# На каменной плите

Фред Варгас

По ночным улицам маленького бретонского городка бродит хромое привидение, тревожа людей стуком деревянной ноги по мостовой. Стоит призраку появиться, как вскоре кого-нибудь из жителей находят убитым. Жертвы перед смертью бормочут какие-то невнятные слова, в результате чего под подозрением оказывается не кто-нибудь, а потомок Шатобриана, к тому же похожий как две капли воды на портрет своего великого предка. Вывести следствие из тупика способен только комиссар Адамберг. Это его двенадцатое по счету расследование стало самым про-даваемым детективным романом года.
Знаменитая Фред Варгас, подарившая миру “витающего в облаках” незабываемого комиссара Адамберга, вернулась к детективному жанру после шестилетнего молчания. Ее книги переведены на 32 языка и едва ли не все отмечены престижными наградами – среди них пять премий “Трофей 813”, легендарная “Чернильная кровь”, Гран-при читательниц журнала Elie, целых три британских “Кинжала Дункана Лори”, а также премия Принцессы Астурийской, которую называют “испанским Нобелем”.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Fred Vargas

Sur la dalle

* * *

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.


© Fred Vargas et Flammarion, 2023

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Издательство CORPUS ®

## Глава 1

Дежуривший на входе в комиссариат 13-го округа Парижа бригадир Гардон, отличавшийся почти маниакальной пунктуальностью, ровно в половине восьмого утра заступил на пост, и когда, по своему обыкновению, наклонился к вентилятору, чтобы подсушить мокрые от жары волосы, заметил комиссара Адамберга: тот медленно приближался к зданию и бережно, словно хрустальную вазу, нес на вытянутых руках неизвестный предмет, придерживая его ладонями. Гардон, чья фамилия как нельзя лучше подходила к его должности[1] и служила коллегам поводом для шуток до тех пор, пока им это не наскучило, не отличался живостью ума, зато усердно исполнял свои обязанности. Они заключались в том, чтобы на подступах к комиссариату замечать малейшие признаки подозрительного поведения и защищать контору. Благодаря многолетнему опыту, наметанному глазу и поразительно быстрой реакции в этом он не имел себе равных. В святая святых бригады уголовного розыска не мог попасть случайный человек с улицы, каждый посетитель подвергался самой тщательной проверке на благонадежность, прежде чем местный цербер – надо отметить, отнюдь не грозный на вид – соглашался поднять металлическую решетку перед дверью. Никто не сетовал на излишнее рвение Гардона, поскольку он не раз обнаруживал спрятанное оружие по едва заметным бугоркам на одежде, а за подчеркнуто мягкими манерами угадывал притворство и разом пресекал преступные намерения. Чаще всего это были попытки освободить сообщника из камеры предварительного заключения, а иногда – прикончить самого Адамберга, и таких случаев становилось все больше. За два с небольшим года на него было совершено два покушения. С течением времени, по мере раскрытия крайне запутанных дел, его репутация укреплялась, а жизнь все чаще подвергалась опасности.

Впрочем, Адамберга это нисколько не волновало, и он упорно ходил на службу пешком: его не покидала врожденная беспечность, нередко граничившая с безрассудством, вплоть до полного равнодушия к себе, и это свойство его натуры приводило в растерянность, а порой и в отчаяние ко всему привычных членов его команды, которым оставалось только гадать, каким образом их рассеянному шефу удается добивается таких успехов. Зачастую он пользовался непонятными методами – если вообще слово «метод» уместно упоминать в связи с Адамбергом, – приходил к решению окольными путями, и не всем удавалось следовать за ним. По необъяснимым причинам он то и дело уводил расследование в сторону, нередко прямо противоположную той, которая вела к цели, но им все равно приходилось работать с ним, зачастую его не понимая. Когда сотрудники, и прежде всего майор Данглар, упрекали его в том, что он напускает туману и заставляет их двигаться вслепую, он только беспомощно разводил руками, потому что нередко даже сам себе не мог объяснить свои поступки. Он плыл по течению – своему собственному течению.

Когда шеф был уже в нескольких метрах от входа в комиссариат, Гардон открыл свое окошко и увидел, что Адамберг, обернувшись, коротко поздоровался с двумя серьезными молодыми женщинами, шедшими за ним в отдалении, шагах в двадцати, и, казалось, направлявшимися на работу в офис: на самом деле они служили в элитном подразделении спецназа и охраняли комиссара. Адамберг улыбнулся. Он знал, что об этих новых мерах предосторожности, как и о патрульной машине, всю ночь дежурившей у его дома с маленьким садиком, позаботился майор Данглар.

– Гардон, я немного опоздаю, у меня образовалось одно дело, – сообщил он охраннику, проходя мимо двери. – Если кто-то будет меня спрашивать, так и скажите. Впрочем, это маловероятно: в такую погоду мало кого тянет на преступления, разве что какой-нибудь вор-любитель объявится. В общем, скука.

– Да, комиссар, во всем виновато потепление климата, для апреля это аномальная жара. Планете она вредит, зато у преступников мозги плавятся.

– Похоже на то.

– Что это вы несете? – поинтересовался Гардон, разглядывая красноватый округлый сверток в руках Адамберга.

– Это пострадавший, а значит, я обязан о нем позаботиться.

– Надеюсь, вам его не очень далеко нести? Должен указать вам на то, что на вас нет рубашки, комиссар.

– Я это заметил, бригадир. Идти мне минут двадцать, не больше. Не волнуйтесь за меня.

Все как обычно, подумал Гардон, захлопывая окошко. Люди будут над ним потешаться, но ему на это наплевать, заключил он снисходительно, как и всегда, когда речь шла о шефе. Сам бригадир, конечно, не посмел бы так ходить, но он был белокожим и полным, в отличие от комиссара, худого и жилистого, с крепкой мускулатурой, внушавшей опасливое почтение.


До календарного лета было еще далеко, но термометр показывал рекордную жару, не предвещавшую в будущем ничего хорошего. Сотрудники бригады уголовного розыска приходили на работу без пиджаков и курток, что было непривычно, но приятно, так что от этой жары был хоть какой-то прок.

По возвращении комиссар прошествовал с голым торсом через всю большую рабочую комнату, здороваясь с сотрудниками, растерянно приветствовавшими его, вошел к себе в кабинет и вытащил из шкафа одну из своих неизменных черных футболок: ему как будто в голову не приходило, что можно носить что-то еще. Он всегда одевался одинаково – в противоположность майору Данглару, отдававшему предпочтение элегантным английским костюмам, вероятно, для того, чтобы красивой одеждой отвлечь внимание от своего невыразительного лица.

Адамберг сидел за столом, склонившись над раскрытой газетой, и когда вошел его заместитель, даже не поднял головы: он сосредоточенно протирал руки, от пальцев до локтей, какой-то резко пахнущей жидкостью.

– Новый одеколон? – спросил майор.

– Нет, препарат для профилактики чесотки и лишая. Они наверняка у него есть, обычное дело. Я знал, а потому, прежде чем забрать, обернул его своей футболкой, но девушка в клинике сказала, что все равно надо обработать руки.

– И кто же этот «он»? – спросил Данглар, настолько привыкший к странностям начальника, что уже ничему не удивлялся.

– Ежик, кто же еще? Какой-то мерзавец на машине сбил его, я это видел, правда, был далеко. Думаете, он остановился? Куда там! Если бы на земле было поменьше подобных кретинов, мы бы до такого не докатились. Я добежал до места преступления…

– Преступления?

– Вот именно! Ежи – охраняемый вид, и вы прекрасно это знаете. Вам что, все равно?

– Конечно нет, – сказал майор, который всегда интересовался новостями о состоянии окружающей среды, впрочем, они только увеличивали его врожденную тревожность. – И что потом?

– А потом я поднял ежа, тот был еле жив, даже иголки не растопырил, чтобы от меня защититься.

– Или же понял, что вы ему друг, – с улыбкой предположил майор.

– Не исключено. Теперь, когда вы это сказали, Данглар, я уверен, что он и вправду это почувствовал. Его сердце билось, но бок был страшно разодран и кровил. Я его осторожно донес до ветеринарной клиники на проспекте. Очаровательное создание.

– Кто, ежик?

– Нет, девушка-ветеринар. Она его тщательно осмотрела и сказала, что сделает все, чтобы он выкарабкался. К счастью, это самец, а значит, его не ждут дома маленькие голодные ежата. Как только он наберется сил, мне нужно будет забрать его и отнести туда, где он жил, к тому островку деревьев, которые пока еще стойко сопротивляются нашему нашествию. Если меня в этот момент не будет, Данглар, вы сможете взять это на себя?

– Не будет?

Адамберг похлопал ладонью по газетному листу.

– Вот, – произнес он.

– Я не заметил в прессе ничего особенного.

– И зря, – отрезал Адамберг, водя пальцем по тексту заметки. – Взгляните, – добавил он, подтолкнув газету к Данглару.

Пока майор в недоумении читал заметку, Адамберг позвонил лейтенанту Фруасси.

– Фруасси, вы не заняты? – просил комиссар.

– Я всегда занята, а почему вы спрашиваете?

– Не могли бы вы купить мне газету «Западная Франция»? Я думаю, в киоске она есть.

– Сейчас приду. По дороге куплю вам круассан: уверена, вы с утра так ничего и не ели.

На самом деле она принесет четыре круассана, подумал Адамберг, кладя трубку. Фруасси постоянно казалось, что кто-то «недоедает» – она сама или кто-нибудь из коллег, она с маниакальным упорством всех кормила и получала от этого удовольствие. Действительно, она пришла спустя пятнадцать минут с пузатым пакетом, приготовила кофе и подала на стол полноценный завтрак на двоих.

– Не понимаю, какое это имеет к нам отношение, – проговорил Данглар, складывая газету и аккуратно отщипывая кусочек круассана.

– Потому что это действительно не имеет к нам никакого отношения, майор. Ага, «Западная Франция» публикует кое-какие подробности. Спасибо, Фруасси.

Адамберг стал читать медленно, вполголоса, так что Данглару пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

– Вот видите, – подытожил комиссар и залпом выпил кофе.

– Если вы не съедите хотя бы один круассан, вы ее расстроите.

– Да, точно, сейчас съем. Фруасси и так по жизни расстроена, не хочу усугублять ситуацию.

– Я понял только, что в какой-то деревне в Бретани произошло убийство.

– В Лувьеке, Данглар, позавчера, восемнадцатого апреля. Это в девяти километрах от Комбура, я там ужинал в старом трактире. И видел жертву, Гаэля Левена. Он лесничий, крепкий, как бретонская скала, огромный, как шкаф.

– Вы с ним познакомились?

– Нет. Он сидел за другим столом, я слышал, как они разговаривали о призраке замка Комбур. Подозреваю, что вряд ли сообщу вам о нем что-то, чего вы не знаете.

– Граф Мало-Огюст де Коэткен по прозвищу Одноногий в 1709 году получил ранение в битве при Мальплаке, потерял ногу и носил деревянный протез, – не задумываясь, обронил Данглар, как будто речь шла о чем-то обыденном. – По воле судьбы эта деревянная нога по сей день бродит по замку в сопровождении черного кота.

– Я так и думал, – откликнулся на его слова Адамберг, подозревавший, что в голове у его заместителя в дополнение к основному мозгу припрятано еще три запасных.

Образованность Данглара была поистине безграничной: от литературы и искусства до истории, архитектуры и далее, насколько хватало глаз; исключение составляли только математика и физика. Напрасно комиссар старался не удивляться безбрежным познаниям Данглара, как и его фантастической памяти, не раз выручавшей и его тоже, – майор раз за разом приводил его в изумление. Кто еще, кроме жителей Комбура, когда-нибудь слышал о Мало-Огюсте де Коэткене, имя которого комиссар сейчас вспомнил с трудом. Адамберг, выросший в глухой деревне в Пиренеях в многодетной семье, получил более чем скромное образование, и то обстоятельство, что на уроках он постоянно рисовал, вместо того чтобы слушать, никак не способствовало освоению наук. В шестнадцать лет он окончил школу, вынеся оттуда разрозненные обрывки знаний, и пошел учиться на полицейского. Его нисколько не смущало, что Данглар в тысячу раз образованнее его. Наоборот, он без смущения признавал свое невежество и восхищался майором.

– Вот об этом Одноногом, Данглар, они и говорили. Который по ночам бродит по лестницам замка Комбур, а порой добирается до Лувьека и разгуливает там, как экскурсант. Так вот, представьте себе, он появился там несколько недель назад, после четырнадцатилетнего отсутствия, и люди теперь слышат по ночам стук его деревянной ноги по мостовой.

– Он еще что-нибудь сделал четырнадцать лет назад, кроме того, что до смерти перепугал местное население?

– Просто-напросто совершил преступление, Данглар. Типичное для чужака, гастролера, однако многие предполагали, что он пришел в Лувьек, чтобы убивать, и что именно он повинен в гибели одного человека. И на этот раз люди стали опасаться, что его возвращение предвещает новое убийство. Вот оно и произошло, – воскликнул Адамберг, хлопнув рукой по газете. – В статье эта легенда упоминается ради шутки, но мне почему-то кажется, что жителям не до смеха. Стоять в сторонке и посмеиваться – дело нехитрое. И на сей раз преступление совершил не гастролер. Этот Гаэль Левен, крепкий деревенский парень, выходя из трактира, получил два удара ножом в грудь. Это было не ограбление, майор, его деньги остались при нем.

Данглар покачал головой, задумавшись на несколько секунд.

– Я склонен думать, что кто-то мог воспользоваться возвращением Одноногого, чтобы разрешить спор с этим Гаэлем. И я по-прежнему не понимаю, почему это так вас занимает.

– Я не знаю, Данглар, – ответил Адамберг, прибегнув к своей излюбленной формулировке.

– Тогда я вам скажу: потому что месяц назад вы были в Комбуре и Лувьеке, и этого достаточно, чтобы вам казалось, будто вас это касается, хотя на то нет причины.

В голосе Данглара, как обычно, звучало неодобрение.

– Никакой причины, Данглар, это точно.

## Глава 2

Действительно, прошел уже месяц с того дня, как комиссар Адамберг, передав свои полномочия Данглару, в восемь часов утра торопливо застегнул сумку и отправился в Комбур, в ту самую Бретань, где он так ничего толком и не успел посмотреть. Коллеги завидовали, что он сможет полюбоваться бесподобным светом на побережье, искорками солнца в россыпи белых песчинок; один из сотрудников настоятельно советовал отправиться на экскурсию в Сен-Мало, другой – прогуляться по диким песчаным пляжам, но Данглар знал, что в этой краткой поездке у комиссара не будет времени развлекаться. Адамберг ехал в Бретань, чтобы поставить финальную точку в изматывающих, долго не дававших результата поисках маньяка-убийцы, который изнасиловал и безжалостно зарезал пять шестнадцатилетних девушек. Оставалось только представить отчет, но Адамберга тошнило от писанины. Кроме него, должны были приехать еще четыре комиссара, руководившие охотой под началом Адамберга, и кое-кто из них втайне считал его слишком медлительным, точнее, заторможенным, в общем, не соответствовавшим своей блестящей репутации. Однако им пришлось смириться с очевидностью: именно он, сопоставив расположение совершенно разных и как будто случайных резаных ран на трупах, нашел связь между жертвами, хотя погибли они в разных уголках северо-западной Франции, и бросил всех на поиски одного злодея. Он лично облазил безлюдные лесистые пустоши близ Анже, Ле-Мана, Тура, Эврё и Комбура, где были найдены тела, изучил там каждый сантиметр. Только он, он один, обнаружив крохотные следы крови, никак не связанные с ранами, сделал вывод, что это след, оставленный убийцей, повредившим свою перчатку, и потребовал сделать анализ ДНК. Что, впрочем, не помогло: этот человек в картотеке не значился. Тогда он распорядился составить список всех предприятий северо-западного региона, где работали торговые агенты и водители, – независимо от того, чем они торговали, книгами или тарелками. Именно он привлек к расследованию кого только мог – жандармов, сотрудников полиции – и приказал им взять пробы на анализ ДНК у всех в округе разъездных сотрудников мужского пола. Партнеры Адамберга в итоге не выдержали и взмолились, прося избавить их от этого пустого нудного занятия: к тому времени было исследовано уже семьсот сорок три образца. Два дня спустя один из анализов совпал, и этот невероятный факт вызвал всеобщее потрясение. Убийцу взяли прямо у него дома в Фужере, поэтому итоговое совещание назначили неподалеку, в Комбуре. Маньяком оказался невзрачный тип из тех, кого десять раз увидишь на улице и потом все равно не узнаешь, пятидесятитрехлетний отец семейства, лысый, красномордый, внушавший доверие своей заурядной внешностью. Ведь пять девушек, имевших неосторожность голосовать на дороге, наверное, пытались рассмотреть водителя, прежде чем сесть к нему в машину. Немолодой лысый толстяк, добродушный, по виду годившийся им в отцы, скорее всего, казался им совершенно безобидным.


Адамберг ехал в Комбур, где они с коллегами должны были представить коллективный отчет о расследовании префекту департамента Иль и Вилен, а он, по слухам, намеревался торжественно вручить комиссару высокую награду. Пока сотрудники расхваливали сверкающие под солнцем кварцевые пески Бретани, майор Данглар думал о том, что Адамберг, конечно, ценит красоты природы, но если куда и пойдет, то точно не на пляж. Поэтому он с трудом обуздал свою всесокрушающую эрудицию и не стал рассказывать шефу об истории Комбура, его великолепной средневековой крепости и человеке, жившем там в молодые годы, – Франсуа Рене де Шатобриане, чья слава и теперь, спустя сто семьдесят лет после его смерти, озаряла маленький городок, именуемый колыбелью романтизма. Майор просто выдал своему начальнику папку со ста двадцатью страницами отчета, который составил от его имени. Все долгие годы совместной работы Данглар, питавший страсть к письменному слову в любом виде, от богато иллюстрированной книги до скромной бюрократической бумажки, составлял все документы за комиссара, напрочь лишенного способности к занятиям подобного рода. Майор обладал выдающимся литературным даром и умело приноравливался к бюрократическому стилю, коего ожидали от полицейского, тем более от Адамберга, придавая ему простоту, точнее, легкую корявость, чтобы авторство не вызывало сомнений. В особенности когда излагал факты в тематическом или логическом порядке, поскольку порядок заботил Адамберга меньше всего.

Комиссар неторопливо катил по шоссе в сторону Ренна – мало кому доводилось видеть, чтобы Адамберг спешил или проявлял нетерпение, – и размышлял о том, что единственным приятным моментом в этой поездке будет встреча с комбурским комиссаром Франком Маттьё, с которым они несколько дней обследовали пустынный лес, где был обнаружен труп юной Люсиль, последней из той жуткой серии: у нее на теле и была найдена полоска крови, определившая исход дела. Они с Маттьё, несмотря на явные различия, поняли друг друга едва ли не с первого взгляда, а комиссар в Анже, наоборот, все то время, что они вместе работали, постоянно препирался с Адамбергом. Маттьё не проявлял ни настороженности, ни пренебрежения или зависти к присланному из Парижа руководителю следствия, держался открыто, старался не выделяться и ни разу не взглянул свысока на человека, которого в провинциальных комиссариатах называли фантазером и лентяем с незаслуженно раздутой репутацией. Канадский коллега однажды окрестил его «ловцом облаков», и его подчиненные изредка, в подходящих обстоятельствах, тоже так его называли. Однако Маттьё не сомневался в деловых качествах Адамберга, равно как и Адамберг – в способностях Маттьё. Комиссар Комбура, а на самом деле Ренна, так как Комбур находился в его юрисдикции, порой замечал, как его собрат внезапно замолкает и витает в облаках или внезапно роняет замечание, не имеющее ни малейшего отношения к делу. Но также убедился в том, что Адамберг обладает уникальной зрительной памятью – он и без фотографий помнил форму каждой раны на телах жертв – и невероятно внимателен к самым незначительным деталям.

Так что Адамберг без труда представлял себе выражение лица Маттьё, круглую, как у всякого истинного бретонца, светловолосую голову и маленькие голубые глаза – кельтский тип, как сказал бы Данглар, – и весь его исполненный доброжелательности облик, на котором всю долгую дорогу он старался сосредоточиться, чтобы прогнать мрачные воспоминания, по-прежнему яркие, даже слишком.

Он припарковался у штаба жандармерии Комбура за десять минут до назначенного часа. Опасения Адамберга оправдались: строго официальное совещание, скучное и затянутое, продолжалось два с лишним часа – в точности как он предвидел. Ему – кто бы сомневался? – поручили составить сводный отчет, и он удалился, таща еще четыре папки, принесенные другими комиссарами, и спрятав в карман блестящую медаль, которую вручил ему префект. Словно оглушенный, он вышел наружу, даже не почувствовал свежести бретонского воздуха и стал искать глазами Маттьё: тот уже шел к нему с таким же отупевшим видом.


– Черт бы побрал все эти бюрократические заморочки, – произнес Маттьё.

– И бумажную писанину, – отозвался Адамберг, подняв изрядно потяжелевшую сумку и в душе благословляя Данглара, который взвалит на себя это бремя. Четыреста тридцать страниц: прочитать, привести в порядок и свести воедино. Хорошо бы отвлечься и подумать об этом позже. – Ты живешь в Ренне, но о замке Комбур ты, наверное, слышал?

– Думаешь, найдется хоть один бретонец, который не слышал об этом замке? – опешив от удивления, отозвался Маттьё. – Помнишь, мы сутки напролет пахали в Бриссаке? У тебя тогда не нашлось времени заглянуть в Комбур: до него было целых семь километров!

Адамберг пожал плечами:

– Ну да, тогда я туда так и не собрался. Коллеги мне о нем все уши прожужжали. Так что у меня появилась вторая цель – осмотреть замок Комбур. Похоже, без этого никак не обойтись, осталось только понять почему.

– Пойдем, – сказал Маттьё, подхватив его под руку, – сейчас сам увидишь. Сначала в замок, потом сходим выпить.

– Годится, – согласился Адамберг и повесил сумку на плечо.

Маттьё высадил коллегу на улице, напротив замка.

– Минут через десять вернусь, – сообщил он и резво помчался пешком по направлению к центру города.


Возвратившись спустя двенадцать минут, комиссар Маттьё обнаружил, что Адамберг стоит на том же самом месте, задрав голову и скользя взглядом по зубчатым стенам величественной, окруженной лесом средневековой крепости, которая сурово взирала на город с высоты холма, изредка отвлекаясь на облака, медленно ползущие над самой крышей. Маттьё остановился рядом, держа в руке небольшую книжечку.

– Теперь понимаю, почему коллеги так меня донимали, – негромко проговорил Адамберг, как будто строгость и грандиозность замка заставили его понизить голос.

– Представляешь себе, каково было бедному пареньку, которого скотина отец отправлял одного ночевать в самой дальней башне? Каждый вечер мальчуган, дрожа как осиновый лист, брал свечу и в одиночестве, без сопровождения, топал по узкому темному проходу к себе в комнату, находившуюся на приличном расстоянии от всех остальных. Позже он написал, что его властный и жестокий отец иногда спрашивал его, перед тем как отправить спать: «Неужто господину шевалье страшно?» И когда отец это говорил, он «был готов лечь спать рядом с покойниками»[2]. Ему было всего восемь лет. Бедный малыш.

– О каком мальчике ты говоришь?

Маттьё несколько секунд задумчиво молчал.

– Значит, ты не знаешь, кто здесь вырос?

– Какое наказание полагается тому, кто и вправду не знает? – усмехнувшись, спросил Адамберг.

Его кривоватая, словно непрошеная улыбка, которая всех очаровывала и безотказно действовала даже на самых упертых преступников во время допросов, моментально прогнала остатки внезапной серьезности Маттьё.

– Вот, – сказал он, протягивая Адамбергу книгу, – это незаменимое средство от любых вопросов.

Адамберг быстро пролистал страницы. Маттьё выбрал компактный текст с большим количеством иллюстраций. Адамберг на секунду задержался на портрете виконта Франсуа Рене де Шатобриана. Он помнил это имя.

– Ты не поверишь, – подал голос Маттьё, – но в моем собственном комиссариате только один агент из десяти может точно сказать, кем был великий человек, живший в этой крепости. И нет ни одного из тысячи, считая и меня, кто сумел бы поймать убийцу тех девушек. Знаешь, отчего мы с тобой такие мрачные?

– Из-за них, из-за этих девушек.

– Из-за них. Давай-ка сядем на той террасе, возьмем что-нибудь выпить, и я расскажу тебе о знаменитом обитателе замка, из произведений которого я, поверь, не прочитал ни строчки. Могу перечислить дватри названия, и только. Пойдем.

Хотя идти до кафе было совсем недалеко, Адамберг, продолжая двигаться вперед своей танцующей походкой, успел отправить с телефона короткий вопрос. Если кто и знал ответ, то Данглар. Адамберг бегло просмотрел кучу сообщений от своего заместителя, и хотя они все еще поступали, нажал на отбой. Теперь он тоже был в теме.

– Твой великий человек, – заявил он, усаживались за стол с чашкой сидра[3], – это Франсуа Рене де Шатобриан, один из самых знаменитых французских писателей, всемирно известный родоначальник романтизма.

Адамберг прервался и поднял глаза, наблюдая за полетом чаек.

– Ничего мне не рассказывай, – предупредил он Маттьё, подняв руку. – Вот, я узнал. Его основное произведение – «Замогильные записки».

– Ты сжульничал – посмотрел в интернете. И украл мою увлекательную историю.

– Ничего я не сжульничал. У меня в бригаде есть один особенный сотрудник, я его спросил, и он мне сразу ответил.

– Твой майор Данглар?

– Он самый, – подтвердил Адамберг, что-то быстро рисуя в блокноте. – Мне даже пришлось его остановить, поток его знаний так полноводен, что он иногда не в силах его сдержать.

– Но вряд ли тебе известно все, – насмешливо сказал Маттьё. – Ты ничего не слышал ни об Одноногом, ни о черном коте, а Данглар наверняка о них хорошо осведомлен.

– И кто же они такие?

– Призраки. Разве можно себе представить, чтобы в таком замке, как Комбур, не водились привидения? Это же бессмыслица. Тебе заказать еще сидра?

– А который час?

– Без чего-то семь. Поздновато на ночь глядя отправляться в путь после такого напряженного дня. Предлагаю тебе более приятную познавательную программу.

Маттьё поднял руку и повторил заказ.

– Расскажешь об этих призраках?

– И о них тоже. Но главное, устрою тебе встречу с персонажем, который заинтересовал бы даже твоего майора.

– Встречу с кем?

– С Шатобрианом.

– С этим? – спросил Адамберг, протянув коллеге свой открытый блокнот. – Издеваешься? Я прочитал: он умер в 1848 году.

Маттьё залюбовался изящным портретом Шатобриана, которого изобразил Адамберг, точно воспроизведя все черты.

– Как ты это сделал?

– Что значит как? Я же его видел в твоей книжке.

– И тебе хватило? Префекту следовало наградить тебя сразу двумя медалями. Вот я, например, не умею рисовать.

– Переверни страницу.

На следующем листке было нарисовано лицо Маттьё, черты которого Адамберг чуть приукрасил и придал ему более привлекательное выражение, так что никто уже не сказал бы, что реннский комиссар далеко не красавец.

– О черт! – изумленно охнул Маттьё. – Может, подпишешь? И подаришь?

Пока Адамберг выполнял его просьбу, Маттьё встал, расплатился с официантом и стал нетерпеливо крутить ключ от машины.

– Давай быстрей, а то мы его прохлопаем.

– Я не умею торопиться.

– Он вот-вот придет.

– Ты издеваешься? – повторил Адамберг, аккуратно закрывая и пряча в карман свой блокнот.

Маттьё дал по газам и помчался в Лувьек.

– Он чаще всего приходит ужинать ровно в восемь часов, в трактир «Два экю»: там, пожалуй, лучшая кухня в округе. Найдется для тебя и прекрасная комната. Вдобавок местные сплетни и пересуды в полном ассортименте. Все это мы найдем в Лувьеке, маленьком городке в девяти километрах отсюда. И еще один плюс для тебя: это типично бретонское поселение, почти нетронутое, с зеленым гранитом, скользкими мощеными улочками, старыми средневековыми колоннами и сводами – в общем, там есть все необходимое для того, чтобы на несколько часов забыть о Париже и Ренне. Советую заказать курицу с грибами и гратеном.

– Курица – это хорошо, – заметил Адамберг, следом за коллегой входя в заполненное на три четверти помещение трактира, оформленного в подчеркнуто средневековом стиле: копии старинных гобеленов, мечи и гербы на стенах, деревянные столы.

– Сядем вон там, – распорядился Маттьё. – Мне будет видна дверь, и я скажу тебе, когда он войдет. Его обычное место – за тем длинным столом, мы сможем разобрать все разговоры, если прислушаемся.

– Вот видишь, необязательно было торопиться, мы приехали на двадцать минут раньше.

– Поэтому я успею рассказать тебе историю Одноногого. – Маттьё слегка поморщился, как будто засомневавшись. – Только не удивляйся, наверное, я покажусь тебе странным. Начну тереть левый глаз или прикрывать его рукой.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Пока нет. Но всякий раз, когда я заговариваю о призраке, что-то происходит с глазом. Я никому об этом не рассказывал, но тебе мне почему-то не стыдно признаться. Только никому ни слова, ладно?

– Ты веришь в Одноногого?

– Ни в коей мере. Тем не менее, едва я завожу о нем речь, как мне кто-то словно начинает выдавливать глаз. Разговор заканчивается – и все тут же проходит.

– И часто на тебя находит?

– Только при упоминании Одноногого. Теперь ты решишь, что я спятил. А с тобой что-нибудь такое бывало? Ненормальное?

– Столько раз, что и не сосчитать. Так что не бойся, рассказывай.

Маттьё улыбнулся и на всякий случай заранее прикрыл ладонью глаз.

– Я тебя слушаю, – сказал Адамберг, подождав, пока официантка разложит приборы.

– Это очень старый призрак. Он появился еще до того, как отец Шатобриана купил замок. Был такой граф, его звали Мало де Коэткен – самое что ни на есть бретонское имя. В 1709 году он потерял в сражении ногу и с тех пор носил деревянный протез. По ночам в замке Комбур нередко слышался стук деревянной ноги по каменным плитам. Подожди, я записал слова Шатобриана: «Слуги рассказывали, что некий граф де Комбур с деревянной ногой, умерший триста назад…» – на самом деле он скончался в 1721 году – «…иногда бродит по замку, и они встречали его в лестничной башенке; порой, говорили они, его деревянная нога разгуливает одна в сопровождении черного кота…» Некоторые еще рассказывали, что порой слышали мяуканье кота-призрака. Отец Шатобриана безоговорочно в это поверил и не преминул рассказать об этом детям. Сладких снов, милые детки! Передай мне, пожалуйста, воду, надо промыть глаз.

Маттьё смочил салфетку и приложил ее к веку, которое, как показалось Адамбергу, немного покраснело. – Внимание, вот и он, – тихо сказал Маттьё. – Нынешний Шатобриан, Норбер. Посмотри на него, но только незаметно: он человек приятный и скромный, хоть и одет довольно необычно. У него удивительная судьба, только слишком тяжело она давит ему на плечи.

Немного повернувшись и не отрываясь от бокала с вином, Адамберг с изумлением обнаружил, что в зал вошел тот же самый человек, которого он нарисовал в своем блокноте. Худощавый, с правильными чертами лица, заостренным подбородком, красиво очерченными губами и немного меланхоличным взглядом, он был точной копией знаменитого писателя. Адамберг, ни секунды не веривший в невероятную «встречу», обещанную Маттьё, пристально смотрел на вошедшего: тот непринужденно здоровался с гостями и гостьями, легкой походкой переходя от стола к столу. Одет он был хорошо, но неброско, каждый предмет его костюма сам по себе выглядел классическим – облегающие брюки, белая рубашка, жилет, удлиненный черный пиджак, – но все вместе создавало ощущение, будто на нем костюм XIX века. Впечатление усиливали завязанный на шее маленький белый платок и поднятый воротник рубашки, впрочем, они никого не раздражали, поскольку всем было известно, что у Шатобриана проблемы с горлом. Отвечая на его приветствие, одни говорили: «Добрый вечер, виконт», – другие: «Добрый вечер, Шатобриан», – третьи просто: «Добрый вечер, Норбер».

– Хватит его разглядывать, – прошипел Маттьё. – Повернись ко мне. Черт, он собирается подойти к нам. Притворись дурачком, сделай вид, что не узнал его, ему будет приятно.

– Мне почудилось, или он на самом деле изображает персонаж девятнадцатого века?

– Представь себе, на этом настаивает лично мэр. Ради рекламы, ради туристов, которые конечно же расстроятся, увидев Шатобриана в свитере и резиновых сапогах. Поверь, торговцы Лувьека на этом неплохо зарабатывают. Норберу такое положение в тягость, он хотел бы порвать связь с замком Комбур и своим обременительным предком.

– В таком случае почему он согласился на эту роль?

– За это мэр платит ему небольшую пенсию и предоставляет бесплатное жилье. К тому же Норбер подрабатывает, дает частные уроки истории, литературы, математики, химии и биологии, истории искусства, философии и еще каких-то там наук. Его познания не так глубоки, как у твоего Данглара, зато чрезвычайно обширны. Его ученики быстро делают успехи, он очень востребован.

– Данглар полный ноль в естественных науках и математике. Получается, этот костюм – что-то вроде униформы?

– Именно. Впрочем, мне всегда казалось, что эта одежда не вызывает у него отвращения. Думаю, предок по-прежнему держит его за полу пиджака, хотя сам Норбер этого, возможно, не осознает. Наверное, тоже легкий сдвиг.

Норбер де Шатобриан подошел к их столу и протянул руку Маттьё, тот привстал и поздоровался.

– Сидите-сидите, Маттьё, – попросил Шатобриан мягким, мелодичным голосом. – Нам с вами уже доводилось встречаться в Комбуре и Лувьеке, например, когда ко мне в дом проникли полоумные туристы, желавшие сделать фотографии, и, что еще хуже, они тогда перевернули все вверх дном в поисках каких-то неведомых заметок, оставленных великим писателем. Комбурские жандармы позвали вас на подмогу.

– Да, это было лет пять-шесть назад. Парочка фанатов. Их обвинили во взломе и незаконном проникновении в жилище. Кстати, они так и не нашли, что искали.

– Разве что мою частную жизнь. Но я уже привык, – вздохнул Шатобриан. – Вы проявили в этом деле безупречный такт.

– Спасибо за добрые слова, месье, – произнес Маттьё, слегка наклонив голову.

– Не за что. И зовите меня Норбер, как и все здесь.

Мужчина учтиво повернулся к Адамбергу:

– А ваше фото, если не ошибаюсь, было опубликовано вчера в местной газете. Вы тот самый комиссар, который положил конец кошмарным злодействам этого убийцы, и для меня большая честь выразить вам восхищение. Однако они не уточняют, каким образом вы на него вышли. Думаю, они умолчали об этом намеренно?

– Неужели вас это интересует, Норбер? – спросил Маттьё, смущенно запнувшись на имени, хоть и понимая, что Шатобриану нравится непринужденность в общении.

– Право же, остается только гадать, как комиссар умудрился выбраться из этого лабиринта.

– Не хотите ли выпить с нами сидра? – предложил Маттьё, указывая на свободный стул. – Думаю, мой коллега не станет скрывать свои секреты.

Норбер кивком поблагодарил Маттьё и сел за стол, аккуратно откинув полы пиджака.

– Пять жертв, у всех множественные резаные раны, – сказал Адамберг, – но это вы и так знаете. Всего сто шестьдесят ран, и все разные. Совсем разные. Я бы сказал, слишком разные.

– «Все, что излишне, несущественно», говорил Талейран, но в вашем случае, кажется, наоборот.

– Верно, а потому, рассортировав их, я обнаружил сходство между ними, пусть и незначительное, но неизменное, систематическое. Это привело нас прямиком к убийце, который орудовал по всему северо-западному региону. Пришлось сделать анализ более семисот образцов ДНК, чтобы его обнаружить.

– Вы нашли его ДНК?

– Он оставил небольшую полоску крови, она оказалась чуть шире, чем раны. Он прорезал свою перчатку.

– Более семисот проб… – задумчиво протянул Норбер. – У кого их брали?

– У торговых агентов, курьеров, водителей, которые колесят по дорогам региона. Уверяю вас, – улыбнулся Адамберг, – что как минимум двоим из моих коллег очень не понравился этот последний этап работы, а уж тем, у кого брали образцы, и подавно. Можно их понять.

– А вот я, при всей моей лени и любви к праздности, всячески помогал бы вам в этих скрупулезных поисках, так что позвольте еще раз выразить вам мое восхищение. А вот и ваш заказ, не стану портить вам трапезу. Курица с грибами – отличный выбор.

Он поклонился на прощание, маленький шейный платочек соскользнул на пол, Адамберг подобрал его и протянул владельцу.

– Извините, – сказал Шатобриан, – он то и дело падает. Надо было заказать подлиннее, но он выглядел бы чересчур по-старинному, а к этому я совсем не стремлюсь, – проговорил он, улыбаясь и завязывая платок.

Шатобриан удалился, на ходу что-то обсуждая с хозяином заведения, солидным мужчиной в возрасте, высоким и импозантным. Маттьё покачал головой.

– Идеально, – заметил он, – ты ответил ему так, как будто он обычный парень с улицы, такой, как все.

– Ты хочешь сказать, что я говорил с ним как парень с улицы?

– И что тут такого? Ты стыдишься разговаривать как полицейский? Но ты просто ответил на его вопрос, разве нет?

– А у меня вопрос, почему его так интересуют детали. Надеюсь, я удовлетворил его любопытство.

– Ты боишься, что разочаровал Шатобриана? Не парься, это не тот Шатобриан. Тебя немного смутила его изысканная речь, да и лицо тоже.

– А как ты объяснишь, что он вылитый писатель с портрета?

– Ешь, а то остынет, – сказал Маттьё, наполняя бокалы. – Видишь, газетчики уже вплотную занялись этой темой. Погоди-ка, давай послушаем, о чем говорят за большим столом, подозреваю, это будет забавно.

За большим столом сидели девять гостей. Одним из них был Шатобриан, занявший свое привычное место.

– Ну так что, виконт? – заговорил мужчина с мощной мускулатурой. – А ты что думаешь?

– Это Гаэль, лесничий, – шепнул Маттьё. – Задира, спорщик. Норбер – одна из его любимых мишеней.

– Прекрати наконец называть меня виконтом, черт возьми! – вспылил Шатобриан. – Я такой же виконт, как вы все. Сколько раз тебе повторять? О чем я что-то думаю? – сердито спросил Норбер, приступая к омлету.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Об Одноногом из Комбура: вот уже три недели люди слышат, как он бродит ночью по улицам, стуча своей деревяшкой.

– Истинная правда, – подхватила толстая дама, – не далее как вчера я слышала его прямо под моим окном, его деревянная нога скребла по камням, я прямо похолодела от ужаса.

– Я тоже слышал, – кивнув, заговорил мужчина за тем же столом. – Кинулся к окну посмотреть, а там ничего. С привидениями всегда так. С этим тем более, у него вообще видна только деревянная нога.

– А это Горбун, как ты и сам мог догадаться, – прошептал Маттьё, указав на мужчину за стойкой, прислонившегося спиной к стене. – Маэль Ивиг. Кто только не пытается на ходу прикоснуться к его горбу, чтобы поймать удачу, и его это бесит, что вполне понятно. Кстати, Норбер этого никогда не делает.

– С чего ты взял, что меня это касается больше, чем других? – спросил Шатобриан у лесничего.

– Не строй из себя невинного младенца, виконт. Все-таки Одноногий из замка Комбур.

– Можно подумать, я там живу. Вам хорошо известно, что я не переступал порог замка и впредь не собираюсь. Я из Лувьека, а не из Комбура.

– Но Одноногий все-таки отчасти Шатобриан, – не отставал лесничий.

– Ты что думаешь, Гаэль? – рассердился Шатобриан. – Что я пошел в замок и отыскал привидение, чтобы вас немножко развлечь?

– Вполне вероятно, что какой-нибудь человек или даже мальчишка ради забавы ходит и стучит палкой по мостовой, – предположил красивый мужчина с густыми седыми волосами, пытаясь разрядить обстановку.

– Местный доктор, – пояснил Маттьё. – Лоиг Жафре.

– Так оно и есть, – подал голос Горбун. – Норбер, между прочим, всех тут уважает и никому не хочет проблем. Вам бы тоже не мешало вести себя как он, особенно тебе, Гаэль. Первый, кому вздумается портить ему жизнь, будет иметь дело со мной.

– Тем не менее ноги его, то есть деревяшки, не было в Лувьеке давным-давно, целых четырнадцать лет, – снова заговорила толстуха. – Вы помните?

– Да, тогда Одноногий месяца два-три стучал по ночам своим протезом. И что случилось потом?

– Некоего Жана Армеза застрелили прямо в постели, и все его накопления исчезли.

Адамберг посмотрел на Маттьё, поднял бровь, и тот кивнул.

– Это единственное убийство, случившееся в Лувьеке, люди были потрясены, – сказал Маттьё. – Здесь так спокойно, что жители даже не запирают двери – забывают. Армез по глупости прятал деньги под матрасом. Тайник себе устроил, видишь ли. Подозревали, что это дело рук неопытных воров-малолеток, отморозков без тормозов, искали молодых парней, у которых внезапно появились деньги, – никаких результатов. Но больше всего жителей взбудоражил тот факт, что Одноногий сразу исчез из Лувьека. И появился только сейчас.

– А теперь, когда он вернулся, как вы думаете, кто умрет? – спросил какой-то тощий мужичок.

– Не знаю, что у вас с головой, – проговорил Шатобриан, рассматривая на свет вино в бокале, который он, следовало признать, поднял гораздо более грациозным жестом, чем его сотрапезники. – Во-первых, должен вам напомнить: привидений не существует. Вы бретонцы, а значит, у вас есть голова на плечах. Во-вторых, призрак не покидает своего жилища. В-третьих, насколько я знаю, комбурский призрак никогда ни на кого не нападал. В-четвертых, четырнадцать лет назад меня не было в Лувьеке, я еще сюда не вернулся. Надеюсь, вас такие объяснения устраивают? Один из вас услышал какой-то громкий мерный стук, а может, он ему просто приснился. И вы вслед за этим человеком тоже стали слышать этот звук, который, вероятнее всего, существует только в вашем воображении. Коллективная галлюцинация. Это все просто иллюзия, и чем скорее вы о ней забудете, тем скорее испарится ваш Одноногий.

Краткая речь Шатобриана и подоспевшие три бутылки вина подвели черту под дискуссией, растворившейся в общем гуле голосов.

– Они на самом деле в это верят? – спросил Адамберг.

– Боюсь, что так, по крайней мере, многие из них. Кто-то больше, кто-то меньше.

– И они считают, что Одноногий разгуливает по улицам, оттого что тут живет Шатобриан?

– Вроде того, даже несмотря на то, что, как мы с тобой слышали, четырнадцать лет назад Шатобриана в Лувьеке не было. Но в таких делах логику в расчет не берут. Например, здесь твердо верят, что, если кто-то наступит на твою тень, особенно на голову, это навредит твоей душе и в скором будущем приведет к смерти. Многие, конечно, над этим смеются и развлекаются тем, что ходят по чужим теням. Особенно дети: собираются стайками и скачут по теням до тех пор, пока их не прогонят пинками.

– Я сталкивался с этим у себя в деревне, в Пиренеях. Моя бабушка держала нас за руку и останавливала, если кто-то переходил через улицу. Оберегала наши тени.

– Это старо как мир, такие верования есть у каждого народа, – заметил Маттьё, убрав наконец руку от глаза. – Но ты спросил меня об этом поразительном сходстве. Версий всего три. Двойники встречаются так редко, что, пожалуй, самым правдоподобным объяснением кажется подлог. Меня одолело любопытство, и я стал копать. Тщательно изучил приходские книги с записями о новорожденных, архивы мэрии. Ничего, – сокрушенно покачал головой Маттьё. – Ни одного подчищенного или подтертого документа, почерки кюре и сотрудника мэрии совершенно узнаваемы. Он действительно родился здесь, в Лувьеке, пятьдесят три года назад, его отец – Огюст Феликс де Шатобриан. В общем, он своим внешним сходством со знаменитостью никак не воспользовался. Уж самозванец наверняка постарался бы извлечь из этого выгоду, ты согласен? А у Норбера от этого сходства, наоборот, одни неприятности. Он работал то здесь, то там, его охотно принимали благодаря имени и внешности, даже не спрашивая диплома. Он не доучился и не получил диплом, например, учителя литературы и толком не справлялся с преподаванием, тем более что школьные программы и занятия по расписанию приводили его в ужас. Всю свою жизнь он терпел неудачи и провалы и в конце концов вынужден был, поджав хвост, вернуться сюда, в Лувьек.

– Твоя вторая версия?

– Его отец, также уроженец Лувьека, так гордился своим именем и своим отпрыском, что провел долгие годы, роясь в архивах, чтобы воссоздать обширное генеалогическое древо своей семьи. Оно так и осталось в архиве мэрии, Норбер даже не пожелал его забрать. Документ размером метр на два составлен с большой точностью, со всеми именами и датами – отец Норбера был нотариусом с кристально чистой репутацией, – я изучил это древо, потратив не один час. Есть очень дальняя родственная ветвь, где фигурирует Норбер Арно де Шатобриан, первым в роду носивший это имя, которое потом передавалось от отца к сыну. В этом случае наш Норбер, получается, четвероюродный. Далековато от того самого Шатобриана, правда? Тем более для подобного сходства?

– Слишком далеко.

– Остается моя любимая версия: он незаконнорожденный. Того Шатобриана – как бы это сказать? – настоящего, женщины просто обожали. У него было столько любовных связей, что в результате наверняка осталось многочисленное потомство, которое писатель не захотел признать. Но давай предположим, что одна из этих дам имела над ним такую власть, что заставила дать ребенку знаменитую фамилию. В таком случае наш Норбер может считаться прямым потомком Шатобриана, по праву носящим свое родовое имя.

– Два века – многовато для подобного сходства.

– Не забывай: в таких семействах нередко случались браки и связи между родственниками. А это могло увеличить генетическую вероятность такой аномалии. Я не вижу другого объяснения, даже если оно не вполне убедительно. Выпьем по последней, прежде чем попрощаться?

– Не знаю, – проговорил Адамберг и неопределенно взмахнул рукой.

– Как хочешь, я тебя не заставляю.

– Дело не в этом, – словно оправдываясь, сказал Адамберг. – Я довольно часто говорю «не знаю».

– Почему?

– Не знаю, – улыбнулся комиссар. – Давай по последней, Маттьё.

## Глава 3

На следующий день в девять часов утра Адамберг тронулся в обратный путь, его голова была забита рассказами об Одноногом и попирателях теней и разговором с утонченным Норбером де Шатобрианом.


С тех пор прошел месяц, и теперь, когда к нему в кабинет зашел Данглар, он читал и перечитывал статью об убийстве в Лувьеке, которое заинтересовало его, хотя тому вроде бы не было никаких причин. Гаэль Левен вел себя вызывающе, Адамберг помнил, как он сцепился с Шатобрианом в трактире. Комиссар чуть было не позвонил Маттьё узнать подробности, но Данглар совершенно справедливо напомнил ему, что это их нисколько не касается. Знал это и Маттьё, который, находясь в нескольких сотнях километров от Парижа, думал об Адамберге и сгорал от желания спросить, что тот об этом думает. Целый час его мучили сомнения, потом он закрыл дверь кабинета и позвонил:

– Адамберг? Это Маттьё. У нас тут беда, ты в курсе?

– Да. Гаэль Левен. Где?

– В темном переулке по дороге домой. Он шел из трактира, крепко выпив – более чем достаточно, чтобы многих довести до белого каления. В том числе Норбера. Усаживаясь за стол, Гаэль как бы нечаянно – но никто не сомневался, что нарочно, – пролил на серый жилет Норбера полбокала вина. Гаэль открыто говорил – и тебе тоже следует это знать, – что в Норбере его раздражало буквально все: аристократическое имя, «бабий» костюм, удлиненная стрижка. В общем-то, он был неправ, и почти никто с ним в этом не соглашался. Ведь все знают, что Шатобриан поддерживает этот элегантный старомодный образ по настоянию мэра. Но стоит Гаэлю перебрать, как его несет. Хозяин сгреб его за воротник и вышвырнул из зала.

– Как реагировал Норбер? На пролитое вино?

– Он взял салфетку и промокнул жилет, вот и все. Очень спокойно.

– А потом?

– А потом доктор… Помнишь того типа с красивыми седыми волосами?

– Да, он старался всех успокоить.

– Он вышел из трактира спустя десять минут и пошел той же дорогой, что Гаэль. Он и нашел Гаэля лежащим в луже крови. Два удара ножом в грудную клетку. Одним ему проткнули легкое, другим распороли бок и повредили сердце. Доктор вызвал комбурскую скорую и остался с пострадавшим. Тот кое-что сказал.

Маттьё что-то смущало, Адамберг понял это по его голосу.

– Говори, я слушаю.

– Сначала я тебе в двух словах опишу сцену, которая разыгралась накануне убийства, во время приема в мэрии по случаю вернисажа местного художника. Иначе ты ничего не поймешь. Там собрались человек шестьдесят, и среди них был один отвратительный, озлобленный, настырный журналист, который ведет колонку происшествий в газетах «Комбурский листок» и «Семь дней в Лувьеке». Не зная, что этот тип здесь, Норбер стал распространяться о хамстве и насмешках журналистской братии, о том, сколько он от них натерпелся, а все потому, пояснил он вполне резонно, что они ожидали от него чего-то гораздо большего, чем от обычного человека, коим он, собственно, и является. И Браз, тот самый журналист, подошел к нему, грубо схватил за плечо и встряхнул. Хотя Норбер действительно обычный человек вроде тебя и меня, никто еще не позволял себе поднимать руку на «виконта Шатобриана». Впрочем, ни у кого не было для этого причин. Браз пришел в ярость – кстати, он прилично накачался и был красным, как сырой бифштекс, – и стал защищать коллег-журналистов. Он обзывал Норбера бездарью, неудачником, скверным учителем и под конец заявил, что, несмотря на свою рожу и имя, он полный ноль. И что он расскажет о виконте в лувьекской газете: пусть все узнают, какое он ничтожество. Присутствующие были ошеломлены и застыли от изумления, и прежде всего мэр.

– Что сделал Норбер?

– Он покачал головой, пожал плечами и схватил бокал шампанского с подноса проходившего мимо официанта. Однако было понятно, что поток публичных оскорблений, отчасти небезосновательных, вызвал у него шок. Он сам признаёт свои профессиональные неудачи, но в тот миг, видимо, вообразил, что случится, если этот мерзавец опубликует в местной газете статью, где назовет Норбера де Шатобриана ничтожеством, и его слова тут же разлетятся по всей стране: великое имя Шатобриана будет замарано. И Норбер потерял обычное самообладание. Пока мэр придумывал, как бы поскорее сбагрить Браза, Норбер при всеобщем одобрении нанес журналисту короткий удар в челюсть, и тот растянулся на полу. Ничего серьезного, зато очень обидно.

– Великолепно. Я поступил бы так же.

– И я тоже.

– Тем более что этот Браз теперь уж точно опубликует свои гнусности.

– Уже не успеет, потому что директора «Комбурского листка» и «Семи дней в Лувьеке» возмутились и уволили его без выходного пособия. Но в тот вечер, когда произошло убийство, об этом еще никто не знал. Тем не менее слова поганца Браза разлетелись по всему Лувьеку. Многих они расстроили, но некоторые жители, завидовавшие этому «самозванцу», «аристократишке», пользовавшемуся авторитетом у местного населения, тайком злорадствовали. Однако в Лувьеке ничего нельзя сделать тайком: ты помочился под деревом на одном конце городка, а через минуту на другом конце об этом уже все знают.

– Как это связано с убийством?

– Сейчас поймешь. Только никому не говори.

– Само собой.

– У тебя есть листок бумаги?

– Прямо под рукой.

– Это последние слова пострадавшего, которые доктор записал на телефон, понимаешь?

– Я тебя слушаю.

– Я тебе продиктую все, включая паузы. Гаэль говорил уже невнятно, отдельными слогами. Запиши все точно, мне важно твое мнение: «вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Потом сделал паузу и добавил что-то невразумительное. И все. Это указывает на Шатобриана, Адамберг, подводит его под обвинение. Я в ужасе.

– Я попытаюсь разобраться, как сумею, и перезвоню. Не торопись с выводами, не забывай, что парень был пьян и находился при смерти. Это не способствует… Погоди, подберу подходящее слово. А, вот: не способствует ни красноречию, ни ясности мысли.

Адамберг мгновенно сообразил, что именно огорчило коллегу. Взял листок и проанализировал запись так, как сделал бы Маттьё. «…вик… орб…» – это «виконт Норбер». В первую очередь человек стремится сообщить имя убийцы. Звал ли Гаэль Левен Норбера виконтом? Да, Адамберг помнил, что Гаэль так к нему и обращался, желая поднять его на смех. Следующие слова были понятны: «Хлопнул Браза», потом что-то про смерть, а в конце нечто совершенно невнятное. Адамберг снова вчитался в слова Гаэля, но уже без предвзятости, и перезвонил в Комбур комиссару Маттьё.

– Ну что? – возбужденно спросил Маттьё. – Ему не выпутаться, да? Я тяну время, пока не готовы результаты вскрытия, но у меня нет выбора. Допрос и предварительное заключение.

– Обвинение тяжкое, не буду отрицать. Но некоторые моменты не сходятся, и их много. Когда Браз оскорблял Норбера в мэрии, Гаэль при этом присутствовал?

– Да, и, конечно, вдоволь позабавился. Было видно, что все это доставляет ему удовольствие.

– Но зачем Гаэль перед смертью заговорил об этом происшествии?

– Чтобы объяснить, почему Норбер был на него зол.

– Но Норбер первым делом убил бы Браза, а не Гаэля, потому что в тот момент никто еще не знал, что журналиста уволят. Понятно, что Гаэль смеялся, но это не мотив для убийства. Гаэль много лет подряд, приходя в трактир, подтрунивал над Норбером, и ничего. Гаэль раньше никогда не обливал его вином?

– Это был как минимум раз пятый, насколько мне известно: я не каждый день бываю в Лувьеке.

– Вот видишь, и Норбер ни разу не пытался его за это убить. У него нет мотива.

– Согласен, но, хочешь не хочешь, слова были сказаны.

– И в них есть кое-что необъяснимое. «Хлопнул Браза». «Хлопнул»! Тебе не кажется это странным, а, Маттьё? С чего бы Гаэль вдруг так сказал? Почему выбрал это слово – «хлопнул»? Как в детском саду. Скорее уж сказал бы: врезал, двинул, засветил – да что угодно. А тут – «хлопнул»? Нет, что-то здесь не так. Или у Гаэля перед смертью в голове помутилось.

– Я тебя понял, но смысл – вот он, и ничего тут не поделать.

– Смысл есть только в первых словах – «виконт Норбер», – а остальное идет вкривь и вкось, и ничего не сходится. Не говоря уж о конце фразы, его вообще невозможно понять. «Умер» – кто умер? И еще что-то странное в конце… Ты знаешь, что это может значить?

– Не больше твоего.

– Теперь ты видишь, что, кроме имени Норбера, у тебя ничего нет? Из слов Гаэля можно разобрать только следующее: «Виконт Норбер хлопнул Браза». По-моему, не тянет на обвинение в убийстве.

– Нет. Но дивизионный комиссар зацепился за имя Шатобриана. И давит на меня. Прямо мечтает о громком аресте. У тебя есть соображения на это счет?

– Ты мне не сказал: в тот вечер в трактире, когда лесничий напился и начал всех задирать, он ни с кем не сцепился?

– Вроде нет. Люди привыкли, что лесничий часто надирается и иногда скандалит. То, что он говорит, у них в одно ухо влетает, в другое вылетает, они беседуют как ни в чем не бывало, а хозяин в конце концов выставляет Гаэля за дверь, и наступает покой. Погоди, вспомнил еще одну деталь. В трактир вошла женщина, но она не собиралась ужинать, а погрозила кулаком Гаэлю и крикнула: «Гаэль Левен, ты смерти моей хочешь? Оставь меня в покое, иначе, обещаю, не бывать тебе в раю». И выскочила на улицу. Эта женщина, хозяйка галантерейного магазина, твердо верит в истории с тенями. А поскольку Гаэль – главный «по пиратель теней», она боится его и ненавидит. Не сомневайся, свою работу я знаю – допросил ее по горячим следам.

– Еще до Норбера?

– Перед самым приездом скорой доктору Жафре пришлось срочно уехать на роды. К несчастью, он в суете оставил в том доме телефон, потом весь день принимал пациентов, одного за другим. Так что последние слова Гаэля мы услышали только вчера вечером, когда Жафре наконец с нами связался из дому. Сегодня утром Норбер ушел на свою обычную прогулку в лес, а оттуда – за покупками в Комбур. Погода хорошая, он может задержаться. Не стану же я посылать своих людей, словно стаю собак, охотиться на него в лесу.

– Вернемся к той женщине. Она крупная?

– Здоровенная. Как будто из скалы вырубленная, руки толщиной со свиной окорок. В тот день Гаэль раз пять подряд, а то и больше, наступил ей на голову, то есть на тень головы. По ее словам, проходя мимо трактира, она увидела его там и не удержалась, решила «сказать ему пару ласковых». Оттуда пошла прямиком домой, свидетелей нет.

– Она запросто могла подкараулить его в том же переулке и пырнуть ножом.

– Но угрожать ему на глазах у толпы народа, прежде чем прикончить, – это же накинуть себе петлю на шею.

– Может, она немного туповата, а потому действовала необдуманно.

– Она действительно туповата, в этом нет никаких сомнений. Но главное, она возглавляет банду местных сплетниц. Поливает грязью всех, даже детишек: говорят, она без этого жить не может. Ее зовут Мари Серпантен[4], и ей дали кличку Змеюка, или Гадюка.

– В Лувьеке, похоже, шутников хоть отбавляй.

– Что ты хочешь? Жизнь у них скучная.

– Гадюка, змея, – задумчиво повторил Адамберг. – Может, мы плохо расслышали последние слова лесничего?

– Среди них не было ничего похожего. Я думаю, она чокнутая, не более того. Она мечтала завести семью и кучу детей, но не была ни достаточно мила, ни достаточно умна, чтобы привлечь хоть какого-никакого мужчину. Так и осталась одна в своей галантерее. Знаешь, чаще всего человек говорит плохо о других, когда ему самому плохо. По той же причине он может помешаться на чем-нибудь вроде этих бредней о тенях. У него появляется цель. Но чтобы схватиться за нож – это уж перебор.

– Я тебя понял. Интереснее всего то, что у тебя двое подозреваемых. Кстати, кроме этой женщины, в список можно занести всех тех, кого Гаэль дразнил, наступая на их тени. Ты нашел какие-нибудь отпечатки?

– Да, и очень странные. Убийца как будто поскользнулся, ступив ногой в кровь. Скажем так: это смазанные отпечатки с нечеткими рельефными полосами.

– Скорее всего, убийца надел на обувь пластиковые пакеты и завязал. Думаю, вы перетрясли все помойки в округе. Вы искали перчатки и пакеты?

– С самого рассвета. Ни перчаток, ни пакетов – ни следа.

– А Норбер? Когда он ушел из трактира?

– Он ушел раньше всех. И раньше Гаэля. Двадцать четыре свидетеля. Он тоже мог поджидать лесничего в переулке. Скверно все это, очень скверно. Я снова задаю тебе тот же вопрос: у тебя есть соображения на этот счет?

– Подожди, дай мне немного подумать. А лучше много, если можно, потому что я думаю так же медленно, как читаю и пишу. И что самое печальное, не всегда думаю по порядку.

Маттьё об этом знал, но он, как и многие другие, дорожил мнением Адамберга. Он закурил сигарету. Адамберг перезвонил ему минут через пять:

– Будь я на твоем месте, я не стал бы бросаться вперед очертя голову.

– Потому что ты сам никогда никуда не бросаешься очертя голову.

– Зря ты так думаешь, со мной такое случается. По-твоему, последние слова Гаэля – это обвинение. Да, есть имя Норбера, и это серьезно, однако это всего лишь фрагменты. Остальное – сплошной разнобой. Если ты арестуешь Норбера, физиономия «виконта де Шатобриана» будет украшать все заголовки и подогревать общественное мнение до самого процесса. Но на суде, Маттьё, даже самый тупой адвокат сметет одним махом это твое доказательство – пресловутые последние слова. У тебя нет ни обоснованного обвинения, ни мотива, ни вещественных улик, зато есть логические нестыковки, несоответствия, другие подозреваемые, пострадавший в нетрезвом состоянии и его вздорный нрав, который непременно сравнят со спокойным, покладистым характером Норбера. Да, Шатобриан ударил Браза, но это другое дело. Любой на его месте поступил бы так же. Итак, Маттьё, подведя итог и прибавив к нему преклонение перед великим писателем, щедрая порция которого достается его удивительному потомку, ты поймешь, что его оправдают. Он проведет несколько месяцев в камере предварительного заключения, и вину за это свалят на тебя. Ты окажешься в щекотливом положении. Ошибка следствия? Поспешность? Каких только упреков ты не наслушаешься в свой адрес, и тебя почти наверняка назначат козлом отпущения. Слишком шаткая конструкция. Но что еще хуже, ты рискуешь упечь в тюрьму невиновного.

Маттьё в свою очередь надолго замолчал, а Адамберг зажег сигарету. Он снова начал курить с тех пор, как у него жил некоторое время старший сын: тот повсюду разбрасывал открытые пачки. Адамбергу не нравились его сигареты, но он время от времени выкуривал одну по вечерам, с ним за компанию. Сын уехал, а привычка осталась. Он покупал ту же марку, убеждая себя в том, что сам не курит, просто ворует сигарету-другую у сына, а это не одно и то же.

Маттьё вернулся к разговору.

– Ты прав, – произнес он более уверенно. – Я был потрясен, когда увидел эти «вик» и «орб», и потерял голову. Постараюсь притормозить моего дивизионного комиссара, твои замечания я записал. Если Норбера посадят, а потом оправдают, мой шеф тоже окажется в луже.

– Причем по уши. Меня это дело, конечно, не касается, но если ты потянешь время до двух часов, может, разрешишь мне присутствовать на допросе Норбера? Очень хотелось бы на него посмотреть.

– Посмотреть? Что это тебе даст?

– Интонации, выражение лица, жесты, реакции.

– Почему нет? Только постарайся не светиться. Когда доберешься до жандармерии, войди через заднюю дверь и лучше не садись в лифт, а поднимись по лестнице на четвертый этаж и войди в первую дверь слева. Там я устроил себе временный кабинет. Если кто-нибудь спросит, скажи, что я попросил тебя о встрече.

– Спасибо, Маттьё. Бегу на вокзал.


Адамберг стремительным шагом пересек большую рабочую комнату, поразив сотрудников невиданным проворством, оставил Данглару распоряжения на день и ушел. Майор бросился его догонять, торопливо переставляя длинные слабые ноги.

– Вы куда собрались, черт возьми? – спросил он.

– В Комбур. Туда и обратно. Хочу присутствовать на допросе Шатобриана, он в опасности.

– Это не просто вас не касается, это совершенно незаконно. Комиссар, у вас будут неприятности.

– Я там буду неофициально.

– Черт! Вы забыли, что у нас совещание в одиннадцать? Женщина в мехах и бриллиантах, убитая и ограбленная вчера вечером? У нас никаких зацепок. Кроме свидетеля, мельком видевшего припаркованную машину и мужчину с канистрой в руке, который клянчил бензин, наклонившись к окошку. Может, вам уже это не интересно? Ни единой версии, ни одного отпечатка, женщина с огромными связями скончалась на месте, а вы сваливаете неведомо куда?

– У нас кое-что появилось, Данглар: я побывал там на рассвете, походил вокруг места происшествия, пошарил в кустах и под деревьями на склоне, ниже того места, где стояла машина.

– Накануне там все обшарили двадцать пять человек с восемнадцатью прожекторами. Мусорная свалка, да и только. Результат нулевой.

– Но не сообразили взять разыскную собаку. Канистра сильно воняет. Та самая канистра, темно-зеленая, была надежно спрятана в тисовых зарослях, а люди прошли мимо.

– Убийца был в перчатках.

– Во время налета – разумеется. Но это его канистра, и на ней остались его старые отпечатки. Их не всегда находят, но эти типы нередко совершают ошибки. В семь часов я разбудил Ламара и час спустя получил ответ: это неуловимый Симон Ребулье по кличке Сим Угорь. Двадцать лет назад отсидел два года, потом успешно занимался воровством, вооруженным разбоем, при случае убивал, и никто не сумел его прижать. Этот тип очень силен, меняет как перчатки имена, внешность и место проживания. Угорь, конечно, мог выскользнуть у нас из рук, но ему не обмануть собачий нюх. Канистра оформлена как вещественное доказательство и лежит у меня в кабинете, отчет Ламара – там же на столе. Остается схватить этого парня. Много лет он считал себя неуязвимым, с возрастом потерял бдительность и допустил оплошность. Согласно информации из картотеки, в последнее время он часто зависает в «Счастливой кости», игорном клубе Анжело. Его убежище должно быть неподалеку. Раздайте всем фотографии Симона, и пусть люди пройдутся по всем кафе в районе, по маленьким гостиницам, меблированным комнатам. Если ничего не найдут, пусть займутся скупщиками краденого.

– Но почему вы мне об этом даже не сказали? – возмущенно воскликнул Данглар, глядя вслед комиссару, быстро удалявшемуся в направлении вокзала Монпарнас.

– Я как раз подробно писал вам об этом, – ответил Адамберг, помахав телефоном. – К началу совещания в одиннадцать у вас будет все необходимое.

– Кроме вас, – пробормотал Данглар, глядя вслед Адамбергу и, как всегда, разрываясь между осуждением и восхищением.

Само собой разумеется, рассудительного Данглара раздражал образ мыслей и действий комиссара и его подход к работе, однако он привык ориентироваться на непредсказуемые колебания его внутреннего компаса. Порой казалось, что этот компас вообще не работает, но как бы он ни отклонялся, как бы ни сбивал с курса всех остальных, Данглару он был необходим, чтобы побороть свою тревожность. И хотя этот компас был своенравным, для Данглара он был словно маяк, и он не отрывал от него глаз.

Когда Адамберг дремал, сидя в поезде, пришло сообщение от Данглара:


> Почему он избавился от канистры? Мог бы унести. Мы на этом споткнулись.


> Украшения пропахли бы бензином. Этот запах летучий и устойчивый. Барыга мог отказаться от вонючего товара. Запах не выветривается, вещи трудно перепродать.

## Глава 4

Незадолго до допроса в Комбуре Адамберг незаметно проскользнул в кабинет Маттьё: до назначенного времени оставалось еще минут пятнадцать. Они крепко обнялись, и Маттьё окинул взглядом товарища:

– Ты мало спал.

– Мне нужно было кое-что сделать на рассвете, я вздремнул в поезде.

– Налью тебе кофе.

– Спасибо. Ты связался с Норбером по телефону?

– Да. Я решил, что будет лучше не сообщать ему о смерти Гаэля эсэмэской. Я просто попросил его прибыть в жандармерию Комбура как можно скорее, написал, что он мне очень нужен, но он увидел мое сообщение только в двенадцать тридцать.

– Что ответил? – спросил Адамберг, жадно глотая кофе. – Успею выкурить сигарету?

– Еще девять минут, – сообщил Маттьё и дал прикурить коллеге, который безуспешно шарил по карманам в поисках зажигалки. – Ответил любезно, нейтрально. Он окончит урок в Комбуре и придет в назначенное время. Мы с тобой договорились, что ты не задашь ни одного вопроса, иначе мы нарушим правила.

– Само собой, Маттьё.


В четырнадцать ноль-ноль Норбер три раза негромко постучал в дверь.

– Входите, Норбер, присаживайтесь, – приветствовал его Маттьё, пожимая руку.

– Надо же, Адамберг! – с улыбкой произнес Норбер. – Вы, похоже, жить без нас не можете!

– Приехал уточнить последние детали. Сделал крюк и завернул в Лувьек поздороваться с комиссаром.

– Что-то, вероятно, случилось, раз вы сделали крюк в Лувьек.

Произнося эти слова, Норбер пытался счистить с краев брюк землю, приставшую к толстой ткани, пока он шел через лес. Во время прогулок на природе он не облачался в костюм виконта.

– Извините, – сказал он, внезапно вскочив на ноги. – Я намусорил у вас в кабинете. Мне очень неловко, это так невоспитанно с моей стороны. Я сделал это непроизвольно, сегодня утром в зарослях было сыровато, зато мне повезло с добычей, – добавил он, показав маленькую корзинку. – Представьте себе, я нашел пять сморчков, в эту пору они попадаются уже редко. Катрин будет в восторге.

– Катрин помогает Норберу по хозяйству, – объяснил Маттьё Адамбергу.

В начале разговора, рассудил Адамберг, Норбер выглядел вполне естественно, маловероятно, чтобы он так держался, если бы знал о гибели Гаэля, а тем более если бы сам его убил.

– Месье де Шатобриан, садитесь, прошу вас. Вы не будете возражать, если я запишу нашу беседу?

Норбер прищурился, окинув Маттьё меланхоличным взглядом:

– «Месье де Шатобриан»? Запись? Маттьё, это что, допрос?

– Не беспокойтесь, вы не первый и не последний, кому я задаю вопросы. Я опросил уже семерых из тех, кто позавчера был в трактире, впереди еще много народу.

– Опросил в связи с чем? Что происходит, комиссар?

– Гаэль Левен был убит позавчера вечером.

– Что? – тонким голосом вскрикнул Норбер и уперся ладонями в подлокотники деревянного кресла, словно собираясь встать.

– Убит. Как вышло, что вы узнали об этом только сейчас? Это известие не успело вчера попасть в газеты, но новость быстро разошлась по всему Лувьеку.

– Вчера я ездил в Доль, к другу детства. Спросите у него, если вам интересно. Гаэль! Что произошло? Спор в трактире зашел слишком далеко? Надо признать, он сильно напился и сыпал оскорблениями налево и направо, как будто поле засевал. Он над кем-то подтрунивал и перегнул палку? И его ударили бутылкой по голове?

– Почему вы подумали о бутылке?

– Потому что такое однажды было лет пять-шесть назад. Он обозвал Кеменера слюнявой улиткой, Кеменер вскочил, схватил бутылку и разбил ее о голову Гаэля.

– Кеменер – директор школы, – пояснил Маттьё Адамбергу.

– Это правда, у него действительно повышенное слюноотделение, – продолжал Норбер. – Он тогда только рассек Гаэлю кожу на голове. Жоан, хозяин заведения, единственный, кому по силам совладать с лесничим, тогда их разнял и позвонил в жандармерию.

– Итак, месье де Шатобриан…

– Пусть это и допрос, но не могли бы вы называть меня не месье де Шатобрианом, а как-нибудь покороче. Меня все здесь зовут Норбером, или Шато, или Шатобрианом.

# Примечания

1

Фамилия Гардон (Gardon) созвучна французскому слову garde – стражник. (Здесь и далее – прим. перев.).

2

Ф. Р. де Шатобриан. Замогильные записки. Здесь и далее цитируется в переводе О. Гринберг, В. Мильчиной.

3

В Бретани и Нормандии, традиционных регионах производства сидра, этот напиток принято пить из невысоких керамических чашек.

4

Фамилия Серпантен (Serpentin) происходит от французского слова serpent – змея.