Никита Каретников
Беловы

Н. Д. Каретников

Беловы

© Н. Д. Каретников, 2024

В повести повествуется история сестры и брата, Петра и Александры Беловых. Когда они переехали к бабушке в Санкт-Петербург после смерти родителей. А после неприятных обстоятельств, уехали в Москву к родному дяде Илье Сергеевичу Кабанову.

16+

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть первая

Часть вторая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Солнце едва поднялось над горизонтом, заливая золотистым оттенком зеленые просторы поместья Беловых. Нежное тепло окутало воздух, пробуждая жизнь в каждом уголке этого спокойного поместья. Тем не менее, в его величественных стенах царил хаос, как это часто бывало по утрам, когда ожидались важные гости. На большой кухне Марфа и Лиза суетились с рвением, которое говорило как о срочности, так и о привычности. Звон тарелок смешивается с ароматом свежеиспеченного хлеба и дымящейся каши – симфония для тех, кто скоро будет завтракать. Они шепотом обменялись репликами о ожидаемых гостях этого дня: графе Алексее Ивановиче Чепрасове и его грозной тетушке Клавдии Анатольевне Гурашвили. Тем временем в элегантно обставленном зале, украшенном нежными цветочными узорами и богатой драпировкой, Лев Николаевич Белев поправлял перед позолоченным зеркалом свой новый фиолетовый фрак. Он был человеком, привыкшим к вниманию; высокий и импозантный, но обладавший аурой, которая могла в одно мгновение превратиться из добродушной в суровую. Его жена Софья, чья красота была сродни красоте весенних цветов, стояла рядом, нервно разглаживая пальцами новое платье и украдкой поглядывая на мужа.

«Дорогая», – внезапно сказал Лев Николаевич, прорываясь сквозь озабоченность Софьи тоном, в котором слышалось скорее волнение, чем нетерпение.

«Сегодняшний день знаменателен! Мы произведем впечатление на наших уважаемых гостей!», – добавил Лев Николаевич.

За окном, обрамленным яблонями, усыпанными цветами, мягко покачивающимися под легким ветерком, раздавался детский смех, когда Петр и Александра выжидательно смотрели на природу – их юные лица светились невинностью. Однако все веселье резко оборвалось, когда Шарик – шумный черный пес поместья – яростно залаял на приближающихся лошадей, тянувших богато украшенный экипаж по гравийной дорожке, ведущей к их дому.

«Они здесь?» – недоверчиво воскликнул Лев Николаевич, бросаясь ко входу за мгновение до того, как раздался громкий стук в дверь.

Когда дверь широко распахнулась, словно сама судьба, открывающая свое лицо, – там стоял граф Алексей Иванович Чепрасов, возвышаясь над ними, как некая мифическая фигура, вызванная из древних сказаний; его рост, которому соответствовали только внушительные манеры, резко контрастировал с его миниатюрной тетей Клавдией Анатольевной, которая ковыляла за ним, как возмущенный гусь, ищущий справедливости.

«А вот и мы!» – проревел Алексей весело, но подчеркнуто серьезно. «Мы поспешили, услышав самые тревожные новости о ваших …неблагоразумных поступках!»

Софья заметно побледнела; ее сердце упало, словно отягощенное свинцовой тяжестью отчаяния, в то время как Петр и Александра обменялись недоуменными взглядами, не понимая, какое предательство скрывается за такими словами.

«Что за поступки?» Потребовал Лев Николаевич, восстановив самообладание настолько, что в его голосе недоверие быстро смешалось со страхом.

«Те, что касается мадемуазель Роше», – буднично ответил Алексей.

В то время как Клавдия Анатольевна многозначительно добавила: «Мы прибыли исключительно для того, чтобы сообщить вам, что, если вы решите жениться на этой леди – с ее значительным состоянием – вы обнаружите, что отныне наша дверь будет плотно закрыта!»

Комната сгустилась вокруг Софьи; слезы навернулись у нее на глаза, когда она внутренне боролась с шоком, вызванным не только предательством, но и страхом – ведь как она могла недооценивать Льва Николаевича? Разве он не заявлял о незнании этой женщины? Лев Николаевич запнулся среди растущего внутреннего смятения – столкновения между отчаянной попыткой финансового спасения и верностью своей жене, которую он все еще любил, несмотря на все глупости, которые могли возникнуть в отчаянном положении:

«Но я говорю правду! Мадемуазель Роше предлагает надежду на наши долги…»

Клавдия Анатольевна иронично усмехнулась: «Надежду? Возможно, мимолетное наслаждение – но знайте: ваши решения разорвут некогда дорогие узы».

Так же быстро, как они прибыли – с ощутимым напряжением в каждом вздохе – пара повернулась обратно к своему экипажу без церемоний или дальнейших объяснений, оставив после себя тишину, достаточно тяжелую, чтобы задушить мечты, когда-то лелеемые в этих стенах. Теперь один среди эха, оставляемого удаляющимися шагами, всего несколько мгновений назад наполненных оживленной болтовней – Лев Николаевич застыл, в то время как невидимые волны разбивались о берега глубоко внутри него, оставляя следы там, где привязанность встречалась с амбициями лоб в лоб, на фоне назревающего горя, до которого невозможно дотянуться.… Софья сбежала наверх, отбросив всякое притворство, в то время как Александра следовала за ней по пятам, предлагая утешение, принесенное не только кровью, но и любовью, разделяемой семейными узами, крепкими, но хрупкими под непредвиденным бременем – и все это в то время, как Петр бросил последний взгляд на их отца, выражение лица которого отражало тени, вторгающиеся во тьму, прежде чем выйти на солнечный свет, странно лишенный радости.… Так началась еще одна глава, разворачивающаяся в легендарных залах поместья Беловых, где сердца оставались переплетенными даже среди разочарований, угрожающих всему, что было дорого – и, хотя утро началось бурно, оно также обещало, что вечер будет наполнен заново, когда прибудут друзья, принося смех, возможно, рассеивая шепот, эхом отдающийся еще долго после

отъезда.…

Лев Николаевич, остолбенев от неожиданности, долго не мог прийти в себя. Мысли путались, словно листья в ураган. Он все чаще представлял себе, как могло бы быть, если бы его план осуществился, и он действительно женился на мадмуазель Роше. Однако, под давлением Клавдии Анатольевны и ее громкого голоса, надежды на сохранение богатства поместья казались тающими, как солнце за горизонтом.

ГЛАВА 2

В угасающем свете пасмурного осеннего дня юный Петр Белов вышел на улицу, оставив позади удушливую атмосферу гостиной своей семьи. Воздух был свежим, пропитанным ароматом опавших листьев и надвигающейся зимы – разительный контраст с суматохой, царившей у него внутри. Новость обрушилась на него подобно удару грома, поразив в самую сердцевину его юношеской невинности: его отец, Лев Николаевич Белов, изменил его матери с мадемуазель Роше, женщиной, красота которой меркла по сравнению с красотой Софьи Дмитриевны Беловой. Когда он бродил по саду, примыкающему к их величественному дому – святилищу, когда-то наполненному смехом и семейным теплом, – он почувствовал невыносимую тяжесть на сердце. Розы все еще вызывающе цвели, несмотря на наступающий холод; их трепещущие лепестки казались почти насмешливыми в своей красоте, когда он вспомнил, насколько ярче они выглядели, если смотреть на них через линзы, не затуманенные печалью. Каждый шаг хрустел на гравийных дорожках, усыпанных остатками летнего великолепия, но все, что Петр мог чувствовать, было ненасытное желание сбежать из этой жизни, омраченной предательством. Над ним в своей комнате лежала Софья Дмитриевна – воплощение грации и стойкости – теперь вся в слезах, которые дождем падали на ее вышитый носовой платок. Ее рыдания слабым эхом разносились по коридорам, когда Александра, сестра Петра и дух-хранитель среди хаоса, пыталась успокоить разбитое сердце ее матери.

«Мама», – нежно прошептала она под причитания Софии. «Ты не должна зацикливаться на том, что потеряно, но беречь то, что осталось».

Однако такие слова не были услышаны; горе обвило Софию своими щупальцами так плотно, что не оставляло места для разума или утешения. Тем временем Лев Николаевич уютно устроился в кресле в том же доме, который он превратил в театр предательства. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные тени на его рябое лицо – лицо, теперь искаженное стыдом и сожалением, – когда он держал стакан водки так, словно это были одновременно щит и меч против осуждения. Его сердце переполнено раскаянием, но он слишком горд, чтобы обратиться к искуплению или примирению. Петр бесцельно брел под скорбно раскачивающимися над головой ветвями; мысли по опасной спирали уносились во тьму – в нем укоренилась идея: возможно, не существует большего освобождения, чем полностью сбежать из этого мира. Его разум скатился к отчаянию, когда он решил найти средства для самостоятельного освобождения от этой семьи, запятнанной обманом. Так судьба свела его с лейтенантом Язовым – товарищем, который носил оружие, – и довольно скоро Петр обнаружил, что сжимает в руке револьвер, достаточно холодный, чтобы вызвать дрожь даже у самых храбрых людей. Но даже когда металл прижался к плоти, сомнения начали оплетать его решимость, подобно виноградным лозам, заглушающим нежные цветы; как он мог бросить тех, кто остался? Возвращаясь домой – с каждым шагом становясь тяжелее, чем раньше, – он внезапно остановился под древним дубом, чьи узловатые ветви нависали над ним, как бдительные часовые, охраняющие давно забытые секреты. Среди суматохи возникла ясность: как можно подумать о том, чтобы оставить своих сородичей? Его мать плакала в одиночестве, в то время как Александра бодрствовала над ее спящим телом – что с ними будет, если он канет в лету? С вновь обретенной решимостью, струящейся по венам, когда-то затуманенным отчаянием, Петр принял решение – не сегодня он отдаст себя в жестокие объятия судьбы! Вместо этого – по наущению некой провиденциальной силы – он решил не возвращать оружие Язову немедленно или подвергать опасности дальнейшее опозорение имени своей семьи. Мысли больше не зацикливались исключительно на мести или отчаянии; вместо этого в нем расцвела незнакомая решимость – защитить тех, кого объединила любовь, несмотря на жало предательства, – выстоять в невзгодах вместе с ними! Так мягко опустился вечер вокруг Петра Белова, когда сумерки окутали сады, оживленные шепотом, отражающим прошлые обиды, – но сегодня вечером они превратились в обещания, выкованные заново в жизнерадостных сердцах – переплетенных навеки, пусть даже лишь мимолетно освещенных меркнущими звездами, мерцающими далеко за пределами бурных штормов, бушующих в человеческих душах.

ГЛАВА 3

Когда солнце начало медленно опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на зеленые поля, окружающие поместье Белова, на извилистой дорожке, ведущей к парадному входу, появилась карета. Изнутри донеслись звуки смеха и веселой беседы, возвещая о прибытии веселой компании – спутников Льва Николаевича. Среди них был князь Владимир Федорович Лосев, мужчина среднего роста с впечатляющими усами, которые на концах вились, как две игривые змейки. Его жена, Агафья Прокофьевна, возвышалась рядом с ним – поразительная фигура, увенчанная волосами, красными, как самое яростное осеннее пламя. Внимательно следили Ипполит Матвеевич, купец, чье присутствие было настолько внушительным, насколько позволял его обхват, и его очаровательная приемная дочь Елена Макаровна – хрупкой девочке, которой недавно исполнилось тринадцать, облаченной в мрачный черный наряд, который противоречил ее молодости. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился сам Лев Николаевич – его лицо озарилось восторгом при их появлении.

«Наконец-то вы пришли!» – восторженно воскликнул он.

«Входите! Устраивайтесь поудобнее!

Он позвал Марфу, свою всегда послушную служанку.

«Марфа! А теперь быстро! Накрывай на стол!»

Быстрыми шагами, эхом разносящимися по коридорам поместья Беловых, Марфа и Лиза выбежали из кухни с блюдами, ломящимися от кулинарных изысков: аппетитный борщ, исходящий паром в фарфоровых мисках; сочная жареная утка, блестящая под густой подливкой; фаршированные цыплята, источающие аромат; и великолепная осетрина, запеченная до совершенства – все это дополнялось несколькими бутылками изысканного вина, которое, казалось, особенно понравилось взыскательному вкусу князя Владимира. Когда они расположились вокруг большого обеденного стола, накрытого хрустящей скатертью и украшенного столовым серебром, сверкающим, как звезды на бархатном ночном небе, Агафья Прокофьевна выжидающе огляделась.

«А где твоя дорогая жена?» – ласково поинтересовалась она.

«Она скоро присоединится к нам», – ответил Лев Николаевич как раз в тот момент, когда сверху спустилась Софья Дмитриевна – ее покрасневшие глаза выдавали эмоциональную бурю в ее сердце.

Ее сопровождала Александра, которая предложила свою нежную поддержку.

«Что случилось?» – спросила Агафья Прокофьевна, заметив растрепанное состояние Софьи.

«Так ничего», – последовал слабый ответ Софьи, но он прозвучал пустым среди такого праздничного веселья.

«В самом деле? Ты плакала!» – заявил Ипполит Матвеевич достаточно громко, чтобы разом заглушить всю болтовню.

Неловкое напряжение наполнило воздух, когда Владимир Федорович резко вмешался:

«Я узнал кое-что весьма неприятное относительно ваших неосторожных отношений с мадемуазель Роше!»

За столом раздавались вздохи, подобные фейерверкам в канун Нового года – каждое слово разжигало пламя негодования среди собравшихся друзей.

«Это правда? Ты предал ее доверие?» – недоверчиво крикнула Агафья Прокофьевна в сторону Льва Николаевича, в то время как Ипполит Матвеевич прямо осудил его: «Подлый предатель!».

Атмосфера ощутимо изменилась, превратившись в атмосферу обвинений и возмущения; голоса звучали громче, чем раньше, пока не превратились в какофонию, заглушающую любое подобие вежливости или радости, которыми ранее делились за приготовлением ужина. Софья снова поддалась слезам, которые свободно текли по ее щекам, в то время как Агафья пыталась утешить ее среди этого хаоса – «Не бойся, дорогая», – нежно прошептала она, даже когда страсти разгорались вокруг них, как неконтролируемые лесные пожары. Невинно попавшая в эту бурю маленькая Елена крепко прижалась к Александре, ища убежища от гневных слов, небрежно брошенных повсюду, как камни, предназначенные для того, чтобы ранить сердца, а не чинить их.

Внезапно дверь снова распахнулась – не от ветра и не случайно, а от Петра, который шагнул внутрь.

«Что происходит? Почему все ссорятся?» – сквозь стиснутые зубы выдавил он, поднимая оружие в воздух. Сразу смолкли все споры, и воздух в комнате стал плотным от напряжения.

«Сейчас я посмотрю, кто здесь изменник!» – пронзительно произнес он, глядя на Льва Николаевича. Тот, с разбитыми глазами и полным недоумением, не мог найти подходящих слов, чтобы объясниться, он лишь замер, как вкопанный.

«Петя, не впутывайся в это!» – воскликнула Александра, подходя к нему, как будто бы могла остановить эту бурю. Тем временем, Софья зарыдала еще сильнее, обняв Агафью Прокофьевну, которая пыталась её успокоить. Гости начали робко перемещаться, не зная, что может произойти.

В угасающем свете дня поздней осени в большом зале поместья Беловых царила тревожная тишина. Остатки смеха и разговоров витали в воздухе, как призраки, не желающие уходить. Когда-то оживленное веселье на собрании испортилось, оставив после себя ощутимое напряжение, которое цеплялось за каждый уголок, как паутина в забытых комнатах. Софья Дмитриевна неподвижно сидела во главе изящного резного стола, накрытого тонким льном, ее руки были крепко сжаты вместе, как будто они могли сдержать бурю, назревающую в ее сердце. Ее глаза, когда-то яркие и манящие, теперь блестели от непролитых слез; в каждом моргании чувствовалась невысказанная печаль. Сидевший напротив нее князь Владимир Федорович уставился в свою чашку с чаем, как будто там были ответы на вопросы, которые он не осмеливался озвучить вслух.

«Нам пора уходить», – наконец объявил он, его голос был ровным, но с оттенком неохоты.

«Ночь быстро приближается к нам». Его слова тяжело прозвучали среди затянувшегося беспокойства.

«Да», – вмешался Ипполит Матвеевич, чья крепкая фигура казалась неуместной на фоне тонкого фарфора и кружев.

«Завтра у всех нас будет много работы». Он слегка наклонился вперед, как будто заговорщический шепот мог защитить его от осуждения.

Агафья Прокофьевна, всегда наблюдающая за переменчивыми течениями в эмоциональных морях, бросила украдкой взгляд в сторону Софии, прежде чем наклониться ближе, чтобы прошептать слова, предназначенные только для ее ушей.

«Не позволяйте этому негодяю расстраивать вас еще больше; откажитесь от него без сожаления», – мягко, но твердо убеждала она.

Сердце Софии упало при словах Агафьи – напоминании о том, что даже среди друзей существуют разногласия, достаточно острые, чтобы пробиться сквозь завесу привязанности. Когда Владимир поднялся со своего места – его высокая фигура отбрасывала длинные тени на полированное дерево – он повернулся к Софии с выражением, смягченным сожалением. Однако ни одно извинение не слетело с его губ; вместо этого он слегка поклонился, прежде чем выйти в прохладный вечерний воздух, где экипаж ждал, как беспокойный зверь, жаждущий освобождения.

«Пойдем сейчас же!» – внезапно рявкнул Ипполит Матвеевич своей приемной дочери Елене – девушке, находящейся между юношеской невинностью и расцветающей женственностью, которая застыла посреди хаоса.

Она беспрекословно подчинилась, но в последний раз оглянулась на Софию, словно ища разрешения или понимания у материнской фигуры, которая, как она чувствовала, ускользает.

«Вперед! Мы не должны заставлять их ждать!» Нетерпение Ипполита толкало их вперед, в то время как снаружи копыта настойчиво стучали по булыжникам – их карета зловеще грохотала под ногами, как грозовые тучи, грозящие дождем.

За закрытыми дверями в этих священных залах, пропитанных историей и памятью, отчаяние начало свое медленное шествие к победе над надеждой, поскольку София полностью сломалась, оставшись наедине со своими мыслями – каждое рыдание, сотрясающее ее тело, эхом отдавалось в пустых коридорах, пока позади нее не раздались робкие шаги.

«Мама!» – воскликнула Александра, врываясь в их общее убежище, где когда-то царил покой, а теперь его омрачают убитые горем тени, зловеще скрывающиеся под каждой поверхностью, украшенной красотой, но омраченной невиданным до сих пор беспорядком.

«О, мое дорогое дитя…» София задыхалась между приступами слез, когда Александра заключила свою мать в нежные объятия, предлагая тепло против подступающего холода – как внешнего, так и внутреннего, в то время как шепот наполнял пространство вокруг них, как хрупкое стекло, бьющееся под ногами: «Все будет хорошо». Но будет ли это? Могут ли простые банальности предотвратить реальность? Боль снова вспыхнула в груди Софии – буря, подпитываемая любовью, затерянной среди ожиданий общества, построенных на незыблемом фундаменте, опасно близком к тому, чтобы рухнуть под тяжестью их историй, безвозвратно переплетенных на протяжении поколений прошлого – и все это достигло кульминации здесь сегодня вечером, среди проблесков, быстро исчезающих во мраке, наряду с мечтами, разбитыми безвозвратно.… И так они и оставались переплетенными вместе – мать и дочь, – пока темнота опускалась за оконными стеклами, окрашенными в коричневый цвет сепии; жизнь продолжала свое неумолимое шествие вперед, в то время как мгновения утекали сквозь пальцы, отчаянно цепляясь за неизбежность.… Но, возможно, завтрашний день таил в себе обещание, все еще скрытое под слоями, сгустившимися со временем, ожидая нового открытия…

ГЛАВА 4

В тишине глубокой ночи, когда луна заливала мир своим серебристым сиянием, некая тяжесть нависла над старинным домом, приютившимся среди шепчущих сосен. Большая гостиная с ее изысканной мебелью и богатыми гобеленами была освещена мерцающим светом свечей, отбрасывавшим танцующие тени на стены. Именно здесь Лев Николаевич уютно устроился в плюшевом кресле, его поведение было таким же мрачным, как бархатные шторы, обрамляющие окна. Бокал рубинового вина мерцал в его руке, ловя отблески света, похожие на мимолетные воспоминания. Петр, его сын – молодой человек, оказавшийся между детскими мечтами и суровой реальностью, – стоял перед ним, борясь с бурными эмоциями, которые бушевали в нем, как морская буря. Воздух был полон невысказанных слов и тяжелых обвинений; предательство ощутимо повисло между отцом и сыном.

«Отец», – голос Петра дрожал, но в нем слышались стальные нотки. «Как ты мог так поступить с матерью?»

Его взгляд пронзал мрак, пока он искал ответы на вопросы, слишком болезненные, чтобы сформулировать их полностью. Лев Николаевич глубоко вздохнул; это был звук, порожденный годами бремени, слишком тяжелого для одной души, чтобы нести его в одиночку.

«Сын мой», – начал он медленно, каждое слово взвешивалось по невидимой шкале раскаяния и оправдания. «Я знаю, что то, что я сделал, подло …”. Он сделал паузу, чтобы сделать еще один глоток из своего бокала, возможно, ища утешения на его дне, но вместо этого находя только горечь. «… но мы тонем в долгах, которые не можем надеяться вернуть».

Откровение поразило Петра подобно удару грома среди тишины; как они дошли до этого? Образ его матери – ее нежная улыбка, теперь омраченная отчаянием, – всплыл перед его мысленным взором, смешиваясь с видениями их дома, когда-то наполненного смехом, а теперь превратившегося в шепот стыда.

«Ты говоришь так, как будто наши жизни – это простые сделки!»

Голос Петра разнесся над тишиной; он эхом отразился от стен, украшенных портретами, давно забытыми, но вечно осуждающими.

«Ты продал бы ее достоинство за золото? За мимолетное облегчение?»

«Золото имеет вес», – тихо, но твердо возразил Лев Николаевич, слегка наклонившись вперед в своем кресле, как будто пытаясь преодолеть непреодолимую пропасть простыми словами.

«И достоинство можно обрести заново… после того, как все уладится».

Его глаза блестели в лунном свете – в них танцевала смесь отчаяния и вызова. Но такие рассуждения не укладывались в голове Петра. Любовь к обоим родителям, была разбита на бесчисленные осколки этим признанием. В этот краткий промежуток времени, когда время, казалось, останавливалось между вдохами, сделанными слишком быстро или вообще не делалось Петр потянулся за чем-то тяжелым: топором, лежащим возле очага, – инструментом, предназначенным для работы, но используемым теперь для более темных целей. Когда он снова приблизился к Льву Николаевичу – самой сути отцовской власти, скрытой за уязвимостью, – сердце Петра бешено забилось, как птицы в клетке, отчаянно стремящиеся вырваться из нее. «Отец!» Он снова закричал, на этот раз наполненный грустью, а не только гневом; слезы застилали ему глаза – еще больше размывая реальность, но среди хаоса появилась ясность: то, что должно быть сделано, должно быть сделано! Прежде чем разум смог вернуть контроль или воззвать к безрассудству – последовал единственный удар, за которым последовала тошнотворная развязка: *глухой удар* эхом разнесся в тишине, достаточно глубокой, чтобы полностью поглотить даже сожаление! Лев Николаевич безжизненно рухнул вперед на полированное дерево под собой – топор безжалостно, но решительно вонзился в плоть, изуродованную, теперь уже безвозвратно! Время восстановило свое течение, когда осознание обрушилось на Петра, как волны на скалистые берега; ужас отразился в каждой черте юношеского лица, гротескно искривленного руками, отягощенными горем, хватающимися за хрупкие останки, оставленные позади! Он упал на колени рядом с тем, что осталось – фигурой, которая когда-то так высоко возвышалась над ним, превратившейся теперь в не более чем отголоски, мягко исчезающие в объятиях вечности, – и внутри него самого была похоронена вся невинность, потерянная навсегда.… То, что началось под безмятежным лунным светом, превратилось в безжалостную трагедию – навязчивую симфонию, которую поют только скорбящие души, эхом разносящуюся по коридорам, погруженным глубоко в необъятные просторы памяти.…

ГЛАВА 5

Совершив поступок, порожденный безрассудством и юношеским гневом, Петр отклонился от намеченного перед ним пути – ошибка, которая отразится в их жизни подобно грому, раскатывающемуся над далекими холмами. Тяжесть его поступка тяжело давила на него, когда он мчался через обширное поместье к комнате своей сестры.

«Cаша!» – позвал он, затаив дыхание, ворвавшись в ее дверь и обнаружив ее сидящей у окна, лунный свет обрамлял ее изящный силуэт.

«Петя?» она ответила, на ее лице отразилось беспокойство при виде его растрепанного вида. Он преодолел расстояние между ними быстрыми шагами, крепко схватив ее за руки.

«Я должен признаться», – пробормотал он, широко раскрыв глаза от волнения. «Я совершил нечто ужасное».

Ее брови озабоченно сдвинулись, пока она искала ответы в его взгляде – том самом взгляде, который разделял с ней бесчисленные приключения под звездным небом и шептал мечты у потрескивающих костров.

«Что? Говори! Ты пугаешь меня,» мягко взмолилась она.

С дрожащими губами и сердцем, тяжелым от раскаяния, Петр раскрыл свой проступок, который угрожал разрушить не только их связь, но и само их существование в этом мире, который они когдато считали безопасным.

«Мы больше не можем здесь оставаться», – в отчаянии заключил он после рассказа обо всем, что произошло под покровом ночи, – злополучное решение, продиктованное гордым высокомерием, приведшее к необратимым последствиям.

Выражение лица Александры сменилось со страха на решимость; понимание затопило ее существо, когда она впитывала каждое слово, произнесенное из уст ее брата.

«Тогда мы уходим,» решительно заявила она. «Вместе».

С решимостью, вновь воспламенившей их души, несмотря на охватившее их обоих отчаяние, они пошли в покои своей матери, где их должно было ждать утешение, но сейчас они испытывали трепет перед тем, что ждало их впереди. Когда они вошли в тускло освещенную комнату, украшенную безделушками прошлых лет – остатками давно ушедших семейных встреч, – их встретили не материнские объятия, а невообразимый ужас: их мать безжизненно свисала с богато украшенной люстры наверху – трагическая картина, вплетенная в жестокий гобелен судьбы. Петр замер на месте, его сердце затрепетало от ужаса. Он не мог поверить своим глазам: мать, когда-то наполненная заботой и теплом, теперь висела безжизненно, как воплощение их общего страха. Александра, почувствовав, как мир рушится вокруг них, стиснула руку брата. Ее глаза полны слез, но в них также проскальзывала решимость. Они оба понимали, что это не просто трагедия; это становилось началом новых испытаний.

ГЛАВА 6

В мягком золотистом свете позднего осеннего дня две фигуры пробирались по мощеным улицам Санкт-Петербурга, длинные тени тянулись за ними, когда они приближались к величественному зданию, которое маячило впереди. Воздух был свеж от обещания зимы, и чувство тревоги поселилось в сердцах Петра и Александры Беловых. Они покинули свое родовое поместье – его залы, наполненные эхом перешептываемых секретов и невысказанных горестей, – чтобы найти утешение в объятиях своей бабушки, Аглаи

Ивановны Штольц. Аглая Ивановна была женщиной, преисполненной мудрости; ее жизнь была гобеленом, сотканным как из ярких, так и из темных нитей. Она обладала сверхъестественной способностью слушать без осуждения, предлагая свое сердце в качестве убежища тем, кто плывет по течению в бурных водах. И так получилось, что она приветствовала своих внуков в своей просторной квартире – убежище, украшенном высокими потолками и большими окнами, из которых открывался вид на шумный город внизу. Поездка в карете была наполнена тишиной, нарушаемой только ритмичным стуком копыт по камню, сопровождавшимся неожиданным, но успокаивающим присутствием Шарика, их верного черного терьера, который решительно сидел между ними. Проницательные глаза пса, казалось, отражали их собственную меланхолию; он тоже нес в себе остатки дома – запах знакомых мест, которые теперь затерялись под слоями горя. Когда они вошли в жилище Аглаи Ивановны, Петр почувствовал, как его захлестывает волна ностальгии. Вдоль стен тянулись книжные полки, битком набитые томами, на корешках которых красовались названия, обещающие приключения и просветление. Взгляд Александры нетерпеливо блуждал по сторонам, пока не остановился на двух дверях в обоих концах зала, каждая из которых вела в комнаты, приготовленные для них любящей бабушкой.

«Пойдем», – мягко сказал Петр, поднимая тяжелый чемодан Александры после того, как она замешкалась на пороге. «Покажи нам наше новое жилище».

С заботой, подобающей вещам его сестры, он толкнул локтем дверь в ее комнату, в то время как Шарик неторопливо шел рядом с ним – верный страж в условиях неопределенности. Оказавшись в комнате Александры – помещении, выкрашенном в мягкие пастельные тона, – стало очевидно, что Аглая Ивановна все продумала: свежие цветы стояли на богато украшенном столе у окна, задрапированного тонкими кружевными занавесками, слегка развевающимися на ветру. Это было почти как шагнуть в совершенно другой мир – тот, где бремя можно сбросить, как тяжелое пальто, сброшенное после сильного ветра. Пока Александра занималась приведением в порядок своих вещей после осмотра своего нового убежища, Петр ушел исследовать свои собственные покои дальше по коридору. Его потянуло к креслу, обитому темнобордовым бархатом, которое призывно манило, словно нашептывая обещания отдыха после бессонных ночей, наполненных навязчивыми воспоминаниями. Однако оставалось одно воспоминание, слишком тяжелое, чтобы он мог его отбросить – револьвер, спрятанный под подушкой; его холодная сталь приносила мимолетное утешение, но также служила напоминанием – призраком событий, которые все еще живы в нем. Обвинение офицера, оставшееся без ответа, постоянно терзало его; как он мог забыть такие вещи?

Время утекало сквозь пальцы, как песчинки, прежде чем он услышал тихий стук в дверь, сопровождаемый голосом Александры: «Петь! Нас зовет наша бабушка! И скажи мне… Где ты приобрел такой предмет?».

Ее любопытство, смешанное с беспокойством, вызвало смех даже среди печали. Петр глубоко вздохнул, прежде чем рассказать о том, что давило на его совесть – револьвер, забытый среди страхов и реальностей, более сложных, чем может вместить любое простое оружие.

«Я забыл вернуть его», – последовал его ответ, смягченный усталостью, когда он снова сунул его под подушку; затем он встал рядом с Шариком, который выжидательно вилял хвостом – как будто чувствуя радость или, возможно, просто предвкушая общение, – и они вместе направились к Аглае Ивановне, терпеливо ожидающей за гостеприимными дверями.

Они нашли ее удобно сидящей за дубовым столом, накрытым для чаепития, красиво украшенным тонким фарфором с замысловатыми цветочными узорами, напоминающими не только о природе, но и о семейных узах, связывающих поколения во времени – молчаливое приглашение к целительным беседам, но невысказанное. Аглая Ивановна тепло улыбнулась, увидев, как они входят – само воплощение доброты, отражающееся в их глазах, – и указала на свободные места напротив нее, где дымящиеся чашки ждали нетерпеливых рук, готовых согреться среди холодной реальности, ожидающей признания за пределами этих стен. Когда они завязали разговор, пропитанный ароматным чаем, кружащимся вокруг них, как нежные мелодии, исполняемые на далеких арфах – повторяющие давно ушедшие истории – истории, заново соединяющие моменты, разделенные среди потерь, – они начали пересказывать фрагменты, запятнанные не только печалью, но и изящно проложенные по тропинкам, ведущим к надежде, медленно раскрывающейся перед ними, как цветы, снова вырывающиеся из объятий зимы… И, таким образом, мы начали эту главу заново – не просто определяясь тем, что они оставили позади, а скорее обогащаясь благодаря узам, заново выкованным в крепких объятиях любви, направляющих каждый шаг вперед…

ГЛАВА 7

В скромной, но уютной гостиной, украшенной выцветшими обоями в цветочек и потертым ковром, который нашептывал истории прошлых лет, сидели два брата и Александра. Послеполуденное солнце проникало сквозь кружевные занавески, отбрасывая нежные узоры на деревянный стол, за которым они собрались, чтобы услышать новости от своей возлюбленной бабушка Аглая Ивановна. Аглая Ивановна, полная женщина с серебристыми волосами, собранными в аккуратный пучок на макушке, двигалась с властностью, смягченной теплотой. Она налила ароматный чай из фарфорового чайничка в изящные чашки, пар от которых поднимался вверх, как эфемерные мечты. Умелыми руками она положила перед каждым внуком сладкую булочку в форме кольца, как будто это было утешением в трудные времена.

«Мои дорогие дети», – начала она глубоким и успокаивающим голосом, похожим на мед, намазанный на теплый хлеб. «Я позвонила вам, чтобы поделиться некоторыми новостями». Ее глаза блеснули за стеклами очков, когда Петр и Александра наклонились ближе.

«Завтра,» продолжила она, сделав глоток чая для выразительности, «Торговец Ипполит Матвеевич отправится в Казань по неотложному делу. Его не будет почти неделю. По ее лицу пробежала тень, прежде чем она добавила: «Он доверил нам свою приемную дочь Елена на время своего отсутствия».

При упоминании Елены сердце Александры затрепетало от восторга при мысли о том, что такой очаровательный ребенок украсит их дом, пусть даже всего на семь мимолетных дней. По правде говоря, Елена была не просто восхитительной; она обладала неземным качеством, которое, казалось, освещало каждый темный уголок в их жизни – разительный контраст с мрачной фигурой самого Ипполита Матвеевича. Однако, когда Петр с безмятежным спокойствием потягивал чай, устремив пристальный взгляд на горизонт за окном, радость Александры быстро сменилась презрением, когда она вспомнила, как Ипполит относился Елене: не как человек относится к семье, а скорее как к объекту, предназначенному для исполнения его прихотей.

Мы будем тепло приветствовать Елену.» Как будто по зову самой судьбы или, возможно, благодаря какому-то более глубокому пониманию, вплетенному в ткань их жизней – в этот момент – дверь со скрипом тихо отворилась, и за ней появилась не кто иная, как Елена. Она стояла на пороге квартиры; черные, как смола локоны каскадом рассыпались по ее плечам.

«Добрый вечер!» – раздался ее жизнерадостный голос – мелодия более освежающая, чем весенний дождь после засушливых месяцев, – и мгновенно наполнил комнату смехом и новой жизнью.

Александра сделала несколько шагов вперед, словно потянутая за невидимые нити, связывающие их во времени и обстоятельствах. «Я рада, что вы здесь!» – искренне заявила она, взглянув на Петра, выражение лица которого оставалось непроницаемым, но наблюдательным.

Присутствие Елены что-то зажгло в них обоих – стремление к общению, гораздо большему, чем просто семейные узы или социальное положение, продиктованное суровыми суждениями общества. В этом совместном взгляде, которым они обменялись, были невысказанные обещания, выкованные из невинности, не омраченной заботами взрослых. Беседа легко текла вокруг них, как вода по камням в солнечном свете; рассказывались истории, в то время как воспоминания мерцали мягкими оттенками, напоминая детские мечты, давно забытые под слоями долга и ожиданий, пока – внезапно – Петр снова не оторвался от беззаботности, скрытой под серьезностью:

«Я намерен навестить мадмуазель Роше завтра», – объявил он небрежно, но намеренно, наблюдая за одновременной реакцией обеих женщин – как будто пойманных бурной волной, разбивающейся о хрупкие берега.

Александра громко ахнула, в то время как недоумение отразилось на лице Елены, очень похожее на лепестки, увядающие под слишком суровым летним солнцем:

«Вы не можете всерьез * это * сказать, мадмуазель? Кто виноват в наших семейных неурядицах?»

«Да», – решительно ответил Петр, даже когда неуверенность тяжело нависла над всеми ними, как темные тучи, грозящие дождем, – но решимость танцевала в его глазах, отражая мужество, вызванное любопытством, а не злобой или мстительным намерением, направленным исключительно на раскрытие истин, долгое время скрытых под завесами, сплетенными из лжи, небрежно рассказанной в прошлые годы, плотно обвившей сердца, ищущие утешения среди хаоса, окружающего их с каждым днем, который становится все громче…

«Но почему?» – спросила Александра, недоверчиво цепляясь за надежду, переплетенную с глубоко укоренившимися страхами, тихо отдающимися эхом где-то глубоко внутри нее, отчаянно стремящейся к ясности, быстро исчезающей…

«Искать ответы относительно отношений между нашим отцом Львом Николаевичем… и этой таинственной женщиной», – последовал спокойный ответ Петра, закрепляющий эмоциональные бури, бушующие опасно высоко над всеми тремя душами, собравшимися сегодня вечером в поисках передышки среди бурных жизненных штормов, безжалостно продолжающихся день за днем…

Эти слова тяжело повисли в воздухе, преображая каждый взгляд, которым обменивались после этого, заряжая электричеством, оживляя возможность, пульсируя в каждом сердце, бьющемся с яростной силой, напоминая всем присутствующим сегодня вечером, что именно то, что действительно имело значение больше всего, все еще существовало, тихо ожидая, терпеливо готовое воспользоваться любой предоставленной возможностью, чтобы снова вернуть тепло, утраченное на пройденных до сих пор дорогах… И вот они сидели там – все трое объединились за одним маленьким столом, делясь теплом свежеприготовленного напитка рядом с дымящимися чашками, рассказывая несказанные истории, сплетая замысловатые гобелены, соединяющие прошлое с настоящим, будущее, неизвестное, ожидающее впереди, только открытия, красиво разворачивающиеся прямо перед жадными глазами, готовые принять все, что ждет дальше…

ГЛАВА 8

Гости начали расходиться по своим комнатам. Воздух все еще хранил следы тепла от их разговора, как будто не хотел расставаться с их веселым настроением. Среди них была Елена – нежное создание, сердце которого, казалось, было связано с самой сущностью самой природы. Сегодня вечером она найдет утешение в маленькой кроватке, приготовленной для нее Аглаей Ивановной в ее скромной, но уютной спальне. Пока Елена лежала на узком матрасе, убаюканная как усталостью, так и спокойствием, за ее закрытыми веками танцевали видения – лугов, залитых солнечным светом, и рек, которые напевали сладкие мелодии, когда текли. И все же внутри этого безмятежного кокона лежало сердце, отягощенное невысказанными страхами; завтрашний день маячил перед ней, как нежеланный призрак. Тем временем Александра на мгновение задержалась, выражая благодарность Аглае Ивановне за ее гостеприимство – бабушке, которая приняла их всех с распростертыми объятиями и безграничной привязанностью.

«Спасибо вам за вашу доброту», – тихо пробормотала она, прежде чем удалиться в свое убежище – комнату, украшенную выцветшими фотографиями, которые нашептывали истории прошлых лет.

Аглая Ивановна оставалась за столом еще долго после того, как все ушли; она бережно держала чашку в обветренных пальцах, смакуя каждый глоток, как будто в ней был не просто чай, а фрагменты мудрости, накопленной десятилетиями. Ее взгляд переместился к окну, где тени игриво танцевали в лунном свете – зрелище, навевающее воспоминания, одновременно заветные и горько-сладкие. Именно тогда Петр вышел из своего одиночества; он взял Шарика, чье присутствие приносило утешение среди бури, – и вышел на улицу в прохладные объятия ночи. Звезды мерцали над головой, как россыпь бриллиантов на бархатной ткани, когда он шел по извилистым дорожкам, обсаженным вековыми деревьями – молчаливыми свидетелями его внутреннего смятения. Завтрашний день ознаменовался важным разговором: он был полон неуверенности в своих будущих устремлениях, которые ненадежно висели на хрупких нитях, сотканных как из надежды, так и из трепета. Он глубоко вдохнул ночной воздух; он казался тяжелым, но освежающим на его коже – как будто сама природа стремилась успокоить его беспокойный дух.

«Пойдем», – он мягко поманил Шарика, когда они углублялись в объятия ночи – верный спутник трусил рядом с ним, не обращая внимания на человеческие заботы, но чувствуя каждую смену настроения, исходящую от Петра.

Сочетание легкости и серьезности полностью окутало его; в эти тихие моменты под слоями сомнений терпеливо ждали глубокие откровения. Что ждало его после завтрашнего рассвета? Восторжествует ли мужество над страхом? Пока мысли убывали и приливали, подобно волнам, набегающим на далекие берега, Аглая Ивановна допила свой чай – каждая капля была пропитана не только вкусом, но и ностальгией по давно прошедшим временам, когда мечты свободно расцветали под бескрайним небом без сковывающих их цепей. Со вздохом, эхом, отозвавшимся в тишине, сгустившейся от созерцания, она решительно поднялась со стула; возможно, сегодня вечером еще оставалась нераскрытая мудрость – одна-две истории, спрятанные среди сокровищ, собранных на протяжении жизненного пути, могли бы дать утешение или руководство, когда это было необходимо больше всего. И так получилось, что под усыпанными звездами небесами, где судьба переплела неизвестные, но тесно связанные жизни, все персонажи ступают по тропинкам, переплетенным невидимыми нитями, вплетенными в общий опыт, отмеченный резонансом смеха или печальным шепотом, уносимым нежным ветром… Их судьбы ждали раскрытия среди теней, отбрасываемых мерцающим светом свечей, освещающих не только комнаты, но и сердца, жаждущие ясности среди хаоса, окружающего их жизни. Таким образом, открылась еще одна глава в гобелене Высокого, где разговоры продолжаются еще долго после того, как наступает тишина, и даже среди неопределенности, подстерегающей на пороге рассвета, есть надежда, слабо мерцающая среди освещенных звездами снов, терпеливо ожидающая, когда рассвет снова обещает наступление дня…

ГЛАВА 9

На Улицах Петербурга шел небольшой дождь, из-за чего пальто и шляпа Петра намокли, совсем как шерсть Шарика, идущего рядом со своим хозяином. Петр прогуливался около двух часов, пока, наконец, не вернулся домой. Рухнув на кровать, он заснул, а мяч устроился на коврике рядом с ним. Наступило утро, и Аглая Ивановна уже встала, готовя кашу для гостей. Петр проснулся в восемь часов и направился на кухню, где уже сидели Александра и Елена. Александра потягивала чай, пока тринадцатилетняя Елена ела кашу с чаем.

«Доброе утро», – поприветствовал их Петр.

«Доброе утро», – ответили они в ответ.

«Когда вы пойдете навестить мадемуазель Роше?» – спросила Александра.

«Я пойду сразу после завтрака», – ответил Петр.

Аглая Ивановна подала Петру тарелку каши и чашку чая, поставив еще одну тарелку каши для Шарика. Быстро покончив с едой, Петр надел пальто и шляпу, прежде чем выйти из квартиры. Пока он шел по очаровательным улицам к дому мадемуазель Роше, неожиданные мысли закружили его в голове. Он и не подозревал, что этот визит навсегда изменит его жизнь.

На причудливых и шумных улицах Санкт-Петербурга, где воздух был пропитан бодрящей прохладой, предвещающей наступление осени, юный Петр вышел из своего скромного жилища. Его намерением было поймать извозчика – обычное желание тех, кто стремился быстро проехать по извилистым улочкам города. И все же, когда он стоял на пороге своего дома, его посетила неприятная мысль: его карманы были почти пусты – следствие безжалостных долгов его отца, которые цеплялись за их семью, как тени в сумерках.

Со смиренным вздохом Петр отказался от мечтаний о конных экипажах и отправился в путь пешком. Семья Роше жила неподалеку; всего несколько кварталов отделяли его от их жилища во внушительном многоэтажном здании, отличающемся темнозеленым фасадом – оттенком, напоминающим густые сосны, окутанные туманом. Пока он шел по мощеным улицам, вокруг суетились толпы людей – каждый был погружен в свои дела, – как будто они были простыми актерами на сцене в этой грандиозной пьесе под названием жизнь. Однако судьба часто бывает прихотлива в своих замыслах; как только Петр завернул за угол возле Казанского собора, он увидел знакомую фигуру: Ипполита Матвеевича, купца, чья репутация имела большое значение как для торговли, так и для слухов. Их взгляды на мгновение встретились, прежде чем Ипполит Матвеевич поспешно ретировался в соседнее здание. Любопытное ощущение кольнуло сознание Петра – разве этот человек не должен был заниматься делами далеко отсюда, в Казани? Но подобные размышления быстро рассеялись; его ждали более насущные заботы. Через десять минут он оказался на пороге дома Роше. Он целенаправленно поднимался по лестнице, пока не добрался до двенадцатой квартиры – номер, врезавшийся в память скорее по необходимости, чем по знакомству. Он осторожно постучал в дверь, предвкушение смешивалось с трепетом, когда она со скрипом отворилась и на пороге появилась Мария – их служанка, – пристальным взглядом оценивающая нежданного посетителя.

«Кого вы ищете?» – спросила она с вежливым любопытством.

«Я здесь из-за мадмуазель Роше», – серьезно ответил Петр.

«Входите», – Мария сделала грациозный жест, прежде чем позвать: «Господин Белов!», когда они вошли в залитую солнцем гостиную, обставленную изящной мебелью и яркими цветочными композициями, которые придавали тепло в остальном строгой комнате.

Мадмуазель Роше подняла взгляд со своего места у окна – ее лицо просветлело от удивления, когда в чертах появилось узнавание.

«А! Вы, должно быть, сын Льва Николаевича! Я рада познакомиться с вами», – воскликнула она с неподдельной жизнерадостностью, слегка окрашенной печальными нотками.

«Да», – тихо сказал Петр; непрошеные воспоминания нахлынули на него – смех, которым делились родители, теперь смолк навсегда – «Я пришел с новостями, к сожалению прискорбными».

Выражение лица Анны неуловимо изменилось; сочувствие мелькнуло в ее голубых глазах, отражающих глубины, подобные лазурному морю под золотым солнечным светом.

«Я глубоко опечалена, услышав такие новости о ваших родителях», – грустно сказала Анна.

Петр серьезно кивнул, но продолжал пробираться сквозь этот лабиринт приличий и деликатности: «Могу ли я поинтересоваться… что побудило моего отца заинтересоваться вами?»

Ее лицо на мгновение омрачилось, как будто она вспомнила горько-сладкие воспоминания, давно похороненные под слоями времени и обстоятельств.

«Ваша семья погрязла в значительных долгах, – осторожно начала она, но решительно продолжила, – и хотя поначалу я не знала, что существует другая женщина, которой он дорожил… когда узнала о вашей ситуации, – Анна задумчиво помолчала, внимательно изучая его реакцию, – мое сердце сжалилось над всеми вами».

Внезапная волна отвращения захлестнула Петра при этих словах – ибо как можно испытывать сострадание к тем, кто попал в такие сети? Казалось невозможным, что кто-то может испытывать привязанность к кому-то настолько погрязшему в безумии, однако доброта Анны манила его ближе, как мотыльков, слетающихся на пламя.

«Вы обладаете большой эмпатией», – неохотно сказал он на фоне растущего внутри него конфликта между восхищением и презрением к этому незнакомцу, который пробудил в нем столько эмоций, не желая причинить никакого вреда.

«Я просто стремлюсь к пониманию». Затем ее улыбка вернулась – такая же лучезарная, как весна после жестоких тисков зимы, – и в этом было что-то бесспорно пленительное в ее духе, что вызвало искры за тусклыми гранями, окружавшими сердце Петра с тех пор, как недавно случилась трагедия; возможно, даже надежда слабо мерцала среди отчаяния, притаившегося слишком близко.

Однако прагматизм взял верх над сентиментальностью, когда необходимость снова подняла голову: «Мадемуазель Роше, – начал Петр нерешительно, но, тем не менее, решительно … – Могу ли я еще раз воспользоваться вашим великодушием? Вы не могли бы дать мне пару рублей в долг?»

Анна смотрела на него насмешливо, но все же тепло, отвечая достаточно просто: «Конечно.»

Она достала несколько банкнот из богато украшенного деревянного комода поблизости – валюта поблескивала на ткани, смягчая тени на поверхностях вокруг них – как будто сама фортуна тесно обнимала их здесь, вместе, под тусклым светом, проникающим сквозь искусно выполненные узоры драпировки над головой, открывая проблески за пределами обыденного существования, скрытые за стенами, надежно удерживающие их вместе, теперь даже ненадолго окруженные тишиной, без шума или помех, присутствующих где-либо еще, кроме, возможно, облаков, лениво плывущих над головой, высоко над парящими зданиями, набирающих обороты навстречу завтрашнему дню, ожидающих авантюристов, ищущих новые горизонты впереди, постоянно движущихся вперед, всегда вперед, всегда вперед, никогда не оборачиваясь назад, уверенно, твердо направленный вперед, каждый сделанный шаг, решительно смелый, мужественно живой, полностью пробужденный, полностью осознающий, каждый вдох, резонирующий смысл, полностью постигнутый, полностью окутывающий души, переплетающийся, делящийся секретами, глубоко хранимыми давным-давно, терпеливо балансирующий, мягко расправляющий крылья, широко распахивающий возможности, бесконечные, безграничные, сияющие, ярко освещающие пути, невиданные, ранее пройденные в одиночку, одинокие путешествия, потерянные, забытые, поблекшие воспоминания возрождаются заново, родственные души неожиданно встречаются, укрепляя узы, которые со временем становятся прочнее, соединяя сердца, несломленные, стойкие, непоколебимые, вечно лелеемые во веки веков.

Благодарность пролилась наружу подобно солнечному свету, пробивающемуся сквозь грозовые небеса, окружив их обоих, на мгновение зависших в безвременье, мимолетных, но ощутимых, крепко держащих. В этот особенно свежий осенний день, когда листья падали на землю в золотистых и малиновых тонах, Анна готовила для своего дорогого гостя.

«Чай подавать?» – спросила Марья, ее верная служанка, чье сердце было переполнено непоколебимой преданностью.

«Да, милочка, подавай», – тепло ответила Анна, ее голос был подобен нежной ласке, которая успокаивала даже самую встревоженную душу.

Марья вышла из кухни с изящным фарфоровым чайником, украшенным замысловатыми синими узорами, и двумя чашками в тон, которые мерцали в мягком свете, просачивающемся сквозь кружевные занавески. Она разложила их на маленьком круглом столике, покрытом белой скатертью, – святилище для их совместных моментов.

«Присаживайтесь», – поманила Анна, указывая на стул напротив себя.

Петр – занял свое место за столом. Окружающий мир, казалось, исчез, когда Марья налила ему в чашку дымящийся чай; его аромат наполнил его теплом, напоминающим о детских удобствах, утерянных временем.

«Мм», – одобрительно промычал он, сделав первый глоток.«У вас вкусный чай.»

Глаза Анны заискрились от его комплимента; больше всего на свете она любила делиться своими кулинарными изысками – это отражение не только мастерства, но и самой любви. «Отец покапает его у одного купца, Ипполита Матвеевича кажется,» застенчиво ответила она, глядя в сад, где солнечный свет мерцал среди теней, словно смех. При упоминании Ипполита Матвеевича – купца, известного как своей проницательностью, так и эксцентричностью, – Петр почувствовал, как невольная дрожь пробежала у него по спине. В его воображении возникали образы, наполненные рассказами, которые шептались за закрытыми дверями об особенностях Ипполита Матвеевича и его переменчивом темпераменте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.