поставить лабораторию. Чудное слово! С первого раза никто из нанятой прислуги не смог правильно выговорить. И со второго тоже. А вот с двадцатого, да. Так и научились новым словам и при случае козыряли перед деревенскими неучами своей грамотностью, новыми знаниями и кичились приобщенностью к хозяйским странностям.

Из-за дома вальяжно вырулил петух, огляделся на предмет опасности. Наклонил набок голову, тряхнул роскошным малиновым гребнем, захлопал крыльями и закукарекал, подзывая к себе гарем. В который уже раз умудрился выбраться из птичьего дворика, разбойник.

Пестрой толпой вынеслись куры, забегали вокруг своего хозяина, закудахтали восторженно, не обращая никакого внимания на собравшуюся перед парадным входом толпу. Петух же захлопал крыльями, забормотал что-то на своем курином языке, собирая кур в кучу вокруг себя. Опасался, похоже, за свой гарем, чертяка! Важно загреб когтистой лапой сухой грунт и отошел в сторону. Куры тотчас же принялись рыть землю в этом месте. Зря, конечно. Здесь не то, что червяков, зернышек давно нет. Это вокруг кормушки рыть нужно.

Тут же кто-то из мужиков-подсобников метнул в злостных нарушителей торжественного момента метлу, отгоняя куриное семейство прочь. Само собой, метла далеко не полетела, но куриную стайку все-таки прогнала прочь. Куры как прибежали скопом, так скопом и умчались за угол дома. Лишь петух удалился не спеша, постоянно оборачиваясь и вроде бы как запоминая обидчиков. Напоследок еще раз кукарекнул, взмахнул крыльями и скрылся за углом.

Ох, как заругались на кинувшего женщины, загомонили и тут же разом замолкли. Застыли. Как обрезало. Шикнул кто-то. Управляющий, похоже, к порядку привел.

Тишина на дворе хозяйской усадьбы наступила такая, какая бывает именно что ранним летним утром в деревне. Когда стадо уже ушло на выпас, когда гусей выгнали на озеро, а мужики уехали на сенокос. И наступила редкая по летней горячей поре минута затишья. Сейчас бабы выйдут из своих домишек, и закипит работа. А пока тишь да гладь, да божья благодать.

Здесь же и сейчас без дела осталась лишь нанятая для обеспечения хозяйства прислуга и бестолковое куриное племя где-то за домом. А что куры? Говорю же, бестолковая птица. За нее даже в той моей жизни никого не штрафовали, если мало ли где на дороге под колеса попадет.

Но вку-у-сная, этого не отнять. А уж какой из нее суп с лапшой наша повариха готовит, не рассказать! Прозрачный бульон с желтенькими кружочками жирка на поверхности, белая лапшичка, картошечка и морковка кубиками… Сверху укропчик для аромата… Да с белым хлебом с хрустящей корочкой… Вспомнил и слюной захлебнулся. В который уж раз скандалист-желудок забурчал, забормотал, явно снова уговаривает на кухню вернуться. Ни за что! Все потом.

Ах да, сверху и чуть в стороне, как раз над полем, жаворонок поет. Значит, все хорошо будет.

Приглушенный петушиный крик за домом (никак не уймется, зараза) заставил прийти в себя и зашагать вперед, к стоящим у аппарата плотнику с кузнецом. Мои первейшие помощники во всех моих начинаниях. Повезло, что сумел найти таких толковых и из города сманить. Заинтересовал новшествами. Что бы я без них делал?

Оба принарядились ради такого случая в новые косоворотки. Синенькие такие, сатиновые, простенькие. Поверх жилетки. На головы парадные картузы напялили, ноги в сапоги, сразу видно, что необмятые обули. Встречают торжественно!

– Вот, твое сиятельство, выкатили аппарат. С утречка пораньше, как ты и распорядился вчерась. – Плотник ласково погладил кончиками пальцев обтянутую полотном кромку крыла. – И на лугу роса уже как раз успела высохнуть.

Кивнул в ответ, на большее от избытка чувств не хватило. Улыбнулся, получил в ответ широкую от уха до уха шальную улыбку. Похоже, плотник до сей поры сам себе не верил, что у него такое чудо сотвориться может. На друга своего оглянулся, тот степенно вперед и шагнул. Встал рядком, огладил свою вечно подпаленную и оттого короткую бороду, поклонился чинно:

– Принимай аппарат, Николай Дмитриевич! – теперь уже и кузнец в свой черед улыбнулся.

– Никак успел узел за ночь доделать, Прокопыч? – пришлось ответить, а сам не удержался от соблазна, вслед за плотником по лакированной липовой законцовке крыла ладошкой провел.

Протарабанил, пробежался так же легонечко самыми кончиками пальцев по обшивке, и туго натянутая ткань, пропитанная на два слоя моим самодельным эмалитом, тут же отзывчиво благодарно загудела барабаном.

– Пришлось по новой кронштейны крепления рессоры переваривать и калить. Не за ночь, конечно, но уж до полуночи точно успел с ними закончить. Сразу собирать не стал, сам понимаешь. Утром уже собрали, с подмастерьями. А ведь хорошо получилось, сам посмотри!

Наклонился, осмотрел переделанное крепление колес, попутно попинал ногой тугую покрышку. Зачем? Положено потому что. Или, если уж совсем по-честному, захотелось так.

Удар с колеса передался на дугу рессоры, с нее перекочевал на корпус и плоскости. Крыло тут же отозвалось глухим гулом. Возмущается! Ладно, больше не буду. Пошатал рукой подкос, напрягся, толкнул, и аппарат легко стронулся с места, прокатился немного вперед, сантиметров тридцать, не больше. Но больше и не нужно. Проверил, как переделанное шасси работает, и достаточно.

– А ведь легко идет! – оглянулся на кузнеца с плотником. Собравшаяся во дворе толпа колыхнулась и подошла ближе, стараясь не упустить ни одного нашего слова. Оглянулся. Стоят, опасаются, но очень уж им интересно, что за диво такое у нас получилось. Шеи вытянули, прислушиваются к разговору. Уже к вечеру новость о сегодняшнем испытании разнесется по всей округе.

– Ну что? Убираем плетень? – от нетерпения плотник аж приплясывает на месте.

– Плетень… – задрал голову, осмотрел голубое без единого облачка небо. С погодой сегодня повезло, даже ветра нет. В этот момент еще раз проголосил свою победную песню петух. Это точно к добру! Улыбнулся и решительно махнул рукой. – Убираем! И выкатываем его вперед, на поле.

– А мотор? – не унимается гений стамески и рубанка. – Мотор тоже запустим?

– И мотор запустим. – улыбнулся в ответ. Обратил уже внимание на две явно пустые жестянки из-под бензина рядом с колесом. – Гляжу, заправили уже?

– И заправили, и масло проверили, и уровень воды в радиаторе пальцем пощупали! – с гордым видом тут же доложил Федотыч.

Плотник мало, что мужик в возрасте, но от радости и еле сдерживаемого нетерпения едва ли на месте не пританцовывает, чуть ли дитем не прыгает. Он же не только назначенную работу делал, он душу в этот аппарат вкладывал. Вот и горит в предвкушении испытания. Да они тут с кузнецом на пару оба такие, единомышленники увлеченные.

Повезло мне с этими мастерами. Ладно, квалификация у них высокая, но ума и опыта у этих двоих на добрый десяток простых работяг хватит. Один, как Левша, блоху подковать сможет (если его, само собой, грамотно озадачить и мотивировать), второй с деревом как с воском работает. Любую финтифлюшку вырежет, как вылепит. Что интересно, на глазок. А точность будет заданная! Гений, говорю же.

Ответственный момент наступает. Можно сказать, исторический. Понимаю, сам с трудом удерживаюсь, так и хочется аппарат помочь выкатывать. Но нельзя. Мое дело руководить!

Пока Федотыч передавал мой приказ управляющему, кузнец взмахом руки подозвал к себе своих двух помощников:

– Руки покажите! Отмыли, неучи? Тогда дружно за законцовки взялись, как учил. Один на эту сторону, второй на другую. Да осторожно крыло ручищами своими кривыми лапайте. Кто продавит пальцами полотно, год у меня будет бесплатно на подхвате сидеть, уголь подавать. Готовы?

Кузнец оглянулся на меня. Пришла моя пора командовать.

– Он легко катится, поэтому сильно на крыло не налегайте. Аккуратно толкайте, – перекрестился. – Ну, с Богом. Пошли!

Самолетик легко покатился вперед, перепрыгнул через невысокий валик земли и травы, оставшейся на месте убранного плетня, зашуршал шинами по скошенной стерне.

Засуетилась прислуга, колыхнулась, шагнула вперед, да притормозила, остановленная властным рыком управляющего. Вот тоже примечательная личность! Давний папашин знакомец. Сдается мне, что когда-то они воевали вместе. Потом его за собой в имение и сманил. И уговорил остаться. А что? И компаньон в дружеских посиделках длинными зимними вечерами, и никакого урона чести, сослуживец же. И за мной этак ненавязчиво присматривает, подсказывает в нужный момент важные вещи.

Запричитали бабы, закрестили меня вслед перстами, забормотали молитвы, отскочили в сторону девки. Лишь мелкая любопытная ребятня все старалась подойти ближе, прикоснуться руками к очередной княжеской причуде. Старалась, да кто бы их близко подпустил? Поэтому не нашли ничего лучше, чем просто идти следом за аппаратом, с важным видом обсуждая каждую замеченную деталь. Только и слышалось от них – крыло, фюзеляж, мотор и шасси. Соображают! И когда только успели умных слов нахвататься?

Правда, дальше за плетень на поле никого из дворовой прислуги не пустили. Вперед прошли двое, кузнец да плотник. Ну и помощнички, сейчас осторожно выкатывающие аппарат на заранее отмеченную и расчищенную от стерни площадку.

Все, мы на месте. Помощники с важным видом протерли рукавом те места на крыле, которые пальцами лапали, и отошли в сторону, периодически с гордым видом косясь на замершую у края поля толпу. Недалеко, за спину к кузнецу. Мало ли, помощь какая нам понадобится. А они уже тут!

Обошел вокруг самолетика, проверил целостность обшивки, попинал, как водится, покрышки, открыл пробку горловины бензобака и заглянул внутрь. Как смог, конечно. Но уровень топлива на глазок проверил. Дальше масло щупом и воду в радиаторе, натяжение расчалок. Вот и весь предполетный осмотр. Остальное только практика покажет.

Оглянулся на внимательно наблюдающих за каждым моим шагом мастеров, улыбнулся уверенно, кивнул головой.

– Готовимся к запуску!

Мастера разом шагнули вперед. Прокопыч за винт ухватился крепкой рукой, да так и замер. Федотыч перехватил у кузнецовых помощников небольшую стремянку и приставил к борту самолетика. Пусть и без нее можно в кабину забраться, не так тут и высоко от земли, но со стремянкой важности больше. Приставил и придерживает рукой, отходить не хочет. Сейчас еще и меня ненароком поддержит, чтобы не оступился и не свалился на землю. Все еще опасаются после того давнего случая за мое здоровье…

– Ну что? С Богом? – с улыбкой принял помощь плотника и рыбкой нырнул в кабину.

Уселся в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее, пристегнул ремни. Осмотрел примитивную кабину, приборы, покачал ручкой, пошевелил педалями. Тормоза? Нет пока тормозов. Все работает нормально, рулевые плоскости отклоняются соответствующе. Проконтролировал, убрал ли стремянку Федотыч, открыл топливный краник.

Показал напряженно наблюдающему за мной кузнецу понятный каждому в моем времени жест из сложенного колечком большого и указательного пальцев, скомандовал в голос:

– Давай, Прокопыч, действуй! От винта!

За спиной заголосили и тут же замолчали бабы. А кузнец, не зря столько времени тренировались, прокрутил винт и в свой черед крикнул:

– Контакт!

– Есть контакт! – и я включил зажигание…

## Глава 1

Вскинулся, захлебываясь криком. Заклекотал крик в горле, ужасом сдавило сердце. Неумолимая память выдала картинку: вот же она, земля! Летит в лобовое. Последнее, что помню, – быстро надвигающийся зеленый массив леса и грязно-белые пятна снега на бурой весенней земле, заваленный на девяносто градусов горизонт и хвойный редкий лес над головой с отдельно стоящими деревьями на опушке, с дорогами и натоптанными тропами, просеками и прогалинами. И ручей, ручей еще был, это я точно помню. Во льду, конечно, по этому времени года. А почему именно ручей, а не еще одна дорога или тропинка? Так с высоты по извивам русла сразу понятно, что есть что. Опыт, его не пропьешь.

Как помню и белый, вспухший облаком клуб дыма на земле, отмечающий место старта ракеты «земля-воздух». И холодный голос речевого информатора: «Ракетная опасность!» И прерывистая сигнализация, красное мигание сигнализаторов, и последующий за всем этим маневр уклонения с отстрелом тепловых ловушек. Как учили, убрал обороты, крутнулся на ракету, не сводя глаз с белого следа быстро приближающегося дыма. Перегрузка прижала к спинке сиденья, в глазах потемнело. И вроде бы удалось ускользнуть, да только враг мне попался слишком ушлый, тут же пошла вслед еще одна ракета, уже с другой точки, и вот тут уже все, каюк! Не хватило высоты, маневра. Обороты-то на малом газу были. Ну и времени, само собой, с удачей. И покидать машину в таком глубоком крене никакого смысла не было, слишком близко земля. Летали-то всегда на предельно малых…

Вторая ракета рядом разорвалась, окатила шрапнельной россыпью, машина содрогнулась, застонала искореженным металлом фюзеляжа и неудержимо начала заваливаться на спину, опуская нос к земле. Захлебнулись, хлопнули и тут же смолкли двигатели, заполыхала красными лампочками аварийной сигнализации приборная доска, сработала пожарная система, истошно завопил речевой информатор. На ручке усилия пропали, значит, все…

Об аварийной посадке и речи не шло, так что и сесть на лес не удалось бы – управление полностью повреждено. Еще успел придавить триммера, надеясь хоть как-то через них вытянуть, выправить машину, да куда там. Говорю же, управление полностью отсутствовало. Дублирующие и резервные каналы тоже. Как шла колом к земле, так колом в нее и вошла. Сначала в деревья, которые я еще умудрился разглядеть каким-то чудом в самый последний момент. Как будто время на мгновение остановилось. А потом и в нее, родную… А дальше уже ничего и не было. Совсем ничего…

* * *

Темно, как у негра, к чертям всякую толерантность, в заднице. Негр, он и в Африке негр. А душно как! Дышать просто нечем. Словно в пекле сижу… Или… лежу? Вроде бы лежу. Ничего не понятно, ориентация в пространстве из-за этой темноты утрачена полностью. И тот гироскоп, который появляется у каждого летчика в пятой точке по мере набора профессионального опыта, тоже не помогает. Отказывается работать, паршивец.

Где голова, где ноги, понять можно, наверное, лишь на ощупь. Попробовал рукой дотянуться до груди, чтобы и впрямь понять, я это или не я, а не вышло ничего. Рука даже и не подумала меня слушаться. Пальцами еще как-то могу пошевелить, а руками нет. И ноги, ноги не шевелятся. А ведь и головой не двинуть, с боку на бок не повернуть. Бревном себя ощущаю. Замшелым и в мох вросшим. Да еще шипит что-то неподалеку… Неприятно так шипит, раздражает своей ритмичностью.

Что точно, так это никакой паники не было. Мозг четко анализировал и хладнокровно просчитывал текущую ситуацию. Деформация такая профессиональная на внезапный стресс.

Отлично помню катастрофу. А то, что это была именно катастрофа, можно не сомневаться. И момент столкновения самолета с землей тоже помню…

А дальше пусто. Дальше только вот эта неподвижность и темнота. Понятно, че…

Выходит, умер я…

Там… Или здесь?

А что тогда здесь? Или кто? И где? Вот в этом самом нечто. Где нет ни рук, ни ног. Но сердце-то стучит! Я отлично чувствую, как оно в груди бухает. Выходит, жив пока. Есть Бог на свете, это я теперь точно знаю. Выходит, я все-таки здесь, на этом свете, а туда мне, так получается, еще рано. А то, что двигаться не могу, так мало ли по какой причине такое может быть.

Например, умудрился каким-то образом уцелеть (разумом понимаю, что этого просто не могло быть, но пусть так будет), попал в больничку или госпиталь. Лучше, конечно, в больничку. Ну и в палате меня зафиксировали. Привязали к кровати после операции, чтобы не дергался лишний раз. Может такое быть? Как невероятная вероятность, вполне. А свет… Да выключили! Чтобы не мешал. Тогда нужно просто подождать. Рано или поздно все прояснится.

Так и пролежал, пялясь в темноту. Ох, как я обрадовался, когда сообразил, что у меня хотя бы моргать получается. Выходит, и впрямь живой! Предположений никаких больше решил не строить, нечего попусту мозг забивать. И заснуть не вышло.

А потом наступило утро. За окном сереть начало. А уж когда начало, так я все и разглядел. И то самое окно, единственное на всю стену, и пока еще непонятной конструкции мебелишку у той же стены, и даже нависающий надо мной балдахин кровати. Глаза-то двигаются! А вот все остальное – нет. Плохо как!

То, что там я погиб, понял и принял сразу, как только эту видимую мне обстановку в комнате усмотрел. Не соответствует она моему времени, совершенно не соответствует. Древняя она, старинная. Как в музеях. Или в старых помещичьих усадьбах, которые неоднократно довелось посещать. Уж в этом я разбираюсь. И то, что попал, то есть угодил в прошлое, тоже сразу понял. Сообразил, недаром ведь столько фантастической литературы прочитал. Ну а что? Не только же все дни напролет инструкцию по летной эксплуатации изучать? Мозгу тоже иногда отдых требуется. И как-то сомнений никаких не было. Принял это легко и сразу. Даже с облегчением каким-то в душе, что ли.

В общем, спокойно принял перенос. Ну, попал… И что? Повезло, дали еще один шанс. Будем жить дальше и постараемся его не профукать.

А дальше как будто кто-то где-то там специально дожидался моего решения и дал соответствующую отмашку, за окном закукарекал петух. Издалека ему тут же отозвался еще один, и еще, и еще. Последний уже совсем тихо зарю возвестил, я его крик еле-еле расслышал.

Под это веселое кукареканье я и очнулся окончательно. Очнулся и разозлился на самого себя. Чего это я тут разнылся! Что плохо-то? Что ничем, кроме глаз, пошевелить не могу? Чушь какая! Жив, и это самое главное. Радоваться нужно. Насколько помню из прочитанного, еще никого никогда в полного инвалида не переносило без возможности излечиться и встать на ноги. Так что лежим и не дергаемся. Скоро кто-нибудь обязательно объявится и все мне разъяснит. По-другому просто быть не может.

Унылая серость за окном плавно и неудержимо переходила в погожее утро, в торопливо разбегающемся по углам полумраке комнаты все отчетливее начинали проявляться ранее скрытые детали, подтверждающие мое предположение. Уже можно было разглядеть причудливые финтифлюшки на тяжелых шторах, витые золотого цвета шнуры с тяжелыми даже на вид кистями. Такие же золотые розетки на как бы «дутой» мебели с гнутыми ножками, да всякие резные завитушки, стул с пухлым кожаным сиденьем и спинкой, и… подсвечники с темными толстыми свечами. Восковыми, сразу понял. Потому что приходилось подобное видеть. Парафиновые, те другие совсем.

Глазами получалось водить туда-сюда, а вот головой, увы, нет. Но постепенно появился отклик в мышцах шеи, напрягать их начал. Чувствовал, еще немного терпения и настойчивости, и я головой точно буду ворочать. В плечах словно иголочками закололо, в руках защекотало. Оживаю? Восстанавливаю управление телом? Возможно. Поскорее бы! А пока продолжу осмотр.

Вот уж чего совсем не ожидал увидеть после всего этого вычурного великолепия, так это электророзетку справа от окна, люстру над головой о трех лампах и витой электрический шнур, идущий от той самой розетки куда-то к изголовью кровати. К лампе? Скорее всего. Жаль, что не вижу, было бы любопытно пощелкать выключателем. Многое понятнее стало бы об уровне технического развития этого общества. Хотя… Электричество есть, куда уж больше.

И еще само окошко. Оно у меня в комнате с деревянным переплетом. Давненько я таких не видел. Почему так удивился? Наверное, потому что подспудно после элетророзетки пластиковое окно ожидал увидеть? А тут такое разочарование. Нет, я не против деревянных рам, если они качественно сделаны из качественной же древесины. Дерево экологичнее пластика, оно дышит и все такое прочее. Но с ним и хлопот больше, это правда. Чистить нужно, красить периодически и так далее. Тут пластик вне конкуренции.

А это? Маленькое по размерам, прикольное такое. Как в мультиках их рисуют. И ладно бы размеры, так ведь и сами стекла качества неважнецкого. Видно, как искажается конфигурация утренних облаков, когда они в этом стекле, как на экране телевизора, проплывают. Вот откуда аналогия с мультиками всплыла. Прямо натуральное Королевство кривых зеркал.

М-да, не вяжутся как-то такие стекла с электричеством, недоумение вызывают. Если только окошки эти появились значительно раньше проводов и ламп.

Интересно, а я тут… кто? И еще одно, для меня сейчас самое главное – все-таки какой сейчас год и век?

Вдохнул. Полной грудью, радость-то какая. И потому от души. Шумно как-то получилось, взахлеб. В полной-то тишине. Петухи ведь уже свое откричали и умолкли. А за стенами тихо. И за дверями. И за окном ни звука. Шипение это странное, если только… Так я привык к нему и внимания почти не обращаю.

Видно, все-таки не слишком спокойно воспринял я свое перемещение, как бы ни старался показать обратное. Не каждый божий день удается в подобном чуде принять участие. Все-таки есть волнение, есть. Или шансу новой жизни настолько обрадовался, что в порыве нахлынувших чувств вдруг всхлипнул горлом?!

И то самое неприятное ритмичное шипение тут же оборвалось.

– Кха-кха, – раздавшийся сбоку старческий кашель заставил вздрогнуть от испуга.

Ох, как я этому обрадовался. Раз вздрогнул, значит, потихоньку тело в норму приходит. Отзываться начинает.

– Никак, очнулся, Николай Дмитриевич? – сбоку зашебуршало одеждами, узнаваемо-знакомо проскрежетал стул ножками по полу, зашаркали подошвы, и ко мне со стороны изголовья кровати приблизился высокий, под потолок, силуэт. Только что и смог по голосу понять, что мужской. А по характерному кашлю понял, что старый.

Встал сбоку, наклонился надо мной настолько низко, что даже щекотнул по щеке бородищей, вгляделся в лицо. Точно, дед какой-то. Присматривает за мной? Обязанности сиделки выполняет? Похоже на то. Нос отчетливо различил застарелый запах табака, характерный такой, ядреный. Даже в носу засвербело, так сильно чихнуть захотелось. Насилу удержался. Ну не в лицо же ему чихать? Почему-то еще сильный запах полыни почудился.

Значит, Николай Дмитриевич я? Очень приятно. Можно кое-какие выводы о себе сделать. Или лучше подождать пока с выводами? Да, лучше подождать.

Дед выпрямился, положил теплую сухую ладонь мне на лоб:

– Ушла горячка-то, ушла. Выходит, не обманул доктор. Сказал, что к утру очнешься, вот ты и пришел в себя. Как себя чувствуешь, Николаша? Где болит? Молчишь? Ничего, оклемаешься потихоньку. Пить, может, хочешь? Так у меня тут все приготовлено.

Старик выпрямился и пропал где-то в стороне. Там звякнуло, бренькнуло, зажурчала вода. Я непроизвольно сглотнул, пить и в самом деле очень хотелось.

Выхлебал почти всю принесенную воду. Заключительный глоток придержал во рту, покатал водичку на языке. Его же тоже разрабатывать нужно? Вот и будет ему разминка.

Старик платком размером со скатерку утер мне подбородок и шею, потому что чуть ли не половина воды пролилась мимо рта, пробормотал:

– Ох ты ж, горе мое непоседливое. И понесло же тебя на крышу сарая, будь он неладен! А все игры эти ваши аглицкие! Нет, чтобы в наши играли, исконно русские, так нет, все модное вам подавай, заграничное. Вот и доигрались, Твое сиятельство. Теперь придется долго отлеживаться. И как я просмотрел? А все гости эти. Понаехали тут…

Это что? Я – сиятельство? Князь, получается? Интересно! А последние фразы прозвучали настолько знакомо и неожиданно, что я не выдержал и фыркнул. Но во рту еще оставалось немного водицы, поэтому ожидаемо поперхнулся и закашлялся. Еще и в нос вода попала.

Старик подскочил, тем же платком вытер мне от капель воды лицо, промокнул губы:

– Сейчас доктора позову. Пусть просыпается, коли ты в себя пришел. Третий день, ирод, из-за стола не вылезает, всю наливку господскую выхлебал. Вернутся твои родители из-за границы, что скажут? Спросят, кто выпил? Кто не досмотрел? А ведь и о тебе придется рассказывать. Ох, тяжко мне…

– А ты кто таков будешь? – сомневался, спрашивать или нет? Почувствовал как-то, что после разминки и кашля язык мне подчинится. Он и подчинился. Почти. По крайней мере, различить то, что я проговорил, можно. Так что правильно, что решил спросить. Хуже вряд ли будет, а понять расклады лучше сразу. И на потерю памяти как нельзя более подходящий момент сослаться. И еще одно, на «ты» или на «вы» обращаться? Подумал да и решил «тыкнуть». Показалось так, бормотание старика к этому выводу подтолкнуло.

– Как кто? – опешил старик. – Неужто при падении память отшибло? Видать, и впрямь крепко ты о землицу головой приложился. Степан я, дядька твой. С младых лет к тебе батюшкой твоим приставлен, присматривать и наставлять. Не вспомнил? Ну? Степан я! Фролыч!

Я только глазами туда-сюда повел. Головой никак не получилось пошевелить.

– Это беда-а, – протянул дед. И тут же вскинулся, словно огорчать меня не хотел, запричитал нарочито бодрым речитативом: – Ну да ничего, все проходит, и это пройдет. Молодость, она любую хворобу преодолеет!

Ошибся ты, дед! У твоего воспитанника вот не преодолела. Так что и бодрость твоя не к месту…

– Доктору сказать про память обязательно нужно! – подытожил дед. – Прямо сейчас и скажу. Позову и скажу. Вот только сначала дровишек в печку подкину. А то, поди, замерз под утро? Мне и самому зябко стало перед рассветом. Так я тебя еще одним пледом поверх одеяла накрыл. Тебе сейчас никак нельзя стынуть.

Вот почему мне так душно было. И сейчас, кстати, тоже жарко.

– Ты плед убери, дышать и так нечем. И тяжело под ним, – с каждым новым произнесенным словом язык слушался все лучше и лучше.

– Уберу, уберу, – засуетился дед. – Только сначала все-таки печку растоплю. А пока потерпи, в спаленке твоей поутру больно уж зябко.

Возился он недолго. Взвизгнула дверка, с характерным звуком оторвался кусок бересты, стукнули друг о друга полешки, чиркнула спичка. Вкусно потянуло запахом серы, дымком.

А дед тихонько хлопнул печной дверкой и ушел куда-то. За тем самым доктором, понятно. Петли скрипнули потому что. Какие? Дверные, какие же еще. И сквозняк по комнате пролетел, щекой его почувствовал. Той, что в сторону входа обращена. Или выхода. Ну, для кого как.

Видать, плохо ты присматривал, дядька, за пацаном, раз парнишка того…

А я еще раз откашлялся, с наслаждением чихнул и улыбнулся. Как он сказал? «Понаехали тут?» Вечная фраза! Актуальная во все времена, так получается.

Воистину говорят, смех продлевает жизнь. И лечит. Рассмеялся я, пусть и поперхнулся при том, но по всему телу такой сильный жар прошел, что испарина на лбу выступила. Руки-ноги сами по себе шевельнулись, напряглись мышцы и тут же расслабились. Позвоночник вот только плохо отзывается, отказывается вслед за конечностями напрягаться… Но отзывается же? Значит, все хорошо будет.

Теперь предварительные выводы. Старик этот сам сказал, что он мне вроде пестуна или дядьки. Так вроде бы? Или как они здесь правильно называются? Да сам позже точнее обозначится, так думаю. Что еще? Родители за границей. А почему сына здесь одного оставили? Причина? Учеба или еще что? Пока неясно. Возраст тоже под вопросом. Понятно, что не малец, не подросток, но и явно не взрослый. Иначе бы на крышу какого-то сарая точно бы не полез. Или полез? Вопрос.

Кстати, а зачем я туда полез? Если в игры какие-то играли, то на эту крышу что-то закинули. Мяч, волан, кольцо, что там еще было из аглицких модных игрушек? Ладно, посмотрим. И подождем доктора, там информации точно можно будет больше получить. Вопрос туда, вопрос оттуда, глядишь, картинка и сложилась…

## Глава 2

При виде доктора улыбка сама собой вылезла. Очень уж похож он был на актера Броневого из комедии «Формула любви». И лысинка точно такая же, весело отражающая дневной свет, вся в обрамлении пушистых кудрявых волос. Костюм один в один, и главное, интонации!

Но все это я потом рассмотрел, а в первый момент только голос от дверей услышал. Незнакомый и одновременно, бывает же такое, знакомый до ужаса:

– Изволили очнуться, молодой человек? Ну-с, и как вы себя чувствуете?

А я лежу, головы не повернуть и не посмотреть в его сторону. И страшно до жути. Даже холодно под одеялом и пледом стало от испуга. Ну не бывает таких совпадений. Не бывает! Или… А ну как в кино попал? Почему бы и нет, вариант ничем не хуже других. В какую только фантастику своих попаданцев писатели не помещают. Знаю, читал. И на экране даже видел. Поэтому и промолчал, не стал ничего отвечать. Да и кому отвечать? Пустоте? Я же никого перед собой не вижу…

А уж как хорошо мне стало, когда доктор ближе подошел, словами не передать. Встал у кровати, наклонился…

Тут я его и рассмотрел наконец-то! Ох, как легко на душе в этот момент стало! Точно не кино. Другое совсем лицо. У того, киношного, оно было круглое, а у этого узкое и костистое какое-то, что ли. И щеки впалые, глаза провалившиеся, нос…

А вот нос тот! Картошкой. На этом совпадения закончились.

И главное. В той комедии эпоха какая? Екатерининская. Уж это я точно знаю. И она никак с электрической розеткой не стыкуется. Ничего, разберемся, никуда не денемся.

Ответы мои доктору оказались не нужны. Да и спрашивал он больше для порядка, для дядьки, вошедшего за ним следом.

Было еще одно отличие, которое я упустил. Эта версия доктора не чуралась горячительных напитков. И оттого при каждом новом произнесенном слове от него так сильно шибало застарелым перегаром, что рука поневоле пыталась соленый огурчик нашарить. Вот когда я вспомнил недавние стенания дядьки по поводу пристрастия этого любителя к господской наливке.

А гигиена? Ладно, без халата белоснежного, это я могу допустить, мало ли. Но сюртучок, стирки давно не видевший и оттого застарелым жиром обильно лоснившийся, это явный перебор. Но не стал ничего говорить, не вник я еще в местные реалии. И когда эскулап при помощи трубки легкие мне выслушивал, это было еще ничего, стерпел. По животу и груди пальцами простучал через ладонь – тоже как-то умудрился промолчать. Зажмурился, чтобы не раздражаться, это было. А вот когда грязными пальцами полез веки вниз оттягивать, да горло с языком смотреть, вот тогда да, уже не вытерпел. Мало того, что перегаром прямо в лицо дышит, так и руки перед осмотром больного не помыл. Ну не сволочь ли!

Возмутился! Вскинулся, уже и рот открыл для отповеди, да увидел в ответ полный непонимания ясный такой взгляд белесых глаз и смирился. Пока смирился. Но в следующий раз…

И опомнился. Ох уж этот клятый следующий раз. Так всегда говорят те, в ком дух слаб. Поэтому никаких следующих разов не будет. И смиряться я тоже не стану. Дашь слабину раз, и пошло по-ехало.

– Руки убери! Пойди их вымой, прежде чем ко мне прикасаться, – приказал. Сам удивился, насколько властно у меня эта короткая фраза прозвучала. Словно привык приказывать. – Еще раз подойдешь ко мне с грязными руками, не посмотрю что доктор, прикажу выпороть!

Старик рядом довольно крякнул. И тут же подхватил доктора под локоток, проводил до двери самым насильственным образом, пока тот ошалело ртом хлопал. Еще и возмутиться пытался вроде бы как, мекал что-то. Да кто бы его слушать стал!

– Ступай, голубчик, ступай. Его сиятельство дело говорит, – выпихнул его в коридор. Напоследок строго осадил: – И гонор свой с языком придержи. Знай место!

И остался там же стоять, у прикрытой двери, дожидаться возвращения лекаря. Оттуда сдержанно меня похвалил:

– Молодца, Николай Дмитриевич. Ай, молодца! Так их и надо к порядку приводить. Сразу. Чтоб место свое знали. Ишь, аспид! Устроился тут на всем готовом. Пригрелся у нас на кухне, прижился. А ведь раньше таким приличным человеком был, университет закончил. Водка проклятущая сгубила. Лекарь, правда, хороший, этого не отнять, и хвалят его все. Как семья при пожаре погибла, так пить и начал. В губернии терпят, жалеют его по старой памяти, места не лишают. Если бы не это, да не хворь твоя, я бы его еще намедни метлой поганой прочь погнал. Да уж очень плох ты был! В себя никак не приходил, бредил о чем-то неразборчиво, а потом вообще замолчал, побледнел. Помнилось даже, что дышать перестал. Вовремя тогда доктор приехал. Откачал тебя. За то его сейчас и терплю. Но и моя терпелка уже заканчивается.

Спустя некоторое время раздался робкий стук. Скрипнула дверь.

– Покажь руки-то, любезный, – придержал доктора старик. Видать, удостоверился в их чистоте. Потому что доктора все-таки пропустил в комнату. – Ступай к его сиятельству. Да ужо смотри мне, дыши в сторону!

Показалось, что даже кулаком ему пригрозил. Я этого не видел, но уж очень интонации этому жесту соответствовали. Колоритный старик. То грамотность из каждого слова лезет, то деревенское просторечие. Почему?

Больше доктор ко мне пальцами не лез. Держался на расстоянии вытянутой руки и все старался совету следовать – дышать в сторону. Дошло, видать. Ну, хоть так. Руки и мне показал, когда принялся макушку ощупывать. Перед осмотром повязку с головы снял. Я уже приготовился к боли, напрягся в ожидании, что у меня там рана открытая и бинты присохли. Сейчас их по живому отрывать ка-а-ак станут! Вместе со скальпом. Но нет, обошлось. Снял очень аккуратно и почти не больно. Даже отмачивать повязку не пришлось.

Осмотрел мне затылок, ощупал темечко, задумался и забылся – в задумчивости немного потарабанил пальцами мне по лбу. Вот собака костлявая!

– Прекрати!

– Что? – встрепенулся доктор. Словно очнулся. Посмотрел недоуменно, сообразил, отдернул руку. – Ах, это. Простите, привычка у меня такая.

– По больной голове пациентам пальцами стучать?

– Это я диагностику таким образом провожу. Пальпирую, – выкрутился лекарь. Попытался уколоть. – Если вы имеете представление, что это такое.

– Имею, – скривился. Голова все-таки побаливает. Не от этих стуков, она с самого пробуждения как не своя.

Да что это я? Она и есть не своя. Или уже своя? Своя теперь, точно!

Моя кривая улыбка доктора, похоже, сильно напугала. Ишь, как отшатнулся! Глазки так и забегали из стороны в сторону.

Диагностика, говоришь? Ладно, допустим. Стучал же он пальцами по грудине и животу? Так что пропустим. Но запомним.

И все ждал, когда он при осмотре популярную фразу скажет: «Голова предмет темный и исследованию не подлежит».

Ну вот ждал, и все! Где-то на краю сознания все та самая первая мысль и маячила, все казалось, будто не в реальность, а на самом деле в то самое кино угодил…

Между прочим, именно голову он мне очень тщательно осматривал, в отличие от остальных частей тела. Оказывается, голова у меня в бинтах вся была. Вон какой ворох марли скрутил. А насчет остальных частей я здорово удивился. При осмотре, когда он осторожно их приподнимал да ощупывал. Оказывается, у меня не только голова в бинтах, я весь ими обмотан!

Да еще и зафиксирован был. Объяснять мне причины такой фиксации никто не собирался, а я и не спрашивал, сам догадался. Это чтобы не дергался, так понимаю.

Зачем? Они же у меня не поломаны, я это уже прочувствовал. Когда мышцы проверял. А вот про спину доктор ничего не сказал. А ведь я чувствую, что как раз с ней, а не с руками-ногами у меня главные проблемы.

Да, исходя из начитанного опыта, осторожно намекнул лекарю на проблемы с памятью после травмы головы. Мол, тут помню, а тут не помню. Понятно, что на самом-то деле я что тут, что там ничего не помню. Почему-то не досталось мне памяти прежнего хозяина. Но говорить об этом не стал, странно, да? А как было бы хорошо, заяви я сейчас о полной амнезии. Сразу все вопросы бы решились. Положили бы в какую-нибудь лечебницу, да не столичную, а сугубо провинциальную, с клопами и набитыми соломой тюфяками, и поили бы какими-нибудь порошками. Вместо завтрака с обедом и ужином в придачу.

Или, тоже когда-то читал, пытали, то есть лечили, электричеством. Модно было такое лечение – электротоком пациентов взбадривать. Мол, от этого сразу мозги на место встают. Ну да, ну да. Тех садистов бы самих на электростул посадить, привязать покрепче, чтобы наверняка не вырвались, и побольше, побольше тока к сидушке запитать! Да так, чтобы самая натуральная яичница получилась. М-да, что-то куда-то не туда у меня мысли повернули. А ведь так все хорошо начиналось. Дремучая старина, дворянство, милый доктор, прекрасный фильм и… яичница. Тьфу!

Кстати, аккуратно, полунамеками, расспросил доктора, как и откуда я упал, какие еще имею повреждения организма. Надеялся таким образом получить очередной кусок информации. И не ошибся. Получил. Что сказать. Идиот! Да не я и не доктор, а прежний хозяин этого тельца. Придурок малолетний. Кстати, годков полных мне всего пятнадцать по весне исполнилось. Гости, как водится, в усадьбу приехали из соседних имений, ну и затеяли модную сейчас игру, воланы друг другу пускать. Вот за залетевшим на крышу сарая воланчиком я и полез. И залез, и провалился, как же жить без такого счастья, и поломался. Кровля – дранка старая, она и не выдержала моего веса. Да я думаю, что и новая дранка далеко не тот материал, по которому свободно бегать можно. Даже такому недорослю, как… Как я, так нынче получается!

Да-а, не повезло пацану. Был бы внизу сеновал, обошлось бы, а там лопаты, грабли, какие-то тачки. В общем, склад сельхозинструмента. Да и само перекрытие из жердей уложено, просто внахлест друг на друга. И пересохла вся эта наборная конструкция давным-давно. Как раз собирались этой весной крышу перекрывать, да не успели.

И все это дело я своим тельцем переломал. И сам поломался. Опять же, ободрался сильно, кровищи из меня натекло, как из кабана. Или, что вернее, кабаненка, по причине юных лет и субтильного телосложения. Опасались заражения, но обошлось.

Ага, как же! Никак не обошлось, помер парнишка, душа его невинная на встречу с Создателем улетела. Наверное, как раз в этот момент я мимо и пролетал. Да не я сам, я сам тоже там отлетался. А вот душа моя куда-то неслась целенаправленно. Как бы не на это самое освободившееся место волей Создателя. Летела-летела и прилетела. Попала. Именно что попала, потому как отныне я самый что ни на есть натуральный попаданец.

Время, правда, совсем немного не совпадает. Подумаешь, что у нас там двадцать первый век, а здесь… Да какая мне по большому счету разница, какой? И совпадает оно или нет? Раз попал, значит, так Богу нужно. Кто я такой, чтобы сомневаться в его решении? Нужно эту данность принять, как она есть, и жить теперь уже новой жизнью.

Заражения удалось миновать, переломы, уверял доктор, по молодости лет быстро срастутся. Скоро все произошедшее забудется, как страшный сон, и дальше я горя знать не буду.

Вот сказочник! Фантаст, не иначе. Да любая травма в более старшем возрасте всегда о себе даст знать. Ноет, ломает ее на непогоду, а то и просто так болеть начинает. Это же известная истина, мне о ней все бабушка с дедушкой рассказывали, когда я с улицы побитым приходил.

Что еще? Очень за мою спину доктор опасается. А сам при этом ворочал слабенькое тельце с боку на бок без зазрения совести. Отвязал при этом, правда, освободил от пут. И за переломы как-то незаметно было, чтобы переживал. Вон как руки-ноги крутил! Да и на то, что мне больно, внимания почти что и не обращал, лишь приговаривал:

– Раз болит, значит, живой, а раз живой, значит, на поправку идешь. Есть, пить не хочешь?

– Хочу, – проскрипел иссохшимся горлом. Дед водичку давал, так это когда было!

– А вот мы сей же час и попросим Степана Фролыча распорядиться тебя напоить и накормить. И сами к тебе присоединимся, составим компанию, не так ли? Одному, небось, скучно будет? – доктор обернулся и с многозначительным видом посмотрел на старика. – Когда доктор сыт, тогда и пациенту легче.

Опять! Фраза в очередной раз та самая, узнаваемая, из той же замечательной комедии. Может или нет такое совпадение быть? Или у любого врача в любом времени один и тот же набор стандартных фраз? Может быть, может быть.

– Извольте к его сиятельству обращаться на «вы»! – выпрямился старик и строго посмотрел на доктора.

Ох, как смешался и испугался врач. Как просел в позвоночнике, согнулся подобострастно, сверкнув заблестевшей в лучах заглянувшего в комнату солнца, моментально вспотевшей от испуга лысиной, с каким заискивающим видом посмотрел на старика, как буквально залебезил перед ним:

– Да я что, я ничего, увлекся осмотром, бывает. Как доктор к пациенту…

– Пациенты разные бывают, – сказал, как отрезал, старик. – Настоятельно рекомендую об этом впредь не забывать! Иначе…

И повернул голову, посмотрел куда-то на боковую стену. Куда я никак не дотягивался взглядом, голову с руками мне уже заново успели зафиксировать, несмотря на мои категоричные возражения. И слушать не стали, черти окаянные! А что на той стене находится, я как-то просмотрел, когда меня ворочали с боку на бок. Не до разглядываний мне было, очень уж больно они мне делали. Надо было поныть, да я решил потерпеть. Зря, как сейчас понимаю.

– Вернется князь, все ему доложу! – ух, как грозно прозвучало…

Зато понятно стало, что на стене портрет папеньки висит. Глянуть бы, что там за папенька, да пока никак. Может быть, узнаваемое лицо? Все-таки историю родной страны более или менее знаю, вдруг да опознаю родителя этого тельца? А ведь хорошо, если это и впрямь окажется какое-нибудь значительное лицо? Или нет? Подумал да и решил, не будет в этом ничего хорошего. Слишком много постороннего внимания приковано к таким людям. И к членам их семей тоже. Это же мне даже в туалет спокойно в общественном месте нельзя будет сходить.