Катерина Ханжина
Марафон нежеланий

© К. Ханжина, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

С детства нам внушали две крайности. Классики писали, что любовь и красота губительны. А в диснеевских мультиках пошло и банально, в китчевых песенках кричали, что всех бедных, добрых, кем-то униженных в конце ждет слащавый хеппи-энд с той самой любовью и красотой.

От этой сладости меня всегда подташнивало, а золотая середина казалась чем-то пресным и серым. Поэтому я с ранних лет верила, что мой удел – это трагично любить, страдать, переживать самые тернистые сценарии. Не в ожидании «долго и счастливо», а в наслаждении красотой этой боли. Я верила, что так моя жизнь становится похожей на те самые истории, ставшие классическим каноном в искусстве. Ведь все самое красивое в мире было о страданиях: песни, книги, музыка и картины о безответной любви, трагедиях и конечности жизни.

Даже умирая в шикарном номере ханойского отеля, я думала: «Это так красиво: я буду выглядеть почти естественно, только щеки немного впали от продолжительной рвоты, и синяки под глазами, конечно же, уже не пройдут. Зато я лежу на белоснежном хлопковом белье, до сих пор пахнущем свежестью, волосы красиво вьются от душащей влажности, где-то рядом валяется опрокинутый бокал, и я чувствую, что к пятке прилипли лепестки какого-то тропического цветка. А самое красивое – это то, что моя смерть будет загадкой».

Я думала, в какую позу мне лечь, чтобы выглядеть наиболее привлекательно. Потом горячечный бред унес меня в далекое будущее, и я наблюдала, как про меня, про «Джунгли», снимают фильм.

«Если жизнь прожита так, что ее никто не захочет экранизировать, то это была не жизнь, а просто существование» – так говорил Адам.

Многие его фразы, целые предложения и даже абзацы навсегда впечатаны в мою память. Как будто бы он накалял оттиски со своими словами, а потом прижигал ими мое сознание. Во что-то из его тезисов я уже не верю, но все равно вспоминаю по случаю. Иногда отвечаю его же фразами и, только после произнесения вслух, понимаю, что это не мои мысли.

«Такие люди, как ты, – самые красивые. Через твой надлом можно рассмотреть прекрасную душу» – эту фразу я вспоминала чаще всего.

И верила в нее. Мысленно говорила ее всем, кто не видел во мне ничего особенного. Он точно видел. Он – один из немногих, кто прикасался к моей душе. Держал ее в своих жестоких пальцах, трепыхающуюся и пульсирующую болью. Он тоже считал, что ощущение собственной боли и процесс превращения ее в искусство – самая прекрасная в мире вещь.

Глава 1. Ричард Весталл. «Портрет Джорджа Байрона»

Мама рассказывала, что сразу после рождения меня у нее отобрали. Я родилась на месяц раньше и была очень слабой. Несколько дней я провела в специальном боксе или чем-то подобном, герметичном, совсем одна. Я думаю, что именно тогда во мне зародилось чувство безграничного одиночества. Желание постоянно быть с кем-то, при этом осознавая, что никто не сможет изменить это чувство. Что пустота внутри, как и холодные пальцы снаружи – вечные спутники с того дня, когда я появилась на свет.

С того момента, как я узнала о тех, самых первых, днях одиночества, решила, что именно так должна начаться моя биография. Я была рада, что найдена та точка, в которой я стала неправильной. До маминого рассказа главным вопросом моей жизни был: «Меня создали такой поломанной или я сломалась где-то в процессе?» А раз меня сломали, значит, я родилась нормальной, значит, я могу починиться или найти человека, который меня починит. Но узнала я это после многих саморазрушающих попыток через кровоточащие раны докопаться до своей сути.

Я была воспитана не матерью. Моими воспитателями стали мертвецы, признанные гениями, вымышленные персонажи, созданные этими гениями, и несколько стариков, с которыми мне выпала честь жить в одно время. И я надеялась, что когда-нибудь тоже буду причислена к группе гениальных мертвецов.

Каждое подобное утро я представляла, как прожить жизнь трагичнее и красиво исчезнуть из этого мира. Просто от скуки. С чуть приоткрытым ртом (отдаленным уголком сознания я ощущала, как морозный воздух обжигает горло) и невидящими глазами я стояла, прислонившись к стволу старой липы. И, затянувшись, погружалась в мир прекрасных страданий, какими они могут быть только в лучших произведениях искусства.

В минус двадцать градусов университетский городок совсем опустел. Ни беседующих преподавателей у входов в корпуса, ни стаек студентов. Даже «курилка» (угол за оградой) пуста.

Заледеневшие пальцы не сразу справляются с зажигалкой. Но лучше мерзнуть здесь и курить ненавистные сигареты, чем сидеть в аудитории, слушая «высокодуховные» разговоры моих одногруппниц. Не идти же в пропахшую горелым маслом столовую? А сигареты – отличный предлог.

– Ну, поскольку мы уже бросили, то можем позволить себе по одной, не так ли?

– Кофе и сигареты – это комбинация.

Сашка стоял с двумя стаканчиками американо по ту сторону ограды.

– Давай оставим цитатный пинг-понг на потом и пойдем греться, у нас на кафедре сейчас никого.

– Что у вас случилось?

– У кого «нас»? Есть я и есть они, если ты про группу.

– Ну так что? – Саша высунулся в открытое окно за своим столом и, быстро затягиваясь, закурил.

– Ничего. Ты же знаешь, я терпеть не могу слушать их разговоры.

– Особенно перед четырнадцатым февраля.

Я попыталась сделать безразличный вид и отхлебнула кофе.

– Расскажи им какую-нибудь суперромантичную историю. Так правдоподобно, как ты, никто не сочиняет.

– Надоело. Они все равно не верят.

– Зато как это их интригует! Значит, тебе есть что скрывать.

– Ага. Как я провожу все свободное время с самым желанным преподавателем универа.

– Да ладно. Для твоих одногруппниц я просто задрот, не вылезающий из библиотек и выставок. Только ты можешь оценить мою крутость. – Он выкинул окурок в окно и развалился в кресле.

– Вообще-то так и есть.

Вошел какой-то преподаватель (я почти никого не знаю с их кафедры) и, почуяв запах табака, попросил закурить.

Пока он дымил у дальнего окна, я с завистью разглядывала кабинет. Картины, гипсовые статуэтки, горы книг – такой живописный творческий беспорядок.

– Классно у вас…

– Тебе осталось полтора года отмучиться, и можно к нам в магистратуру.

– Тогда все точно решат, что мы спим.

– Ну, они не будут совсем не правы. – Преподаватель у окна нахмурился и сделал вид, что пишет что-то на заснеженном подоконнике, где только что погасил окурок.

Да, я несколько раз в месяц ночую у Сашки. Мы смотрим Годара или Бунюэля, разговариваем про красный цвет в кино, он учит меня видеть и описывать мельчайшие переходы оттенков в картинах («Для писателя это не менее важно, чем для художника», – постоянно повторяет он), слушаем наш любимый дуэт – Армстронга с Фицджеральд, иногда даже танцуем под «Stars Fell on Alabama». Но между нами нет никакого притяжения. Совсем.

И это несмотря на то, что наше знакомство началось с поцелуя. Долгого и ужасно показушного.

Это случилось почти два года назад, как раз на четырнадцатое февраля. Мы оба принимали участие в перформансе в Музее современного искусства: заходите в комнату к незнакомцу, болтаете пару минут и целуетесь.

Сначала я обрадовалась, что мне достался Сашка – он выглядел приятнее многих участников. Потом он заговорил. До сих пор отчетливо помню его первую фразу с нотками сарказма: «Je t’aime… Moi non plus».

Он сказал это, намекая на мое подражание стилю Джейн Биркин – от белой рубашки с глубоким декольте и небрежно закатанными рукавами до челки и плетеной сумочки, такой неуместной во время уральской зимы.

Я поняла намек, но не смогла придумать остроумный ответ. Поэтому просто подошла, слишком крепко (как он потом сказал) взяла его за скулу рукой и слишком страстно поцеловала.

Он тоже перестарался. Весь вечер мы старались избегать друг друга, но все время пересекались. Пару раз он увел у меня интересных собеседников, и я вообразила, что он ревнует. И в конце вечера, выпив для храбрости пару бокалов бесплатного (равно отвратного) шампанского, подошла к нему и сказала: «От такого, как ты, я бы с удовольствием спрыгнула в реку» (надеясь, что он поймет отсылку).

Он спросил, долго ли я готовила ответ, я честно ответила, что да, весь вечер. Мы рассмеялись. Сошлись на том, что здесь ужасное шампанское, и поехали к нему пересматривать «Слоган».

Тем же вечером мы снова попытались продолжить наше знакомство романтически, но вышло неуклюжее катание по дивану с «Ай, осторожно, волосы!» и «Не оторви пуговицы у рубашки, это Armani». – «Ха-ха! Откуда у тебя Armani?» – «Из секонда».

Мы расхохотались. А когда разделись до нижнего белья, Саша предложил выпить еще шампанского. Под финальные титры мы оба задремали.

– Приедешь четырнадцатого к Дементию? Будут только одиночки.

– Я не ищу никого.

– То есть тебя все устраивает?

– Пока да.

– И он проведет четырнадцатое февраля с тобой?

– Что ты привязался к этой дате! День как день. Мне пора!

Преподаватель по литературе, как всегда, опаздывал. Зря спешила.

– Роза, ты такая запыхавшаяся. На свидание с этим аспирантом с искусствоведения бегала? – постукивая длинными наманикюренными ногтями по блестящему чехлу айфона, спросила Надя.

Она из тех людей, которые считают, что неудобных вопросов не бывает. Только Надя может так непринужденно спрашивать симпатичных преподавателей, женаты ли они.

Я хотела ограничиться только надменным поднятием бровей, но не удержалась и в который раз повторила:

– Мы просто друзья.

А вот добавлять про то, что с парнями приятно не только трахаться, не стала. Все равно не поймут.

– Ах да, ты же встречаешься с каким-то юристом.

– Уже нет.

– Серьезно? Почему вы расстались?

Так… По какой причине я еще не расставалась со своими выдуманными парнями? Хотя они ведь могут повторяться. Ммм… а ведь и парни могут повторяться – меньше выдумывать в будущем. Хотя мне это нравилось. Я понимала, что мне не верят. Но мне нравилось, как это их интриговало.

Как только я прочитала фразу Оскара Уайльда: «Неприятно, когда о тебе говорят плохо, хуже – когда о тебе совсем не говорят», то сразу взяла ее на вооружение.

– Мы слишком разные…

А потом язвительно-неверящее «понятно» и вопрос, с кем я сейчас. К счастью, от ответа меня спас преподаватель по литературе, строгий сухой старичок Степан Трофимович.

– Ставрогина, в прошлый раз закончили на вас.

В аудитории послышались смешки. На одной из первых лекций Степан Трофимович рассказывал нам трогательнейшую историю из своего детства.

Я не слушала – мне в голову пришла какая-то красивая мысль, которую срочно нужно было записать. Пока остальные девочки вытирали навернувшиеся слезы, я быстро записывала строки, на ходу обрастающие все новыми образами. Когда я закончила, то уже не могла вникнуть в суть истории. А под конец рассказа еще и зевнула.

Степан Трофимович сказал, что я – пример современной бесчувственной молодежи, и вызвал отвечать. Студентов он отмечал не в журнале (там ведь нельзя делать собственные пометки, заполнение журнала он оставил на старосту), а в своем толстом потрепанном ежедневнике. Под потрескавшейся кожей обложки были записаны характеристики, оценки (кто знает, что еще) студентов, наверное, с советских времен.

Он спросил мою фамилию (на тот момент я еще не попала в эту летопись), а я, разозленная причислением к бесчувственной молодежи, сказала: «Ставрогина». Он оценил отсылку и теперь всегда называл меня так. А мои одногруппницы думали, что у него старческий маразм и он забывает мою фамилию, несмотря на их постоянные попытки напомнить.

Байронические герои, как Ставрогин или Печорин, мне нравились не из-за демонической привлекательности, а из-за того, что в них я видела себя. Мне всегда нравилось чувствовать надлом в себе. Свою неправильность. Ею можно многое оправдать в характере. От проскальзывающего высокомерия до равнодушия к чужим бедам. Этим же можно объяснить отношение ко мне других людей. Я не нравлюсь большинству, потому что я неправильная. Никому не хочется любить меня, потому что это сложно. Не хочется дружить со мной, потому что это неинтересно. И так почти в каждом новом окружении.

Сначала мне хочется доказать себе, что я могу заставить их полюбить меня. Но на меня никто не обращает внимания, и я начинаю доказывать им (и себе), что я не такая, как они. Не прямо, у меня нет столько смелости, наглости или социопатичности. Легкими намеками. (Помню, в начале первого курса я порезалась о лист бумаги и на предложения пластыря и комментарии типа «рубашку закапала кровью», ответила: «Это не кровь, просто красное». Как я и ожидала, никто не оценил. «Это Годар, – снисходительно добавила я. – Как, вы не знаете, кто это? Не смотрели даже “На последнем дыхании”?») Игнорированием всех совместных встреч («у меня свидание») и непрямыми отказами списать.

В итоге ни у кого не было явных причин меня ненавидеть, но они прекрасно понимали, как я отношусь к окружающим. И на мое высокомерие отвечали своим безразличием: Роза опять лучше всех сделала реферат/контрольную. «Ну, это же Роза! Это ожидаемо».

В школе я еще пыталась быть как все. Как-то в пятом классе написала диктант по русскому на два, со специальными глупыми ошибками. Но учительница, а с ее подачи и все мои одноклассники посчитали, что я издеваюсь над ней. Быть лучше всех – это всегда было легко, а вот такой, как все, – для меня невыполнимая миссия. И сейчас я даже рада, что она всегда проваливалась.

Глава 2. Джон Расселл. «Маленькая девочка, показывающая вишни»

Утром 14 февраля меня разбудил мягкий поцелуй в шею, потом нежный укус за мочку уха. Непривычный запах утреннего мужчины, готового к работе. Обычно он предупреждал о своем визите и никогда не пользовался личным ключом.

– Сколько времени? – неромантичное приветствие от меня.

– Время утренних поцелуев, – и попытка романтичного приветствия от него.

После всех утренних романтичностей мы устроились на балконе: вынесли столик, поверхность которого быстро покрылась пушистыми снежинками, бокалы с шампанским и купленные им круассаны, укутались в одеяльные облака и молча наблюдали за просыпающимся городом: снежинки в интригующе-оранжевом свете фонарей, превращение темно-синего бархата ночи в василькового цвета утро, редкие прохожие уже с утренними букетами из круглосуточного магазина «Розы за 49 рублей», приятно-колючий мороз и запах весны. Не цветочно-дурманящий, а такой, какой бывает только в феврале. Свежий, солнечный и только обещающий тепло, но сам еще холодный-холодный. Шампанское щекотало, в голове были только легкие мысли. Я рисовала на заснеженном столике сердечки, он гладил меня по волосам. Нам было так красиво. Все как я люблю.

– Понравилось? – Он поцеловал мое запястье с ароматом новых духов, о которых я так мечтала (как думал он), – «Lost Cherry» от Тома Форда. Он считал, что я без ума от аромата или недоступности Тома Форда для моего бюджета, а меня всего лишь очаровывала игра слов в названии.

– Очень. – Шампанское помогло мне восторженно улыбнуться. – Спасибо.

От его материальных подарков мне всегда было не по себе. Этого завтрака было бы достаточно. От большего я начинала чувствовать себя содержанкой, иногда в моей голове мелькали слова и похуже.

«Но ведь я сама ничего не просила», – утешала я себя. Мне нравится быть с ним и безо всяких подарков. У него такой живой ум, грамотная и уверенная речь. Он всегда говорит очень спокойно; не снисходительно, а по-доброму смеется над моими проблемами. Он именно тот, про кого говорят «с ним как за каменной стеной». Но за его стеной не я, а его семья. И нет, я не ревную. Я не люблю его, так, слегка влюблена. И то, когда мы вместе. Когда его нет, я почти не скучаю. Нам просто удобно друг с другом. Я знаю, что, если он меня бросит, мне не будет больно. Я уверена, что в любой момент сама могу расстаться с ним. Как и со всеми до него.

Вообще, у меня никогда не было никаких требований к мужчинам. Я не могла описать качества, которые мне нравятся в целом в мужчинах. Какой он, мой мужчина? Единственное, чего я хотела, – чтобы меня любили, чтобы я была нужной кому-то. Быть желанной, а кто меня желает – не так уж важно. Я таяла, когда мне говорили о том, как я им нравлюсь. И мужчины мне нравились только за то, что им нравилась я.

В свои 20 лет я ни разу не влюблялась до сумасшествия, до желания быть всем для кого-то. Может быть, никто не влюблялся? Прочитали в книжках, что есть такое, и придумали себе.

Я точно не влюблюсь. Потому что, как бы ни было хорошо сейчас, потом будет больно вдвойне.

«Долго и счастливо» – это сказки. Редкие исключения только подтверждают это. Все красивое надо оставлять в памяти красивым, пусть и мгновением. Пока не промелькнуло в голове «может, это мое “навсегда”?». Выбрасывать букет цветов до того, как засохнет. От сухих лепестков между книжными страницами – только рассыпающееся прошлое и никакой надежды на цветущее будущее.

– Не замерзла?

– Только нос.

Он быстро чмокнул меня в ледяной нос.

– Пойдем в комнату, у меня есть еще полчаса.

– Потанцуем? – С ним мне нравится быть такой трогательно-милой.

– Серьезно?

Я быстро закивала, умилительно округлив глаза. Просто вдруг стало так одиноко. Захотелось прижаться к нему и почувствовать, что кто-то рядом со мной дышит.

Он немного испуганно посмотрел на меня. Мы уже почти год встречаемся, а я ни разу не просила остаться его подольше, не обижалась из-за отмены свиданий и уж тем более не заводила разговор «когда ты уйдешь от жены?». Видимо, он подумал, что сейчас начнется.

А я просто включила «Dream a little dream of me» в исполнении Дорис Дэй и положила голову на его широкую грудь. У меня есть слабость к мужской груди. Это непередаваемое чувство покоя и защищенности, когда тебя прижимают крепкими руками. Иногда просто хочется полностью принадлежать кому-то и быть уверенной, что ты нужна. Наверное, так у всех девочек, не знающих, что такое «папа».

Прикосновения всегда были моим лекарством от одиночества, от этого тугого, давящего кома в груди. Раньше он растворялся в те редкие минуты, когда мама держала меня за руку. Обычно это бывало, когда мы куда-то опаздывали. Она больно-больно сжимала мою ладошку и тащила за собой. А я растворялась в этом ощущении, потому что вдруг становилось легко дышать. Сейчас этот ком в груди почти всегда со мной. Чуть легче становится, только когда я прислоняюсь щекой к Сашкиному плечу, или как сейчас, чувствую у лба сильную мужскую грудь.

После того как он уехал, я плюхнулась на смятое постельное белье и прорыдала половину утра. Сама точно не могла объяснить себе почему. Отчасти потому, что мне нравится себя жалеть. Как нравится чувствовать легкую боль, нажимая на заживающий синяк. Тем более что после того, как хорошо порыдаешь, становится легче. «После бури» – любимое состояние души и природы. Но не в том случае, когда не знаешь причины рыдания. Я выплакала все слезы, а стало еще хуже. Необъяснимая тоска застряла где-то между горлом и легкими. Приходилось долго-долго выдыхать весь воздух, который будто увеличивался в объеме, попадая внутрь.

Когда я начала понимать причину моей тоски, стало еще хуже. Мне стало ясно, что я всегда буду хотеть вот таких вот неправильных отношений. Чтобы они были невозможными, чтобы душили, как плющ, отравляли, напоминая, что сейчас я дышу. Мне не хочется сейчас (и вряд ли захочется когда-нибудь) спокойного и предсказуемого. Без надрыва, запрета, насилия, эмоциональных вспышек – это просто пресное существование, даже не жизнь. Мне нравилось думать, что когда-нибудь мою биографию можно будет разделить на яркие периоды мужчин, с которыми я была, как семь женщин Пикассо. Но страшно было осознавать, что я не хочу «вместе и навсегда».

Я не понимала, почему я привлекаю только мужчин старше себя. Значительно старше. Когда на выставках ко мне подходили интеллигентные деды или мужчины с пузиком и сединой, Сашка говорил, что это из-за леденцовых губ и по-детски наивного взгляда. Конечно, приятнее быть Лолитой, а не Гейзихой. Но я думала, что они реагируют на невидимую, как цвет ауры, отметину – у нее никогда не было отца. Для них это как маячок, сигнал, что малышку надо обнять и приласкать.

Мне нравилось находиться в этом состоянии «после бури в душе». Я заметила, что вдохновеннее всего мне пишется после эмоциональных срывов. Именно после, а не во время. Для меня это была как медитация – выревешь все слезы, обсосешь до косточек все обиды, и сознание как будто очищается. Недолго, несколько часов, в голове почти нет никаких отвлекающих мыслей. Можно сосредоточиться на чем-то одном и развивать это. Не хочется встать и взять что-нибудь перекусить, включить фоновую музыку, полистать ленту в «Инстаграме»[1] или ответить на сообщения. Я просто оцепенело пишу, думая только о сюжете. С нуля вогнать себя в истерику, а потом в медитативное состояние у меня не получалось, но если я ощущала легкую печаль или меланхолию, то всеми силами пыталась, расцарапывая старые раны, довести себя до этого.

В универ я, конечно же, не поехала. Весь день провалялась в постели, отвлекаясь на шампанское и страдающие заметки в блокноте. От Саши было четыре пропущенных вызова. Точно, он же звал меня на какую-то вечеринку к своему дружку-художнику. Я не собиралась идти на нее, когда была в более приподнятом настроении. Сейчас – тем более. Но потом поняла, что за день в тоскливом одиночестве я так надоела себе, что одинокую ночь будет пережить еще тяжелее.

Глава 3. Пабло Пикассо. «Три женщины»

– Ты замечала, что ярко сверкает только свежий снег? – Слегка пьяный Саша прислонился лбом к окну и пытался продолжить наш разговор о том, стоит ли мне учиться дальше.

Я попала на скучнейшую в мире специальность «Менеджмент организации» только потому, что не прошла по баллам на бюджетную основу журналистики и филологии. Там и без меня хватает умненьких девочек. А на менеджмент был самый низкий проходной балл, и я решила год поучиться там. Потом второй, а потом уже жаль было уходить – доучусь два года и пойду в магистратуру куда захочу. Но как же это тяжело – зубрить неинтересные предметы, вместо того чтобы много читать то, что мне реально нравится, и писать о том, о чем хочется. Не пару часов ночью, а постоянно. Дышать, гореть этим, пока есть мысли, которые я хочу всем рассказать.

Мне было страшно, что через несколько лет я повзрослею, и мечты о писательстве покажутся мне наивными. Как теперь кажутся мечты о театре. А ведь в четырнадцать лет я была уверена, что стану актрисой. Но мечты о театральной сцене уносили меня все дальше от реальности. Когда в моей альтернативной реальности я получала «Оскар», в «реальной» реальности я прошла кастинг всего лишь в молодежный театр. После двух месяцев скучных занятий по сценическому мастерству и нескольких ролей, по значимости равных мебели, я гордо ушла, заявив режиссеру: «Я хочу создавать свой мир, а не быть частью вашего мира». Тогда я еще не знала, что для меня «создавать свой мир» будет равно писательству.

– Ты предлагаешь бросить все и сосредоточиться на писательстве?

– Не обязательно бросать. Просто начни хоть что-то делать.

– Я делаю.

– Ты даже мне не даешь почитать!

– Потому что в прошлый раз ты все раскритиковал.

– А ты думала, что у тебя все будет получаться сразу идеально?

– Нет, но…

– Выкладывай хотя бы в интернет, анонимно.

– Там не получишь адекватной оценки.

Саша затушил недокуренную сигарету, небрежно приобнял меня и с табачным облаком прошептал:

– В вас есть что-то от вечной неудачницы.

Он знал, что цитированием моих любимых персонажей можно поднять мне настроение.

– Эй, у нас здесь вечеринка для одиночек! – крикнул уже немного пьяный Дементий.

Мы с Сашкой закатили глаза и сказали нашу самую часто повторяемую фразу (кроме цитат из «Манхэттена» и «Слогана»):

– Мы просто друзья!

– Мы решаем важный вопрос. – Саша сел на край ярко-оранжевого дивана с каплями краски. – Как нашей Розочке развивать литературную карьеру.

«Участвовать в литературных конкурсах», «Публиковать в интернете» – посыпались советы от ничего не понимающих в писательстве художников и фотографов.

– Она стесняется даже мне почитать.

– А пишешь для чего? Если в стол, то и развивать ничего не надо. – Дементий почти протрезвел от возмущения. – Знаешь, у меня был один наставник… Он буквально заставлял нас выплескивать все наружу. Рисовать, писать, снимать, а потом со всеми обсуждать не только творения, но и свои мысли, отношение к жизни. Это он сделал меня таким.

«Таким» – это более-менее оплачиваемым художником, известным в узких кругах нашего города. Видимо, «Дементия» придумал тоже его наставник. Три года назад он был просто Димой, посредственно копирующим всех абстракционистов – от Кандинского до Поллока. Точно, как-то Саша рассказывал мне про то, что Дима вернулся с какого-то острова совершенно другим человеком: художником, а не подражателем.

– Это когда ты на острове полгода прожил?

– Ну, не полгода, а три месяца. Но знаешь, это были самые офигенные месяцы моей жизни. Если бы можно было зациклить какой-то момент жизни, то я бы остался в тех месяцах. Там… там просто вытаскивают из тебя все. Вскрывают, солят раны – до жути больно. Но это такая боль, которая рождает настоящее искусство.

– А как ты туда попал?

– Основатель, Адам, – довольно известный художник. Был, сейчас уже не выставляется в галереях. Я от него просто фанател. Ходил на все выставки, но заговорить не решался. Он уже тогда жил за границей, на этом острове, в Россию приезжал пару раз в год. Такой загадочный, молчаливый и смотрит так, как будто все знает. А его картины… Это надо видеть!

Дементий достал телефон и открыл в сохраненных фото галерею «Адам». На изображениях были буро-красные силуэты женщин в примитивистском стиле. Очертания – как будто выгравированы на стенах пещер, а орнаменты напоминали то об африканских масках, то об азиатских узорах. Особенно мне понравилось изображение женского силуэта с темно-бронзовой кожей, которое тонуло в багряной тьме.

– Говорят, он подмешивал в краски кровь своих натурщиц. Вряд ли, конечно. Но я так и не узнал, правда это или нет.

Вокруг нас все увлеченно болтали уже на другие темы. А я не могла оторваться от этих гипнотических картин. Они напоминали детский калейдоскоп и психоделический трип одновременно. Для полного погружения не хватало только звуков этнических барабанов или китайской флейты.

Дементий продолжал свой рассказ, который я слышала, как в тумане:

– Когда он приехал к нам в город, я решился. Раз он сам едет к нам – это знак. Подошел, рассказал о впечатлениях от выставки, вскользь упомянул, что тоже художник. А он так живо заинтересовался этим. Я показал свои работы, он долго расспрашивал меня о вдохновении, о моей жизни. Сказал, что видит мой надлом, из которого можно «вытащить» подлинные шедевры.

– Дима, как к нему попасть?

Глава 4. Марк Куинн. «Я сам»

Всю ночь я читала про Адама и его арт-резиденцию. Он основал школу на острове Paradise у побережья Северного Вьетнама почти пять лет назад. На странице его сайта с отзывами фотографии загорелых, с уверенно-расслабленными взглядами людей говорили красноречивее их коротких словесных впечатлений. «Мы свободны! Мы творим! Мы создаем свои собственные миры!» – радостно кричали их живые лица. Они одновременно казались и родственными душами, и кем-то возвышенно недостижимым.

Но попасть в школу не просто, даже за деньги: нужно пройти отборочный тур («отправить свою лучшую работу»), а затем из всех прошедших будет выбран один человек, который получит стипендию на трехмесячное обучение. И это единственный вариант для меня – для остальных обучение («творческая терапия», как называлось это на сайте) стоило более сотни тысяч за три месяца. Среди участников не было каких-то громких имен, поэтому я начала сомневаться. Очень легко находить предлоги отказаться, когда боишься проиграть.

Я уже навела курсор мышки на крестик, чтобы закрыть страницу сайта и больше не возвращаться к нему, как мой взгляд задержался на фотографии Адама в окружении его учеников. В его темных глазах отражалось все знание боли и примирение с ней. Даже дыхание замирало, встречаясь с его тысячелетним, по-звериному мудрым взглядом.

Если в подлинности отзывов на сайте я сомневалась, то в рассказе Димы сомнений не было. То, что известен он только в нашем регионе, да и то в узком кругу лиц, меня не смущало – Адам и не обещал славы. Но то, что Дима нашел себя и теперь беззастенчиво может выражать свои эмоции и мысли в творчестве – это вдохновляло. Даже несмотря на то, что его картины мне не нравились.

Я решила отстраниться от отзывов на сайте и поискать информацию в интернете. Среди объявлений о наборе в его арт-резиденцию на сторонних ресурсах я нашла парочку интервью бывших учеников – успешного художника из Нижнего Новгорода, который рассказывал почти то же самое, что и Дима: «засыпали раны солью – катарсис – освобождение творческой энергии», и писателя, выигравшего местечковую литературную премию:

«Я поверил в себя только тогда, когда оказался в окружении таких же неуверенных, но талантливых ребят (прим. редактора статьи: «В некой арт-резиденции “Джунгли” на острове, во Вьетнаме, под руководством известного художника Адама»). Здесь, в городе, я не знал, как начать творить, не боясь чужого мнения; как найти внутренний баланс, при котором мои демоны будут не убивать меня, а питать творчество».

Также была заметка про пропавшую из арт-резиденции девушку – ее мать называла Адама сектантом и обвиняла в убийстве дочери. Но, копая глубже, я нашла информацию о том, что девушка сбежала из школы с каким-то австралийцем – украла у ребят ценности и отправилась в вечную кругосветку. Она же была виновата в еще одном странном происшествии – самоубийстве одного из участников «Джунглей».

Форум писателей Петербурга посвятил этому событию целую тему: Матвей, покончивший с собой парень, был подающим надежды поэтом. Писатели с форума нашли в его стихах послания к этой девушке и сделали вывод, что из-за нее он и решил броситься со скалы на камни. А арт-резиденцию они не слишком остроумно окрестили адским местечком на райском острове, приписав ей несколько леденящих кровь легенд. Но ни одна из них не подтверждалась реальными фактами.

Даже больше самой резиденции меня интересовал Адам. Это его короткое и емкое имя без фамилии, как будто бы этим он говорил: «Все остальное обо мне скажут мои картины».

Я нашла совсем немного информации о его выставках, хотя повсеместно встречалось: «Его выставки были самыми громкими событиями культурной жизни Санкт-Петербурга».

За ту ночь изучения биографии Адама я узнала в подробностях только об одной выставке – «Мои бывшие». Она действительно потрясла всех. Не столько исполнением (хотя мне оно показалось прекрасным), сколько идеей.

Каждая картина называлась женским именем. «Катя. Март – апрель 2012»: на холсте кроваво-красный силуэт то ли гитары, то ли девушки, абстрактно-экспрессивный, написанный крупными мазками. «Света. Июнь 2011»: темно-красный, почти коричневый, отпечаток правой ладони с подтеками краски и каплями, похожими на кровь. «Анжела (она так назвалась). 1 января 2012»: отпечаток губ алого цвета, неприятно раздутых, как будто бы лицо человека прижали к стеклу. И так далее. Выставка открылась в августе 2013 года и почти сразу же закрылась. Где-то писали, что после первого дня, где-то – после двух-трех дней. Большинство возмутилось «воспеванием насилия», видимо, поэтому упоминания о выставке встречались в основном в негативном ключе.

Но я нашла (теперь я гуглила не по псевдониму «Адам», который появился позже, а по настоящему имени: «Владимир Адамов») несколько коротких интересных интервью, которые у него взяли альтернативные газеты, часть из них уже не существующие сегодня. Особенно мне понравилось интервью интернет-порталу, посвященному современной граффити-культуре:

– Правы ли люди, называющие тебя женоненавистником и садистом?

– Я просто рисую, а идею люди проецируют со своих мыслей. Может быть, меня просто восхищает красный цвет? Его ярость и страстность. Если кто-то видит в картинах упоение насилием и издевательство над женщиной, то он берет это только из своей головы. Если они не слышат музыку красоты красного цвета, то уроды – они, а не я.

– То есть ты не подразумевал никакого садистского наслаждения?

– Для меня красный – равно красивый. У каждой девушки в моей жизни есть свой оттенок красного цвета. Своя индивидуальная красота.

– Но ты ведь понимал, что название очень провокационное?

– Да.

– Это способ привлечь внимание.

– Если бы я не желал внимания, то не пытался бы с пятнадцати лет организовать собственную выставку.

– Вау! С пятнадцати! Расскажи, как это было.

– Ничего интересного. Коридор в художке, пара рисунков на стенке в районной библиотеке…

– Ты ведь не из Петербурга?

– Нет.

– Я нашел информацию, что ты из Краснодарского края.

– Да.

– Так какой была твоя первая выставка?

– У нас в городе отмечали юбилей Александра Аскарова. Это наш местный художник. Ты о нем вряд ли слышал, и ничего не потерял. Биография у него схожа со многими провинциальными художниками того времени: сначала он запоздало рисовал в импрессионистской манере русскую деревню, в то время как Россию сотрясал авангард, а потом, со сменой власти, переобулся в соцреалиста. Ну, знаешь, когда в городе нет выдающихся личностей, то каждый более или менее талантливый человек преподносится как звезда. Нам в художественном училище надо было нарисовать что-нибудь к его юбилейной выставке в городском музее. У всех вышли подражательные Аскарову работы, а я нарисовал серию «Если бы…». Там было три картины-пародии на деревенские этюды Аскарова: одна в кубистическом стиле, вторая – в супрематическом (сени деревенской избы, разобранные на прямоугольники и круги) и третья – в абстрактном, под Поллока. Я писал их как насмешку и даже не думал, что их возьмут на выставку. Но на фоне остальных неудачных копий мои картины для организаторов смотрелись свежо. Там меня заметил владелец одной частной галереи и спросил, есть ли у меня еще что-нибудь «такое», ткнув в картину с абстрактными мазками. И в рамках одного ярмарочного салона, на котором продают китчевые картинки с кошечками и переливающимися водопадами, организовал небольшую выставку, всего на семь картин. В наш закуток на той ярмарке заходили все три дня, в основном чтобы пофоткаться на фоне. Но в итоге две картины купили. В общей сложности на пятнадцать тысяч. Хозяин галереи взял эти деньги себе, чтобы заплатить за аренду места на ярмарке, а я бросил училище и уехал в Петербург.

До или после «Моих бывших» упоминаний о выставках я не нашла. Как будто бы все упоминания о них намеренно стерли. Несколько раз я встречала информацию о том, что после «Моих бывших» он устраивал «кровавые перформансы»: собирал группу людей (где-то писали, что билеты стоили каких-то баснословных денег; другие, наоборот, говорили, что это были бесплатные подпольные шоу) и перед ними резал себя, а потом рисовал этой кровью. Говорили даже, что за отдельную плату он мог порезать вас и написать ваш портрет.

Зато о поздних проектах с ребятами из «Джунглей», до отъезда во Вьетнам, было достаточно информации: казалось, что они пытались обратить на себя внимание любой ценой, а разочаровавшись, сбежали из России.

Самым сумасшедшим их проектом был перформанс, в котором они прошлись, разукрашенные под кровоподтеки, по карнизу отеля у Невского проспекта: я нашла трясущееся видео, снятое кем-то из очевидцев, на котором они довольно спокойно, даже как-то медитативно, идут по карнизу, одна из девушек чуть не оступается, в этот момент рука снимавшего видео дергается, но даже с плохим качеством заметно, как изящно она возвращается в исходное положение и продолжает идти.

Я решила, что хуже уже не будет – даже если вдруг я пройду отбор, и меня потом сожгут на ритуальном костре или вынут трепещущее сердце. Зато будет небанальный конец моей биографии. В конце концов Дима вернулся живой и ни о чем подобном не рассказывал, мне показалось, что его воспоминания похожи на детскую ностальгию о летнем лагере. Когда тебе вроде бы было тяжело знакомиться с новыми ребятами, принужденно открываться им, участвовать в мероприятиях, но теперь так сладко-грустно вспоминаешь о вечернем костре, дискотеках и тайных купаниях, первых сигаретах и поцелуях. И у меня наконец-то появится повод бросить эту учебу!

Глава 5. Эдвард Хоппер. «Полуночники»

Я отправила ссылки Саше – не для того, чтобы узнать его мнение, а чтобы получить одобрение. Уж он-то оценит эту пугающую атмосферу острова и гипнотическую привлекательность картин Адама.

– Роз, я вчера имел в виду другое. Все эти платные школы… Там только выкачивают деньги из бесталанных мечтателей. Ты ведь не такая! Участвуй в литературных семинарах, конкурсах. Учись у их победителей, а не у духовных наставников с сомнительной репутацией. Я понимаю, как тебя очаровывает мысль о тропическом острове, полном единомышленников, но…

– Я все равно не смогу заплатить, хочу попробовать выиграть стипендию. Чем это хуже литературных конкурсов?

– Ну, если так… Я подумал, что тебе оплатит твой…

– Нет. Я не прошу у него денег, ты же знаешь.

– Да-да, прости. Я подумал, что он мог сам предложить. Какую работу хочешь отправить?

– Я думала про цветы и имена.

«Про цветы и имена» – моя последняя и, как мне кажется, лучшая работа. Это сборник рассказов о людях с цветочными именами. Мне очень нравилось, как символика цветов, старинные легенды и исторические факты, связанные с цветами, воплощались в жизни героев. Это одно из немногих моих произведений, которое я дала почитать Саше. Он раскритиковал его за чрезмерный символизм и излишнюю прямоту некоторых мыслей. За то, что я до сих пор считаю, что красивыми прилагательными можно решить проблему слабого текста, но сказал, что работа не провальная.

– Отправь главу про войну Роз. Хочешь, вместе поработаем над ней?

– Хочу, только не сегодня. Я сегодня… Давай завтра? С меня брауни с вишней!

История про соперничество двух писательниц была доработана за полночи. Саша сказал, что в будущем можно сделать из этого сюжета полноценный роман. И я согласилась, потому что вдохновленной мне сюжет казался бомбой:

«Милая блондиночка Розочка пишет роман о девушке, которая отправляется в глухую деревню на скале над Белым морем, чтобы увидеть место, где выросла ее бабушка. На пути оживают сказки ее бабушки и с каждой новой встречей, с каждым новым населенным пунктом она все больше верит в чудо. Розочка публикует роман по главам в ежемесячном литературном журнале. Вместе с ней, также по главам, публикуется роман другой Розы – рыжей любительницы мрачных сказок. В ее романе героиня тоже отправляется в долгое путешествие, полное откровений. Только ее эти откровения не окрыляют и не вдохновляют, а толкают во тьму – читатели напряженно ждут, когда она достигнет финальной точки своего путешествия. На скале над Черным морем она должна развеять прах своей бабушки, но кажется, что она и сама готова закончить свою жизнь там. В конце рассказа писательницы обнаруживают, что они – это один человек. Роза мучительно пытается придумать последние главы историй, мечется от света к тьме. Финал у обоих ее романов один – героини с новым опытом и багажом откровений решают двигаться дальше и написать роман о своих приключениях, но в последнем предложении поскальзываются на мокрой скале и тонут. Вроде бы она склонилась к свету, но в то же время признала, что тьма в творчестве привлекательнее, и она в итоге является финалом любой истории».

Оставшуюся часть ночи мы хотели провести за пересмотром любимых фильмов, но это была та ночь, когда очень хотелось говорить.

– Саш, а как тебе картины Адама?

– Они взрываются только вместе с его мифами. Без его бэкграунда картины просто хороши, я бы назвал их эстетически приятными. Пульсировать энергией они начинают только тогда, когда начитаешься всех этих историй про кровь в краске и пропавших девушек. Это плюс Адаму-шоумену, а не Адаму-художнику.

– Но ведь на оценку творчества любого известного художника влияют его имя и биография. Толпились бы туристы вокруг «Моны Лизы», если бы ее автор был не так известен?

– Без «если» относительно истории, – строгим учительским тоном сказал Саша. – Я не осуждаю его за пиар, просто поделился своей оценкой. В картинах Адама я вижу визуализацию мифов о нем, они не вызывают в моем воображении образ, отстраненный от его имиджа. Он талантлив, но слишком эгоцентричен, как мне кажется. Его ранние работы, когда он был просто Владимиром Адамовым, более абстрактные, вот это в моем вкусе!

Саша открыл одну из многочисленных вкладок в браузере («почему он не добавляет эти страницы в закладки?»): на фото был африканский барабан, очертания которого напоминали женские формы. От барабана расходились орнаменты-образы – музыка и сон. Неплохо, но с женскими силуэтами его картины выглядели более авторскими, узнаваемыми и какими-то дико живыми.

– Но ведь без интересной биографии нельзя создать что-то, чарующее и увлекающее людей. Большая часть искусства – это проекция своего опыта, своего видения жизни. Что может создать какая-нибудь домохозяйка или менеджер банка? Дешевенький пошловатый роман или шаблонное фэнтези?

– Ты преувеличиваешь интересность чужих жизней. То, что за тобой не прыгали в реку и в честь тебя не называли сумочку, не означает, что ты живешь скучно и не сможешь создать увлекательную и правдивую вещь. А у самой посредственной посредственности может быть богатейший внутренний мир. Вспомни Генри Дарджера! Сколько всего он создал, а когда о нем рассказывают, то биография занимает не больше десяти предложений.

– Зато он сам написал несколько тысяч страниц своей биографии!

Саша с гордостью посмотрел на меня (знаю, что он подумал: «Моя девочка! Помнит все мои импровизированные лекции!»), а потом сказал: «Такую биографию может написать каждый. И поверь, каждый найдет своих читателей. Кто-то пару, кто-то тысячу, кто-то миллион».

– Мне кажется, что жизнь, про которую нельзя снять интересный фильм, – зря прожитая жизнь.

– А мне кажется, что про любую жизнь можно снять интересный фильм, все зависит от подачи. Тебе кажется, что Адам – это артхаус, а я вижу его биографию слишком кинематографичной. Как попсовый фильм с предсказуемым финалом.

– И какой же финал ты видишь?

– Или какой-нибудь громкий скандал с последующим уходом со сцены, чтобы подороже сбыть все свое творчество, или стабильное получение доходов с не меняющихся в стиле картин до самой старости.

– Ему больше подходит первый вариант.

– И почему же творчество и стабильно-долго-счастливо всегда противопоставляются? – Саша разлил остатки вина по бокалам.

– Наверное, потому, что все очарование творчества в этом: в нестабильности, в погружении во тьму, в дешевом вине, – мы чокнулись бокалами, – и в превращении своей жизни в произведение искусства.

– Очарование? Но не смысл?

– Отстань! Я хочу спать!

Глава 6. Врубель. «Роза в стакане»

Следующие две недели тянулись, как песни любимых Сашиных «Pink Floyd», у которых я обычно каждую минуту проверяю, когда закончится очередной трек.

1 марта на сайте Адама должны опубликовать результаты отбора и имя одного счастливчика, который получит бесплатное обучение. Саша сказал, что это очень непредусмотрительно – занятия начинаются уже в апреле, за месяц нереально купить дешевые билеты на самолет. А Дима сказал, что на эту весну не планировался набор группы, что, какими бы ни были условия, мне повезло.

Я молчала в ответ. Страшно было говорить, даже думать. Как будто победа, как дикая птица, могла вспорхнуть от неосторожного хруста моей мысли. Но в то же время я не думала, что могу проиграть. Казалось, что все события последних недель были выстроены так, чтобы я попала в эту школу.

Но Вселенная пишет причудливые сценарии, обрывая логичную цепочку событий тем, что справедливо в таких ситуациях называют «вселенский облом».

1 марта мне пришло электронное письмо с заголовком: «Ждем тебя 1 апреля, наша творческая сестра». Увидев этот заголовок, я сильно укусила себя за костяшку большого пальца правой руки, левой рукой отбарабанила по столу «We are the champions», несколько раз глубоко вдохнула.

Я медлила с открытием, чтобы запомнить этот момент и в будущем, когда стану знаменитой писательницей, воспроизводить его в мельчайших подробностях.

Терпения хватило секунд на двадцать. Потом я быстро, и почему-то зажмурившись, открыла письмо. Сначала взгляд хаотично скакал по буквам, не зная, что искать. Но я все-таки взяла себя в руки и начала с мучительным томлением читать с первого предложения:

«Роза! Рады принять тебя в нашу творческую семью! Остров Paradise – это по-темному красивое место. На следующие три месяца (а может быть, и больше) твоим домом станут наши джунгли и скалы. В наших тропических лесах происходят магические вещи. Мы сами пишем себе сценарии жизни, убиваем себя и возрождаемся. Тебя ждет насыщенная творческая программа, поэтому мы подготовили несколько полезных советов:

1. Заранее подготовь творческий проект, над которым будешь работать.

2. Не думай о поездке как об отпуске. Творческая терапия в нашей арт-резиденции – это ежедневный труд. Иногда приятный, иногда требующий всех твоих усилий. Мы не лежим целыми днями на пляже с коктейлями, прерываясь на час писательства или рисования. А полностью отдаемся своим ученикам. И ждем от них того же.

3. Оставь все свои заботы и проблемы дома – отвлекаясь на решение рабочих/учебных вопросов, ты не сможешь отстраниться от внешнего мира и погрузиться в свой внутренний.

Оплатить участие в школе необходимо до 10 марта (после оплаты обязательно отпишись на этот адрес). Также заранее сообщи нам номер рейса и дату прилета, 1 апреля мы организуем бесплатный трансфер на остров для наших учеников.

Я быстро кивала и, улыбаясь, соглашалась со всем в письме, пока не дошла до строчки про оплату. Что?! Я еще раз перечитала. Оплатить участие… Черт! А ведь я ясно видела себя на этом острове: шум моря, вечерний костер, вокруг такие же творческие и одинокие люди, мечтающие создавать собственные миры. Не веря письму, я зашла на сайт – там ведь должен быть опубликован победитель! Вдруг это письмо автоматически всем рассылается, они просто забыли отправить мне, победителю, персональное.

Но, конечно же, это были такие глупые отговорки, в которые я сама не верила. На главной странице сайта появился список прошедших отбор – 40 человек! Так много! Но потом поняла, что большинство, как и я, рассчитывало на бесплатное участие и наверняка не приедет. А кто же победил? Под перечнем мелким шрифтом была надпись: «Во избежание негативного отношения имя победителя мы не называем. Он получит письмо по электронной почте».

Первой мыслью в моей голове было: «Нужно где-то достать деньги!» Но ведь это 100 тысяч! У меня нет постоянной работы, накоплений – тем более. Даже за квартиру плачу не я.

Попросить у Него деньги? Ведь в подобных отношениях это нормально, наверное…

Нет, я не представляю, как буду просить у Него. В этом момент я позавидовала всем этим кинематографичным средиземноморским женщинам, которые кошачьей походкой босиком шагали по брусчатке прибрежных городков с красночерепичными домами и получали все, что хотели, к своим идеальным ножкам. Я не умела флиртовать с какой-нибудь целью, не умела наслаждаться, когда меня обожали. Это, правда, и случалось нечасто, но в такие моменты мне было неудобно из-за того, что я не могу ответить взаимностью. Хотелось исчезнуть по щелчку пальцев и стереться из памяти моего поклонника. Хотя позже, когда я вспоминала это, мне нравилось.

Идея «достать любой ценой 100 тысяч за 10 дней» постепенно оседала на дне моих мыслей, оставляя налет ненависти к себе. С чего я вообще взяла, что имею право писать для людей? Что могу отнимать у них невозвратимые часы жизни своими мыслями? Мои устные выступления в универе никто никогда не слушает, почему же их заинтересуют строчки на бумаге? Ведь все миллиарды людей мечтают о славе, о всеобщей любви, об успехе. А сколько людей его добивается? Почему же я решила, что попаду в этот ничтожный процент?

В следующие дни Саша слишком старался меня подбодрить. Слишком нахваливал мой текст, говоря о том, что среди претендентов ведь не только писатели – скорее всего, бесплатное место получил какой-нибудь художник-подражатель, пощекотавший эго Адама. Сказал, что их манифест написан слишком пафосно и простовато, они не могут оценить моего литературного таланта. Зачитывал мне манифесты футуристов и объяснял, чем плох отказ постмодернистов от манифестов.

На 8-мартовские длинные выходные мы планировали уйти в долгий кино-вино-запой, поэтому я не отвечала на Его звонки. Он не понимал наших с Сашей отношений (хотя как раз Саша случайно познакомил нас год назад), а придумывать отговорки мне не хотелось. Пусть порадует жену в эти дни. У них, кажется, есть коттедж где-то в сосновом бору.

На день телефонная атака затихла, но потом Он написал мне: «Саша мне все рассказал. У меня есть идея, как тебе помочь».

Что он Ему рассказал? Про арт-резиденцию? Боже, какой позор! Я для Него и так одинокая, никем не любимая девочка. А теперь еще и неудачница бесталанная! Теперь Он точно меня бросит. А быть одной – это еще хуже, чем унизительное с кем-то.

Я не стала отвечать. И Саше звонить тоже не стала. Пусть один смотрит все праздники кино и сопьется своим дешевым вином!

Он пришел 7-го вечером. Не с пошлым букетиком тюльпанов, а с орхидеей в горшочке.

– Это тебе вместо джунглей. – Он попытался поцеловать меня, взяв ледяными пальцами за подбородок.

– Очень смешно, – я грубо вырвалась. – У меня много долгов по учебе. Я занята.

– По учебе, которая тебе неинтересна?

– Какая тебе разница? Тебя это никогда не интересовало.

– Какая ты колкая сегодня.

Я лежала неподвижно уже полчаса, по ощущениям. Простыня очень неудобно сбилась под боком, затекла рука, но я упрямо не шевелилась. Пусть Он думает, что я заснула, и наконец-то пойдет домой. Но в зеркало я видела, как Он уткнулся в тусклое свечение экрана смартфона и что-то увлеченно читал.

Наконец я не выдержала:

– Ты не собираешься домой?

– Пока нет, жду второго тайма.

– Футбол смотришь? – Я отобрала у Него смартфон.

– Я не про футбол. – Он навалился на меня и так противно по-отечески посмотрел.

– «Второй тайм», серьезно? Ты что-то принимаешь?

– Фу, какая ты грубая! Зайка, мне сорок, а не сто сорок.

– Сначала покурю. – Я потянулась за пачкой на тумбочке.

– Вроде бы хозяин квартиры запрещал курить в ней.

– А какой штраф мне грозит?

Прошлой весной я, в очередной раз разругавшись с мамой, переехала к Саше. Он из тех людей, кто любит быть один и по-настоящему кайфует от своего одиночества, поэтому сразу корректно, но бескомпромиссно дал мне понять, что долго жить у него нельзя.

Сашка тогда подрабатывал бариста в кофейной точке при бизнес-центре, а Он каждый день перед работой и после обеда брал у Сашки эспрессо.

Как мне рассказывал сам Сашка, они быстро подружились: в Нем не было высокомерия большинства местных боссов, его шутки не были вымученными, Он искренне интересовался, «чем сейчас живет молодежь».

Иногда я сидела у Сашки за стойкой по полдня, мы вроде бы даже переглядывались с Ним, но я не особо обращала внимание. Сашка действительно очень интересный, и то, что с ним по-дружески болтает какой-то местный бизнесмен, меня не удивляло. И вот как-то мы с Сашкой сидели и смотрели для меня объявления по аренде, остроумно критиковали комнаты с советскими коврами на стенах и то и дело одновременно вскрикивали: «За что?! За что 15 тысяч?!»

Он думал, что мы пара и ищем себе новое жилье. Сказал, что Он как раз сдает квартиру, которую купил дочке на окончание школы (ей до этого еще три года). Тогда я писала статьи для городского портала – накоплений хватало на месяц, за этот срок я должна была помириться с мамой. Но Он сказал, что раз я одна и мне некому помочь, Он возьмет плату в конце месяца. А в итоге принес мне букет и бутылку вина – «у тебя слишком пустые полки на кухне, пора заполнять их коллекцией хорошего вина».

С Ним было очень интересно разговаривать. Он искренне спрашивал меня об университете, даже вызвался помочь с подготовкой к экзамену по экономике. Не могу сказать, что этот экзамен был сложным для меня, но мне нравилось притворяться немного глупой. Нравилось, как Он заботливо спрашивал, поняла ли я, как терпеливо объяснял еще раз. Тогда я даже подумала: «Может быть, на этом мы и остановимся? Он будет заботливо заниматься со мной экономикой, а я, задавая глупые вопросы, буду придавать ему значимости». Но после экзамена я слишком много выпила того вина, что Он принес, и вернуть все назад было уже невозможно.

Я не умела говорить «нет». Вернее, мое невербальное «нет» никогда не слышали. Не то чтобы поцелуи так дурманили мне голову, что я раздвигала ноги, когда кто-то лез мне в трусы. С Ним я вроде бы даже и не флиртовала. Смеялись над чем-то, пили вино, Он рассказывал про свои студенческие годы. Никаких объятий, поглаживаний. Я, пошатываясь, пошла его провожать, в коридоре споткнулась, Он меня придержал, потом приобнял, и все.

Я даже не задумалась о том, что имею право его оттолкнуть или хотя бы сказать «не сейчас, пожалуйста». Я читала о ступоре, который происходит с жертвами домогательств – когда они не то что не могут резко ответить и врезать обидчику, но и пошевелиться не могут. Вот со мной и было что-то подобное. Я как будто бы теряла свою волю. Хотя позже объясняла себе, что просто боялась показаться зажатой, стеснительной, неинтересной.

«Уж лучше десять минут обыденного секса, чем потом для кого-то я навсегда буду застенчивой занудой» – так рассуждала я тогда.

Но на самом деле мне просто сносило крышу от осознания того, что я желанна кому-то. Что вот сейчас, хотя бы на короткий промежуток, меня хотят. Я нужна, пуcть даже и для удовлетворения чьих-то желаний.

Я вспомнила про то, что он говорил с Сашей, и сразу после конца «второго тайма» спросила:

– Что тебе сказал Саша?

– Что ты участвовала в каком-то неправдоподобном конкурсе и теперь ищешь сотню, чтобы какой-то художник научил тебя писать книги.

– И как же ты хочешь мне помочь? – подражая киношным средиземноморским кошечкам, мурлыкнула я.

Неужели он даст мне эти деньги? Нет, я, конечно, откажусь…

– Хочу помочь тебе правильно начать литературную карьеру.

– Что значит «правильно»?

– Значит, не писать ночами в блокноте, а пойти учиться. В литинститут.

– Что за советское мышление? Сейчас все всему учатся самостоятельно. Ну, или на курсах.

– Эта система работала! Не надо торопить события. Сначала учишься, набираешь багаж, а потом с ним идешь штурмовать издательства и литжурналы. Учишься не у сомнительных «учителей» с тропическим загаром, а у заслуженных писателей и профессоров.

– Я не хочу так.

– Конечно, ты хочешь все и сразу. Все вы сейчас такие. Послушай человека, который шел ступенька за ступенькой, не перепрыгивая, не спеша. Я все узнал про обучение – едешь летом в Москву и поступаешь. Я оплачу.

– Не надо за меня платить! Я не шлюха! Если я захочу туда поступать, то сделаю это без твоей помощи.

– Не надо оскорбляться, – очень строго сказал Он. – Я прекрасно знаю твои возможности и вижу твою самооценку. В лучшем случае твоя мечта будет просто гнить, в худшем – сопьешься вместе со своим дружком-искусствоведом.

– Мне не нужны твои деньги. – Я попыталась сказать как можно медленнее и спокойнее, но в носу уже защипало. – И квартира твоя не нужна. И ты не нужен!

– Не нужен? Поэтому ты прижимаешься ко мне, как маленький запуганный ребенок? Ты знаешь, как ты спишь? Сворачиваешься в клубок, как жалкий брошенный котенок!

– И что ты мне можешь дать, кроме денег? – Я уже рыдала, впервые перед кем-то, кроме мамы.

Хотелось одновременно и прижаться к его широкой груди, и посильнее ударить в его нудно-умное лицо.

– Милая, не строй из себя бедного гордого художника. За деньги можно все купить. И тебя, и меня, и мечту. Я хочу купить тебе мечту.

– Да пошел ты!

Он встал и начал одеваться. Я отвернулась, легла на бок и постаралась всхлипывать как можно тише.

И что Он так долго копается? Он сел на кровать, погладил меня по плечу. Я с силой рванула одеяло, закутавшись с головой.

– Милая, выражаясь твоим литературным языком, ты просто колючка, а не роза.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Так точно меня еще никто не называл. И правда, просто колючка, а не роза.

Глава 7. Кузьма Петров-Водкин. «1918 год в Петрограде»

Утром 8-го я встала с таким приятным грустным ощущением, когда накануне ты выплакал все слезы и сегодня все проблемы кажутся отрешенно-далекими. И сама я как будто далеко-далеко. Со стороны наблюдаю, как эта лохматая красноглазая девушка заваривает кофе и, уставившись на пушистые заснеженные ветки, жадно глотает морозный утренний воздух. Мама всегда пугала меня ангиной, а для меня с детства не было прекраснее воздуха, чем свежий и обжигающе ледяной ранне-весенний. В нем столько обещаний и надежд. Наверное, это будет первая весна без каких-либо мечтаний и планов. Буду просто плыть.

Из метели невеселых мыслей меня вырвал сигнал телефона.

Зачисление средств. На 50 тысяч больше! И сообщение: «На ошибку или на будущую учебу. Решай сама. В квартире можешь остаться до конца месяца».

Сколько мыслей промелькнуло у меня в голове за минуту! Но все заглушал восторг! Я все-таки смогу поехать. В глубине души я и не сомневалась – брать или нет. Хотя для приличия поспорила с собой, уговаривая отправить деньги назад.

Куда отправить? Ведь я не знаю номер Его счета, домой к Нему приходить нельзя. Да я и не знаю Его точный адрес.

Передо мной мелькали образы великих женщин, которым тоже приходилось зависеть от мужчин, но от этого они не становились менее великими, а красота их жизни насыщалась оттенками трагичности. Той трагичности, которая делает будничные биографии особенными.

Сашка как-то сказал: «В биографиях мужчин привлекает трагизм, а в биографиях женщин – их сила». А я считала, что наоборот.

Хотелось написать Ему что-то благодарное, но гордость пересилила, и я отправила: «Теперь я знаю, сколько стою. Спасибо».

Следующие недели проходили в приятной суете: я купила билеты (какой он предусмотрительный, отправил больше, зная, что на билеты у меня тоже денег нет), парочку летних платьев, новый чемодан.

Я никому не говорила о своем решении – Саша думал, что я обиделась, и ждал, когда остыну.

Он не звонил и не писал – видимо, понял, что я выбрала. Я прилежно ходила в универ – просто боялась, что может что-то случиться и я не улечу. Маме я решилась сказать за пару дней до вылета, когда перевезла свои вещи обратно к ней, из Его квартиры.

Не успела я переехать, как захотелось остаться одной. Как же меня раздражала эта ее простота. Чай – какая-нибудь «Принцесса Зита-Гита», чтобы не тратить лишнее время на заварку и ожидание. Да ей и не нравился вкус натурального травяного, она не получала удовольствия от интеллектуального понятия вкуса. Вкус должен быть ясным сразу и одинаковым. Приготовить сложный обед только для себя? Это же столько времени! Зачем вообще делать что-то для себя? Все подаренные мною маски для лица, бомбочки для ванной, скрабы и масла лежали нераспечатанными.

Как всегда, за едой она смотрела телевизор. По-моему, это самое любимое занятие в ее жизни. Ей все равно, что смотреть. Если спросите ее, что она смотрела вчера, а тем более что она об этом думает, она вряд ли вспомнит и сформулирует мысли. Все, что ей нужно, – отключить уставшее от работы сознание и поглощать скандалы поселков городского типа, сериалы о тяжелой доле провинциалок в столице, постановки судов с бездарными актерами, выступления юмористов, которые плагиатят анекдоты из дешевых газет, и детективы с «неожиданным» финалом.

– Какая тебе разница, окончу я универ или нет, если ты даже не знаешь, какую специальность я получаю.

– Экономист… – рассеянно то ли спросила, то ли ответила она.

– Экономический факультет, но специальность «Менеджмент организации», – напомнила я, хотя понимала, что она забудет.

Зачем запоминать то, что не интересно? Это же не расписание сериалов, не дни рождения ее любимых детишек, не перечень продуктов по акции в «Пятерочке». Поэтому к рассказам обо мне в конце она всегда добавляла «что ли?».

«Моя Роза окончила школу с медалью, серебряной, что ли?..», «Учится и подрабатывает. Кем работает? В интернете что-то пишет, журналист, что ли?..».

– Доучись год и уезжай на лето. Нормальные девушки не бросают все просто так. Что скажут люди?

– Значит, я ненормальная. И мне пофиг, что скажут твои престарелые подружки, которые не видели мира дальше своего района и ничего не добились.

– Со своими подружками будешь так разговаривать!

– У меня их нет! И вообще никого нет, кроме тебя. А ты постоянно меня отталкиваешь. Твои гребаные детишки всегда важнее.

– Это ты всех отталкиваешь. Приходишь, только когда тебе что-то нужно от меня. От меня, а не я! Мать тебе не нужна!

– Наверное, потому что тебе не нужна дочь?

Я вскочила со старого продавленного дивана, быстро оделась и выбежала на улицу. И ведь понимала, что не права и она любит меня, просто по-своему.

Я очень хотела любить ее. Но не получалось, и от этого я ненавидела себя еще больше. А чтобы и она могла ненавидеть меня, я ставила точку в наших ссорах какой-нибудь гадко-пафосной фразочкой.

Даже имя Роза было не мое. Она души не чаяла в одной девчушке. Кудрявая лучезарная Розочка была настоящим солнышком интерната, в котором работала мама. Заразительно смеющаяся, до бесконечности всем благодарная, влюбленная в жизнь, несмотря на свою инвалидность.

Мама мечтала о такой же девочке. С ранних лет я слушала ее «А вот Розочка…», «Представляешь, Роза сегодня…».

На дни рождения Розочка получала самых красивых кукол, когда заболевала – корзину фруктов, которые мы себе редко позволяли. И это постоянное сравнение: «У Розы в комнате порядок, не то что у тебя!», «У Розы много друзей…», «Роза выиграла олимпиаду. Опять».

Даже сейчас мама поставила ее мне в пример:

– Розочка окончила университет с красным дипломом. Да, она не работает по специальности, но зато ей хватило силы воли доучиться до конца. И зато у нее осталось много друзей после учебы. Еще у нее уже есть любящий муж (прямо как из рекламы майонеза!). А у тебя есть кто-то? Как это не мое дело?! Он что, женат?!

Причем Розочку я не ненавидела – она была настолько милой, что я прекрасно понимала, почему ее все любят. Я ненавидела маму. И себя за то, что я не могу быть такой же, как Розочка. Чтобы лицо было прежде всего красивым добротой. А жизнь – прекрасной от помощи другим. Такой я никогда не буду.

К вечеру я вернулась, и мы стали общаться, будто бы не ссорились. Она вспомнила про свою молодость, и я даже задала пару вопросов не из вежливости, а из интереса.

В те редкие моменты, когда мы неожиданно находили общий язык, мы обе радовались этому и говорили друг с другом с осторожностью, боясь нарушить это хрупкое равновесие.

Наши разговоры были похожи на диалоги из старинных романов: «Может быть, еще чаю?» – «Нет-нет, благодарю, мне достаточно». – «Но вы еще не отведали клубничное варенье…»

Мне хотелось погладить ее по шершавой руке, нежно пройтись по распухшим костяшкам пальцев, сжать ее ладонь. Но самое теплое, что я себе позволяла, – это улыбка и какие-нибудь детские воспоминания.

Единственной нашей общей страстью были музеи. Хоть мама и не увлекалась трагичными биографиями, да даже не знала большинство художников по именам, она, так же как и я, замирала в немом восторге перед штормами Айвазовского и визуальными мелодиями Кандинского.

Мы никогда не обсуждали то, что видели, но обе понимали, какое наслаждение приносит нам эти пара часов в наших небогатых на шедевры провинциальных музеях. В летние каникулы, когда все дети ездили с родителями в зоопарк или Парк Горького, мы с мамой раз в неделю отправлялись в музей – смотреть на любимые картины, искать что-то новое, а после молча сидеть в скверике и пить молочные коктейли.

– Да куда нам, – мама махнула кухонным полотенцем. – Это же все для них… За нас все давно решено. Вот и не надо никуда лезть, только расстроишься и нервы потреплешь. Они же все, все эти писатели, актеры, художники – психи и наркоманы.

– Почему же ты читаешь и смотришь работы «психов и наркоманов»?

– Ой, Роза, перестань. Они созданы для этого. А нам-то куда тянуться? Без таланта-то? С ума сойти можешь, а создать шедевр как без таланта-то?

– Откуда ты знаешь, что у меня нет таланта?

– Ты у меня – самая умная. Но не надо изводить себя пустыми мечтами. Уже жизнь пора устраивать. Куда ты потом пойдешь без диплома-то? У нас дядька работал, трубы чинил – и то с корочками.

– Умнее он не стал, раз трубы чинил.

– Роза! Ты же не устроишься никуда потом. А на хорошей работе и мужа можно приличного найти.

Мама начала рассказывать, как ее Розочка познакомилась в колл-центре со своим мужем:

– Влюбился в ее голос! Как в кино, представляешь? А все потому, что она всегда вежливо разговаривает. Не грубит, как ты. Осталось следующий год отучиться. Год – и все! Ты свободна от учебы. Можно и мужа искать, и детей рожать.

– Мама!

– Ты так быстро выросла, я и не заметила. А мне так хочется с маленькими понянчиться, поиграться. Ты почему-то у меня вообще не любила играть. Такая серьезная была, книжки читала все время.

Мама очень хотела второго ребенка. Невзирая на бедность и ненадежность мужчин, с которыми она встречалась, она пыталась забеременеть, но не получалось.

На мой вопрос «Зачем?» она отвечала:

– Дети – это счастье.

– А я?

– А ты уже взрослая.

«Взрослой» я стала для нее очень рано. Сколько я себя помню, она называла меня взрослой. Когда я в пять лет тянулась за томиком поэзии вместо детских сказок, когда зачитывалась какими-нибудь «Темными аллеями» на пляже, вместо того чтобы со всеми детьми плескаться в грязной речушке.

Я и правда быстро потеряла интерес к детским книжкам. Мне не нравились ни дидактический тон, ни деление на черное и белое. Я же хотела читать про чужие ошибки, как про один из возможных вариантов проживать свою жизнь. И свою будущую жизнь видела как череду трагических, но красивых ошибок.

Какая еще «Наша Таня громко плачет»? Вот письмо Татьяны Онегину…

Оно пробирало меня до мурашек даже в семь лет – всего Онегина тогда не осилила, но письмо Татьяны казалось мне самыми интимными строчками на свете. Почти весь первый класс, пока мои одноклассники постигали великий русский алфавит, я перечитывала те волнующие слова. Но обсуждать литературу, а потом и кино я не любила. Хоть я и исправно читала все по школьной программе, на уроках литературы сидела с отсутствующим видом и ненавидела, когда меня спрашивали про дуб и Болконского, про Катерину – лучик света в темном царстве…

Творчество – это интимный разговор между создателем и читателем, я и сейчас так считаю. Обсасывание мотивов и поиск смыслов – это удел тех, кто потребляет и ищет оправдания потраченному времени: «Я вынес из этой книги это и то, а значит, не зря заплатил триста рублей и потратил неделю на чтение».

Я же с детства воспринимала творчество, особенно чтение, как погружение в другой мир – не в поисках морали и смысла, а за образами. Когда от картины захватывает дыхание, а от книги невозможно оторваться – какая разница, что хотел сказать автор? Он позволил мне погрузиться в мир его образов, его уникальную Вселенную. Он говорил со мной, мы были близки.

Хотя Сашка говорил, что я не люблю обсуждать произведения из-за того, что всегда додумываю смысл под себя и неверно трактую его.

Так, два наших самых горячих спора случились, когда мы обсуждали «Лолиту» и «Paroles, Paroles» Далиды.

– О чем мы вообще спорим, если я все уже решила. Не получится – я просто восстановлюсь. Это несложно, – сказала я с мыслями, что больше никогда не вернусь в университет.

– А вдруг на бюджет не восстановят?

– Мама, я узнавала, все нормально. Мне сказали, что восстановят.

– Ну, конечно, ты же у меня умная девочка. Они тебя ценят.

Глава 8. Иероним Босх. «Райский сад»

Люблю неожиданные странные мысли. Вот сейчас я смотрю на холодный оранжевый рассвет над сахарно-ватными облаками и думаю, какие бы красивые стихи мог бы написать про это Лермонтов и другие. Он бы сидел, прислонившись виском к иллюминатору, и легкой рукой выводил свои простые, но такие точные рифмы. Как бы прекрасно звучали эти Эльбрусы облаков у него в стихах? Может, и у него было такое состояние, когда в голове миллиард красивых мыслей, а краник не открывается. И они клокочут внутри, бьются, как светлячки в банке, но выйти не могут. Или, попадая на бумагу, превращаются в истлевшие останки себя. Как будто кислород попал в герметично упакованную древность. Так что же? Открывать гробницу и довольствоваться пеплом или греть себя осознанием, что внутри так красиво? Или все-таки найти способ аккуратно приоткрыть двери?

После приземления веселое возбуждение вдруг сменилось страхом. Почему я все-таки летела на этот остров? Это было по-детски упрямое ХОЧУ, подпитанное страстью к окутанным тайной группам художников, или желание не быть наедине со своим творчеством?

Я не спеша проходила все процедуры, рассматривая пассажиров с моего и еще одного московского рейса. Кто же, кто же они?

Мне казалось, что я с первого взгляда угадаю. Вот тот парень с подернутыми марихуановой дымкой глазами, в цветастых штанах и с самодельными фенечками на шее – точно наш. Но нет, в аэропорту его встретила компания, кажется австралийцев, и они ушли на автобусную остановку. Кареглазая красавица с огромным чехлом, в котором, как я думала, был мольберт, оказалась испанкой.

Я посмотрела на себя в зеркало туалета – я же сама выгляжу «обычно», ничего хипповского или богемно-художественного во мне нет. Наверное, и мои (коллеги? одноклассники? как их называть?) выглядят буднично-прозаично. Но моя фантазия все равно рисовала мне эксцентричных персонажей.

До трансфера оставалось полтора часа (нас собирали с нескольких рейсов), когда ко мне подошла бледная девушка с уютными щечками в веснушках и вежливой, очень доброй улыбкой.

– Вы тоже в арт-резиденцию?

– Да… – растерянно ответила я, не зная, как продолжить разговор.

– Рита, – она протянула мне свою мягкую ладошку и улыбнулась еще светлее.

Я коротко представилась и, отвечая на вежливые вопросы («Как долетела?», «На каком рейсе?», «А ты видела рассвет в облаках?!»), стала рассматривать ее.

Округлые покатые плечи, по-детски припухлые ножки, широкая теплая улыбка. Улыбка по-настоящему искренняя, а не приторная, от которой сводит скулы, как от килограмма шоколадного мороженого, политого шоколадом с шоколадной крошкой. После него, как и человека-рафинада, хочется одного – хорошенько проблеваться. А ей хотелось улыбаться в ответ. Легкая полнота в нужных местах ее только украшала.

Я всегда завидовала таким людям, легко несущим нелегких себя по жизни. С такой уверенной и счастливой улыбкой. Мне же мое телосложение с выпирающими костями было неуютно до сутулости.

Рита была из тех людей – солнечных полян или летних сцен без закулисья. Плоская, светлая, открытая. Никаких темных закоулков, загадочных теней, да даже сорняков в ней не было. Про себя я прозвала ее Солнечная.

С ней было очень легко разговаривать – Рита быстро находила темы, вежливо слушала и заинтересованно задавала вопросы:

– Пишешь? Что-то уже публиковала? Ну, ничего, это не главное… Почему ты думаешь, что пишешь плохо? Никто плохо не пишет, просто у каждого свой читатель, ты еще не нашла своего. Хочешь, я буду им?

Солнечная рисовала. После отнекиваний («Ну, я не считаю свои работы чем-то необыкновенным…» и «Я еще ищу свой стиль») она показала на экране смартфона фото нескольких работ – сюрреалистично-мечтательных, как если бы Фрида Кало была по характеру и образу жизни ближе к Белоснежке: девушка с длинными темными волосами рисует автопортрет, а на нем она же дрейфует в море, лежа на ките; стайка бабочек выпархивает из сердца маленькой кудрявой девочки, стоящей в темных джунглях: если приглядеться, то можно увидеть колибри и темные силуэты огромных цветов; смуглая красавица с бирюзовой чалмой на голове, в которой, как в гнезде, сидят цветные птички с длинными хвостами.

– Тебе нужно рисовать для Диснея!

– Мой папа тоже говорит, что мои рисунки только для мультиков годятся.

– Нет, я серьезно. Хочется узнать историю каждой героини подробнее.

– Я буду рисовать, а ты писать сценарии! – Мы рассмеялись.

И хотя я подумала, что от моих историй дети бы впали в депрессию, даже не зная такого слова, рассмеялась по-доброму и искренне.

Через полчаса к нам подсел парень, услышавший русскую речь. Тоже в «Джунгли».

Лев оказался писателем, почти таким же плодовитым, как и его знаменитый тезка. Только тезка был граф, а Лев – графоман. Он написал 12 фэнтези-романов, и, по его словам, это была только половина цикла.

Рита с уважением сказала: «Ого!», на что он смущенно опустил глаза и попытался улыбнуться. Потом начал быстро-быстро, чуть ли не захлебываясь слюной, рассказывать сюжет. Когда мы уже потеряли суть истории и запутались в персонажах, он выдохнул «ну вот так вот» и опять попытался улыбнуться. Зубам в его рту было тесно, они так и норовили высунуться наружу, а он постоянно натягивал на них верхнюю губу, что делало выражение его лица сконфуженно-смущенным. Когда он улыбался с закрытым ртом, казалось, что он съел пол-лимона вместе с кожурой.

Остальных мы увидели только в микроавтобусе. Люди как люди – ничего особенного. В дороге мы перебрасывались обычными туристическими фразочками, состоявшими преимущественно из наблюдений видов за окном: «Пальмы! Такие мощные! Вот в Сочи…», «Даже здесь дороги лучше, чем у нас!», «Как они едут впятером на одном байке?!» и так далее.

Задать вопросы было некому – нас вез вьетнамец, почтительно улыбающийся и кивающий на все вопросы на русском и английском. Одна девушка попыталась спросить на французском, сколько нам еще ехать («Они же были французской колонией!»), но водитель только пожал плечами и, улыбаясь щербоватой улыбкой, быстро закивал головой.

Через три часа мы прибыли на паромную переправу. Наверное, дорога была бы красивой в солнечный день. Но было тускло и облачно – серовато-мутная вода в заливе тоскливо плескалась о бока парома. Казалось, что низкие дождевые облака опустились так близко, что обволакивают и нас. Одежда быстро стала влажной и тяжелой. Все вяло разбрелись по палубе – рядом со мной стояла солнечная Рита, изредка восклицая «Ух ты!» на зеленые кочки островов. Кто-то курил, кто-то снимал на телефон преддождливую серость. Две девушки, явно знакомые до утренней встречи, хрустели острыми чипсами, жалуясь друг другу на их остроту, но не переставали их грызть. Утреннее любопытство и возбуждение сменились на «Поскорей бы уже доехать» и «Надеюсь, нас сразу покормят».

Через полчаса мы причалили к огромной зеленой горе. С воды остров выглядел как спящий дракон с хребтом из буро-зеленых скал. После вопроса «Долго еще ехать?» на языке жестов водитель постучал пальцем по воображаемому циферблату часов и показал на пальцах четыре.

– Часа? – воскликнула девушка в винтажном красном сарафанчике в белый горошек.

– Может, минут? – спросил Лев.

Водитель заулыбался и быстро-быстро закивал. В итоге оказалось, что сорок минут.

Мы проехали устричную ферму, пару эколоджей, задумчивых хиппи, бредущих вдоль обочины дороги, роскошный колониальный дом среди заросшего высокой травой поля.

Через 25 минут прибыли в единственный (как узнали позже) населенный пункт на острове – городок Парадайз-таун. Он вытянулся вдоль рыбацкой бухты в форме полумесяца. Все дома (а на первой линии находились только отели) были ненатурально вытянуты – как будто кто-то неумелый попробовал, не соблюдая пропорции, растянуть картинку в фотошопе. От бухты улицы уходили на три квартала вглубь, а дальше высились скалы, поросшие непроходимыми лесами, – издалека казалось, будто бы камни обтянуты поеденным молью плюшем. Обогнув мыс с левой оконечности бухты, мы стали подниматься по крутой дороге, зажатой между скалами. Казалось, еще чуть-чуть, и наш микроавтобус начнет царапать свои серебристые бока о неровные камни. В самой узкой части дороги мы все притянули плечи поближе к голове, уменьшились и затихли.

Дорога стала казаться еще у`же из-за растущих вдоль нее деревьев с шапками нежно-розовых цветов. Мы остановились, не доезжая десяти метров до кованого забора высотой в два человеческих роста, установленного между скалами. Сквозь чугунные прутья виднелось море нежного зеленовато-голубого оттенка. Утопающий в цветах и увитый плющом забор выглядел как ворота в рай. Действительно – Райский остров.

Дальше автобус не мог протиснуться – максимум байк. Мы неуверенно вышли из машины, щурясь от жгучих лучей – неожиданно вышло солнце и теперь нещадно жалило нашу бледную кожу. Водитель вытащил первый чемодан с заднего сиденья и жестом показал нам, чтобы мы вытаскивали остальные. Пока парни, возмущаясь тяжести женского багажа, вытаскивали вещи, дверь открылась.

Нам приветливо улыбался загорелый веснушчатый парень в выцветшей синей майке. Добрый и немного озорной взгляд, выгоревшие на солнце волосы (как будто головой обмакнули в сметану) – все это делало его совсем молоденьким, похожим на мальчишек из моего детства, которые все лето проводили на улице.

Я вспомнила, что видела его фото на сайте «Джунглей»: «Миша, писатель».

Миша прищурил левый глаз от солнца, потом медленно вышел за ограду и обнял каждого из нас, в восьми разных вариациях говоря, как он рад нас видеть.

Мы, робко оглядываясь, прошли между скалами и оказались на небольшой площадке, окруженной деревьями с крупными белыми и розовыми цветами. Вниз уходила тропка с бамбуковыми перилами и каменными ступенями. Тропка спускалась к широкой природной террасе над морем – справа и слева, над обрывом, стояли скромненькие хижины, покрытые пальмовыми листьями. К пляжу вниз вела такая же тропка от террасы.

Пляж! Море! До этого момента я как-то не заостряла внимание на том, что буду жить три месяца с морскими волнами у порога. Бежево-белый песок, широкий и абсолютно пустой пляж. Тонкие прозрачные волны лизали его песчинки, полоса прибоя была похожа на корочку крем-брюле с молочной пеной. Бухта с двух сторон была окружена протяженными мысами, других берегов извилистого острова видно не было – только множество бархатных горок-островков в море нежнейшего бирюзового цвета. Самый настоящий спрятанный рай.

– Вам сюда, – Миша показал направо, туда, где стояло четыре хижины.

А я уже размечталась о левой стороне – там домики стояли не так плотно, они карабкались на гору и буквально тонули в зелени. Верхний стоял выше других на пару метров – наверное, это дом Адама.

– Мы будем жить по двое? – спросил кто-то из парней.

– Вообще, обычно наши ученики живут по четыре-пять человек в комнате. Но в этот раз мы решили взять меньше людей, дать им более комфортные условия, уделить каждому больше времени. Поэтому да, по двое, по трое… – Миша говорил так просто и расслабленно, что и мы перестали напрягаться – подумаешь, незнакомые соседи.

– Почему «по трое», если нас восемь, а хижин – четыре? – все-таки возмутилась одна девушка. Та, которая была с подругой. Подруга сразу же поддакнула.

– Еще не все прибыли, двое ребят планировали самостоятельно добираться.

После краткой инструкции – душ на улице (к счастью, прикрыт бамбуковой стенкой), туалет – отдельная кабинка, увитая какими-то цветущими лианами, тоже на улице, угощение в комнатах, все остальные готовятся к вечеру, мы свободны до восьми. Ах да, на территорию слева пока не заходить.

Две подружки начали уговаривать парней пожить мужской компанией вчетвером – им это проще. Робкий Лев и еще один парень, белокурый и круглолицый Савелий, быстро сдались.

Рита все время оказывалась рядом со мной, поэтому и в домик мы поплелись вместе. Хижина была с зазорами в бамбуковых стенах, внутри, кроме матрасов, балдахинов над ними, двух тумбочек с ночными лампами и низкого столика, тоже из бамбука, ничего не было. Простовато, но Рита была в восторге.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться