Аллен Фрэнк Чу
Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции

Посвящается памяти более чем 23 000 финнов, которые отдали жизни в Зимней войне за свободу своей страны…

ALLEN FRANK CHEW

THE WHITE DEATH

THE EPIC OF THE SOVIET – FINNISH WINTER WAR

Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции ⁄ Чу Аллен Ф., Пер. с англ. В.В. Найдёнова. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2024

© Перевод, «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Славься, двор, со всем народом,
С теми храбрыми мужами…

Калевала, руна XXV[1]

Тем, кто помнит, как западные журналисты освещали советско-финскую Зимнюю войну 1939–1940 гг., знаком миф о том, что финны в этих репортажах предстали «сверхчеловеками», бесстрашными, убийственно эффективными защитниками западной цивилизации от жестокой, безбожной, безрассудной коммунистической орды, которая превосходила их числом пятьдесят к одному. Лозунг «один финский солдат стоит десяти русских» был лишь одним из проявлений подобного эмоционального настроя. Как и большинство мифов, этот содержит элементы как фактов, так и чистого вымысла.

Настоящее исследование основано на интервью с ветеранами, занимавшими важные военные посты, на материалах официальных финских архивов и достаточно скудных советских источниках по данной теме. Будучи в профессиональном отношении скептически настроенным историком, я намеренно копался в финском «грязном белье»: сомнительных личностях, социальных противоречиях и откровенных записях, не предназначенных для публикации. В поисках правды натыкался на случаи измены, трусости, некомпетентности и прочих человеческих недостатков среди финнов. Но при этом обнаружил и ряд случаев героизма среди солдат Красной армии. И все же, как бы глубоко я ни вникал в те события, я по-прежнему поражаюсь степени достоверности упомянутого журналистского мифа. В то время как истинная картина большинства войн – это, по сути, исследование оттенков серого, данная война представляет собой в основном черно-белый контраст.

Эпиграфы к главам взяты из национального финского эпоса «Калевала». Это название, которое можно перевести как «Земля героев», как нельзя лучше подходит для Финляндии той бессмертной зимы…

Введение
Необъявленная война

Кто воюет без причины,
Сгоряча вступает в битву,
Тот и жизнь в войне теряет,
Тот в сраженье погибает…

Руна XXXVI

В двадцать минут десятого утром 30 ноября 1939 года советский бомбардировщик, пролетая над Хельсинки, сбросил пропагандистские листовки. Через несколько минут другие самолеты в ходе первого из многих разрушительных налетов на Виипури, второй по величине город Финляндии, доставили куда более смертоносные послания¹. Ранее в то роковое утро артиллерийские, танковые, пехотные и авиационные соединения Красной армии нанесли удары по многочисленным опорным пунктам вдоль 900-мильной советско-финской границы – от Петсамо на берегу Северного Ледовитого океана до района Териоки на берегу Финского залива. Застигнутые врасплох превосходящими силами противника, финские пограничники на крошечных пограничных заставах, большинство из которых даже танков никогда в своей жизни не видели, быстро погибали, попадали в плен или бежали…

В то же утро пожилой человек спокойным и решительным шагом вышел из своего дома в фешенебельном дипломатическом районе Хельсинки и направился в канцелярию Генерального штаба, а затем в президентский дворец. Маршал К.Г.Э. Маннергейм, отозвав свое прошение об отставке с малоприятного поста председателя Совета обороны в правительстве, ориентированном целиком на экономику, был немедленно назначен главнокомандующим вооруженными силами Финляндии. И именно ему была вверена на тот момент весьма неопределенная судьба его страны². Он уже не в первый раз был призван защищать Финляндию от советских войск – и не в последний…

В своем тщательно охраняемом кабинете за стенами старинного Московского Кремля Сталин уверенно ждал победных докладов, которые должны были передавать его полевые командиры через штаб Ленинградского военного округа. Несколько советских бомб, несколько танков, несколько пропагандистских листовок – и непопулярное буржуазное правительство «белофиннов» будет свергнуто! Финский пролетариат вновь поднимется и возобновит гражданскую войну там, где он сделал паузу в 1918 году, но на этот раз народ встретит могучую Красную армию первого в мире социалистического государства как своего союзника и освободителя. Всего несколько дней – и доблестные советские войска вступят в Хельсинки, где будет подписан мирный договор с советским правительством Финляндии…

У Сталина были основания верить в эту фантазию. Корреспондент ТАСС в Хельсинки сообщал, что «угнетенные» рабочие Финляндии явно предрасположены к новой революции и нужна лишь маленькая искра, чтобы перевести их потаенный классовый антагонизм в открытый конфликт³. Депеши Деревянского, советского посла в финской столице, лишь подтверждали прогнозы ТАСС. Посол даже подтвердил эту оценку во время переговоров в Кремле, которые были сорваны месяцем ранее. Но, как и большинство советских бюрократов, он сообщал только то, что хотел слышать Сталин, и финская разведка была в курсе этих ложных сообщений. Деревянский сильно занервничал, когда полковник Паасонен, военный советник финской делегации, прямо спросил его – в присутствии Сталина, – правду ли он говорит⁴.

Советский диктатор на семи различных встречах в октябре и начале ноября лично пытался убедить финских делегатов уступить его требованиям, но они прервали переговоры, ответив отказом. Как лаконично заметил непокорным финнам комиссар иностранных дел Молотов, «политики сделали все, что могли. Теперь дело за военными»⁵.

Сталин, очевидно, ожидал парада победы, а не серьезной битвы. Начальник Генерального штаба Красной армии Шапошников был настроен менее оптимистично; предвидя упорное сопротивление финнов, он представил Главному военному совету план, предусматривавший обширную подготовку и привлечение частей, собранных со всей страны. Сталин высмеял этот план, и задача по борьбе с «финскими реакционерами» была возложена на один лишь Ленинградский военный округ⁶. К тому времени Красная армия уже успела за несколько дней завоевать Польшу, страну, население которой в восемь раз превышало население Финляндии. Конечно, поляки были ослаблены предыдущим вторжением Гитлера 1 сентября 1939 года, положившим начало Второй мировой войне, но скорость и результаты советского наступления, предпринятого 17 сентября, выглядели впечатляюще. Ценой всего 737 погибших Красная армия присоединила к СССР 196 000 квадратных километров и 13 миллионов новых подданных⁷.

Все началось 23 августа, когда Молотов и министр иностранных дел Гитлера фон Риббентроп подписали договор, разделивший Восточную Европу между Германией и Советским Союзом. Советская часть трофеев включала в себя Восточную Польшу и территории Латвии, Эстонии и Финляндии. Секретный протокол договора был изменен 28 сентября, и к советской сфере влияния в обмен на изменения в разделе Польши добавилась большая часть Литвы. Крохотные прибалтийские страны склонились перед неизбежным, и к 10 октября каждая из них подписала договор, предоставляющий СССР право размещать на своей территории войска и самолеты. В случае с Эстонией и Латвией советский Балтийский флот также получал базы у их берегов. Финское же правительство проявило упрямство. Оно не отреагировало ожидаемым образом на приглашение Молотовым 5 октября посетить Москву для обсуждения «конкретных политических вопросов». В то время как прибалтийские страны подписали предложенные им договоры в течение недели, финские делегации торговались с 12 октября по 9 ноября и даже после этого ничего не подписали⁸.

Карта 1. Финляндия в 1939 г.

Якобы опасаясь англо-французского нападения через Финский залив и финскую территорию, а также ссылаясь на возможность нападения своего нового германского «друга», советское правительство потребовало перенести границу на Карельском перешейке на расстояние около 20 миль от Виипури и снести укрепления на перешейке. Кроме того, финнам предлагалось уступить острова Суурсаари, Лавансаари, Тютярсаари и Койвисто в Финском заливе, а также западную часть полуострова Рыбачий на арктическом побережье. В обмен на эти стратегические районы Сталин обещал уступить примерно вдвое больше территории, не имеющей военного значения, в диких районах центральной приграничной области. Наконец, советское правительство потребовало 30-летнюю аренду полуострова Ханко с правом разместить там пятитысячный военный контингент⁹.

Финское правительство было готово пойти на компромисс в вопросе о границе на Карельском перешейке и уступке некоторых островов и части Рыбачьего, чего добивались Советы. В конце концов Сталин заявил, что, возможно, согласится принять некоторые острова у полуострова Ханко взамен материковой базы. Но советские части, размещенные к юго-западу от Хельсинки, все равно представляли бы серьезную угрозу для слишком растянутых сил обороны Финляндии. А разрушение укреплений на перешейке ликвидировало бы единственную важную линию обороны Финляндии, оставив без прикрытия главные населенные и промышленные центры страны. Если такие уступки делаются в ущерб обороноспособности, спрашивали себя обеспокоенные финны, то как они смогут противостоять более экстремальным требованиям Советов в будущем? Зашедшие в тупик переговоры 9 ноября безрезультатно завершились, а 13-го числа финская делегация отбыла из Москвы в Хельсинки¹⁰.

После двухнедельного дипломатического затишья спокойствие было нарушено 26 ноября обстрелом советскими войсками деревни Майнила, расположенной в непосредственной близости к границе. Воспользовавшись этим прозрачным предлогом и проигнорировав предложение Финляндии о совместном расследовании инцидента, советское правительство 28 ноября денонсировало советско-финский договор о ненападении, а на следующий день Москва разорвала дипломатические отношения с Хельсинки¹¹. Хотя 29-го числа нападению подверглись финские пограничники на крайнем севере в Петсамо¹², финны восприняли это как очередной пограничный инцидент. Однако массированные удары 30 ноября уже не оставили никаких сомнений…

Так внезапно разразилась одна из самых драматичных войн современности – война, которая преподнесла неприятные сюрпризы и Сталину, и маршалу Маннергейму. Какая вера или глупость побудила народ численностью менее четырех миллионов человек даже попытаться оказать военное сопротивление, когда в нее вторглась армия страны, насчитывающей более 183 миллионов подданных?¹³ Что за человек был этот маршал Маннергейм, чтобы в возрасте 72 лет ему доверили столь непосильную ношу? И каковы, по мнению историков, дебет и кредит этой короткой, но смертоносной войны, начавшейся в последний день ноября 1939 года?

Глава 1
Дуракам закон не писан

Ведь пришло лихое время…

Руна III

Хотя вторжение не стало полной неожиданностью, масштаб и интенсивность первых наступательных действий противника стали шоком для финского Генерального штаба. Четыре советские армии задействовали шестнадцать из девятнадцати имевшихся в наличии дивизий, при поддержке 1700 танков и многочисленной артиллерии. Им противостояло всего девять меньших по численности финских дивизий с устаревшей артиллерией и незначительным количеством бронетехники – это было все, что могли выставить финны. Еще более тревожным был тот факт, что более половины советской пехоты с четвертью танков практически без сопротивления продвигалось по пустынным дорогам от Ладожского озера до Ледовитого океана. Финская армия серьезно недооценила те силы, которые противник смог развернуть в регионе, считавшемся полностью зависимым от железной дороги Мурманск – Ленинград (в основном одноколейной) и примитивных грунтовых дорог, уходящих на 50—150 миль от железной дороги до границы. Как следствие, на протяжении самых северных 600 миль советско-финской границы имелось всего девять слабых соединений прикрытия размером с батальон или даже меньше, чтобы противостоять советским войскам, которые почти через каждую пограничную дорогу бросили в наступление не менее дивизии. Эта неожиданная ситуация, по словам маршала Маннергейма, «превзошла наши худшие опасения»¹.

Понятно, что эти колонны быстро продвигались вперед, преследуя безнадежно уступающих в численности защитников. Поскольку противотанковые средства, как правило, отсутствовали, один только взгляд на русские танки во многих местах вызывал панику. Изначальная уверенность в своих силах на фронте была не намного выше: памятуя о нацистско-советском блицкриге в Польше тремя месяцами ранее, многие сомневались в возможности успешного сопротивления. Ходили даже разговоры о том, что русские танки прорвут основные оборонительные сооружения и достигнут Виипури всего за пару дней. Кроме того, скорый воздушный налет на Хельсинки порождал в головах настоящий ужас. За первым пропагандистским налетом с листовками последовала бомбардировка оборонительных сооружений порта, а днем пятнадцать низколетящих средних бомбардировщиков (СБ) нанесли удар по самому центру города. В суматохе мчащихся карет скорой помощи и пожарных машин, горящих зданий и измученных сотрудников гражданской обороны начался массовый исход из города беспомощных мирных жителей, и несколько дней все дороги, ведущие из столицы, были забиты толпами беженцев. Ужас усилился вечером, когда широко распространился слух о советском ультиматуме, требующем полной капитуляции к 3 часам ночи. В противном случае, как утверждалось, Хельсинки будет уничтожен. Для тех, кто знал хоть что-то о численности красных бомбардировщиков, а также для тех, кто мог об этом лишь догадываться, подобная угроза была слишком правдоподобной. В этот слух неизвестного происхождения поверили, и ему дал толчок сотрудник Финского пресс-бюро².

Сразу же стали очевидны цели Красной армии: лишить Финляндию иностранной помощи, захватив арктический порт Петсамо и разорвав единственное железнодорожное сообщение со Швецией через Кеми или Оулу (что, кстати, рассечет Финляндию надвое по узкой «талии» в верхней части Ботнического залива); обойти северный берег Ладожского озера на широком фронте, чтобы достичь основной железнодорожной сети и обойти важнейшие оборонительные сооружения Карельского перешейка, одновременно атакуя эти оборонительные сооружения мощными бронетанковыми силами; и, наконец, прорваться к населенным пунктам Южной Финляндии, включая Хельсинки, и таким образом захватить всю страну³. В первые мрачные дни декабря обеим сторонам казалось, что эти цели скоро будут достигнуты.

С точки зрения финнов, а в конечном счете и с советской тоже, стратегическое значение наступления Красной армии в целом возрастало с севера на юг. Поэтому потеря Петсамо в первые дни войны, хотя и вызывала сожаление, была предсказуемой и не порождала излишней тревоги. Из-за своей удаленности от источников поддержки Петсамо был весьма уязвим для атаки со стороны мощной базы советского Северного флота в Мурманске. Когда советские войска атаковали с суши, моря и воздуха, финны смогли выставить лишь 10-ю отдельную роту прикрытия и одну батарею из четырех старинных полевых орудий образца 1887 года. Советская 14-я армия быстро выполнила свои первые задачи – взяла сам порт и укрепила его, дабы предотвратить вмешательство третьих сторон⁴.

Следующим важным пунктом к югу от Петсамо была столица финской Лапландии Рованиеми, добраться до которой можно было только по арктической дороге длиной 300 миль. Поскольку в этом мрачном негостеприимном краю за полярным кругом уже наступила зима, снабжение сколько-нибудь значительных сил по этой однопутной дороге, проходящей через практически необитаемые фьельды, болота и леса, было бы затруднено даже в отсутствие противника. Конечно, советское продвижение необходимо было остановить до Рованиеми, связанного железной дорогой с Кеми на берегу Ботнического залива, но потеря еще нескольких миль белой пустыни мало что меняла. После взятия Петсамо советская 14-я армия направила два полка 104-й дивизии на юг в сторону Рованиеми, в то время как отступающие финны пытались собрать достаточно сил, чтобы выстоять⁵.

Карта 2. Удары Красной армии на севере

Одновременно Рованиеми столкнулся с еще более серьезной угрозой с востока, где советские войска, базирующиеся в Кандалакше, продвигались на запад по гораздо более короткому маршруту, который проходил через деревню Салла и железнодорожную станцию в Кемиярви. Как и в других районах, осенью противник укрепил дорожное полотно от Кандалакши до границы. Когда 30 ноября 122-я дивизия советской 9-й армии перешла границу, единственными финскими войсками в радиусе ста миль были части прикрытия 18-го отдельного батальона. К 10 декабря они были вынуждены оставить Саллу, дорога на Кемиярви оказалась открыта, а захватчики находились менее чем в 100 милях от Рованиеми⁶.

Отделенные от фронта в Сала более чем 100 милями лесов и озер, другие колонны 9-й армии вторжения также продвигались к Ботническому заливу. Для командира Зеленцова, возглавлявшего 163-ю дивизию, перспективы, должно быть, выглядели и в самом деле довольно радужными. Используя недавно проложенную дорогу от своей базы в Ухте до границы у Юнтусранты, он добился полного тактического успеха, застав противника врасплох. Первоначально для обороны дороги от этого места до стратегически важной деревни Суомуссалми финны располагали лишь полусотней солдат из подразделения прикрытия. Таким образом, основные силы 163-й дивизии (81-й и 662-й пехотные полки, а также батальон танков и кавалерии), легко преодолев сопротивление, через несколько дней вышли на дорогу севернее и южнее Суомуссалми, развернувшись моторизованными колоннами в обоих направлениях. Финны ожидали, что любое наступление в этом регионе будет предпринято по более удобной дороге, которая пересекает границу у Раате, примерно в 30 милях к югу от Юнтусранты. Вместо этого южным маршрутом воспользовались только 759-й пехотный полк и разведывательный батальон дивизии, где финны разместили два взвода на блокпостах на расстоянии около шести миль друг от друга. Эти защитники, которым помогали другие местные резервисты из 15-го отдельного батальона и 4-го полевого запасного батальона, переброшенного туда из Каяани 4 декабря, ввязывались в ожесточенные бои с противником на протяжении всех двадцати пяти миль пути от Раате до Суомуссалми, но исход боя сомнений ни у кого не вызывал. К вечеру первого дня Красная армия контролировала 6 миль дороги на Раате, а 7 декабря две советские колонны соединились для захвата деревни. После этого вся 163-я дивизия была готова продолжить наступление к жизненно важному железнодорожному узлу в Оулу, расположенному всего в 150 милях к западу⁷.

Здесь, как и везде на пути наступающей Красной армии, немногочисленные дороги были забиты гражданским населением, бегущим прочь от «освобождения», о котором Советы непрерывно трубили по радио и о котором было написано в тысячах листовок. Укутанные младенцы в санях или на телегах прижимались на морозе к своим родителям, в то время как семейный скот ковылял рядом. Иногда животных сгоняли с дороги и расстреливали, чтобы освободить проходы для движения войск по узким тропам между высокими снежными валами. Тактика выжженной земли представляла собой болезненную, но разумную политику в стране, где сама природа была враждебна к захватчикам. Реакция финских солдат на эти картины была различной: от чувства безнадежной подавленности до мрачной решимости отомстить⁸.

Примерно в 60 милях к юго-востоку от Суомуссалми третья часть 9-й армии двигалась на северо-запад по двум дорогам от своей базы в Реболы, где финская железная дорога проходила менее чем в 15 милях от границы. Непосредственной целью было пересечение дорог у деревни Кухмо. Вероятно, потому, что командование 9-й армии было уверено в успехе своего наступления дальше на север в Суомуссалми, что значительно ближе к конечной цели в Оулу, оно первоначально направило в Кухмо лишь часть 54-й дивизии. Несмотря на упорное сопротивление финского 14-го отдельного батальона, к концу первой недели боев основная колонна советской дивизии оказалась в 15 милях от намеченного дорожного стыка⁹.

Более зловещими, чем все эти отдельные наступления через пустынные земли на севере, стали мощные и сосредоточенные удары 8-й армии непосредственно к северу от Ладожского озера, в районе, известном как Ладожская Карелия, в опасной близости от коммуникаций и населенных пунктов Южной Финляндии и укреплений Карельского перешейка. Хотя финский Генеральный штаб ожидал попытку флангового удара в районе северного берега озера – более того, за годы маневров в мирное время на этой местности они отрепетировали соответствующие контрудары, – они были особенно удивлены размерами задействованных здесь сил противника. Маршал Маннергейм разделял мнение своих штабистов о том, что максимальный поток, который может выдержать местная дорожная сеть, составляет три дивизии. Поэтому к началу войны на шестидесятимильном фронте к северу от Ладожского озера финны имели только IV армейский корпус, состоящий из двух дивизий и трех батальонов прикрытия. Осенью советские войска отремонтировали дороги и ускорили строительство ветки Мурманской железной дороги от главной базы 8-й армии в Петрозаводске к границе у Суоярви. Таким образом, 30 ноября Красная армия смогла перебросить через границу пять пехотных дивизий и одну бронетанковую бригаду, а по мере наращивания боевых действий развернуть в районе Ладожской Карелии еще восемь своих дивизий¹⁰.

В течение первой недели неравного боя из штаба финского IV армейского корпуса поступали лишь плохие новости. 30 ноября в районе Суоярви произошли тяжелые бои, и в темноте зимнего вечера были оставлены Леппяниеми, что в 5 милях к юго-востоку, и Салмиярви, примерно в 30 милях к северо-западу. 155-я стрелковая дивизия, продвигаясь на самом северном участке полосы советской 8-й армии, преодолевая незначительное сопротивление, наступала в направлении дорожного узла Иомантси. Южнее 139-я дивизия продвигалась к северу от озера Суоярви в направлении дороги Корписелькя – Вяртсиля. Оба наступления представляли собой чрезвычайно опасную угрозу для железной дороги Йоэнсуу – Сортавала. Маршал Маннергейм был также встревожен наступлением 56-й дивизии прямо по железной дороге из Суоярви в направлении Лоймолы. Если бы эти войска захватили Коллаа, то запланированную контратаку против дивизий, двигавшихся вдоль Ладожского озера, пришлось бы отменить. Вдоль этого берега быстро продвигалась 168-я дивизия, а также, правее нее, 18-я дивизия¹¹.

Для противостояния 139-й дивизии имелось всего около 4000 солдат оперативной группы R. Эти шаткие силы состояли из трех несвязанных частей, усиленных в первые дни войны еще одним отдельным батальоном и велосипедным батальоном РРР-7 (зимой велосипедные части использовали лыжи). Оперативная группа находилась под чересчур осторожным командованием подполковника В. Рясянена, штаб которого дислоцировался слишком далеко за линией фронта. 1 декабря штаб переместился из Вуонтеле в Ягля-ярви, хотя большая часть оперативной группы продолжала еще двое с лишним суток сражаться у реки Айттойоки – примерно в 6 милях к востоку¹².

2 декабря Суоярви пал, оперативная группа R продолжала отступать, а советские войска, двигавшиеся вдоль железнодорожной ветки из Сувилахти (станция Суоярви), судя по донесениям, были уже на полпути к Коллаа. Узнав вечером о падении района Суоярви, маршал был настолько взбешен, что отстранил генерал-майора Юхо Хейсканена от командования IV армейским корпусом, заменив его генерал-майором Юханом Хэгглундом. Главнокомандующий ожидал, что войска прикрытия смогут лучше использовать естественные элементы местности, чтобы сдержать или даже контратаковать противника. Полагая, что оборона не обладает необходимой подвижностью, он приказал на следующий день провести общее контрнаступление. В 2 часа ночи 3 декабря из IV армейского корпуса поступил приказ о полномасштабных атаках. Однако велосипедный батальон РРР-7 опоздал с выдвижением на час и сорок минут, и бои оперативной группы R на реке Айттойоки в тот день не дали результатов. Рано утром следующего дня оборонительная линия вдоль реки была прорвана, и оперативная группа продолжила отступление, а ее штаб около полудня вернулся в Толваярви¹³.

Контратака IV корпуса 3 декабря с целью отвоевать железнодорожную станцию Сувилахти и потерянные участки по обе стороны путей оказалась не слишком удачной. Один полк при поддержке четырех артиллерийских батарей продвигался вдоль железной дороги и параллельного шоссе, но у Лиете (северо-западнее Сувилахти) он столкнулся с сильными танковыми силами противника и был вынужден поспешно отступить. К 7 декабря возобновившиеся танковые атаки русских отбросили полк к Коллаа, где ему удалось закрепиться¹⁴.

Деморализация оперативной группы R продолжалась. В тщетной попытке удержать деревню Ягляярви 7-й велосипедный батальон был разгромлен и 5 декабря потерял все свои пулеметы. Непрерывное отступление – более 40 миль за неделю – грозило обернуться катастрофой: павшие духом солдаты по ошибке стреляли по своим, некоторые боялись ночных атак, многие впадали в панику при виде советских танков¹⁵. Если бы в следующую неделю финнам пришлось отступить еще на 40 миль, жизненно важное железнодорожное сообщение в Вяртсиля было бы потеряно, и отчаянная ситуация могла перерасти в катастрофическую.

Карта 3. Угроза Ладожской Карелии

Беспокойство у финнов вызывала и обстановка за линией фронта, где существовала угроза измены в их рядах. Существенную угрозу представляли и вражеские агенты. Самыми неуловимыми были финны-инкери, потомки небольшой народности, проживавшей в окрестностях Ленинграда, чья речь была неотличима от речи коренных финнов. Хотя «десканти», как прозвали вражеских парашютистов, были не столь многочисленны и не столь эффективны, как в порождаемых ими слухах, они являлись дополнительным источником беспокойства, и именно из-за них маршал Маннергейм согласился на присутствие в своей штаб-квартире телохранителя¹⁶.

Если бы какой-нибудь советский агент внимательно следил за входом во временную штаб-квартиру маршала в отеле «Хельсинки» вечером 2 декабря, то увидел бы, что туда всякий раз заходит незнакомый офицер, причем в весьма возбужденном состоянии¹⁷. Если бы он знал, что предвещает такой визит, он мог бы заслужить орден Ленина, просто застрелив этого низенького розовощекого финского полковника…

В эти первые суматошные дни тревог и тяжелых испытаний маршал Маннергейм был также обеспокоен событиями на главном театре военных действий – Карельском перешейке. На этот узкий плацдарм, связывающий Ленинград непосредственно с сердцем Южной Финляндии, СССР бросил основные силы – восемь пехотных дивизий и пять бронетанковых бригад 7-й армии¹⁸. Коммуникации на перешейке, ширина которого составляет всего от 25 до 70 миль, были лучше, чем на протяжении сотен миль границы на севере. Две железнодорожные линии связывали Ленинград с финской железнодорожной сетью (одна из них разделилась на две ветки, проходящие через большую часть перешейка), третья финская линия в центральном секторе заканчивалась в Валкъярви в 10 милях от границы, кроме того, имелось несколько приличных автомобильных дорог. Узлом этих маршрутов и логистическим центром финских войск на перешейке была старинная крепость Виипури, расположенная всего в 70 милях к северо-западу от главной советской опорной базы в Ленинграде.

Виипури (также известный как Выборг), возникший вокруг шведского замка в 1293 году, за прошедшие столетия пережил несколько русских вторжений. Окончательно захваченный в 1710 году армией Петра I, город отошел к России по условиям Ништадтского договора 1721 года. Хотя в 1809 году царь Александр 1 присоединил Финляндию в качестве автономного Великого княжества, в 1812 году он вернул провинцию Виипури под внутреннее управление Финляндии. Для финнов Виипури был одновременно городом-крепостью и символом – бастионом на пути многовекового вторжения традиционного врага¹⁹.

Предвидя, что главный удар придется именно на Карельский перешеек, финская армия сосредоточила там свои главные силы – пять фронтовых дивизий – на самых сильных позициях – так называемой линии Маннергейма. Эта система обороны протянулась примерно на 80 миль с юго-запада на северо-восток от Кюрённиеми (юго-восточнее Койвисто) на берегу Финского залива до Тайпале на Ладожском озере. В то время как линия внушала оправданное доверие, события в приграничной зоне – на участке глубиной от 12 до 30 миль между основными укреплениями и границей – вызывали серьезное беспокойство финского Генерального штаба. Здесь около 21 500 финнов, объединенных в группы U, М, L и R, получили задачу сдерживать и преследовать вражеские легионы, включавшие около 1000 танков. Хотя с первых часов на некоторых участках завязались ожесточенные бои, маршал Маннергейм считал, что многие другие хорошие оборонительные позиции финны оставили, не оказав противнику достаточного сопротивления²⁰.

После того как утреннее затишье 30 ноября нарушил интенсивный получасовой обстрел из 600 полевых орудий, было начато запланированное блицкриг-наступление по всей границе Карельского перешейка. У Финского залива 70-я дивизия застала врасплох и взяла в плен часть финских пограничников, а к ночи оттеснила прикрывающие войска группы U до восточной части города Терийоки, который вскоре получил широкую известность. Защитники взорвали железнодорожный мост (и одно это задержало продвижение советских танков на десять часов), подожгли здания и в течение ночи предприняли четыре контратаки, но на следующее утро им пришлось оставить город²¹.

Соседняя группа М отходила еще быстрее, отступив к позднему вечеру 2 декабря вплоть до окрестностей Памппалы²². Тем не менее один из ее батальонов одержал единственную на тот момент заметную финскую победу: застигнутые врасплох превосходящими силами противника, проникшими в лес у Корпикюля, он отступил через Вуоттаа к Ахиярви, где 2 декабря успешно контратаковал противника. На фоне пессимистических событий на всех остальных фронтах этот незначительный финский триумф бы намеренно выделен для поднятия боевого духа²³.

Дальше к северу, в центре перешейка, в деревне Липола, 30 ноября разгорелись упорные бои за каждый дом.

Карта 4. Карельский перешеек

Бои на этом участке были настолько жаркими, что у некоторых советских пехотинцев в первый же день закончились боеприпасы. При этом на линии фронта уже активно работали финские снайперы, которых удивленные захватчики прозвали «кукушками»²⁴.

В районе Ладожского озера Советы в первую же ночь захватили деревню Метсяпиртти. Успешное продвижение советского полка сопровождалось вводом в бой тяжелых танков, которые на этом этапе войны использовались редко. Контратака финской группы R-2 декабря ни к чему не привела, и к следующему дню советский полк достиг берегов озера Суванто и реки Тайпале²⁵.

Ближе к вечеру 2 декабря штаб Армии Карельского перешейка под командованием генерал-лейтенанта Эстермана получил два тревожных донесения из штаба II армейского корпуса (обороняющего юго-западную половину перешейка, под командованием генерал-лейтенанта Эхквиста). В одном из них сообщалось о высадке противника в Пуумале на побережье Ботнического залива, в тылу у правого фланга войск прикрытия. На основании этого донесения генерал Эхквист приказал группе U отступить в район Уусикиркко. В другом донесении говорилось, что вражеская танковая колонна вошла в деревню Сормула, расположенную недалеко от основных позиций в центре Карельского перешейка, и тем самым рассекла пограничную зону надвое. В связи с этим генерал Эстерман приказал III армейскому корпусу (части на северо-восточной половине перешейка, которыми командовал генерал-майор Хейнрике) отвести свой левый фланг, группу R, в район озера Суванто. Оба фланга были отведены так поспешно, что, когда впоследствии выяснилось, что донесения не соответствуют действительности, оказалось невозможным выполнить приказ маршала Маннергейма о возвращении утраченных территорий. Таким образом, местность, обеспечивавшая хорошие оборонительные возможности, досталась захватчикам просто так, без боя, и у маршала появилась еще одна причина для того, чтобы в ту мрачную ночь 2 декабря сделать по телефону строгий выговор своим подчиненным. Происхождение этих ложных донесений так и не было установлено – это могли быть измена, советская фальсификация или просто результат путаницы²⁶.

Вечером 3 декабря Генеральный штаб был переведен – в соответствии с существующими чрезвычайными планами мирного времени – из столицы в маленький городок Миккели в краю озер²⁷. Превосходно связанный с основными театрами военных действий, Сен-Мишель (как его называли шведы) имел весьма удачное расположение. Поскольку это место являлось последней штаб-квартирой маршала во время гражданской войны в 1918 году, с переездом была связана определенная ностальгия, возможно, даже некая неосознанная символика – святой Михаил, ангел-хранитель, победитель сатаны.

По мере того как продолжался стремительный отход финских войск, 4 декабря главнокомандующий по пути в Миккели заехал в штаб генерала Эстермана в Иматре, куда также был вызван генерал Эхквист. Возмущенный тем, что Эстерман не выполнил его приказ о переброске на фронт армейских резервов, маршал Маннергейм выразил свое недовольство в весьма недвусмысленных выражениях. Как пишет в своих мемуарах Эстерман, во время его беседы с маршалом поднимался вопрос об отставке. Среди других последствий этого бурного визита – директива от 8 декабря группам U, М и L о подробных письменных докладах по всем боевым операциям с 30 ноября по 6 декабря²⁸.

Расхождение во взглядах на роль войск прикрытия возникло еще до начала боевых действий. В директиве Эстермана от 25 октября командирам корпусов говорилось, что эти войска «возможно, даже слишком сильны», и он приказал не задействовать их в решающих сражениях. Очевидно, их задачу он рассматривал в ее первоначальном ограниченном формате – задерживать продвижение захватчика до тех пор, пока не будут подтянуты резервы, которые и заполнят основные оборонительные позиции. Поскольку линия Маннергейма уже была укомплектована гарнизонами во время предвоенной мобилизации, генерал считал, что упорная оборона передовой зоны с риском больших потерь неоправданна. Маршал же Маннергейм, напротив, хотел, чтобы войска прикрытия держали «максимально эффективную оборону гораздо ближе к пограничному району», используя достаточно крупные силы, чтобы наносить противнику большие потери, при этом максимально используя оборонительные преимущества данной местности и уже построенные там полевые укрепления (его мнение содержалось в директиве штаба Эстермана от 3 ноября, которая была подтверждена в уточняющем письме от 10 ноября). Несмотря на некоторые передислокации, проведенные по приказу Эстермана 22 ноября, к началу войны финская группировка войск все еще не соответствовала чаяниям маршала. Проблемы, присущие обороне приграничной зоны, усугублялись реорганизацией командного состава незадолго до начала войны. В результате этих изменений возникла некоторая неопределенность в отношении соответствующих задач (и значительные трения) между Армией Карельского перешейка (Эстерман) и подчиненными ей корпусами, особенно II корпусом Эхквиста²⁹.

Как прямой результат совещания в Иматре 4 декабря, 5 и 6 декабря было оказано более упорное сопротивление, включая опустошительные ночные рейды, ориентирами для которых служили разведенные костры в лагерях противника. Часть войск, развернутых на линии Маннергейма, также участвовала в ожесточенных боях этих двух дней. Однако к тому времени большая часть приграничной зоны была уже потеряна, и войска прикрытия мало на что могли рассчитывать. 6-го числа советскому правому крылу удалось переправиться через реку Тайпале и захватить хутор Коукунниеми. По их собственному признанию, в этом бою наступающие понесли большие потери, и в ту ночь им пришлось отразить десять финских контратак. Позиции в Коукунниеми располагались в низменных лугах в подковообразной излучине реки и подвергались опустошительному обстрелу с главных финских позиций на командных высотах, расположенных к северо-востоку оттуда³⁰.

Заявление советских войск о прорыве «главной линии обороны» вдоль Вуоксинской водной системы 6 декабря было обманчивым, но советские танки все же ненадолго проникли вглубь другого участка, достигнув 7-го числа окраин деревни Сумма. На этом этапе большая часть измотанных боями войск прикрытия была отведена в тыл через основные позиции. Как и опасался маршал, отступление от границы оказалось слишком поспешным, что вызвало некоторую панику, но ее все же удалось погасить, и линию Маннергейма смогли удержать от прорыва³¹.

Поражения и деморализация личного состава в эти дни почти всегда были связаны с появлением вражеских танков, которые с грохотом проносились по приграничной полосе. Неумолимое приближение этих механических чудовищ, извергающих смертоносный огонь из пастей своих пушек и пулеметов, вызывало у незадачливого пехотинца, вооруженного лишь винтовкой, чувство отчаяния и ужаса. С таким же успехом голый дикарь, вооруженный лишь хлипким копьем, мог противостоять грозному носорогу. Во время первого раунда единственным оружием финнов против бронетехники были мины, полевая артиллерия и около сотни 37-мм противотанковых пушек «Бофоре». Эти противотанковые орудия шведского производства, в основном находившиеся на вооружении Армии Карельского перешейка, оказались весьма эффективны против советских легких танков Т-26, которые обычно применялись в декабрьских боях. Однако «Бофорсов» было слишком мало, и эти пушки были слишком тяжелыми и громоздкими для быстро меняющейся обстановки в приграничной зоне. Хотя к 5 декабря «Бофорсами» и обычной артиллерией было подбито 80 танков, а многие другие подорвались на минах, на смену им вводились в бой другие, и измотанным финским войскам казалось, что этим русским танкам нет числа. Простое оружие, позволявшее справиться с танком отдельном солдату, – знаменитый «коктейль Молотова», который финны по иронии судьбы назвали в честь ненавистного советского комиссара иностранных дел, – стало доступно лишь после того, как большая часть приграничной зоны была потеряна³².

На исходе первой недели войны в Миккели царила атмосфера тревоги: враг по-прежнему наступал по всей восточной границе, и на нескольких разрозненных участках финские войска находились на грани поражения. Их офицеры, в большинстве своем неоперившиеся резервисты, которых всего несколько недель назад мобилизовали из мирных контор, школ, ферм и магазинов, еще не вполне осознали, что происходит, и зачастую их реакция на массированное наступление советских войск оказывалась слишком медленной и неправильной. Они больше думали о безопасности своих людей, о надежности коммуникаций, о подкреплениях и указаниях вышестоящих инстанций, нежели чем о смелых контратаках и лихих фланговых маневрах. То, что в сложившихся обстоятельствах это была вполне естественная реакция, не вызывает сомнений. Но для маршала Маннергейма было столь же бесспорным, что эту пассивную позицию необходимо было немедленно развеять, чтобы эпидемия паники не охватила армию и весь народ и не привела к отказу от борьбы еще до того, как она началась³³.

Осознавая свое огромное превосходство в живой силе и вооружении, советские лидеры в начале кампании излучали явный оптимизм. Заместитель наркома иностранных дел Потемкин 30 ноября признался французскому послу, что все закончится «через четыре-пять дней» и Красная армия займет Хельсинки³⁴. Заместитель наркома обороны Кулик приказал начальнику артиллерии Красной армии готовиться к войне максимум на двенадцать дней³⁵. В приказе, найденном у убитого в начале декабря советского офицера, войска предупреждались о том, чтобы ни в коем случае не нарушать шведскую границу³⁶.

Этой исключительной уверенностью в скорой победе объясняются и нехарактерно поспешные действия Сталина по созданию народного правительства Финляндии в приграничном городе Терийоки 1 декабря. В шесть часов вечера радио Москвы, которое впервые сообщило советской общественности о начале войны всего сутками ранее, объявило о формировании нового правительства и заявило, что оно будет переведено в Хельсинки, как только город будет освобожден. Марионеточным президентом (и министром иностранных дел) этой «народной республики» стал Отто В. Куусинен, ссыльный лидер Финской коммунистической партии, проведший годы после неудавшегося красного восстания 1918 года на службе у Коммунистического интернационала. Маури Розенберг, вице-президент (и министр финансов), бывший член финского парламента, также много лет работал в Москве. Ради такого «гамбита» Сталин даже пожертвовал личным престижем. На первых страницах выпусков «Правды» и «Известий» от 3 декабря он был изображен свидетелем подписания Молотовым и Куусиненом «исторического» договора о взаимопомощи и дружбе между их правительствами. Естественно, этот договор предоставлял СССР все территориальные уступки, которых он ранее требовал от законного правительства Финляндии³⁷.

Советская самоуверенность коренилась не только в очевидном военном превосходстве, но и в бурной социальной истории молодой Финской республики. Когда в декабре 1917 года финны наконец добились независимости после шестисот лет шведского и столетия российского господства, в январе – мае 1918 года они сразу же окунулись в кровавую гражданскую войну (см. карту 16). Причины этой трагедии не имеют прямого отношения к данной теме, но некоторые ее последствия вполне уместны. Как обычно бывает в гражданских войнах, зверства совершались обеими сторонами, и, как обычно бывает, ненависть проигравших длилась дольше, чем ненависть победителей. Отто Куусинен был как раз одним из десятков тысяч тех проигравших…

Вероятно, никто и никогда не узнает точно, сколько финских красногвардейцев было расстреляно в плену или умерло от голода в лагерях для заключенных после войны. По разумным оценкам, речь идет о 8380 казненных и примерно о таком же количестве случаев голодной смерти. Это, конечно, не идет в сравнение с массовыми политическими убийствами, совершенными ранее радикальными финскими марксистами и их большевистскими пособниками из русских гарнизонов в Финляндии. Но об этом никогда не забывал каждый пятый финн, который по-прежнему считал себя коммунистом, даже после того, как в 1930 году деятельность Коммунистического фронта была объявлена вне закона. В 1930-х годах демократический эксперимент в Финляндии также подвергался нападкам со стороны шумного меньшинства правых экстремистов, среди которых наиболее известными были лидеры движения «Лапуа». В создавшейся неспокойной обстановке советская политическая иерархия рассчитывала на весьма легкую добычу³⁹.

Подобная оптимистичная политическая оценка имела очевидные военные последствия. Поскольку ожидалось, что финский пролетариат встретит Красную армию как своих освободителей, тщательная подготовка к вторжению не считалась необходимой.

Сталин не счел нужным выделить для Финской кампании первоклассные части: в результате было использовано множество плохо обученных резервистов, некоторые из которых, по их собственному признанию, умели разве что стрелять из винтовки. Финские профессиональные офицеры почти единодушно считали, что части Красной армии, с которыми они столкнулись на первых порах, были неполноценными даже по советским меркам. И как впоследствии признала сама Красная армия, люди были отправлены в морозную дикую Финляндию в декабре без надлежащего зимнего обмундирования. В то время как подразделения из северных регионов СССР лучше переносили сильный мороз, другие солдаты, выходцы из южных республик, порой замерзали насмерть даже в собственном тылу. Михаил Соловьев, бывший корреспондент Красной армии, сообщил о замерзании около 100 узбеков, таджиков и туркмен в одной из дивизий, переброшенных в Финляндию прямо из Туркестана⁴⁰.

Однако марксистское толкование внутренней обстановки в Финляндии настолько преобладало, что большинство красноармейцев все-таки верили собственной пропаганде: финское буржуазное правительство разжигателей войны намеренно спровоцировало русских, обстреляв деревню Майнила и устроив вторжение на советскую территорию (последняя версия прозвучала в репортаже Московского радио, возвестившего о начале боевых действий). Угнетенные финские рабочие присоединятся к красным легионам, чтобы изгнать из страны ненавистных белофиннов. Молодой политрук Орешин 27 ноября 1939 года записал в личном дневнике, что, по его мнению, «эти свиньи [финское правительство]» откажутся отодвинуть свою границу на Карельском перешейке, как того требовал Молотов после Майнильского инцидента. На следующий день он уверенно приветствовал «величественную симфонию войны», а когда 30-го числа его подразделение произвело первый залп, отметил «шумные крики, прерывающиеся возгласами, Ура!“». Этот наивный энтузиазм в отношении «освобождения» финнов разделяли и многие другие, прежде чем они столкнулись с отрезвляющими реалиями войны⁴¹. В номере «Красной звезды» от 2 декабря сообщалось о разочаровании солдата, расквартированного со своей частью где-то в Сибири, тем, что бои закончатся слишком быстро и он не успеет принять участие в этой «исторической освободительной миссии»…

На начальном этапе большое внимание уделялось пропаганде. Финнов чествовали русские оркестры и громкоговорители, игравшие Интернационал и Марсельезу⁴². Очевидно, советские вожди помнили о стенах Иерихона, даже если забыли о Давиде и Голиафе…

Для стороннего наблюдателя, осведомленного лишь о военных ресурсах противников, советские надежды на скорую победу казались вполне правдоподобными. Советская пехота имела численный перевес на поле боя в соотношении более чем два к одному, а финская – в том числе в силу бюджетных ограничений мирного времени – испытывала острую нехватку самого необходимого снаряжения. Ниже полкового уровня, как правило, не было даже полевых радиостанций; когда телефонные провода были перебиты вражеской артиллерией, командиры потеряли связь со своими батальонами. Поначалу не хватало и таких предметов первой необходимости, как лыжи: 6 декабря 13-й дивизии, сражавшейся у Ладожского озера, не хватало 10 766 пар! В первые тяжелые недели многие дрожащие от холода резервисты не имели даже нормального обмундирования и сапог⁴³.

Хотя обмундирование красноармейцев зачастую было еще скуднее, они все-таки имели огромное превосходство в вооружении и боеприпасах. Когда начались перестрелки, то, как оказалось, патронов к стрелковому оружию у финнов хватало всего на два месяца боев, а артиллерийских снарядов и того меньше – на три недели. Советская артиллерия могла позволить себе роскошь сосредоточенных залпов, продолжавшихся по нескольку часов подряд, в то время как финнам пришлось с самого начала экономить снаряды, и у них имелось так мало полевых орудий, что на Карельском перешейке и в Петсамо использовались даже такие антикварные орудия, как 107-мм пушки образца 1887 года, которые были изготовлены еще до изобретения противооткатного механизма⁴⁴.

Единственным качественным преимуществом в вооружении финнов был «Суоми» – малокалиберный, легкий и скорострельный пистолет-пулемет, идеально подходивший для лесных боев; его цилиндрический магазин вмещал 70 патронов. Советские части в Финляндии получили пистолеты-пулеметы только в феврале 1940 года, хотя в начале 1930-х годов их армия испытала пистолет-пулемет «Суоми» и в итоге отказалась от него, что стало недальновидным шагом. Но поставки даже этого оружия финского производства были ограничены: на каждую финскую дивизию было выделено всего 250 единиц⁴⁵.

Красная армия располагала тысячами современных танков и бронемашин; у финнов было всего 28 устаревших танков «Рено» и несколько «Виккерсов», из которых лишь 13 имели вооружение. Ситуация с авиацией была аналогичной: около 150 финских самолетов, включая устаревшие модели с открытыми кабинами, противостояли советскому воздушному флоту, который к началу Финской кампании располагал армадой в 800 самолетов и имел большой резерв для других регионов⁴⁶.

Если первоначальный расклад уже был явно не в пользу финнов, то перспективы восполнения боевых потерь казались еще более обескураживающими. СССР, бешеными темпами ускорявший реализацию третьего пятилетнего плана, уже являлся промышленным гигантом, с множеством военных предприятий. Имея над финнами преимущество в рабочей силе более чем 40 к 1, его трудовые ресурсы и вооруженные силы могли при необходимости сокрушить своего крошечного соседа одной лишь численной массой.

Однако положение финнов не было совсем уж безнадежным: они обладали некоторыми неосязаемыми «активами», которые частично компенсировали их сугубо материальные изъяны. Главными из них были беспрецедентная степень социального единства и мужественная решимость во что бы то ни стало сохранить с таким трудом завоеванную независимость. 1 декабря, в тот самый день, когда Москва объявила о создании призрачного правительства Куусинена, в Хельсинки был сформирован национальный коалиционный кабинет. Принятие портфеля министра иностранных дел Вяйнё Таннером, активным лидером социал-демократов, который в 1919 году подвергался допросам со стороны правого правительства, символизировало о единении всех классов общества⁴⁷.

«Народное правительство» Куусинена не только не разделило общественное мнение, но, как ничто другое, сплотило его. Финны всех политических убеждений теперь понимали, что речь идет не просто о какой-то территориальной уступке, а о фактическом выживании Финляндии как независимой нации. Даже подавляющее большинство коммунистов встало на защиту своей страны. Ветераны Красной гвардии 1918 года в большом количестве уходили добровольцами на фронт или для выполнения задач гражданской обороны. Типичной была реакция генерала Эхквиста, скрывавшего от последнего свои коммунистические пристрастия. А после вторжения советских войск он в сердцах воскликнул: «Для меня это уж слишком!» Даже Арво Туоминен, генеральный секретарь Финской коммунистической партии, находившийся в то время в Стокгольме, порвал со Сталиным и отказался возглавить запланированное для Финляндии марионеточное правительство⁴⁸.

Среди коммунистов, конечно, осталось некоторое количество убежденных сталинистов, но их подрывная деятельность была малоэффективной. В 1939 году сорок человек были осуждены за государственную измену, а пятнадцать – за измену родине⁴⁹. Еще какое-то количество перешло на сторону Красной армии во время войны.

Общий настрой был, пожалуй, скорее антирусским, нежели антикоммунистическим. Во многих семьях еще живы воспоминания о бессмысленных репрессиях, которым законопослушные граждане автономного Великого княжества подвергались со стороны правительства последнего царя России Николая II. Знатоки истории могли бы привести множество более ранних примеров русской агрессии. Маршал Маннергейм в своем первом приказе финским солдатам задел многих за живое, отметив, что «наш многовековой враг снова вторгся в нашу страну… Мы сражаемся за родину, веру и страну». Хотя такое высказывание вряд ли могло отражать его личные чувства (он был убежденным антикоммунистом, но с симпатией относился к Российскому государству, которому служил тридцать лет до революций 1917 года), оно выражало преобладающие настроения народа. Другие повторяли слова маршала более искренне; например, боевой приказ, продиктованный командиром батальона перед решающим боем под Толваярви 12 декабря, начинался словами: «Наш традиционный враг напал на нашу страну…»⁵⁰

Финны также извлекли выгоду из того, что их противник телеграфировал о своем ударе. Последствия вызова из Москвы 5 октября стали очевидны еще до начала переговоров 12-го числа; за это время последняя из крошечных прибалтийских стран, Литва, поддалась советскому напору и подписала договор, аналогичный тому, который только что заключили Эстония и Латвия; в соответствии с ним Красной армии предоставлялись базы на территориях этих государств, предвещая – десятью месяцами позже – их полное подчинение и включение в состав СССР. Осознав свою опасность, финны немедленно начали подготовку, которая исключала возможность стратегической неожиданности; Красная армия могла надеяться на не более чем локальную тактическую неожиданность от подлого нападения.

6 октября началась переброска частей регулярной армии в жизненно важный район перешейка для выполнения функций войск прикрытия. На следующий день часть резервистов была мобилизована под дипломатичным предлогом «дополнительного обучения резервистов (YH)».

Дополнительные резервы были призваны 10 октября. К моменту советского наступления 30 ноября мобилизация и концентрация сил обороны были почти полностью завершены. Как отмечал маршал Маннергейм:

«В значительной степени наша оборонительная борьба началась в более благоприятных условиях, чем мы смели ожидать. Кошмаром Генерального штаба в течение последних двадцати лет была проблема, как наши слабые войска прикрытия смогут удержать ворота на Карельском перешейке, пока основные силы полевой армии не займут свои позиции.

Теперь ситуация была иной – можно почти с уверенностью сказать, что первый раунд мы выиграли. Прикрывающие войска, как и полевая армия, были своевременно и в лучшем порядке направлены на свои участки. В течение четырех – шести недель мы смогли завершить обучение и оснащение войск, ознакомить их с местностью, продолжить строительство полевых укреплений, установить мины и минные поля. Таким образом, однородность частей стала сильно отличаться от того, что обычно бывает в спешно отмобилизованных войсках, с ходу брошенных в бой. Эти обстоятельства были рассчитаны на то, чтобы породить спокойствие и уверенность перед предстоящими нам испытаниями»⁵¹.

Гражданское население также было подготовлено к предстоящим мрачным временам. 10 октября правительство обратилось с призывом к добровольной эвакуации из крупных городов и выделило для этого специальные поезда и автобусы. В Хельсинки к середине октября были закрыты университет, государственные школы и фондовая биржа. В городах были устроены бомбоубежища, чтобы защитить тех рабочих и служащих, которые не могли уехать в относительно безопасную сельскую местность. Был введен запрет на алкоголь – радикальная мера для финнов! Однако к концу ноября некоторые из этих мер предосторожности были отменены, поскольку люди привыкли жить в состоянии затяжного кризиса⁵².

Помимо регулярной армии и резервных частей, в период YH[2] финны мобилизовали свою уникальную организацию «Suojeluskunta» – «Гражданская гвардия», или шюцкор, и ее женскую вспомогательную составляющую.

Созданная по местной инициативе осенью 1917 года, «Гражданская гвардия» стала ядром Белой армии в войне 1918 года. Эта добровольная организация, призванная защищать Отечество и его «законный общественный строй», в мирное время проводила такие мероприятия, как стрелковые и лыжные соревнования, состязания по легкой атлетике, концерты и сбор средств на закупку оружия. В учебных программах ежегодно участвовало в среднем от 80 000 до 100 000 членов. Их командующий, генерал Мальмберг, подчинялся непосредственно президенту республики, а маршал Маннергейм был почетным командиром. Значительную часть гвардейцев представляли офицеры армейского резерва. После мобилизации шюцкор служил для пополнения полевой армии, а также для обучения новобранцев и выполнения обязанностей по гражданской обороне⁵³.

Женское вспомогательное подразделение шюцкора было названо в честь Лотты Свярд, героини эпоса Йохана Людвига Рунеберга, национального поэта Финляндии. Эта легендарная патриотка отправилась вместе с мужем на Русско-шведскую войну 1808–1809 годов. Потеряв мужа в бою, осталась с войсками и помогала солдатам переносить тяготы боевых действий: перевязывала раны, возилась на кухне и всячески поддерживала боевой дух защитников отечества. Учитывая ограниченность трудовых ресурсов Финляндии, услуги 100 000 нынешних Лотт были поистине незаменимы. Они служили воздушными наблюдателями, медсестрами, операторами на коммутаторах, военными писарями, поварами, прачками и выполняли множество других задач, высвобождая мужчин для чисто воинской службы. Помогали и маленькие Лотты в возрасте от 8 до 17 лет, очень напоминавшие девочек-скаутов других стран: писали письма одиноким военнослужащим, собирали и отправляли подарочные посылки (часто просто адресованные «солдатам на фронте») и оказывали другие услуги. В ответных письмах солдаты-мужчины выражали признательность за этот неоценимый вклад в общее дело. Одним из принципов Лотт было наставление: «Не будьте показными ни в привычках, ни в одежде. Умеренность – бесценная добродетель»⁵⁴. Их униформа, очевидно призванная обеспечить целомудрие, отражала эти пуританские добродетели: толстые черные чулки, очень длинные, свободные серые платья и широкие кепки. Напротив, скромная униформа Женского армейского корпуса армии США была явно провокационной…

Еще одним важным преимуществом финского солдата была его приспособленность к специфичной окружающей среде. В стране с долгими снежными зимами и небольшим количеством асфальтированных дорог практически все финны с детства становились искусными лыжниками. Крепкие дровосеки и лесорубы чувствовали себя уверенно в любимом лесу, который занимал около 70 процентов территории страны. В довоенное время был популярен такой вид спорта, как ориентирование, в котором участники состязались в незнакомом лесу в любое время года, часто ночью, находя путь лишь по карте и компасу. Сочетание знаний леса и умения ходить на лыжах отличало финские боевые патрули, которые, двигаясь бесшумно и почти незаметно в своих белых снежных плащах, сеяли ужас в глубине вражеских порядков.

Напротив, многих красноармейцев пугали густые леса, где таилась, по их собственным словам, Белая смерть⁵⁵.

Политрук Орешин писал, что «бесчисленные хребты и холмы, покрытые лесом, озера и болота Финляндии делают ее мрачной и угрюмой страной»⁵⁶. В этом описании капитана Шевенока, воевавшего на Карельском перешейке, есть нотки благоговения:

«Нет, финские леса совсем не похожи на нашу Украину. Высокие сосны стоят все в снегу, как на картинах. Над головой – ветви, а внизу – голо, как будто ты не в роще, а в какой-то пещере с колоннами. Мерцают звезды – морозно, тихо. Снег падает беззвучно, прямо в глаза. Издалека, как длинное тягучее эхо, словно из трубы, доносится орудийная канонада»⁵⁷.

Кроме того, 60 000 финских озер вместе с болотами и реками вынуждали колонны захватчиков двигаться по узким проходам, где они становились уязвимыми для фланговых атак. В мирное время финны обучались именно такой тактике активной обороны.

Даже время года благоприятствовало защитникам страны на протяжении большей части Зимней войны. Долгие часы темноты в разгар зимы ограничивали активность значительно превосходящих воздушных сил противника. Снег затруднял передвижение механизированных колонн, но в то же время облегчал маневрирование финских лыжных патрулей. А убийственные морозы той суровой зимы – с 1828 года более низкие температуры фиксировались лишь дважды⁵⁸ – нанесли плохо подготовленной Красной армии гораздо больше потерь, чем привыкшим к местным условиям и оснащенным средствами выживания финнам. В то время как красноармейцы сотнями замерзали в ледяных окопах при температурах 30 градусов ниже нуля, финны, замаскированные в окрестных лесах, часто наслаждались теплом своих недорогих, но практичных палаток на двадцать человек, обогреваемых небольшими печками⁵⁹.

В те тяжелые дни начала декабря моральный дух финнов поддерживался также надеждой и ожиданием существенной помощи со стороны Запада, какой бы иллюзорной она впоследствии ни оказалась.

Наконец, в эти опасные часы народ с надеждой взирал на маршала Маннергейма, человека, который уже стал живой легендой. Несмотря на разногласия по поводу его политических взглядов, почти все финны разделяли твердую уверенность в его военном таланте.

Сохраняя привычное внешнее спокойствие, в течение той первой суматошной недели маршал провел немало беспокойных часов, решая, как лучше использовать свои скудные резервы для противодействия дальним ударам стремительно наступающего противника. Первоначально намереваясь сохранить все имеющиеся резервы для главного фронта на Карельском перешейке, он был вынужден вместо этого рассредоточить многие из них по частям в направлении Кухмо, Суомуссалми и Толваярви, где неожиданно сильные прорывы 8-й и 9-й армий вызывали серьезную тревогу. Кроме нескольких батальонов плохо обученных и оснащенных резервистов, а также девяти батальонов снабжения, которые были неохотно выделены в период YH для непривычной роли боевых войск, резервы главнокомандующего состояли лишь из двух недоукомплектованных дивизий – 6-й в Луумяки на юге Финляндии и 9-й в Оулу⁶⁰.

Один из трех полков 9-й дивизии, JR-26 (JR – обозначение пехотного полка), был отправлен на Карельский перешеек в период YH. 4 декабря JR-25 стал ядром бригады, которая была переброшена в Кухмо. Оставшийся полк, JR-27, находившийся в Кеми, 7 декабря получил приказ выступить в Суомуссалми; он также должен был стать ядром новой бригады⁶¹.

6-я дивизия также была раздроблена: 5 декабря 16-й полк получил приказ двигаться к Толваярви в качестве основного подразделения в составе специальной боевой группы под непосредственным командованием маршала, что свидетельствует о серьезности ситуации, складывающейся к северу от Ладожского озера. Оставшиеся два полка, JR-17 и JR-18, были направлены на усиление финских войск на главном театре военных действий к юго-востоку от Виипури⁶².

Эти поспешные переброски войск подготовили почву для самых драматичных сражений в современной истории. Хотя шансы были шаткими, в сложившейся обстановке маршал Маннергейм видел возможности для смелых контрходов. Каждый натиск врага через северные дебри сам по себе представлял серьезную угрозу, но ни одна из советских моторизованных колонн не могла взаимодействовать с колоннами на флангах, поскольку их разделяли десятки километров лесов и бездорожья. В сложившихся обстоятельствах лучшей защитой Финляндии была активная, яростная оборона. Но простого сдерживания вражеских колонн было бы недостаточно. Для того чтобы выставленные против них финские резервы могли быть впоследствии переброшены на решающий фронт на перешейке, необходимо было нанести северным частям Красной армии решительное поражение. Учитывая заметное превосходство захватчика над финскими войсками, которые требовалось приберечь для контратак, стратегия маршала была чрезвычайно смелой. Ее успешное осуществление во многом зависело от того, найдутся ли полевые командиры с достаточной решительностью и воинской смекалкой⁶³.

Глава 2
Конец туристического сезона

…Малютка изменился,
Обратился в великана,
В землю мощью ног уперся,
Головою держит тучи.

Руна II

Узнав о падении Суоярви 2 декабря, полковник Пааво Талвела поспешил в отель «Хельсинки», чтобы немедленно увидеться с маршалом Маннергеймом. Полковник возглавлял кампанию 1919 года в Ладожской Карелии, а позже подробно изучал этот регион в Финском военном колледже, который он окончил с отличием. Стратегические последствия успешного продвижения противника в этом районе были для него слишком очевидны. Если бы Красная армия захватила железную дорогу, идущую через Вяртсиля и Сортавалу к Карельскому перешейку, то под угрозой оказались бы как коммуникации IV армейского корпуса, действующего к северу от Ладожского озера, так и тылы всей линии Маннергейма.

Хотя главнокомандующий разделял беспокойство Талвелы и приветствовал его экспертное мнение, он не сразу удовлетворил его просьбы. Полковник Талвела просил дать ему командование фронтом, но в то время он выполнял ценную работу в Совете по военным материалам. Ввиду скудности резервов его предложение усилить опасный район пехотным полком JB-16 под командованием уважаемого ветерана кампании 1919 года, подполковника Ааро Паяри, также требовало дополнительного анализа¹.

В последующие дни финская оборона стремительно проседала: 3 декабря контратака оперативной группы Рясянена против советской 139-й дивизии провалилась; на следующий день импровизированные позиции вдоль реки Айттойоки были оставлены; 5-го числа пал Ягляярви, и 139-я дивизия продвинулась к Толваярви, что на полпути от границы к железной дороге у Вяртсиля. Тем временем к 5 декабря 155-я дивизия Красной армии, наступавшая двумя колоннами чуть севернее 139-й в направлении Иломантси, достигла Коркеакангаса (см. карту 6). Если бы она захватила дорожную развязку в Иломантси, то создала бы угрозу для района Корписелькя, примерно в 25 милях к югу, который, в свою очередь, находился всего в 15 милях в тылу финских частей в Толваярви².

Чтобы справиться с надвигающейся катастрофой, маршал Маннергейм вызвал полковника Талвелу в свой штаб вечером 5 декабря. В тот же день он приказал подполковнику Паяри отправиться в Вяртсиля с полком JR-16. Туда же была направлена и одна артиллерийская батарея³.

Маршал уже сменил командира IV армейского корпуса и теперь решил пойти дальше. Чтобы упростить проблемы командования измученным корпусом, его северный участок предполагалось отделить и сформировать из него группу, подчиненную непосредственно Генеральному штабу. Задача этой группы была проста и понятна: разгромить противника, наступающего на Иломантси и Толваярви, затем вернуть под свой контроль Суоярви – и выполнить задачу силами, которые даже после прибытия всех подкреплений составят менее половины известной на тот момент численности войск противника⁴.

Когда в 4 часа утра в День независимости, 6 декабря, полковник Талвела прибыл в Миккели, то Маннергейм, которого он ожидал увидеть в этот час в ночной пижаме, встретил его облаченным в свой безупречный маршальский мундир. Талвеле было поручено командование новой группой, а его самого маршал Маннергейм считал «бесстрашным и волевым командиром, обладающим той жесткостью, которая необходима в наступлении против значительно превосходящего противника»⁵.

В прошлом Пааво Талвела все подтверждало, что это действительно волевой командир. Еще будучи юным финским патриотом, он добровольно поступил на службу в 27-й егерский батальон, который получил боевое крещение в германской имперской армии, сражавшейся с царской Россией. После возвращения егерей в Финляндию в 1918 году во время разразившейся затем гражданской войны он всего за три месяца дослужился до майора. После этого Талвела сыграл важную роль в борьбе с кликой старших офицеров, которые пытались помешать егерскому доминированию в финской армии. Хотя в 1928 году в возрасте 31 года он был повышен до полковника, через два года ушел в отставку, поскольку считал своих начальников в Генеральном штабе «фантазерами»⁶.

В 1930-х годах, занимая различные руководящие посты в коммерции, он был частым гостем в доме маршала в Хельсинки. Естественно, в 1939 году он был отозван на действительную военную службу. Тонко разбираясь в людях, маршал Маннергейм распознал в полковнике именно те качества, которые требовались для этого сложного задания⁷

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее перевод Л.П. Бельского.

Вернуться

2

Yleinen hatatila – чрезвычайное положение (фин.}.

Вернуться