Дмитрий Стахов
Коты и клоуны

© Дмитрий Стахов, текст, 2023

© Александр Кудрявцев, дизайн обложки, 2020

© «Флобериум», 2023

© RUGRAM, 2023

* * *

I

Привычный ход вещей

Эта совершенно правдивая история приключилась совсем недавно. Мне её рассказал один приятель, человек искренний и совершенно не склонный к фантазиям. А произошло всё с его близким другом, ответственным сотрудником крупной строительной компании, сугубым технарем. Если бы не инфернальность и жутковатость, её можно было бы назвать святочной. Впрочем, судить не мне, а вам, то есть тем, кому я теперь её рассказываю. Вы – первые, до вас никто о ней слыхом не слыхивал. И ещё хотелось бы добавить, что хотя эта история развивалась стремительно, она ещё, судя по всему, далеко не завершена.

Итак, друг моего приятеля – назовем его Нездвецким, фамилия, конечно, изменена – встретил девушку. Обычное дело. Да и обстоятельства, при которых произошла встреча, обыденны: Нездвецкий ехал по загородной дороге, почти по проселку, на своем джипе и зарабатывал неплохо, но джип купил в первую очередь потому, что работа его была связана с разъездами по проселочным дорогам, по всяким там буеракам и колдобинам. Она же куковала возле заглохшего старенького «опеля». Нездвецкий не мог не остановиться: красивая девушка, вечереет, Ей требуется помощь, он помогает, это романтично, а Нездвецкий был не чужд романтизма даже в наше, такое прагматическое и расчетливое время. А такие женщины как бы спускаются с небес. Где-то там у них есть небесное пространство, откуда они спускаются на грешную землю. Отметим, кстати, что на землю спускаются не они одни.

Выяснилось, что машина заглохла от сущего пустяка – неполадки в карбюраторе, – Нездвецкий может устранить поломку легко, попутно, слово за слово. Надо ещё отметить, что Нездвецкий был одинок. То есть не женат. Ему никак не удавалось познакомиться с такой женщиной, чтобы та соответствовала всем его требованиям. Его будущая жена должна быть и такой и сякой, уметь и то и сё, да еще быть красивой, обворожительной, ласковой. А ещё она должна любить его, Нездвецкого. Немудрено, что Нездвецкому приходилось трудно. Поиски затягивались. В их ходе он приобрел репутацию ловеласа, ибо планомерно расширял выборку, подруги сменяли одна другую и ни одна надолго не задерживалась. И вот он встречает Её. Он сразу обнаруживает, что Она не соответствует многим из его требований, но это уже не важно: Нездвецкий влюблен с первого взгляда, он не может понять, как такое возможно, и, будучи в смятении чувств, совершенно случайно усугубляет поломку – вывинчивая регулятор качества, роняет его куда-то в глубину двигателя, – и после этого признается, что теперь решить проблему можно только на сервисе, а так как на ближайшем сервисе по причине конца рабочего дня вряд ли помогут, надо ехать до круглосуточного, на трассе, и предлагает прицепить Её машину на буксир. Но Она отказывается (никогда на буксире не ездила, боится), и тогда Нездвецкий говорит, что может довезти Её до любого места, куда Ей нужно, что он совершенно свободен и будет только рад, а за стареньким «опелем» он сам приедет завтра вместе с автомехаником, и это тоже будет ему в радость.

Она, чуть поколебавшись, соглашается, садится в джип, и они едут по проселку, потом по второстепенному шоссе, потом по трассе, и разговор их продолжается и продолжается, и Нездвецкий выясняет, что Она, как и он, одинока, что ехала от своей матушки, которую навещала в канун Нового года, что работает в одном рекламном агентстве, и разговор плавно перетекает от охов и ахов по поводу угнетения рекламного бизнеса к политическим слухам и прочей мишуре. Нездвецкий предлагает перекусить, Она вновь колеблется, потом соглашается, и они приезжают в один небольшой ресторанчик, куда Нездвецкий время от времени наведывается, ибо ресторанчик лежит как раз на его обычном пути с одного объекта на другой. Бармен, хваткий парень, подмигивает Нездвецкому, мол, эта лучше прежних, но Нездвецкий всем видом дает понять, что тут всё иначе, что тут всё всерьез. Они едят и немного выпивают – Нездвецкий позволяет себе каких-то пятьдесят граммов! Она мягко дает понять Нездвецкому, что если он разыгрывает обычную карту – а Она девушка наблюдательная, подмигивания бармена отлично заметила, – если он следует принципу «кто девушку ужинает, тот её и танцует», то не на такую напал: Она и за себя заплатить может сама, и не очень-то жалует вышеприведенный принцип. Но Нездвецкий, отлично зная, что в таких случаях главное полная откровенность и открытость, идет напролом, и время, отведенное на ухаживания, которое у прочих хоть каким-то образом растягивается, у Неё и Нездвецкого схлопывается, сжимается. И проходит ещё каких-то полчаса – минут сорок, и они уже в квартире Нездвецкого, от дверей прихожей начиная раздеваться и раздевать друг друга, движутся к спальне и никаких «извини, я на минутку в ванную». Всепоглощающая страсть, причем в Ней она просыпается с каким-то таким напором, что у Нездвецкого просто захватывает дух, а когда он находит момент дух перевести, оказывается, что уже давно ночь, что в полумраке спальни рядом с ним лежит восхитительная женщина, всё вокруг наполнено Её ароматом, а во всем Нездвецком царят ликующая пустота и наслаждение.

Однако Она тоже приходит в себя и, поцеловав Нездвецкого, просит отвезти её домой, так как Ей рано утром на работу. Конечно, Нездвецкому не очень хочется ехать, но они одеваются, спускаются к машине и едут. Это не далеко, каких-то минут двадцать. Джип упруго держит дорогу, но ещё с вечера шел снег, и на улицы города выезжает масса снегоуборочных машин. Тут надо признать, что среди водителей этих машин встречаются совершенно безответственные персонажи. Злоупотребляющие алкоголем. И один из них, посасывая прямо из горла, прет на красный и своим ковшом таранит правый бок джипа Нездвецкого. Это происходит как в кино. Только что всё было – и вдруг ничего нет. Это происходит как в жизни. Только что Она была жива и вдруг превращается в остывающее тело. Это ужасно, но так происходит. Справившись с ремнем, Нездвецкий пытается прийти на помощь, но Она, эта каких-то семь-восемь часов назад ещё ему незнакомая женщина, мертва.

Дальнейшее просто до омерзения. Нездвецкий неловко, монтировкой, пытается убить водителя снегоуборочной машины, его оттаскивают, приезжают гибэдэдэшники, «скорая», спасатели, подруливает патрульная машина. Снегоуборщика заковывают в наручники и увозят, джип разрезают, тело кладут на носилки. Она лежит такая красивая! Нездвецкого о чём-то спрашивают, он что-то отвечает, его сажают в какую-то машину, заставляют дунуть в трубочку, потом ему говорят, что за телом сейчас приедет другая машина, что «скорая» уехала к живым, и действительно приезжает другая машина, из неё выходят двое мужиков в синих халатах и телогрейках поверх, и Нездвецкий, лишь когда эта машина уезжает, понимает, что знал он только имя, ни адреса, ни телефона – ничего! Он собирается бежать за уехавшей машиной, но гибэдэдэшники говорят, что завтра с утра он вполне может нанести визит в морг и там подготовить свою пассажирку в последний путь. Они также предлагают его подвезти, но Нездвецкий отказывается, по мобилке связывается с работающим в охране строительной фирмы парнем, одним из тех, кто как раз на дежурстве, и просит того подъехать помочь.

Тот приезжает вместе с техничкой, ибо вызванная гибэдэдэшниками куда-то запропастилась, но Нездвецкому уже нет никакого дела до джипа, он хочет только одного: приехать домой, как следует нарезаться и забыться от всего. Парень везет Нездвецкого по ночным улицам, Нездвецкий рассказывает о произошедшем и вдруг чувствует, что ему необходимо – такова проза бытия, – помочиться. Он просит остановить машину, выходит, отходит к чахлым кустикам, а когда, сделав свое дело, собирается сесть обратно, совершенно случайно сталкивается с каким-то обтерханным мужичонкой, странно – вполуприпрыжку, бочком – двигающимся по тротуару и держащим обеими руками довольно внушительных размеров бутыль. От толчка мужичонка роняет бутыль, которая с легким звоном разбивается на множество мелких осколков, а из неё вылетает какое-то странное, тотчас же тающее облако.

– Прости, друг! – говорит Нездвецкий мужичонке, но тот оказывается вовсе не удовлетворен извинениями, хватает Нездвецкого неожиданно стальными пальцами за воротник куртки, валит того на асфальт и, округляя неправдоподобно желтые, с красными зрачками глаза, обдавая зловонием, орет:

– Что ты наделал, человек, что ты наделал?!

Однако Нездвецкому на помощь приходит работающий в охране парень, который с легкость и изяществом выскакивает из машины, для начала бьет мужичонку ногой, а потом прикладывает к нему электрошокер. Мужичонку колотит, а парень, отведя шокер, еще и дает мужичонке меж глаз с такой силой, что тот просто-таки зарывается в сугроб.

– Достали эти бомжи! Достали! – С этими словами парень сажает Нездвецкого в машину и отвозит домой.

И вот тут-то наша история и делает тот самый кульбит, тот самый поворот, который, с одной стороны, делает её святочной, а с другой – инфернальной и жуткой. Все развивается следующим образом. Неумолимо.

Нездвецкий входит в свою квартиру. В голове его полнейшая неразбериха, в теле, еще недавно торжествующем и восторженном, усталость и боль. Он идет на кухню, на ощупь, не зажигая света, берет бутылку виски, свинчивает крышку и пьет. Он подходит к окну и смотрит вниз, на улицу. Там – никого, там – снегопад. И тут до его слуха доносится, что в квартире явно есть кто-то ещё. Да, несомненно, ибо из ванной слышится плеск воды. «Кто это? – думает Нездвецкий. – Кто-то из моих старых подруг достал ключи и решил приехать помыться?» – и делает шаг от окна, собираясь добраться до ванной и выгнать моющуюся вон, вон, вон, но из темноты, из пустоты, собирается некая фигура и преграждает Нездвецкому путь. Нездвецкий щелкает выключателем и видит перед собой того самого обтерханного мужичонку. Нос у него разбит, под обеими глазами набрякают кровоподтеки, глаза по-прежнему желты, зрачки красны, а воняет от него так, что Нездвецкому приходится зажать нос пальцами.

– Ты думал от меня удрать, человек? – говорит мужичонка. – Это не удавалось никому. Я – один из ангелов смерти, а в бутылке, которую я по твоей вине выронил, были души умерших. Теперь все они ожили. Ты понимаешь? Ты нарушил ход вещей. Ты вернул к жизни и эту свою, убитую ковшом снегоуборочной машины. Это она моется в ванной и не помнит ничего, что с ней произошло. Её вещи лежат возле твоей кровати, её одежда висит в прихожей.

Нездвецкий пытается что-то сказать, но ангел смерти останавливает его жестом.

– У тебя есть только один выход: умертвить оживших. Я буду вести тебя от одного к другому, но убивать – не моя работа. И у нас очень мало времени: без собранных душ я слабею и могу потерять привычную резвость, а нам надо успеть до рассвета. Начнем?

Да, вот тут Нездвецкий испытал самый настоящий ужас. Это был всепоглощающий кошмар. Его словно окутала багровая пелена, словно на нём самом замкнули клеммы электрошокера. И, как это часто бывает именно в таких ситуациях, в голове Нездвецкого что-то щелкнуло, что-то замкнулось.

– Ты меня обманываешь! – сказал Нездвецкий. – Ты обыкновенный бомж, а вовсе не ангел смерти, я таких ангелов…

Но тут мужичонка влегкую превратился сначала в стоящего на задних лапах тигра, потом в сверкающий меч, потом в огненный шар, потом в огромного комара, потом вернулся к прежнему своему виду и легким движением руки сделал прозрачными стены квартиры Нездвецкого, и Нездвецкий увидел, что в его ванной действительно плескается Она, что Она цела и невредима.

– И как я их должен убивать?

– Это не имеет значения. Любым способом. Могу дать тебе кинжал, могу пистолет, топор, верёвку, ведь умершие уже проходят по другому ведомству, и у тебя не будет проблем ни с законом, ни с другими людьми. Транспорт я обеспечу. – И при этих словах за спиной мужичонки выросли огромные серые кожистые крылья. – Ну! Вперед! Её разрешаю последней.

– А куда мы их будем собирать? – Нездвецкий пытался тянуть время. – Твоя бутылка разбита…

– Возьмем эту. – Ангел смерти указал на бутылку виски. – Допивай и…

– А как они будут сюда попадать? Каким образом?

– Ты меня достал, человечишка! Ты такой же зануда, как и мой непосредственный начальник. Он всегда требует полного списка, подробного отчета о проделанной работе. Бюрократия когда-нибудь сгубит Вселенную! Смотри!

С этими словами мужичонка превращается в легкое, сизоватое облачко, втекает в горлышко бутылки с виски («Чивас Регал», двенадцать лет выдержки, подарок коллег к Новому году), а Нездвецкий тут же – то ли пары алкоголя, то ли действительно начавшая одолевать ангела смерти слабость не позволили тому разорвать бутылку изнутри – навинчивает крышку.

Собственно, на этом можно поставить точку. Однако для особо любопытных сообщу следующее. Нездвецкий вызвал такси и управившись в каких-то двадцать пять минут спрятал бутылку на окраине, в одном из заброшенных старых гаражей, а когда вернулся домой, то Она только-только выходила из ванной. Тут мы их и оставим.

Мой же приятель абсолютно точно знает где и в каком именно гараже до сих пор обретается пьяный и ослабленный ангел смерти. Заключенный в бутылке. И предлагает съездить посмотреть. Я отказываюсь. Как-то боязно.

Зачарованный портретом Долгозвяги Предыбайлов

Амбиндер встретился Предыбайлову в дождливый сентябрьский день. Никакого бабьего лета, сплошной дождь, ветер, грязь с растасканных тысячами подошв газонов, на которых жесткая городская трава давно пожухла, собралась в жалкие пучки, затаилась до следующей весны. В такую погоду возможна встреча с кем угодно. Что кому выпадет. Предыбайлову выпал Амбиндер.

Предыбайлов стоял под навесом остановки и ждал автобус. С ним были сумка через плечо, чемодан, пластиковый пакет. Если бы подошел автобус, то Предыбайлов, конечно бы, уехал на нем. Куда – уже не важно. Предыбайлову просто надо было уехать с этой остановки, пусть до следующей, пусть до конечной. У него не было никакой цели. Не было даже цели жить дальше. Предыбайлов вступил в полосу полнейшего равнодушия. Равнодушия к жизни, к самому себе, к окружающим. С ним случалось всякое, но столь тотальное равнодушие охватывало его впервые.

Амбиндер ехал в длинной черной машине. Машина сверкала лаком, блестела хромированными частями. Эта машина была единственным движущимся транспортным средством на проезжей части. Смеркалось. Машина Амбиндера следовала с зажженными габаритными огнями. Шофер Амбиндера собирался по выезде с улицы включить ближний свет: после перекрестка предстояло свернуть на проспект, где следовало занять правый ряд и в нем, ритмично подавая звуковой сигнал и переходя с ближнего света на дальний, помчать вперед. К цели Амбиндера. Вернее, к одной из. У Амбиндера целей была уйма, но их количество парализовало амбиндеровскую волю. Ему было невыносимо скучно и тоскливо оттого, что с минуты на минуту предстояло выбрать какую-то одну. Чтобы мчаться уже конкретно к ней. На выбор у Амбиндера не хватало энергии. Кто бы выбрал за него! Его захлестывало равнодушие, в этом он был близок Предыбайлову, с той лишь разницей, что равнодушно имел целей множество, а Предыбайлов был равнодушно бесцелен.

Предыбайлов заметил машину Амбиндера. Он подумал, что она движется слишком медленно для машины такого класса. Такие машины, как учил Предыбайлова опыт, всегда двигались быстро. Эта, появившись в конце улицы, приближалась так, словно была не длинной, черной, блестящей и сверкающей машиной. Она ехала по улице словно какой-то «Москвич»!

Предыбайлов подумал о машине марки «Москвич», но в голове его слово «москвич» приобрело иной, первоначальный смысл, за этим географическим смыслом в нем вспенилась волна обиды, нанесенной ему, Предыбайлову, нанесенной незаслуженно, подло, – обиды, которую нельзя простить, которую нельзя забыть. Предыбайлову стало даже душно. Будто из-под навеса остановки выкачали воздух. Словно у него не было железного здоровья, а были испорчены сердце, легкие, почки и другие важные органы. Предыбайлов рванул ворот рубашки, пуговица отлетела прочь.

Водитель Амбиндера не заметил вышедшего из-под навеса автобусной остановки Предыбайлова. Водитель смотрел далеко вперед, туда, где мигающий зелёный вот-вот должен был смениться на желтый, и соображал, успеет ли он проскочить перекресток. Амбиндер не любил лихачества, проезд на желтый вызывал у него легкую изжогу, а вот серьезное нарушение, типа проезда на красный, могло стоить водителю места. Место же у Амбиндера стоило дорогого. Водитель придавил педаль газа. Машина будто чуть присела и легко набрала скорость.

Предыбайлов стоял на самом краю тротуара. Куцый плащик, под плащиком костюм, из тех, что сразу привлекают внимание. Очень плохой и сильно заношенный костюм. На такие костюмы, вернее, на людей в таких костюмах смотрят с превосходством и жалостью.

Предыбайлов стряхнул с высокого сухого лба капли дождя. Его коротко остриженные волосы стояли торчком. Скулы играли желваками. Даже в этом плаще, в этом костюме Предыбайлов был в стиле. Хотя бы потому, что ботинки у него были английские, высокие, на толстой подошве. И характерный густой предыбайловский взгляд. Он выглядел старше своих лет, выглядел умудренным, а на самом деле был молод душой и телом.

Предыбайлову было просто любопытно, он любил смотреть на красивые машины. Они отвлекали его от мрачных мыслей, внушали, что жизнь ещё не кончается, что впереди что-то есть, но эта вот конкретная машина, разогнавшись и вспыхнув фарами, влетела правым передним колесом в лужу прямо напротив остановки. Грязная вода обдала Предыбайлова с головы до ног. За такое Предыбайлов мог убить. На месте. Но это унижение было очередным в ряду прочих, за которые он не отомстил, которые остались безнаказанными.

Предыбайлов осмотрел себя. Грязная вода стекала с плаща, на брюках пятна, английские ботинки стояли в разрастающейся луже. Если бы Предыбайлов не сдал получасом раньше оружие, он понаделал бы в машине дырок. Он подумал, что ему просто не повезло, раз всё смешалось в один комок в один и тот же день, а потом подумал, что ему как раз повезло, раз всё произошло в один день – ну не может же быть так, что следующий день будет ещё хуже.

Его мысли были прерваны характерным звуком вновь приближающейся машины. Это машина Амбиндера сдавала назад. Предыбайлов сжал кулаки, но когда машина остановилась напротив него и опустилось стекло на правой задней дверце, то ласковый голос Амбиндера произнес:

– Молодой человек! Можно вас на минутку?

Отчего же нет? Предыбайлов подошел к машине. Амбиндер, утопая в коже сиденья, курил неимоверно длинную сигару. Крокодильей кожи браслет часов «Тиссо», костюм «Хьюго Босс». Затылок шофера выражал тревогу, телохранитель, перевесившись с переднего сиденья, изучающе смотрел на Предыбайлова, и глаза его щурились с пониманием: телохранитель видел в Предыбайлове коллегу.

В чем-то он был прав. Хотя, с другой стороны, в последнее время Предыбайлов, храня одни тела, в основном занимался уничтожением других. Что тоже работа.

– Молодой человек, – сказал Амбиндер. – Молодой человек! Что я могу для вас сделать?

В этих сентябрьских сумерках Предыбайлов, хоть и не имел цели, был готов на что угодно. Убить, кого прикажут, голыми руками. Прыгнуть с десятого этажа, мягко приземлиться, а потом пробежать марафонскую дистанцию. Угнать правительственный лимузин вместе с офицером по особым поручениям и чемоданчиком с ядерной кнопкой.

Вместо чего угодно Предыбайлов получил работу у Амбиндера, кров над головой, сытную еду, добрых и безотказных подружек, хорошую плату за несложную, в сущности, работу. О таких условиях может мечтать любой. В таких условиях хорошо встретить старость.

Однако Предыбайлов пал жертвой своего собственного странного свойства. Свойства, однако, довольно распространенного, которое в Предыбайлове имелось во всей полной красе, но в целокупности не проявлялось, а дремало, временами просыпаясь и тогда давая себя знать частями.

В амбиндеровской системе Предыбайлова уважали, но не любили. Все знали точно: Предыбайлов не предаст, не изменит, в трудном деле поможет, в безнадежном одобрит, да так, что надежда появится обязательно, а вот чего-то в нем недоставало. С первого взгляда на Предыбайлова было ясно – парень что надо, а какой-то в нем чувствовался ущерб.

Внешне странность Предыбайлова проявлялась в замкнутости, в молчаливости. Тех, кто лез в душу, особенно после небольшой расслабухи, после сауны и закуски, Предыбайлов осаживал. Здоровенный красавец, косая сажень в плечах, ручищи что бедра иного тренированного мужика, ноги длинные, стрижка аккуратная, взгляд темно-синий, губы в меру яркие, костюм новяк – тот, в котором он впервые встретил Амбиндера, давно забыт, сгнил, – галстук шелковый, французский, «Тед Лапидус». Машину Предыбайлов водил мастерски, промеж глаз давал так, что получатель если не умирал сразу, то обязательно по возвращении сознания проклинал свое дальнейшее жалкое, растительное существование. Стрелял метко. Имел и некоторые другие умения, возможно, в его работе не обязательные: мог нажать нужную клавишу на клавиатуре, мог говорить на отвлеченные темы, умел, что удивительно, танцевать.

Амбиндеру был предан беззаветно. За Амбиндера Предыбайлов был готов на всё. Как в сумерках встречи. Разве что не мог избыть свойство, свое необычное для многих влечение, и чувствовал, это ему мешает, это его отвлекает, не дает стать Амбиндеру ещё ближе, еще преданней.

Он любил женщин, но не их самих, а их изображения.

Влюбленность в женщин изображенных не покидала Предыбайлова никогда. Как с раннего детства только те женщины, что сфотографированы, нарисованы, вырублены из мрамора или слеплены из глины, казались ему лучше, интереснее женщин живых и более живых достойны любви, так и было в дальнейшем. Причем достойны не любви, бытующей вокруг и рядом, любви простой, обыкновенной, проявления которой Предыбайлов мог с содроганием наблюдать и наблюдал с младых ногтей, а настоящей, возвышенной, то есть чего-то совершенно непонятного, необъяснимого, якобы существующего в каких-то заоблачных сферах, никем из Предыбайлову известных людей не испытанным, им – невиданным. Любви, подразумевающей совершенно не те слова, поступки, ощущения, которые Предыбайлову приходилось слышать, наблюдать, а потом и выговаривать, совершать и ощущать самому.

Такое же чувство возбуждали в нем женщины из кинофильмов и те, что заглядывали в предыбайловскую жизнь посредством экрана телевизора, причем телевизионные и кинематографические воспламеняли даже сильнее женщин сфотографированных или вылепленных. Они представлялись небожительницами, ангелессами или в крайнем случае существами с другого материка, столь далекого, что само существование его сомнительно. Однако присутствие и воздействие кино- и тележенщин были почти что явственными, такими, что Предыбайлов ощущал их волнующий запах, тепло их дыхания и легкие, волшебные прикосновения, но отнюдь не такими же, какими были прикосновения, дыхание и запах женщин живых.

Тех, кого Предыбайлов не мог любить по-настоящему. Ибо настоящие были для него неприятны, неопрятны, грязны, злы и навязчивы. В них не было тайны. Они были скучны. Их приходилось любить так, как было принято. Они бы очень удивились, узнав про предыбайловский идеал. Они бы высмеяли его и стали бы его избегать, но Предыбайлов молчал, скрытничал, и они лезли к нему в душу, они пытались его переделать, они целовали его мокрыми ртами, хватали его жадными руками. Они спали с ним, стонали и сопели, они прижимались к нему, выделяли жгучую влагу, вскрикивали, разбрасывали руки, сжимали его бедрами, сучили ногами.

Утром они хотели остаться с ним или хотели прийти к нему вечером. Некоторым это удавалось. Предыбайлов не всех мог выкинуть на улицу, более того, он сам приходил ко многим женщинам, причем тогда, когда ночевать ему было негде, когда и есть ему было не на что, и поэтому ему приходилось терпеть их, чтобы не помереть от холода, или голода, или от и того и другого, терпеть их разговоры, наставления, капризы. Приходилось ему ещё и стараться, стараться изо всех сил, чтобы эти женщины, эти неприятные существа, остались довольными не только его обхождением, но и его мужскими достоинствами, которые словно существовали от него отдельно… или, вернее, он существовал отдельно от них, будучи в глазах многих женщин приложением к оным.

Временами Предыбайлов попадал к женщинам в рабство. Он, бывало, страшно зависел от них. И от этого страдал даже больше, чем от того, что реальные женщины такие, какие они есть. То есть от того, что женщины навязчивы, злы, неопрятны.

Нарисованные, с кинопленки, телевизионные, женщины эфира, даже в самых своих натуралистических, пусть даже в низменных проявлениях, были ему во сто крат симпатичнее. Он сам мечтал каким-то, неведомым, но заманчивым способом перейти из своего живого состояния, состояния человеческого, в инобытие, в жизнь рисунка, скульптуры, киногероя. Такая жизнь казалась ему слаще, она обещала почти что бессмертие. Тиражирование тысячными тиражами позволяло, по мысли Предыбайлова, проникнуть в иные жизни, жизни тех, кто будет фотографию его рассматривать. Или становиться иным, тем, кто будет проходить мимо постамента предыбайловского памятника, монумента.

Так и получалось – вечный выбор между чистотой идеала и тленом каждодневности. Предыбайлов жил в тлене и сам себя ощущал таковым.

В возрасте нежном, когда семья его проживала в длинном шахтерском бараке, больше других он был влюблен в женщину из журнала «Работница», что висела рядом с умывальником в коридоре. Эта женщина в рабочей, в горошек, косынке следила за тем, как Предыбайлов, тогда совсем еще мальчик, смышленый такой и симпатичный, умывался, чистил зубы. Она всегда смотрела ему в глаза. Он смущался, а она наблюдала за ним. Он краснел, а она ни разу не отвела взора. Вода из крана была всегда зверски холодна, но, пока женщина из «Работницы» не выцвела окончательно, окончательно не заляпалась, умываясь, Предыбайлов ощущал жар от её взгляда. Она будто бы все знала про него: и про его поведение в школе, и про то, что он заиграл гривенник из даденных на хлеб пятидесяти копеек, и про его нарушение даденного самому себе обещания больше никогда не дрочить.

Он даже пытался с нею заговорить, не вслух, конечно. Она должна была понять его внутреннюю речь, его почти бессвязное бормотание, понять и простить его проказы, жалкий гривенник, иступленный онанизм.

Другая женщина – с переводной немецкой картинки – глядела на него с внутренней стороны шкафчика в раздевалке на шахте, куда он пришел работать после школы. Ее приклеил вернувшийся на шахту после армии сосед по бараку, с которым Предыбайлов всегда попадал в разные смены. Она была розовая, с почти бесцветными глазами. Встречаясь с ней взглядом, Предыбайлов усмехался. Немка как две капли воды походила на школьную комсомольскую вожачку, которая во время выпускного вечера затащила его в комнату рядом с кабинетом завуча, там приказала Предыбайлову снять ботинки и брюки. Он, повиновавшись, играл в тюху, стоял посреди комсомольского кабинета с голой задницей, с торчащим членом. Его мнимая покорность и послушание так вдохновили вожачку, что та в преддверии наслаждений запулила маленьким гипсовым Лениным в окно.

Она думала, что окно было открыто. Ленин разбил оба стекла и улетел в темноту, такой же строгий, прямой, так же держащийся левой рукой за жилетку, правой указывающий верный путь. Разбитые стекла и совращение малолетних сошли вожачке с рук, и, если бы не она, шепнувшая кому надо, а потом с кем надо и переспавшая, Предыбайлову не выдали бы аттестат: вожачка забыла запереть дверь, в кабинет вошли, увидели Предыбайлова без штанов и не увидели Ленина.

Третья была японкой из календаря. Японка являла собой воплощенную целомудренность, все в ней было продуманно и просчитано, ее ноготки имели ровный окрас, глаза были темны. Эта женщина оказалась самой ласковой из всех, кого Предыбайлов узнал до армии, а её улыбка еще долго согревала его истосковавшуюся вдали от дома душу. Символично, что японка была с Предыбайловым тогда, когда он открывал шкафчик в раздевалке Дворца спорта, швырял туда пропахшую потом и шахтой одежду, переодевался в кимоно и шел в зал заниматься каратэ. Улыбка японки как бы говорила ему: «Ломай!» – и Предыбайлов так работал на тренировках и в спарринге, что его по-настоящему начали бояться. Даже тренер, который, не скрывая радости, как родного сына, проводил Предыбайлова в армию: предыбайловский отец к тому времени спился, матери надо было поднимать младших.

Хотя каждая из трех его доармейских женщин возбуждала в нем любовь и страсть, все-таки во всех подлунных мирах, а также во всех мирах иных, сущих, предстоящих и бывших, мужчины из принадлежавших им или виденных ими женщин помнят только одну. Не обязательно первую, не обязательно последнюю. Не обязательно даже ту, с которой они были близки, дружны, знакомы. Эта одна запоминается по неведомым законам, иногда совершенно неожиданно, в обстоятельствах туманных, если не сказать – смешных, анекдотических.

Единственная, что осветила всю дальнейшую предыбайловскую жизнь, была вся иссечена помехами, то теряла цвет, то его набирала. Голос её заглушался голосом переводчика. Единственная была ведьмой из ужастика по видаку, причем видак Предыбайлов смотрел, находясь в самовольной отлучке из части, на вокзале, в маленьком душном зальчике. Собственно, в этом зальчике и проходила вся его самоволка: на вокзале он купил водки и закусить, в зальчик его пустили бесплатно, в зальчике он обосновался почти на сутки, пока не посмотрел практически всё из имевшегося у держателей видеосалона, в зальчике его и взял комендантский патруль, вызванный кем-то из малочисленных зрителей: Предыбайлов, намучившись в бессоннице, своим храпом мешал смотреть другим.

Его не особенно волновали те десять суток гауптвахты, полученные за самоволку. Он уже был с единственной, она уже была с ним. Предыбайлов ощутил – он обязательно встретит такую, пусть она будет живой, не ведьмой, конечно, пусть у живой будут все свойственные живым минусы, но их встреча состоится. И после этой встречи они будут вместе. Навсегда.

Но встреча откладывалась. При том, что Предыбайлов всячески её приближал, а именно – находился не непрерывном поиске. Он решил не возвращаться домой, к матери, на шахту. Он завербовался в столичную милицию, справедливо полагая, что в большом городе вероятность встречи возрастает. Он служил, как мог, а служить он мог плохо.

Вечерами, после дежурства, Предыбайлов вместо телевизора, водочки, разговоров шел на поиски. Он приводил себя в порядок, брился, мылся. Соседи по общежитию думали, что у него есть зазноба. Они интересовались, Предыбайлов же неизменно отвечал, что, мол, да, есть, красивая, со своей квартирой. «Женись!» – завидуя, уговаривали соседи, но Предыбайлов придумывал какие-то труднопреодолимые сложности, типа парализованной матери на руках у избранницы или чего-то в том же духе.

Его поиски почти всегда заканчивались преследованием той, которая хоть чем-то, хоть какой-то мелочью напоминала Предыбайлову единственную. Чаще преследование завершалось ничем. Предыбайлов шел за объектом, ехал вместе с ним в транспорте, старался к объекту то максимально приблизиться, то от него удалиться, не теряя объект из виду, а потом прекращал преследование, выходя на улицу раньше объекта или, наоборот, оставаясь в транспорте после того, как выходил объект.

Но бывало и так, что между Предыбайловым и преследуемой завязывалась беседа. Предыбайлов рассказывал какой-нибудь случай из армейской жизни. Галантно подавал руку. Брал телефон. Его, случалось, приглашали на чашечку кофе-чайку. Приглашения он принимал, но бывало, что он встречал непонимание, что его принимали за маньяка, от него бежали, звали на помощь. В таких случаях Предыбайлов бежал в противоположном направлении, но, если ему было ясно, что помощи объекту ждать неоткуда, он менял тактику. Его галантность испарялась. Он набрасывался зверем, бил, царапал, грыз. Потом убегал, оставив объект почти что бездыханным. Или без каких-либо признаков жизни.

Его повязали после нескольких лет поисков, после того, как его слава далеко перешагнула столичные границы, ему светило много, очень много, или девять граммов, что мало, очень мало, но его совершенно случайно спас некий анонимный последователь, продолживший нападения по типичной предыбайловской схеме. Тут начальство, поначалу, как водится, от Предыбайлова отвернувшееся, с утроенной энергией взялось за его защиту. Предыбайлова выпустили, но из милиции на всякий случай все же выгнали.

Тут ещё как раз не стало и той страны, которой присягал Предыбайлов, для которой на полном серьёзе готовился при случае пожертвовать жизнью. Все переменилось вокруг. Его выписали из общежития. Он пошел работать в охранную фирму, потом в другую, потом начал по фирмам дрейфовать. За ним следовал душок его поисков единственной. Рано или поздно работодатели узнавали о предыбайловских злоключениях и старались избавиться от него.

Когда его подобрал Амбиндер, Предыбайлов еще не отчаялся, но потерял последнюю работу, жить ему было негде, есть не на что. В его чемодане было полнейшее барахло. Носить ему было нечего. Следующий объект он собирался не просто измочалить, он собирался объект ограбить. Это было верхом падения.

Амбиндер вдохнул в Предыбайлова новую жизнь. После встречи с Амбиндером Предыбайлов уже не выходил на поиски: взыскуемое само приходило к нему, подружки просто липли, оставалось лишь сепарировать, некоторых оставлять на время, прочих гнать. Некого, правда, было грызть, но даже и при таком методе у Предыбайлова оставалась надежда найти единственную.

Амбиндер держал белых магов. Раньше, когда спрос на магов еще не поднялся, Амбиндер держал экстрасенсов. С экстрасенсами было сложнее, они мучили Амбиндера естественнонаучными объяснениями людских пороков, слабостей, а также достоинств и сильных сторон. Если экстрасенсы начинали нести околесицу о всяких там пранах и шамбалах, о ритмике космоса и аурах, Амбиндеру приходилось их внимательно слушать, поддакивать, задавать вопросы и выслушивать на них ответы. Ничего не поделаешь, таковы были правила игры, да и сам Амбиндер тогда ещё не был настоящим бандитом, а всего лишь начинающим бизнесменом, администратором нескольких, выступающих перед большими скоплениями публики артистов оригинального жанра.

Со временем Амбиндер начал въезжать в то, что публичные выступления его подопечных – очень важная, но не основная составляющая многотрудного дела. Главным был частный прием, а вот на частном приеме экстрасенсы, во всяком случае те, что достались Амбиндеру, фишку не рубили. В них не было персонального, частного обаяния, к ним если и шли, то люди среднего достатка, да и то редко, а в основном старушки с ревматическими болями или безнадежные раковые больные – те, из кого уже все средства были давно вытащены.

Вот маги, в цепях и крестах, с безумными искрами в глазах, были способны завлечь на частный прием богатеев. Этого и было нужно Амбиндеру: он и состригал свой процент, а потом еще и устраивал богатеям разные неприятности, от которых же и сам освобождал. К тому же магам Амбиндер в качестве слушателя нужен не был, они не собирались его просвещать. Им было достаточно иметь над собой амбиндеровскую крышу. Маги тоже были в бизнесе, они все понимали.

Черных магов держал Карнизов. По большому счету ни тот, ни другой – ни Амбиндер, ни Карнизов – не понимали разницы между белыми и черными магами. Для них все было едино, всё было бизнесом. Правда, сначала и тех и других держал Амбиндер. Держал ещё тогда, когда маги были не оформлены, когда они еще выясняли отношения между собой: кто главнее, кто сильнее, кто может порчу наслать, а кто таковую снять? В среде магов происходило брожение, словно первичный белок набирал силу, обещая тем, кто возьмется за них по-серьезному, неслыханные барыши.

Амбиндер постепенно переключился на магов, экстрасенсов отдавая по одному Карнизову, выросшему под амбиндеровским крылом, но про добро забывшему. Что вполне нормально. Предыбайлов, воплощение нормы, никогда не вспоминал о хорошем, а про плохое помнил. Плохое добавляло в кровь чего-то кислого, хотелось разойтись рукой, посшибать головы.

Получая по одному экстрасенсов, Карнизов пытался наваривать с них если не больше, чем Амбиндер, то хотя бы столько же, а времена стали другими, экстрасенсам уже так, как раньше, не верили, экстрасенсами люди объелись. Заряженная вода, энергетика… От этого всех тошнило.

Карнизов просек, что Амбиндер его здорово обманул: всучил залежалый товар, сам получил ходовой. Карнизов затаил обиду. Он был скрытный и хитрый. Амбиндер, однако, к этому времени окончательно стал бандитом. Не снижая скорости, его черная машина спокойно пролетала мимо поста ГАИ. Амбиндера знали, его маги пользовали важных людей: снимали порчу, возвращали жен, любовниц, усиливали потенцию. Важные люди ели и пили за счет Амбиндера, а потом советовали, как распорядиться с распиравшими карманы деньгами. Они использовали государственные рычаги и топили амбидеровских конкурентов. Он был в фаворе.

Его люди, среди которых статью и манерами выделялся Предыбайлов, выезжали на разборки чуть ли не в сопровождении патрульной машины, расчищавшей им путь. Амбиндеру было позволено всё.

Но что значит «всё»? Всё значит ничто. Это значит, что любой другой тоже может получить на всё позволение. Когда ты живешь без границ, то не надо требовать границ от других.

Карнизов был в бешенстве. Экстрасенсы сидели у него на шее, а отдачи от них было – тьфу! И Карнизов начал войну.

Для начала он наехал на одного мага, ведшего прием в кабинете при поликлинике. Врачи мирились с таким соседством, они даже по три раза в день выслушивали иступленные проповеди шарлатана. Карнизов послал людей, и мага пристрелили.

Амбиндер дал Карнизову прикончить ещё одного мага, потом вышел с ним на связь и поинтересовался – доколе? Карнизов гордо не ответил. Амбиндер для острастки приказал поубивать нескольких экстрасенсов, но Карнизов был ему за это только благодарен и устроил цепь покушений на него самого.

Амбиндер избег пули, избег бомбы, яда, не получил ни царапины в автомобильной катастрофе. Он уже собирался собственноручно убить Карнизова, но их помирили важные люди. Важным людям не хватало только взаимных убийств держателей магов. Важным людям было вполне достаточно убийств банкиров, торговцев нефтью, мебелью, автомобилями, тех, кто много знал, и тех, кто не знал ничего. Они не хотели, чтобы в разборку были втянуты сами маги. Ведь существовала такая вероятность. А там поди разберись – может, какой из магов умел не только возвращать потенцию, но и испепелять взглядом?

Встречу Амбиндера и Карнизова организовали в сауне. Предыбайлов тогда уже не просто работал на Амбиндера, но неуклонно становился одним из ближайших приближенных. Амбиндер решил действительно что-то сделать для Предыбайлова. У Амбиндера даже возникали идеи породниться с ним – амбиндеровская племянница маялась на выданье, пила чаи со сластями и злословила с подругами по телефону, чем Амбиндера ужасно раздражала.

Доверяя, Амбиндер послал Предыбайлова посмотреть, что и как в этой сауне и возле. Предыбайлов воспринял поручение со всей серьезностью, все осмотрел, во все вник, во всем разобрался. Со стороны Карнизова тоже имелся человек с таким же, как у Предыбайлова, заданием. Они оба бросали друг на друга враждебные взгляды, тем более что карнизовский был в прошлом капитаном в том же отделении, откуда Предыбайлова выгоняли, капитаном говеным не только как капитан, но и как человек.

Присутствовавший от важных людей видел их взаимную неприязнь, пытаясь неприязнь хоть как-то снять, предложил выпить по маленькой, но ни бывший капитан, ни Предыбайлов не согласились даже на видимость примирения.

– Ну что, маньяк, чикаешь баб? – спросил бывший капитан при расставании. – И дрочишь потом на них, да?

Предыбайлов рванулся, да шофер карнизовской машины взял с места, и Предыбайлову достались лишь выхлопные газы, щебенка по ногам. Вернувшись к Амбиндеру, Предыбайлов доложил, что все тип-топ, что сауна хорошая, что безопасность обеспечить несложно, а на всякий случай следует спланировать наскок на непредвиденный случай, если вдруг Карнизов все-таки решится устроить очередное покушение в сауне или, что еще опаснее, важные люди решат принять сторону Карнизова.

Амбиндер внимательно посмотрел на Предыбайлова. Да, этот молодой человек заслуживал, чтобы для него что-то делали. Амбиндер распорядился наскок на всякий случай приготовить, но ни он, ни что другое не понадобилось: в присутствии самого важного из важных Карнизов признал упущения в работе, обещал искупить вину и просил Амбиндера дать что-то приличное на кормление. Амбиндер был настолько тронут карнизовской простотой, что чуть было не дал Предыбайлову сигнал начинать, но потом одумался. Он взглянул в глаза Карнизову, в эту бездонную кладезь грязи и мерзости, и решил, разделив магов почти пополам, отдать Карнизову черных, себе оставив магов белых. Так в бизнесе на магах наступило шаткое, но такое долгожданное равновесие.

Предыбайлова, против ожидания, не позвали в сауну. Он не был даже допущен в предбанник, а маялся в холле. Слабым утешением служило то, что вместе с ним маялся отставной капитан. Капитан, видя, что у хозяев дело идет к примирению, Предыбайлова не задирал, делал по холлу круги, постепенно к Предыбайлову приближаясь, а приблизившись, попросил прощения, мол, он якобы не хотел, мол, он якобы повторял сплетни, а на самом деле всегда Предыбайлова любил, всегда ему доверял, ничему никогда не верил из того, что про Предыбайлова говорилось плохого.

Предыбайлов принял извинения капитана, но сделал это рассеянно. Его внимание было приковано к портрету, висевшему на стене. На портрете была изображена его мечта, его единственная. Поначалу Предыбайлов подумал, что это заключенный в рамку плакат того самого фильма-ужастика. Потом, подойдя поближе, подумал, что это фотография актрисы, игравшей ведьму и запечатлевшейся в предыбайловской душе. Потом он заметил, что портрет писан маслом, что это оригинальное произведение, что персонаж, позировавший для портрета, совсем не американская актриса, ибо был этот персонаж расположен в отечественном антураже, на веранде дачи, за столом, накрытым к чаю, что художник, работавший в манере гиперреализма, так выписал детали, что Предыбайлов смог прочитать до какого числа следовало употребить мармелад.

Но все рассуждения стали возможны лишь после, а поначалу Предыбайлов застыл перед портретом как вкопанный. Вот она, единственная! Такая вот мысль разорвалась в нем, словно граната. Ее осколки разбередили старые раны в предыбайловской нежной душе. Он чуть было не зарыдал.

Капитан, оказавшийся в очередной раз рядом с Предыбайловым, видя предыбайловское состояние, пришел на помощь.

– Это Лизка Долгозвяга, – сказал капитан, – девчонка Карнизова. Она была какое-то время здесь, у хозяина… – капитан красноречиво обвел указательным пальцем окружающее великолепие, – но мой босс договорился, и Лизка теперь живет у него с другими девчонками.

– Что значит «с другими девчонками»? – спросил Предыбайлов нервным, срывающимся голосом.

– У моего босса много девчонок, – торопливо бросил капитан, понявший, что и так сказал лишнего, и отошел в сторонку.

Предыбайлов же, заслышав по рации, что Амбиндер, важное лицо и Карнизов собираются скоро покидать сауну, решил выйти на улицу, к машинам, дежурство в холле передав заместителю. Ночной воздух был свеж. Звезды висели низко, так, словно над Предыбайловым было южное небо. Предыбайлов чувствовал прилив сил. Он чувствовал в себе необычайные возможности. Его единственной оказалась Лизка Долгозвяга? Что ж, значит, так тому и быть!

В течение нескольких дней Предыбайлов сумел заставить себя не думать о Долгозвяге. Он как бы заглушил её образ. Празднование заключенного между Амбиндером и Карнизовым мира было бурным, и Предыбайлову было легче включиться в веселье, когда Долгозвяга жила у него в глубине. Такое расположение Долгозвяги в Предыбайлове на нем самом не могло не сказаться: он был сумеречен, немногословен, лицом темен, в движениях скован. Все спрашивали: что, мол, с тобой, не заболел? – но Предыбайлов лишь мотал головой.

Почему-то люди не спешат использовать хорошее. В тех случаях, когда они мнят себя надеждой, что хорошее от них никуда не денется, они оставляют его на потом. Хорошее пылится, ветшает, покрывается плесенью, а люди используют плохое, использовав плохое, переходят к посредственному и только после всего собираются приступить к хорошему, а оно уже негодно к употреблению. Примеров подобному можно встретить массу. Хорошее принято оставлять про запас, а это в корне неверно.

Предыбайлов, празднуя, подружек, к нему попадавших, ублажал без обычного трепета и души. Весь он был с Долгозвягой. Ему следовало сразу отправиться за ней, а он терпел. С подружками он как бы отбывал повинность. Он выбирал из них что-нибудь похуже, затем переходил к тем, которые были чуть лучше. С каждой бывая, он исподволь давал понять, что существует та, которая не то что лучше, которая небожительница, богиня, единственная, что с этой он лишь по необходимости, во исполнение правил игры. Женщины это чувствуют сразу, им такое не нравится.

О Предыбайлове вновь заговорили по углам как о человеке странном, внушающем опасения. О слухах доложили Амбиндеру. Тот, рыгнув, привстал над столом, но сил у опившегося и обожравшегося Амбиндера оставалось немного, он рухнул на стул и приказал Предыбайлова позвать. Предыбайлов явился.

– Ну? – спросил Амбиндер.

– Отпуск, – ответил Предыбайлов.

– Пжалуста! – Амбиндер кивнул. – Куда поедешь? В Испанию?

– Еще не знаю, – сказал Предыбайлов.

– Если в Испанию – скажи! У меня там свой отель.

– Спасибо… – Предыбайлов поклонился.

– Не за что! – Амбиндер щелкнул пальцами, и один его белых магов – из тех, что теперь всегда и везде сопровождали Амбиндера, стояли за его спиной, окружали его днем и ночью, – легким жестом больших белых ладоней достал из воздуха пачку долларов и автомобильные ключи на красивом брелке.

– Отпускные! – сказал Амбиндер, протягивая доллары Предыбайлову. – И ключи от «альфа-ромео». Покатайся, милок!

– Спасибо… – Предыбайлов поклонился вновь и, пятясь, вышел из залы.

«Альфа-ромео» урчала, летела, стлалась. Предыбайлов выехал незамедлительно. Первым делом надо было замести следы, заплутать самому, заставить заплутать следивших за ним: не только амбиндеровские хотели разузнать, куда это поехал Предыбайлов, но и сам Амбиндер интересовался свободным временем своих приближенных, Предыбайлова в особенности.

Он поехал на запад, добрался до большого города, где снял номер в гостинице, переспал, позавтракав картошкой с творогом, цеппелинами и куском индюшатины, поехал на юг. Дорога на юг его увлекла, он добрался до моря, искупался, ощущая соль на губах и легкую усталость, повернул на север, где целый день собирал бруснику, хлопал комаров, тонул в болоте, грелся у костра. По дороге на восток Предыбайлов начал понимать, что «альфа-ромео» не приспособлена для отечественных колдобин и на востоке продал машину какому-то кривому цыгану, обращавшемуся к Предыбайлову «сеньор» и клявшемуся ежеминутно кровью отца.

Уже проходя спецконтроль в аэропорту, дабы возвращаться восвояси, Предыбайлов обнаружил, что цыган его обманул, что цыган всучил ему «куклу». Он вышел на площадь перед аэровокзалом, взял машину, приказал ехать в лучшую гостиницу. Расчет был верен: цыган гулял в номере люкс, сидел в красной рубашке на диване, пил водку и смотрел, как толстомясые девки исполняют танец живота. Пуля из пистолета Предыбайлова пробила череп цыгана. Она вошла в лоб и, вырвав затылок, вылетела сзади, впилась в стену номера люкс. Девки несмело завизжали.

– Тихо, суки! – сказал им Предыбайлов, обыскивая труп цыгана.

Денег не было, и Предыбайлову пришлось сорвать с цыгана золотые цепи, перстень с бриллиантом и кольца. Поколебавшись, Предыбайлов забрал из пиджака ключи от «альфа-ромео».

Путь на запад оказался тернист. Соплеменниками убитого была организована погоня, к которой присоединились сотрудники дорожной инспекции. Соплеменники хотели выпустить Предыбайлову кишки, инспекция – проверить уровень закиси углерода из выхлопной трубы «альфа-ромео» и получить причитающуюся за проезд по восточным дорогам взятку. И те и другие просчитались: соплеменники были сражены предыбайловскими пулями, инспекторы – тем, что Предыбайлов позвонил по мобильному телефону губернатору и на них пожаловался. Губернатор, недавно вылеченный одним из амбиндеровских белых магов, напустил на инспекторов таких собак, что инспекторам ничего не оставалось делать, как только эскортировать Предыбайлова до границ края.

Во владения Карнизова Предыбайлов попал к вечеру. Он был голоден и несвеж телом. Единственным, кто мог его узнать, был отставной капитан, но капитан Предыбайлову не встретился. Предыбайлов поселился в гостинице, в скромном, чтобы не вызывать подозрений, номере.

Гостиницу содержал бывший карнизовский черный маг, от слишком частого употребления растерявший черную свою энергию и ставший обыкновенным предпринимателем средней руки. От прежнего черномаговского бытия в содержателе гостиницы сохранилась лишь пристальность взора и лихо закрученные усы, впрочем седеющие.

Содержатель оказался обиженным не только жизнью, но и Карнизовым: Карнизов брал с содержателя такую дань, что гостиница была только в тягость, утрату магической трудоспособности никак не компенсировал. Поэтому, когда Предыбайлов, после двух-трех заходов, после нескольких угощений содержателя, задал судьбоносный вопрос: «Где?!», содержатель сразу же раскололся и поведал, что Долгозвяга живет во флигеле в поместье Карнизова, что девушка она милая, но несколько капризная.

Оценки содержателя гостиницы Предыбайлова не волновали. Более того, они были ему неприятны. Чтобы сбить содержателя с темы Долгозвяги, Предыбайлов попросил сказать пару слов о Карнизове. Содержатель набычился, усы его поползли вверх. По его словам, получалось, что Амбиндеру все-таки не миновать войны. Какие бы важные люди ни пытались войну предотвратить, Карнизов все равно пойдет воевать, и не только потому, что по характеру Карнизов самое настоящее дерьмо, а еще потому, что, в сущности, он терпеть не может магов, колдунов и прочую ныне модную нечисть, что зарабатывать на ней ему не в кайф, что Карнизов даже готов вернуться к тому, с чего начинал: к торговле китайскими свитерами и посудой, а также переправке нелегалов через границы любого государства в любой точке земного шара.

– Этому я его научил, – пуша ус, пропыхтел содержатель, – переход границ – моя специализация. Выход в астрал, движение через границу в астрале, потом возвращение. Моим козырем была также перекраска аур в коричневый, черный и трупно-серый цвета.

– А у Карнизова какая аура? – спросил Предыбайлов.

– У него черно-зеленая с красными полосами. Я ж тебе говорю, дерьмо оно и есть дерьмо!

– И что же он будет делать со своими магами? – спросил Предыбайлов.

– С теми, что работают, не знаю. Может, продаст, может, подарит кому. Они же все и так работают на стороне. Возле себя он ни магов, ни колдунов терпеть не может. Кого заподозрит в колдовстве, так кидает в яму, без еды и питья, и там они, бедняги, погибают!..

Решив, что не тактично спрашивать о том, почему же маги и колдуны не могут сами, используя волшебство, выбраться из ямы, Предыбайлов пожелал содержателю гостиницы спокойной ночи и поднялся к себе в номер, где проспал почти сутки.

На следующую ночь, которая, как на заказ, случилась с грозой, ветром и сильным дождем, Предыбайлов отправился к поместью Карнизова. Поместье окружал забор красного кирпича, не забор даже, а крепостная стена. За стеной, освещаемые вспышками молний, угадывались строения из того же кирпича, огромный дом самого Карнизова, дом охраны и флигель с высокой крышей.

Предыбайлов закинул на стену веревку с крючьями, стену перемахнул, чтобы проникновение на территорию не было замечено, перетянул веревку за собой и двинулся дальше. Гроза была его союзницей – разряды повредили систему наблюдения, и Предыбайлов потрусил по поместью Карнизова никем не обнаруженный. Ловко и споро он достиг дома Карнизова, заглянул в большое, ярко освещенное окно: сам Карнизов сидел в кресле, перед ним стояли трое человек, по осанке которых и по выражению лиц было видно, что трое эти в чем-то очень провинились.

– О-хо! – выдохнул Предыбайлов, заметив в руках Карнизова большой черный пистолет, и порскнул в темноту.

Три выстрела большого черного пистолета Карнизова прозвучали глухо, сразу вслед за ними в очередной раз громыхнул гром, вспыхнула молния. Предыбайлов успел прыгнуть за угол флигеля, успел вжаться в стену. Все вокруг стихло, и он услышал тяжелые шаги: мимо него на расстоянии вытянутой руки прошел сутулый охранник в плаще с капюшоном. Предыбайлов дал охраннику удалиться и ловко, используя специальные перчатки с когтями, вскарабкался на стену, заглянул в окно, из которого медово сочился мягкий желтовато-голубоватый свет.

То горел ночник. На огромной кровати, накрытый простыней, кто-то спал. Изгибы тела позволяли предположить, что это была женщина.

Использовав стеклорез и резиновые присоски, Предыбайлов вырезал в оконном стекле отверстие, открыл шпингалет, распахнул створки окна. Когда же он перенес ноги вовнутрь, когда ступил на пол, то оказалось, что он наступил на лежавшего под самым окном охранника. Охранник вскрикнул высоким голосом – Предыбайлов слышал, что такие, как Карнизов, возродили институт евнухов, – но был схвачен железной рукой за горло. Пальцы Предыбайлова одним движением разорвали трахею незадачливого евнуха, а другой рукой Предыбайлов закрыл сразу и рот его и глаза – уж очень жалобным был взгляд умирающего.

Женщина не проснулась. Предыбайлов тихо положил мертвого евнуха на его подстилку, закрыл за собой окно, подошел к постели. Это была она, его единственная, Лизка Долгозвяга. Он сел у изголовья. Он не мог оторвать взгляда от спящей. Мечты обуяли Предыбайлова.

Он взял край покрывала, приподнял его. О, какое тело было у нее! Совершенство! В свете ночника оно словно пульсировало. Её ягодицы круглились и розовели, они были что персик, в них хотелось впиться, вгрызться, ими хотелось утолить голод, тоску, страсть. Предыбайлов вытащил нож, нажал кнопку, лезвие с сухим щелчком выскочило. И тогда Предыбайлов, наклонясь, быстро ударил ножом Долгозвягу в ягодицу.

Та, конечно, проснулась, но, увидев перед собой Предыбайлова с окровавленным ножом в руках, не осмелилась кричать: кто его знает, может, это маньяк и убийца, ему только и надо, чтобы все вокруг кричали? Она посмотрела на Предыбайлова и вдруг вся сжалась, натянула на себя простыню, закрывая бедра и грудь.

– Возьми вон эту шкатулку, – сказала Долгозвяга голосом единственной. – В ней мои собственные драгоценности и подарки Карнизова. Тебе нет пользы убивать меня, а драгоценности тебе пригодятся.

Предыбайлов взял шкатулку и, как и пришел – через окно, – покинул комнату Долгозвяги. Также никем не замеченный, Предыбайлов выбрался из поместья Карнизова, вернулся в гостиницу, где лег спать.

Утром он был разбужен необычайной суетой. Не только в гостинице, не только в городке, где гостиница располагалась, не только в окрестностях городка, а казалось, во всем мире, на всех его пространствах и во всех его закоулках, под землей и в воздухе, тысячами сновали и рыскали карнизовские люди. Они были не одиноки. Вместе с ними розысками злоумышленника, посмевшего нарушить покой Карнизова и убить служившего Карнизову евнуха, занимались и сотрудники правоохранительных органов, пожарники, воины нескольких армейских частей, Министерства по чрезвычайным ситуациям, работники разведки и контрразведки.

Конечно, никто из них и не подозревал, что действует непосредственно по карнизовской указке. Конечно нет! Каждого искавшего двигал его собственный начальник, а иногда – начальник его собственного начальника, который уже был с Карнизовым связан: одному карнизовские маги помогли убрать с дороги конкурентов, другому – наслать порчу на вредную тещу, третьему – избавиться от въедливого начальника и так далее.

Все клубилось и кипело. Тем не менее, позавтракав в одиночестве и спокойствии и тем удивив содержателя гостиницы, не находившего себе места из-за возможности найти злоумышленника и тем самым вернуть расположение Карнизова, Предыбайлов вышел на улицу и ненавязчиво так, ненадоедливо узнал, что про ранение в ягодицу Лизки Долгозвяги ничего никому не известно. Крякнув удовлетворенно, Предыбайлов отправился в поместье Карнизова.

Карнизов был страшен в гневе. Со времен своей комсомольской юности, с тех дней, когда его в первый раз упекли за совращение малолетних учеников техникума связи, он вряд ли еще так бушевал. Он крушил все вокруг, ломал. Он плевался и брызгал слюной. Его смазливые черты лица были искажены, водянистые глаза горели огнем. Однако слуги Карнизова решились доложить о том, что некий путешественник просит его принять: они рассчитывали, переключив внимание господина, хоть как-то снизить накал его гнева. И действительно, Карнизов тут же успокоился, приказал Предыбайлова ввести.

Предыбайлова ввели. Предыбайлов огляделся. Он был в том самом зале, в который заглядывал прошлой ночью: вот оно кресло, вот камин и золотые канделябры. Все было на месте, только отсутствовали хозяин и тела трех провинившихся. Предыбайлов машинально посмотрел на ковер. Никаких следов.

Послышался шум спускаемой воды, и из двери появился застегивающий ширинку Карнизов.

– Чего надо? – садясь в кресло, сказал Карнизов.

– Я человек не местный, – начал Предыбайлов, – я как есть путешественник и искатель приключений. К тебе я приехал, ибо наслышан о твоих справедливости и силе. Мне захотелось быть под твоей опекой и направляться твоей рукой. Я остановился в гостинице, где все мне нравилось и все меня удовлетворяло. Но сегодня ночью случилось нечто, из-за чего я решил отправиться к тебе немедля.

– Да-да… – рассеянно выговорил Карнизов. – Бикицер, твою мать!

– Когда я еще был между сном и бодрствованием, я вдруг обнаружил, что в комнату мою через открытое окно влетело несколько обнаженных женщин верхом на помеле. Все они начали кружить по комнате, громко переговариваться, явно собираясь содеять что-то недоброе, а одна, самая из них бойкая и смелая, налетела на меня, пхнула меня ногой, ударила палкой. Мне стало больно, я рассердился, схватил нож и ударил ее…

– Убил? – поинтересовался Карнизов.

– Ранил.

– Куда? – поинтересовался Карнизов.

– Сюда, – несмело показал Предыбайлов.

– А, в жопу… Хорошо, продолжай!

– И когда я ее ударил, то она закричала, и все бывшие с ней закричали тоже, и все они бросились вон, а та, которую я ранил, улетая, выронила эту шкатулку, – Предыбайлов достал шкатулку и протянул ее Карнизову. – В шкатулке этой очень дорогие украшения. Возьми их, мне они не нужны, я изгоняю из своего сердца жизнь обычных людей, стремлюсь к высям и вершинам.

Карнизов мигнул, его человек взял шкатулку из рук Предыбайлова и передал хозяину. Предыбайлов поклонился и, пятясь, вышел. Карнизов же был уже совсем в другом измерении: среди всего прочего в шкатулке лежали цепочка и кольцо, что он подарил Лизке Долгозвяге.

– Лизку! – заорал Карнизов.

Бросились за Лизкой и её, несмотря на то что она царапалась и кусалась, притащили к Карнизову.

– Снимите с нее трусы! – приказал Карнизов.

Приказание было настолько необычным, что слуги замешкались. Карнизов нажал курок, и один из слуг ткнулся прострелянной головой в ковер. Все остальные набросились на Лизку, задрали ей юбку, стянули с нее трусы.

– Поверните ее ко мне жопой! – приказал Карнизов.

Лизку повернули, наклонили. Лизка, понимая, что решается её судьба, затихла в руках карнизовских слуг. Карнизов подошел, наклонился. На левой ягодице был наклеен пластырь. Карнизов рванул пластырь, Лизка охнула.

– В яму эту ведьму! – приказал Карнизов. – Пусть сдохнет в яме!

И Лизку утащили прочь и бросили в яму, где догнивали останки еще нескольких ведьм и ведьмаков.

Предыбайлов же вернулся в гостиницу, никому ничего не говоря, собрался, запаковался. Он почистил пистолет, автомат, проверил гранаты, надел бронежилет.

В полной амуниции Предыбайлов провел остаток дня и начало ночи, а когда луна начала клониться к горизонту, отправился к яме, куда бросили Лизку Долгозвягу.

У ямы сидел грустный бывший капитан, курил дешевые сигареты и натужно кашлял.

– Здорово! – сказал обрадовавшийся Предыбайлову капитан. – Ты откуда? К нам, что ли? Или просто мимо едешь?

– А ты почему здесь сидишь? – спросил Предыбайлов.

– А понизили меня опять, – горестно отвечал капитан. – За пьянку.

Предыбайлов вытащил из кармана пачку долларовых купюр, показал капитану:

– Отдай мне Долгозвягу и это – твое!

Капитан думал не долго. Махнув залихватски рукой, он отпер крышку ямы, спустился в яму по лестнице и вскоре появился наверху с Долгозвягой. Предыбайлов одной рукой подхватил Долгозвягу, другой столкнул капитана обратно в яму и крышку закрыл.

Предыбайлов усадил Долгозвягу в машину, сел сам. Единственная была его! Она была с ним! Она, стараясь не травмировать порезанную задницу, сидела чуть бочком, от нее несло тяжелым запахом ямы, её всю трясло.

С проселка он подъехал к большой дороге. И налево, и направо путь был открыт. Он остановился.

– Куда? – спросил Предыбайлов у Долгозвяги.

– Все равно! – ответила она.

Предыбайлов поехал направо. Через полкилометра он понял, что впереди его ждут: там, освещая друг друга ярким светом фар, стояли машины с карнизовскими людьми. Он развернулся, поехал в противоположном направлении, но и там был кордон.

– Я же говорила, всё равно! – сказала Долгозвяга.

Предыбайлову в её голосе послышались необычные нотки. Он несмело посмотрел на неё. Рядом с ним в машине сидела самая настоящая ведьма с жутким, синюшным лицом, в лохмотьях, с вылезающими из-под кроваво-красных губ клыками. Ведьма-вампироборотень. Все в одном лице, полная программа.

– Лизочка! – промямлил Предыбайлов.

– Ам! – выдохнула Долгозвяга и проглотила Предыбайлова вместе с пистолетом, автоматом, гранатами, бронежилетом, мечтами о единственной и даже английскими ботинками.

А потом, вырастая и ширясь, изнутри разломала машину, шагнула кривыми венозными ногами по тут же расплавившемуся асфальту к обочине, спустилась по обочине в лес. Деревья расступились перед Лизкой Долгозвягой. Внутри неё Предыбайлов принимал позу эмбриона. На него снисходило умиротворение. В его кулаке была зажата граната. Оставалось рвануть чеку.

Надежды и разочарования Кочешковой

Сам удивляясь и других удивляя, Тебеньков сберег в себе то, что иные в тех же годах и положении безвозвратно теряют: пылкий был человек. А ещё Тебеньков – потому, наверное, что в юности долго присматривался: сделать бы жизнь с кого? – в возрасте зрелом сохранил втуне сонмище талантов. Среди них талант педагога. И когда Кочешков, один из его бизнесменов, вдруг женился, Тебеньков получил возможность педагогический талант свой проявить. Со всей пылкостью, что характерно.

Внешне Тебеньков решение Кочешкова одобрил. Слегка пожурил – мол, что ж ты сам! я бы тебе сосватал такую профуру! что за спешка! ладно, ладно, не дуйся! будет верной женой! – а потом, отпустив Кочешкова, приказал подготовить подарок. Тебеньков не знал ещё какой – знал лишь, что подарок будет грандиозным, ибо, щедро одаривая своего бизнесмена, он все более и более возвеличится сам.

Он понимал: отговорив Кочешкова, вряд ли привяжешь его к себе крепче. Надо было дать тому волю, но, держа под контролем, за каждым шагом следя, ждать момента, с которого тот, благодарный, навсегда станет слушать Тебенькова во всем. Или самому создать положение, в котором его бизнесмен поклонится и спросит: «Что делать? Прошу – научи!»

Вечерело. Тебеньков сидел в полумраке, размышляя, что независимость сама по себе не так уж плоха. Если подопечный решает, куда вкладывать деньги или кого принимать на работу, то с этим можно вполне разобраться, эти вопросы вполне можно снять, подопечному кое-что подсказав или даже от него кое-чему научившись. Угроза возникает тогда, когда подопечный моет руки, даже сходив помочиться, а ты и похезавши рук не моешь; когда ты любишь телок рыжих, а подопечный – брюнеток. «Бойтесь различий глубинных!» – думал так Тебеньков, отпивая глоток за глотком из стакана, зная при этом: человек научаем! Научаем! Не тому, не вовремя, слишком медленно, но опыт как-то в нем оседает, словно в браге мутная взвесь. Чтобы это понять, необязательно было штудировать Павлова и фистулы направо-налево вживлять: на зоне, где Тебеньков университеты прошел, можно освоить и не такую науку.

Стемнело совсем. Распорядившись подбросить дровишек в камин, Тебеньков продолжал размышлять о своем бизнесмене. Тот имел два диплома, говорил на трех языках, щипчиками лобстеров ел, никого не убивал, никогда не сидел, даже свидетелем не привлекался: школа – институт – райком – горком – НТТМ – кооператив – своя фирма и в конце 90-х под крыло Тебенькова, которого смог урезонить, смог убедить, что мочить его вовсе не нужно, а с ним нужно только работать, оставляя ему даже больше, чем оставлять могло государство: по всему Кочешкову было лучше платить толстомясому пахану с геморроем, что виноградная гроздь, могущему выбить должок, разобраться с конкурентом, везде договориться, любившему жаренное на сале да тупую дочку, которую и за тебеньковские деньги не хотели брать учиться в Йель, и не платить государству, чему-то неясному, ничем не болеющему, никого не любящему и ни от чего защитить не способному. Таким образом, двойное дно и в бизнесе, и во всем было сутью Кочешкова, а над сутью своей люди не властны, ибо, когда обретут они подобную власть, людьми в тот же миг быть перестанут.

Тебеньков нажал кнопку звонка. Вошел Кынтиков. Сверкали белки его глаз.

– Звал? – спросил хозяина Кынтиков.

– Нет… – прохрипел Тебеньков.

Кынтиков вышел.

Особые женщины есть в офисах наших. Они заметны не сразу и не талантами и умениями, нет. Они проявляются в другом, вдруг, исподволь. Их стать, их повадки что повадки молодой луны, вставшей над кипарисами, прочертившей зыбкий след по маслянистой поверхности моря, осветившей лица людей дрожащим светом, вливающей в кровь биение желаний. Их взгляд, поворот головы, изгиб шеи пленяют нежданно, пронизывают очарованием до самых глубинных жил, наполняя истомой, заставляя иных забыть биржевые котировки, других – дом в родном Нью-Джерси, третьих – собственное имя.

Среди кипарисов Кочешков и сблизился со своей будущей женой. Договоренность с Тебеньковым о продлении сотрудничества отмечал он на курорте в южной, прежде не то чтобы далекой, но ставшей вдруг очень близкой стране, куда выехал всей фирмой. Раньше он не замечал, что референтка одна так на луну-чаровницу похожа. Здесь же, на юге, празднуя жизнь, две луны, одну пред собой, другую – на небе, увидев, он обнял земную.

Для референтки жадные руки шефа не значили чего-то из ряда вон. Даже о прибавке к зарплате она не подумала той душной, потной, соусом к бараньему мясу пахнущей ночью. Референтка отвела Кочешкова к себе в номер, раздела, разделась сама, а утром его разбудила, налила стакан апельсинового джуса. Он вышел из её номера, дабы из своего сделать пару звонков. И к ней не вернулся.

Обычный расклад, референтка другого не ожидала. Весь день Кочешков на неё не обращал внимания, даже вечером в ресторане был спокоен и ровен. Знать бы ей, как желал Кочешков вновь скользить по лунной дорожке, вновь потеть и вновь обсыхать, сигарету куря, попивая легкий, приготовленный референткой коктейль. Знать бы ей, что собирался он вот-вот подойти, в танце её закрутить, а у метрдотеля в белых перчатках заказать для неё орхидею. Но за минуту, за секунду до срока в ресторане отеля, среди смокингов и платьев вечерних, появился жирный мужик в бермудах и шлепках, в стираной майке, с толстой цепью желтого металла на шее, с Кынтиковым и двумя быками на полшага за ним. Тебеньков! Сам! Приехал! Решил подкрепить свое слово! Кочешков в этот вечер к ней не подошел. Не подошел и на следующий день.

А потом они сели в самолет и полетели в февраль: Тебеньков с Кочешковым и Кынтиковым – в бизнес-классе, тебеньковские быки и фирма кочешковская – в хвосте самолета. Референтка ловила недобрые взгляды: «Поматросил и бросил! Плачешь? Утрись!» Но утирать было нечего. Плакать она давно разучилась. Самолет ухнул вниз, выровнялся, пошел на снижение. Они прилетели домой.

В понедельник Кочешков её вызвал.

– Возьми с собой! – бросила ей на стол упаковку презервативов подруга, завистливая дрянь.

Она даже не изменилась в лице, только повела плечиком, повела так, что подруга подумала: «Я потом пожалею!»

Кочешков стоял у окна, смотрел на бульвар. Там гуляли с собаками. Бомж замерзал на скамейке. Бонна вела детей на занятия по истории изящных искусств в музей за углом.

– Да! – разрешил войти Кочешков, продолжая смотреть на бульвар: бомж сполз в сугроб, задралась штанина, чей-то питбуль надкусил его сизую ногу, но бомж не проснулся.

– Вызывали? – спросила.

– Ты замужем? – Кочешков коснулся бронзовой ручки окна.

– Нет!

– Завтра выйдешь за меня? – Вопрос Кочешкова прозвучал как приказ.

– Во сколько? – Она взяла блокнот на изготовку.

Кочешков – туманная тень на фоне серого московского неба, гений покупок-продаж, финансовый туз, пожинатель плодов и организатор побед – обернулся:

– Швейцарцы уедут в двенадцать. После трех!

– Да! – сказала она.

Кынтиков вот ревновал: он давно с кочешковской референткою спал и кормил её сладко, как, впрочем, и многих других референток из фирм тебеньковских. Это была его, кынтиковская часть дани из той, что снимал Тебеньков. Кынтиков так показывал всем, что, если босс уйдет на покой или ухреначат его, только он сможет прийти на замену. Ибо не сила кулака, не мощь ребят-молотильщиков, не завязки на самом верху, не тугой кошелек в конечном счёте все решают на свете. Если всерьез разобраться, главный, самый главный вопрос: стоит – не стоит? Все остальное вторично. Так Кынтиков думал, но его стремление всем и каждому если не показать, то рассказать, как у него, вонючего козла, стоит, в конце концов раздражало. На курорте, пока Кочешков с Тебеньковым обсуждали ночами дела, Кынтиков в номер к референтке заходил, показывал ей, и она его не гнала, потому, что, несмотря на ночь со своим боссом, боялась и понимала: что захочет Кынтиков, то ему лучше отдать, что он показывает, на это лучше смотреть и не дай Бог не ухмыльнуться. Референтка видела многое, а Кынтиков слишком уверовал в свою силу, мощь, красоту.

Но свадьбу сыграли. Референтка сменила фамилию Утешева на фамилию мужа. Подруга уволилась. Настала весна.

Сурмак появился на вилле в Напуле. Вид с балкона был чудесный – скалы и море, закругленье залива, – на балконе стоял телескоп, и в него было видно, как по каннскому променаду проползают козявки: каждая четвертая – миллионер, каждая седьмая – знаменитость, каждая двенадцатая – что-то вроде Тебенькова. Сурмак просил работы – до конца сентября, ему были нужны деньги на обратный билет, – но Кочешкова сразу и не поняла, что Сурмак – соотечественник! Это ей объяснила служанка-алжирка, ведшая переговоры с Сурмаком через решетку калитки.

Кочешкова рванула за Сурмаком. И догнала:

– Эй-эй, подожди! – Кочешкова схватила Сурмака за рукав. – Что ж ты сразу не сказал?! Что умеешь делать? Ничего? Наплевать! Поживи, там что-нибудь придумаем! – Она запыхалась, возвращаться надо было в гору. – Муж у меня бизнесмен…

Сурмак внимательно смотрел на неё. Его несколько раз проверяли ажаны – земляки служанки-алжирки не ко времени начали бомбы взрывать, а Сурмак был темен лицом и в движениях походил на магрибца, – однажды арестовывали, якобы за попытку изнасилования уборщицы в отеле, не в отеле даже, скорее в доме свиданий. Он всего лишь, проходя по коридору мимо, чуть задел уборщицу плечом, а извиняясь, дотронулся до локтя. Перезрелую суку раздражал его акцент, то, что Сурмак был единственным постоянным жильцом, то, что не давал и двух евро за смену белья и не водил к себе женщин. Тогда Сурмака после долгих разборок отпустили, один полицейский, карикатурно усатый, проводил до вокзала, посоветовал, пока не кончилась виза, податься на юг – может, повезет устроиться на сбор винограда, – даже дал адрес, но юг был достигнут до сбора, денег не осталось ни гроша.

От взгляда Сурмака дыхание у Кочешковой перехватило ещё сильнее. «Что-то будет!» – подумал Сурмак, приготовившись к худшему, но очень хотелось есть, алжирка, как оказалось, любила организовывать интрижки, Кочешков и не подумал спросить, кто этот новый садовник и нужен ли действительно он. Для Кочешкова лето на Лазурном Берегу и не было летом – на вилле, часто вместе с Тебеньковым, он появлялся наскоками, очень уставал, и всё ему было не в жилу.

Ну, а жена его с Сурмаком много болтала: о современных средствах связи, булочках с корицей, шампунях, способах подачи угловых, переименовании московских улиц, компьютерных играх, удовольствии от катания на водном мотоцикле и от того, что тебя понимают, о красоте невозможного, книгах, цветах, запахах и вкусе поцелуя. Кроме этого, о музыке, конечно, о ней! Сурмак был осторожен, даже слишком, сначала, но потом осторожность оставил. Их любовь расцвела, если только есть в безумии страсти любовь. Правда, Кочешковой хотелось скандала, к Сурмаку она любила приходить незадолго до возвращения мужа и его покидала, когда муж уже шел от машины к дверям. И выходила к Кочешкову, вся горя, вся в истоме, обнимала, к мужу прижималась и целовала. Взасос. Ей хотелось сожрать Кочешкова. Поглотить, переварить, выплюнув, вернее, при дефекации исторгнуть из себя только маленький ключик от цюрихского сейфа: номер она знала давно. Ключик, очертаниями напоминавший анк, Кочешков носил на шее. О ключике Кочешкова пару раз порывалась сказать Сурмаку, но запиналась на полуслове. Её обладание ключиком предполагало кончину прежнего обладателя: Кочешков никогда ничего своего, кроме семени и доли Тебенькову, не отдавал. Не потому запиналась, что боялась впутать Сурмака в смертоубийство, не потому, что Кочешкова почитала и была благодарна тому за заботу. Просто она сама ещё не созрела. В то лето Кочешкова цвела.

В Москву Сурмак вернулся лишь поздней осенью, позвонил Кочешковой, они встретились, погуляли, выпили кофе. Сурмак был напряжен, неловок, грыз ногти, порывался что-то сказать, но в последний момент умолкал, додумывал какую-то очень важную мысль и смотрел на Кочешкову с усмешкой. Словно упрекал. Ей наскучило, Кочешкова довезла Сурмака до метро: что было – то было, грусти и так здесь хватало, а от упреков она ещё с детства бесилась.

Тебеньков знал об этой встрече. Он вообще знал всё, всё умел и всё крепко держал. Врачи предлагали операцию, но Тебеньков гордился перебитым носом, тем, что он не говорил, а гундосил. Он любил сморкаться, зажимая крылья носа пальцами с перстнями, любил стряхивать сопли и счищать их с перстней. Он хотел всего лишь одного – чтобы его, бизнесмена, уважали! – но кто уважать его будет, если какой-то вечный студент, катавшийся по Европе автостопом, жену бизнесмена беззастенчиво драл? Тебенькову казалось, дерут его самого.

И на этом фоне тебеньковский талант педагога стал скукоживаться, меркнуть под тяжелым прессом обиды.

Тебеньков сморкнулся, вытер пальцы об обивку кресла, поднялся. В камине трещали дрова. Тебеньков потянулся и громко выпустил газы. Он был готов разорвать Сурмака – сам, вот этими руками! Как разорвал многих и на свободе, и в зоне. Был готов сделать это за Кочешкова, которого простатит, а более простатита стремление показать, что доверие будет оправдано, сделали почти равнодушным к прелестям молодой жены.

А не надо было вслед за Тебеньковым выбегать из баньки и бухаться в холодный ручей! А не надо было в мокрых плавках кататься с Тебеньковым на яхте! Не надо было! Многого чего! Да!

Тебеньков вдруг поймал себя на мысли, что не обида за своего бизнесмена ведет его, а обыкновенное желание ввести в свой гарем еще одну бабу. От этой мысли ему стало как-то неловко. Он даже поежился. У него были все-таки представления о приличиях. Он взглянул на огонек лампадки: тот дрожал, бросая неверные отблески на икону.

Сурмаку лучше было навсегда остаться в Напуле, однако кончилась виза и замучила эта, как её, ностальгия. Он знал, кто такой Кочешков, знал, кто стоит над Кочешковым, знал, до чего его доведут свидания с женой тебеньковского бизнесмена, и к встрече с Кынтиковым был готов: тот лишь наводил на Сурмака свой ТТ в подъезде дома сурмаковской матери, а уже получил порцию фосгена. Кынтиков слишком давно не встречался с готовым к гибели клиентом, готовым каждой клеточкой тела. Ожидание закаляет. В особенности если ожидает бывший старший сержант морской пехоты, неплохо закаленный и так, имеющий наготове спецсредство бывших органов госбезопасности.

Никто, кроме Кынтикова, подобного воздействия на кожу лица, глаза и слизистые оболочки выдержать не мог. Собственно, за не имевшую себе равных выдержку Тебеньков Кынтикова и ценил. Кынтиковым можно было гасить взорванный и полыхающий «мерседес», подложив на рельсы, останавливать тяжело груженные товарные составы. Когда же Кынтиков расправлял плечи, его мышечные ткани, суставы, хрящи издавали повергавший в уныние, лишавший воли к сопротивлению хруст. С виду Сурмак был невзрачен и слаб. Что, что в нем нашла Кочешкова? – этот вопрос мучил, кстати, не одного Кынтикова, но именно Кынтиков опрометчиво решил, что для такого говна, каким был, по его мнению, Сурмак, расправлять плечи будет слишком жирно.

С другой стороны, Кынтиков не умер возле лифта в подъезде, а, окутанный запахом прелого сена, впервые в жизни промахнулся: пуля из ТТ, оторвав погончик на сурмаковской куртке, пробила дверь квартиры номер тридцать четыре, полетела дальше по коридору, разбила выключатель между сортиром и ванной, вызвала короткое замыкание. В подъезде погас свет. На ощупь, исходя слюной и слезами, Кынтиков выбрался на свежий воздух. Ждавшие его в машине повинились, что убегавшего зигзагами Сурмака не догнали. Кынтиков их простил, дал усадить себя на заднее сиденье, приказал отъезжать.

– Интересный человек! – выдавил из себя Кынтиков.

Кынтиковские поежились: теперь даже им было просто страшно представить, какая мучительная смерть ожидала Сурмака!

Сурмак же двигался по темному переулку вниз и налево, дальше – по выметенному асфальту, под яркими фонарями, мимо витрин: квази-Париж, псевдо-Кельн, абсолютная пустота неточной цитаты. Только одно его волновало: проболталась обманутому мужу Кочешкова или сказала специально, чтобы мужа позлить? Сурмак думал, что Кынтикова послал Кочешков. Конечно, простатит может до всего довести, вплоть до желания всех осчастливить, но подсылать убийц! Так думал Сурмак, но сам бы, не раздумывая, убил посягнувшего на святость семейного очага. Осознав, что в нем живут двойные стандарты, Сурмак, всю жизнь стремившийся к стандарту одному, шаг ускорил.

Он заплатил за вход в казино, в баре выпил немного водки. Здесь его французский вполне годился, когда он переходил на родной язык, помогал акцент. Сурмак поставил на двадцать три, на номер комнаты, из которой его забрали по подозрению в изнасиловании, выиграл, обменивая фишки, поймал на себе чей-то изучающий взгляд: длинноногая жадная рвань.

– Не желает ли месье…

Надо было где-то переночевать.

– Се бьен!

У рвани была вполне приличная квартира с огромным станком на отделанном красным велюром помосте. Эшафот. Он долбил её так, словно убивал Кынтикова, рвань вполне натурально стонала, металась по станку. Пыталась от него ускользнуть. Сурмаку приходилось её ловить, на станке фиксировать и додалбливать. Она освобождалась, и все повторялось вновь.

А утром Сурмак, сняв тачку, поехал к Кочешковой. Пора было вносить ясность. Пора было завязывать с двойными стандартами.

Один из кынтиковских дежурил возле шикарного кочешковского дома постоянно. Он сидел в видавшей виды «нексии», под сурдинку слушал музычку, грыз орешки. Увидев Сурмака, кынтиковский нажал кнопочку на сотовом телефоне.

– Да! – еще фосгенно-хрипло ответил Кынтиков, выслушав доклад, скомандовал:

– Ждать меня!

Тебеньков вопросительно поднял бровь.

– Садовник, – ответил Кынтиков.

Тебеньков покачал головой.

Кынтиков поднялся.

Тебеньков вновь покачал головой.

Кынтиков вышел.

Сурмак любил Кочешкову. Для него не было ночи с длинноногой жадной рванью. Не было объятий в Напуле. Любил, словно в первый раз. Был нежен. Наверное, потому, что пришел не за этим, а пришел сказать, что на неё и её мужа ему наплевать, что он сам по себе, что он свободен. Но Кочешкова взяла его руку, положила себе на грудь. Под ладонью Сурмака билось маленькое сердце. Её кожа была горяча, взгляд – влажен. Сурмак подумал, что ему вовсе не плевать, что он отнюдь не свободен, что не надо было оставаться в Напуле, а стоило, захватив Кочешкову с собой, из Напуля продолжить дорогу на юг. Скажем, до Танжера. Он подумал ещё, что продолжить дорогу на юг не поздно и сейчас. Скажем, до Ялты, где вроде проживала сестра.

В глубине квартиры, где-то, далеко-далеко, мелодично протренькал звонок в дверь, очень странный звонок, без предварительного звонка по домофону. Сурмак приподнялся на локте, в процеженном шторами свете из окна загорелое тело Кочешковой почти сливалось с темно-сиреневыми простынями.

– Муж? – спросил Сурмак, ощущая отнюдь не страх, а прилив сил, энергии, крови.

– У него свой ключ! – Кочешкова выпорхнула из постели, накинула халат. – И потом – ему ещё рано!..

– Не открывай! – попросил Сурмак, неожиданно смущаясь, накрываясь простыней.

– Это привезли платье. Мы сегодня должны быть на приеме.

Сурмак хотел поймать её за полу халата, но Кочешкова уже вышла из спальни. И тут же вернулась:

– На всякий случай спрячься! – Она провела Сурмака в туалетную комнату сразу за спальней, сама, на ходу завязывая поясок, поплыла открывать.

Посмотрев в глазок, она узнала Кынтикова. После замужества она уже Кынтикова не боялась, теперь он даже был ей симпатичен, казался забавным, похожим на вставшего на задние ноги плюшевого большеглазого пса. Она подумала, что это Кынтиков привез платье. А почему бы и нет? Он же выполнял мелкие поручения!

Кынтиков вошел в квартиру. Если бы его слизистая не была сожжена, он мог бы ощутить тот неповторимый аромат, исходивший от Кочешковой, но и без обоняния все было понятно – запах зримо сочился, исходил от неё, окутывал, поглощал. Видеть запах любви, чувствовать, что только что эта дешевка любила и была любима, Кынтикову было очень неприятно. Левой рукой он прижал Кочешкову к себе, плотно зажал ей рот, правой достал свой ТТ.

– Где? – давая Кочешковой нюхнуть запах металла и масла, ввинчивая дуло в кочешковскую тонкую ноздрю, хриплым шепотом спросил Кынтиков. – В спальне? Нет? Где? В шкафу? В каком? Все равно найду! Говори! Сам найду – отстрелю ему яйца!

Она поняла – Кынтиков все равно найдет Сурмака. Оставалось только Кынтикову поверить, ведь если не верить вставшим на задние большеглазым плюшевым псам, то больше верить просто некому.

Чтобы за Кынтиковым успеть, Кочешковой пришлось мелко-мелко перебирать ногами, подпрыгивать. Она потеряла тапочки, ей не хватало воздуха; обессиленная, в спальне она указала глазами на дверь туалетной комнаты. Кынтиков повернул торчавший в замочной скважине ключ, дверь комнаты заперев, ключ в карман положил, а Кочешкову толкнул на постель. Она упала навзничь, поясок развязался, и халат распахнулся. Кынтиков спрятал ТТ и расправил плечи. Вся спальня наполнилась хрустом. Кочешкова смотрела на него снизу вверх как зачарованная.

– Ты сука, бля! – сказал умевший как следует выразиться Кынтиков.

Он подошел к двери в туалетную комнату.

– Эй! Боец! Ты все услышишь! – И начал расстегивать брючный ремень.

– Не надо! – слабым голосом попросила Кочешкова.

– Надо! – высвобождаясь, Кынтиков шагнул к постели, опустился, вошел в Кочешкову, замурлыкал, заныл.

Полные слез глаза Кочешковой были последним из увиденного Кынтиковым: сзади к постели подошел успевший одеться Сурмак, который и не думал отсиживаться в туалетной комнате, а насилье над Кочешковой наблюдал из-за оконной портьеры, и под основание кынтиковского черепа, глубоко, через ромбовидную ямку, в продолговатый мозг, глубоко-глубоко проникло жало отвертки.

Чужие кровь и пенящаяся слюна залили её высокую шею. Остекленевшие глаза закатились под тяжелые надбровные дуги. Белый взгляд смерти. Лопающиеся кровяные пузырьки на кончике носа картошкой.

С отвращением пыталась Кочешкова сбросить на пол забившегося в агонии Кынтикова, но не смогла. Сурмак ей помог. Кынтиков гулко упал на ворсистый ковер. Сурмак наклонился, вытащил отвертку из кынтиковской шеи, обтер впопыхах не надетым носком. Кочешкова села на постели, глубоко вздохнула, и её профузно стошнило. Когда она, утерев рот тыльной стороной руки, на Сурмака посмотрела, ей показалось, что Сурмака стало двое. Она смахнула слезы, но двоенье осталось: ее муж, Кочешков, вернувшись домой, стоя в дверях спальни, с все возрастающим удивлением переводил взгляд с тела Кынтикова на Сурмака, с Сурмака – на свою жену.

– Он хотел меня изнасиловать, – указав на Кынтикова, выговорила Кочешкова.

Что было совершеннейшей правдой.

– А он меня спас, – кивнула она на Сурмака, наконец-то решившего расстаться с отверткой и положившего её на плюшевый пуфик.

И это было правдой.

Кочешков, под грузом правды ощутивший слабость в коленях, сел на пуфик.

– Швейцарцы приехали! – вынимая из-под себя отвертку, отшвыривая её в угол, сказал Кочешков. – Я так с ними устал!

Что было правдой тоже.

Темный вечер, косой дождь со снегом стали их сообщниками. Кочешкова, запахивая легкую шубку, притоптывая сапожками, стояла возле, когда муж её с Сурмаком грузили кынтиковский труп. Джип даже качнулся и немного просел. Тяжеленек был Кынтиков при жизни, смерть же, как известно, непостижимым образом увеличивает вес, хотя и должно быть иначе, мертвые должны быть легче живых, ибо в момент смерти живых покидает душа.

С немым вопросом Кочешкова посматривала на Сурмака и Кочешкова: кто из них вернется? кто? муж или любовник? неужто оба?

Темнота, пустота, плохая погода. Где-то пробили часы, трагическая, не чаровница, луна выскочила из-за туч. Кочешкова вставила в угол рта тонкую сигарету, щелкнула зажигалкой. На мгновение ее зрачки вспыхнули красным. Она глубоко затянулась. Вкус табака напомнил о том, что с утра она выпила только чашечку кофе. Сурмак и муж теперь стояли возле джипа в скорбном молчании: собирались с духом. Кочешкова выпустила дым и заметила на противоположной стороне улицы маленький автомобиль, в нем двух человек, чьи лица, бледные в лунном свете, словно неживые, напоминали о смерти вернее, чем само её соседство, чем присутствие её рядом, чем недавнее прикосновение к ней. Двое из маленького автомобиля наблюдали за ней, за Кочешковой. Их глаза, черные и большие, смотрели на неё не мигая. Ей стало не по себе, она быстро взглянула на мужа и Сурмака, вполголоса обсуждавших, стоит ли копать могилу или лучше просто бросить Кынтикова в какой-нибудь овраг, где его тело засыплет вскорости снег, а найдут то, что от него останется, лишь весной. Сидевшие в маленькой машине заметили её взгляд, и один из них поднес палец к губам. Кочешкова послушалась, растоптала сигарету каблуком, шикнула на мужчин: скоро вы там? долго еще будете резину тянуть? Те встрепенулись, полезли в джип. Кочешкова подошла к двери мужа, поцеловала его, потом, обойдя джип, поцеловала Сурмака. Ей нечего было бояться, она была связана с ними кровью. Кочешков тронул джип с места медленно, как катафалк.

Стоило джипу скрыться за поворотом, как маленькая машина развернулась, остановилась возле Кочешковой, один человек ступил на тротуар и открыл для Кочешковой дверцу.

– Садитесь, пожалуйста! – сказал кынтиковский, сам оставаясь под снегом с дождем.

Сев в машину, Кочешкова попала в объятия густого, тягучего мужского аромата. За рулем, сидел Тебеньков. Его перебитый нос со свистом втягивал и выпускал воздух.

– Убили, значит, Санька? – спросил Тебеньков.

Кочешкова промолчала.

– Кто? – спросил Тебеньков.

Кочешкова промолчала вновь.

– Ладно! – Тебеньков воткнул скорость, и машина юзом пошла по дороге. – На вот, держи!

На ладонь Кочешковой легла продолговатая черная коробочка, на ней попеременно вспыхивали две лампочки-кнопочки, красная и зеленая.

– Что это? – спросила Кочешкова.

– Когда скажу «Давай!», нажмешь на зеленую, – проинструктировал Тебеньков, – а потом сразу на красную. Понятно?

– Да…

Они догнали джип. Тебеньков сначала просто сел на огни, потом чуть отстал, потом приблизился вновь, потом отстал метров на пятьдесят и отставание свое увеличил. Улица шла через парк, было пустынно, тоскливо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.