Валерий Горшков
Пазори

Сенгакоця (I)

Где-то во тьме звякнул колокольчик. Звук понёсся прочь и медленно утонул в сгустившейся непроглядной бесконечности. Я замер, всматриваясь в черноту, в надежде, что глаза постепенно привыкнут к ней. Предметы во мраке всё никак не проступали.

Зато начало работать обоняние, принесшее запах тлеющих благовоний. Что-то хвойное с ягодными нотками. Уловив направление источника аромата, я повернулся. Вновь послышался звон колокольчиков. На этот раз нескольких.

Казавшееся до этого чужим тело отозвалось ощущениями плотной одежды и твёрдой поверхности под согнутыми ногами. Подушечки пальцев нащупали вокруг дощатый пол. Я сидел в прохладном помещении.

Что-то давило на глаза. Повязка? Из-за неё-то я ничего и не видел. Едва стоило потянуться к лицу, как материализовавшаяся из неоткуда твёрдая палка, похожая на деревянный посох или костыль, мягко легла на мои ладони и опустила их.

– Не нужно, – шепнул мужчина совсем рядом. – Свет пока вреден тебе.

Его голос казался смутно знакомым. В шёпоте отдалённо улавливалось что-то хорошо мне известное. Воспоминание скользнуло совсем рядом, но ухватиться за него не удалось.

– Кто здесь? – на всякий случай тоже шёпотом спросил я. – И где я? Что случилось?

Хотелось получить ответы разом на все вопросы. Казалось, если бы не сбившееся дыхание, их поток никогда бы не закончился.

– Ты не помнишь? – собеседник задал вопрос, но совсем не удивился и не представился.

– Кто вы?

– Ты не помнишь, – уже утвердительно проговорил он.

Я действительно не помнил. Эта повязка на глазах, неразговорчивый сиделка, благовония с колокольчиками. Почему я на полу? Зачем мы шепчем?

– Ты ведь Костя? – уточнил незнакомец. – Константин Папочка?

Стоило мне кивнуть, и совсем рядом тонкой дрожью опять отозвались несколько колокольчиков.

– Вы слышите это? – спросил я.

– Что последнее ты помнишь? – проигнорировал меня собеседник.

Хороший был вопрос. Правильный. Прошлое отсутствовало. Я был собой, но чистым, ненаполненным. Константин, мужчина неопределённого возраста и рода занятий. Константин Спиридонович, не представляющий, что с ним произошло. Константин Спиридонович Папочка – пустышка, никто.

– Вот, держи, – шептун приподнял мою ладонь острым навершием посоха и вложил в неё что-то твёрдое. – Вспоминай.

Указательным пальцем второй руки я провёл по узорчатому пористому цилиндру, соскользнул с него на холодную плоскость и остановился на колком острие.

– Нож? – догадался я.

– Хар, – поправил мужчина.

Слово звучало необычно, но знакомо. Я повторил его несколько раз скороговоркой, пытаясь разжевать, размять на составляющие и уже по ним определить, почему мне было небезразлично это холодное оружие, этот инструмент – не какой-то абстрактный, а тот самый, что я сжимал.

Воспоминание первое: Лисьи огни

– Ненецкий хар – незаменимая вещь в быту любого жителя тундры, – говорил я, вытягивая над головой нож с костяной рукояткой. – Без него на улицу не выходят. Это сразу и многофункциональный инструмент похлеще швейцарской раскладушки…

Окружившие меня пятиярусным кольцом студенты-первокурсники, сидящие в амфитеатре аудитории, хохотнули.

– А также оружие для нападения и обороны, – продолжал я. – Верный товарищ, порой даже предмет ритуального назначения.

Я выдержал многозначительную паузу, дожидаясь, когда внезапно повисшая тишина заставит вчерашних школьников прекратить разговоры, оторваться от телефонов и хрустящих снеков – чипсов или сухариков. Кто-то жевал очень увлечённо, но медленно, пребывая в полной уверенности, что осторожные движения челюстей делали его незаметным. Откуда ему было знать, что это там, наверху, звуки терялись, а внизу, у кафедры, благодаря сужающейся форме помещения, они наоборот концентрировались, многократно усиливаясь и указывая на сектор с источником звука. Голодный студент словно жевал у меня над самым ухом, не раскусывая, а раздражающе долго давя свои хрустяшки зубами одну за одной. Наконец мы встретились взглядами. Да, ты, лохматый хомяк, тебя ждём. Пачка с перекусом нырнула под столешницу.

– Именно этот как раз такой, – рассказывал я. – Он принадлежал тадебе – шаману, если говорить в обывательской терминологии.

Деланный интерес аудитории, последовавший за моим молчанием, разом обернулся настоящим. Некоторые даже извлекли одинокие наушники, прикрываемые ладонями. Ещё бы. Про колдовство всем интересно. Иногда мне казалось, что магическое мышление в человеке зарождалось раньше логического. От того все кругом и бегали до сих пор к гадалкам, вглядывались в натальные карты и составляли дневники желаний, поручая многие хлопоты искусственному интеллекту. А зачем был нужен естественный, когда тут такой помощник, а самому достаточно и магического?

– Нож этот во время последних летних раскопок под Салехардом обнаружил ваш постоянный преподаватель, Валерий Николаевич, – пояснил я. – Захоронение принадлежало ненецкому шаману, хотя у него были и атрибуты селькупской культуры. Эти два народа, живущие бок о бок и регулярно контактирующие…

– Константин Спиридонович, а что он умел? – крикнул из центра аудитории носатый парнишка, опережая словами так и не поднявшуюся до конца руку.

– Простите? – не понял я.

– Шаман, – пояснил юноша. – Что он мог наколдовать?

– Ничего, – ответил я. – Иначе бы, скорее всего, его бы не похоронили.

Первокурсники снова рассмеялись.

– А я слышала, они способны духов вызывать… – вставила свои копейки кучерявая девушка в первом ряду.

– Про оккультные все вот эти штуки вы в следующий раз у Валерия Николаевича спросите, – отмахнулся я. – Я не этнограф, а палеоантропология, впрочем, как и любая другая наука, включая этнографию, не оставляет места для магии, мисс Грейнджер.

Судя по воодушевлённой реакции аудитории, своей шуткой я наградил девушку прозвищем до самого конца обучения. Однако её это, похоже, не волновало.

– Почему же, Константин Спиридонович? – не унималась первокурсница.

Взглянув на часы, я понял, что мог себе позволить потратить пять-десять минут на отвлечение от основной темы.

– Ну давайте попробую объяснить. Вам на птицах с зёрнами или на обезьянах с камнями?

– Как угодно.

– Значит на птицах. Есть такое понятие – «голубиное суеверие». Оно появилось после экспериментов психолога Фредерика Скиннера. Тот сажал голубей в клетки, снабжённые кнопкой, поднимающей шторку, за которой были спрятаны зёрна. Нажимая на неё, птицы получали доступ к еде. Однако, когда экспериментатор убирал кнопку и поднимал шторку произвольно или же по таймеру, птицы задумывались, за что их награждали. Они искали первопричину и находили. Кто чесал лапой клюв – продолжал чесать, воркующие – ворковали, а те, кто хлопал крыльями – хлопали дальше, полагая, что это и есть определяющее действие. Такие ложные причинно-следственные связи у человека обычно приводят к шизофрении, но иногда ложатся в основу суеверий. У древних людей ошибочные наблюдения становились основой культов. Кто набирал больше других псевдознаний и мог обосновать их, тот и становился колдуном, шаманом, прорицателем.

– Но люди ведь умнее голубей, – подметил смышлёный студент, развалившийся прямо напротив меня на первом ярусе.

– Не для всех случаев релевантное наблюдение, но принимается, – согласился я. – У людей логические цепочки и действия были куда сложнее. Иногда может даже и вовсе некоторые решения оказывались правильными. Предположим, разболелась у древнего человека голова от давления. Конечно, под рукой у него тонометра нет, и о существовании гипертонии ему поведать никто не может. Зато древний мир полон опасностей и желающих тебя убить. По какой-либо причине, будь то колючка, хищник, схватка с врагом или собственная неуклюжесть, наш больной получает ранение, кровь льётся, и, хвала небесам, разум проясняется. Нам с вами понятно – давление от кровопотери упало. Да, не самый действенный и далеко небезопасный способ, но в древности другого нет, как и представлений о кровяном давлении. Вот исцелившийся ценой крови и начинает гадать, что с ним произошло. А куда его заведёт собственная фантазия – кто знает. Будут ли это обуявшие разум злые духи, которых он умилостивил кровью, или проклятье недоброжелателей, снятое божеством в обмен на жертву, нам уже не важно. Механизм таков. Он считает особыми предметы и обстоятельства. Случайно сжёг пищу на ужин, а утром охота удалась – умилостивил духов леса. Стучал в пустой кожаный сосуд для воды во время засухи, выбивая последние капли, и дождь пошёл – готов ритуал на вызов осадков, только бурдюк поменять на что-то поудобнее да звонче, вроде бубна. Поколение за поколением подобные наблюдения накапливаются, обрастают бессмысленной, но эффектной для сенсоров чепухой типа пёстрых перьев, гортанных песен, да ароматных трав, и вуаля – оставайся с нами мальчик, будешь нашим шаманом.

Я специально сделал неправильное ударение на последнем слоге и простонал от резкой боли в ладони. В пылу объяснений совсем забыл, что держал в руках хар. В какой-то момент бездумно сжал древнее лезвие, а то оказалось вовсе не таким тупым, как можно было подумать.

– Ну вот, – хохотнул я, демонстрируя повреждённую кисть. – Ценой крови избавил себя от необходимости вести лекцию на подмене.

Вернув хар в ножны и сунув их в передний карман брюк, я пошевелил пальцами. Все работали.

Остановить кровотечение было не чем. Хлестало порядочно, но, похоже, крупные вены я не задел. Лишь надрезал верхние слои кожи, и она разошлась, надрываясь дальше по рассечению и принося новую боль при попытке раскрыть ладонь. А вот болело нешуточно. Если бы я не видел, что всё не страшно, мог бы подумать, будто отхватил себе всю кисть по запястье. Жжение у краёв раны усиливалось, растекалось по тканям и устремлялось прямо к мозгу. Голову начал разрывать звук шёпота студентов. Те словно сговорились и одновременно принялись яростно шушукаться. Голосов оказалось так много, что было невозможно разобрать ни слова. Слившись воедино, они доставляли уже физические страдания.

– Тишина! – потребовал я.

Замолчали. Однако глядели на меня с какой-то опаской. Вопреки моим ожиданиям, кровотечение не замедлилось. Лекцию пришлось прервать.

Извинившись, я покинул аудиторию и поспешил в медицинский кабинет, располагавшийся этажом ниже в противоположном крыле корпуса. Сбежав по лестнице и окропив её кровью, нырнул в коридор. Только на полпути осознал, что тот был пуст.

Да, шли занятия, однако обычно это не останавливало заучек от посещения располагавшегося на этаже читального зала, прогульщиков, спешащих по кратчайшему пути через лестницу в столовую, и бездельников, устроивших себе курилку в мужском туалете.

Даже свет не горел. Путь освещало хмурое небо, заглядывавшее в одинокое окно в конце коридора. Рядом с ним и располагался медкабинет, а напротив него – техническое помещение, дверь в которое была чуть приоткрыта. В крохотной щели мелькнуло что-то. Я остановился. За створкой разгорелся и погас отблеск желтоватого света.

Звук шлёпающих с кончиков моих пальцев на линолеум капель крови перебивали одинокие слова, доносящиеся из техпомещения. Кто-то шептал. Студенты? Шушуканья сменяло тяжёлое дыхание. Чем они там занимались?

Подскочив к двери, я толкнул створку. В ноздри ударил запах жжёной проводки.

– Ёксель-моксель! – крякнул ковырявшийся в щитке электрик. – Заколебали! Как сделаю – не пропустите!

Он поправил налобный фонарь, слепанув диодами прямо мне в лицо, и захлопнул дверь перед самым моим носом.

На стук в медицинском кабинете не ответили, но дверь приоткрылась от ударов. Внутри над столом склонилась медсестра, скроллила ленту соцсети на лежавшем перед ней смартфоне. Судя по ритму басов, доносящихся из её наушников, она слушала что-то из восьмидесятых.

– Здравствуйте, – поприветствовал я как можно громче, но не срываясь в крик.

Девушка не заметила меня, даже когда я подошёл к ней почти вплотную.

– Добрый день! – повторил я уже громче, чем следовало.

От неожиданности бедняжка закричала и отдёрнулась в сторону. Своим приветствием я, видно, попал в секунду тишины между песнями.

– Зачем орать? – возмутилась она, снимая наушники. – Не глухая…

– Мне нужно обработать порез.

Я продемонстрировал перепачканную подпёкшейся кровью ладонь. Девушка молча смотрела на неё несколько секунд, а потом подняла удивлённый взгляд.

– Да поздно уже.

– В смысле, как это? – не понял я. – Гангрена?

– В раковине вымойте, – отмахнулась медсестра, закатив глаза.

Опасаясь, что рану будет щипать, я нехотя подошёл к пристроившейся в углу раковине-тюльпану и открыл холодную воду. По истрескавшейся керамической чаше побежала розоватая вода и устремилась в клокочущий провал слива. Боли не было. Раскрыв ладонь, я увидел аккуратный разрез в двух-трёх верхних слоях кожи. Её загнувшиеся кверху края белели над внутренними, более розовыми. Капилляры казались не задетыми.

– Но ведь кровь была! – удивился я, ощупав рану.

Медсестра повела плечом, мол, понятия не имею, что там тебе могло привидеться.

– Не ковыряйте больше, – сказала она.

Рана действительно выглядела так, будто уже успела поджить, а я с неё содрал болячку. Девушка плеснула на повреждение прямо из пузырька хлоргексидином и в три-четыре оборота перевязала ладонь бинтом. Рука больше совсем не болела.

Сверчком прострекотал смартфон. Поблагодарив медсестру, я проверил сообщения. Аня интересовалась, успеваю ли я. Сверился с часами. Следовало поторопиться. Я дёрнул дверь и почти втащил внутрь держащуюся за ручку девушку. Пришлось придержать её, спасая от падения.

– Осторожнее, – попросил я.

Чёрное крашеное каре, излишне тёмные тени и тональник мёртвенного оттенка, угольная помада, мешковатая одежда. Только в этот момент узнал в ней дочь коллеги, которая доучивалась на палеонтолога.

– Лука, чего это вы тут? – спросил я. – Подслушиваете?

– Да я это… – отмахнулась Лукерья, потирая висок, которым стукнулась о мой локоть. – Отвяньте.

– Вот, верните отцу.

Я протянул ей хар, однако она отдёрнулась и подняла руки, словно я угрожал ей.

– Дрянь эту сами трогайте, – фыркнула девушка.

Проходя в кабинет, она бросила что-то невнятное, последние слова были похожи на «инд а ти сь». Разобрать сказанное помешал внезапный спазм в ладони, который сопроводил приступ головной боли.

– Что вы говорите? – переспросил я, оборачиваясь.

– Издеваетесь? – прорычала она, ни то повторяя сказанное, ни то и впрямь раздражаясь от моих расспросов.

Она уселась рядом с медсестрой, а я поспешил на парковку. Путь до поликлиники был недолгим, однако, как и полагается к вечеру, автомобили тромбами на перекрестках закупорили все основные городские артерии. Движение замерло. Приходилось наблюдать за обгоняющими медлительный поток пешеходами.

С неба премерзко накрапывало. Чёрт разберёт – то ли пудра из снежинок, то ли капли дождя, мелкого словно брызги из пульверизатора. Ветер трепал волосы прохожих и голые ветки тополей на тротуаре. Становилось зябко даже в салоне. Так с виду не скажешь, что осень – больше походило на бесснежную зиму.

Пришлось включить печку. Из дефлекторов вместе с омертвевшим сухим воздухом ударили пыль и мелкий мусор, каким-то образом попавший в воздуховоды. Следом за печкой включил магнитолу. Бездумно пощелкал свои любимые песни и, не найдя подходящей под настроение, запустил радио. Угодил на новостной блок развлекательной станции. От того и новости на ней были больше забавой, нежели содержательной частью эфира.

– … Сообщается об аномальной солнечной активности, – оповестила радостная ведущая. – По данным Института прикладной геофизики, степень возмущённости магнитного поля планеты достигла уровня G4 – четвёртого из пяти возможных уровней интенсивности.

– И как мы это должны понимать? – спросил я у радио.

– Такие мощные вспышки на Солнце и вызванные ими магнитные бури приводят к полярным сияниям в нетипичных регионах, – пояснила диктор.

– Это в каких же? – попытал я удачу во второй раз, влезая в ускорившийся поток на соседней полосе.

– В частности, явление можно будет наблюдать и за городом в Московской области. Кстати, дословно с финского слово, обозначающее северное сияние, переводится как «лисьи огни»…

Полярных сияний мне раньше видеть не доводилось. Бывал в местах, где они происходят, но удача так ни разу и не подвернулась. Не сказать, что сильно переживал по этому поводу, но внезапная возможность увидеть такое зрелище, не отправляясь никуда в путешествие, показалась заманчивой.

Совершив очередной манёвр и протиснувшись между автобусом и потрёпанным кроссовером, я осознал, что рана на ладони больше не доставляла никаких неудобств. Больше мешался бинт, наскоро накрученный вокруг кисти и протянутый между пальцами.

Фаза движения опять сменилась на простой. По радио продолжали рассказывать про полярные сияния. Снаружи всё сильнее хмурилось. Пешеходы начинали суетиться сильнее. От скуки начал разматывать начинающую раздражать перевязку и не сразу поверил тому, что скрывалось под ней. А именно – ничего. Словно и не было никакого пореза. Ни царапинки, ни шрама, ни-че-го-шень-ки.

Не желая поддаваться эмоциям, вернул бинт обратно на два оборота, чтобы дать себе спокойно обдумать увиденное. Усомнился в нём. Снова снял. Конечно, ничего не изменилось. На ум сразу же пришло логичное объяснение – шаманский хар был с секретом. Лезвие наверняка скрывало краситель… Вот только как он сохранил консистенцию столь долгое время?

Извлёк древний артефакт из кармана и сразу же положил его в держатель для стакана между сиденьями. Двинувшаяся впереди малолитражка не оставила времени проверять нож. Да и вертеть его за рулём было небезопасно. И в просторном помещении умудрился им покалечиться. Или же нет?

В раздумье понюхал ладонь в месте, где должен быть порез. Пахло кожаной обивкой руля. Медленно лизнул себя прямо вдоль линии мудрости, под которой скрывалась приводящая большой палец мышца. Со стороны наверняка выглядело далеко не мудро. А на вкус ощутил лишь соль собственного пота.

Посигналили. Перестроился в потихоньку ускоряющийся поток крайней полосы, от которой через квартал нужно было сворачивать к поликлинике. На светофоре перед поворотом слева пристроился семейный минивэн. За рулём сидела женщина. Мужчина позади грозно нависал над корчащим мне рожи мальчишкой. Тот вывалил наружу язык и, издеваючись, вылизал им свою ладонь, пластиковую обшивку междверной стойки, стекло. А затем отмашистый отцовский подзатыльник отключил у мальчишки режим егозы. Язык вернулся на место, наружу полился беззвучный плач. Просунувшись между спинками передних сидений, водительница начала тыкать пальцем с острым, словно кончик шпаги, ногтем в супруга. Разгорался скандал. Вот вам и эффект Папочки – стоило кому-то лизнуть свою руку в одном конце пробки, и на другом дрогнул чей-то брак.

Загорелся зелёный. Больше не обращая внимания на своих соседей по потоку, свернул на территорию поликлиники. Получилось слишком резко, и с приборной панели на пассажирский коврик слетела коробка с новой внутренней дверной ручкой для передней правой двери, купленной на замену сломавшейся старой.

Припарковавшись, на ходу настрочил сообщение Ане, спросил, где она. Та как раз проходила УЗИ в кабинете на третьем этаже. Пролетел по лестнице мимо зоны ожидания второго этажа и вынырнул на третьем рядом с кабинетом эндокринолога. Ультразвуковые исследования делали напротив.

Не обращая внимания на собравшихся в зоне ожидания, подскочил к кабинету и открыл дверь без стука.

– Подождите за дверью, пожалуйста, – раздался женский голос из-за ширмы.

– Здравствуйте, я – Папочка, – представился я.

– Поздравляю, а у нас тут мамочка на приёме, – подключилась к разговору сидевшая до этого неподвижно медсестра.

Она поднялась из-за стола и упёрла руки в боки, растопырив локти. Должно быть, рассчитывала стать крупнее за счёт этого, однако, что сидела, что стояла – рост будто и не изменился.

– Вон! – гаркнула она.

– Всё в порядке, – успокоил её голос Ани из-за ширмы. – Это мой Папочка.

– Тьфу-ты, – вздёрнула руками медсестра. – С вашими фамилиями… Бахилы-то где, Папенька?

Я было потянулся к диспетчеру с бахилами справа от входа, но сделать это мне не позволила грозная медработница.

– Закончили уже, в коридоре жди, – сказала она.

Аня вышла спустя минуту. Придерживая уже порядочно округлившийся к тридцать четвертой неделе живот, она приподнялась на носочках и чмокнула меня в щёку.

– Куда теперь? – спросил я.

– На улицу, – ответила Аня. – Ты, как всегда, приехал в самом конце.

– Прости… Как всё прошло?

Мы двинулись к лестнице. Динамик под потолком назвал новый номер талона, приглашая следующего пациента в кабинет УЗИ. Между нами прошмыгнула какая-то суетная женщина в шелестящем комбинезоне.

– Всё отлично, переживать не о чем, – ответила Аня. – Может поможешь?

Только тут я заметил дорожную сумку в её руке. Мы никуда не собирались.

– Не рановато ли Елисею съезжать? – удивился я и спотыкнулся на последней ступеньке.

– Елисею самое то, пусть валит, а у нас будет Платон, – настояла Аня. – Держи уже.

Супруга впихнула мне вещи. Сумка оказалась совсем не лёгкая для своих размеров. Такой вес вряд ли был полезен в её положении, но заикаться об этом не стал – вышло бы себе дороже. Она забрала свой неприметный пуховик в гардеробе.

– А что не Глонасс сразу? – скривился я. – То хоть спутниковая система…

– Чего? – переспросила супруга, ожидавшая открытия забарахливших автоматических дверей.

– В честь пошлины ребёнка называть не буду.

Улица встретила запахом зимы. Похоже, температура наконец подобралась к нолю. Правда, пока пейзаж по-прежнему оставался уныло-осенним.

– А тебе и не придётся, – отрезала она.

Причём уверенно так. Будто и правда я совсем никакого отношения к собственному сыну не имел. Стараясь миновать эти липкие мысли, решил перевести тему.

– На дачу? – спросил я.

Она кивнула. В последнее время Аня полюбила свежий воздух. И ей, и ребёнку он был полезен. Уже две пятницы подряд на выходные мы уезжали за город. Вот только оба раза собирались заранее, а тут вроде не планировали, не обсуждали. Да и вещи никакие обычно с собой не брали. Всё необходимое в нашем небольшом треугольном доме-шалаше было. Магазин находился неподалёку. Зачем эта сумка?

Я взвесил ношу. Внутри всё было уложено плотно, почти единым комком. Ничего не перекатывалось, не звякало.

– Кое-какие вещи, решила списать на дачу, – пояснила жена, заметив мой интерес к сумке.

Она открыла пассажирскую дверь и занесла ногу внутрь. Я пошёл к багажнику.

– Уже было подумал, сбежать задумала, если не успею тебя забрать, – пошутил я.

Аня почему-то не улыбнулась. Замерла.

– Что случилось?

– Дай сумку, – потребовала она. – Лучше в ноги поставлю, испачкаешь.

Отдав её, я с удивлением подметил внутри багажника опрокинутую пластиковую канистру в лужице красноватой тормозной жидкости.

– Понимаю конечно, обострилось обоняние, – проговорил я, усаживаясь за руль и набрасывая ремень безопасности. – Но чтобы настолько…

Она посмотрела на меня с недоумением.

– Проехали, – закончил я.

– Поехали, – поправила она.

Ремень безопасности Аня, по привычке в последнее время, надевать не стала. Говорила, с животом это стало неудобно.

Дорога в область, как и в любой пятничный вечер, оказалась настоящим кошмаром. Пробки. Подрезающие автомобили. Красные светофоры. Аварии. А ещё шум, крики, зажатое между машинами раздражение. Время горело в двигателе вместе с топливом.

– Ты сегодня не в духе, – заметил я.

– Просто дождаться не могу, когда всё это закончится.

– Да, к ночи только доберёмся, – согласился я.

– Я не про пробки.

Отвлёкшись от дороги, взглянул на неё. Она повернулась к окну и, точно высматривая что-то в небе, задумчиво поглаживала живот. Я поймал одну её руку и погладил.

– Полтора месяца до свободы, – успокоил я, а затем добавил: «Я согласен на Платона».

Аня едва заметно улыбнулась, освободила свою ладонь и, подключившись к автомобильной медиасистеме, запустила на ней поп-музыку с телефона.

Чем ближе подъезжали к области, тем свободнее становилась трасса. Поток постепенно разряжался. Автомобили один за другим уходили к развязкам и съездам. Едущие впереди ускорялись. До ощущения долгожданной свободы оставалось несколько минут. Затор ещё цеплялся за бампер, но уже был не в силах удержать машину.

Чем меньше становилось светового шума, тем плотнее сгущался вечер. Стемнело стремительно. Казалось, мгновение назад безоблачное небо ещё хранило свет дня, и вот уже утонуло в ночи. Тьма становилась плотнее, и в этой тьме что-то двигалось. Поначалу бледно-свинцовое, затем уплотнилось и зазмеилось. Всполохи побежали над чёрными полями перламутровыми переливами, освещая их каким-то потусторонним зеленоватым светом.

– Вот и харп, – проговорила Аня. – Это из-за бури. Сегодня магнитная буря, слышал ведь?

– Что-что? – не понял я. – Буря да, г-четыре. А как ты в начале сказала?

– Сполохи сияния по-ненецки, – объяснила она. – «Харп» в тундровом или «калмял дялимта» в лесном диалекте. Во втором случае обратный перевод будет «заря покойников».

– Почему? – спросил я.

Второй перевод показался мне не совсем очевидным и даже немного пугающим.

– Такое представление о сиянии сложилось у них ещё в доанимистический период, – продолжила супруга. – Тогда природные явления оживотворялись, а не одушевлялись…

Рассказывая, она точно расцвела и вернулась назад в университет к любимому делу.

– Так почему они называют его зарёй покойников? – переспросил я.

Аня повернулась, пристегнула ремень безопасности и посмотрела мне прямо в глаза.

– А ты взгляни повнимательнее и поймёшь.

Наклонившись над рулём поближе к лобовому стеклу, поднял взгляд и увидел прямо над нами настоящий вихрь зелёной плазмы, из которого на землю сыпались первые в этом году снежинки. Словно сахар кто-то размешивал в зелёном чае, а мы мчались по дну кружки внутри крохотного автомобильчика. Небо точно провалилось внутрь, врезаясь мне в лоб. Удар прошил мозг до затылка, где сконцентрировался давящим на перепонки звоном. Машину повело в сторону. Прежде, чем всё исчезло, я почувствовал, как авто налетело колесом на покатый отбойник и приподнялось в воздух. Мотор взревел. Его перебила чуждая для конца осени череда оглушительных раскатов грома, принёсшая за собой вспышку молнии. Голову обнял обруч боли, которая стремительно собиралось в области затылка и сгущалась.

Я не слышал удара. Сознание покинуло меня раньше, чем нас опрокинуло обратно на проезжую часть. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем я пришёл в себя, но, судя по тому, что на помощь пока никто не пришёл, очнулся я довольно быстро.

Перед глазами скрипящий дворник рвал резину об трещины в лобовом стекле, медленно стуча из стороны в сторону. Горела только одна фара, освещая серое небо, упавшее на крышу. В промежутке между зеленоватыми тучами сбоку виднелись голые деревья. Лежащие на крыше руки затечь не успели, но почти не слушались. А прямо передо мной, уходя далеко вперёд, по небу шли прерывистые белые линии.

Шум в голове начал отступать, мысли – упорядочиваться. Пришло понимание, что это не небо упало на крышу, а машина перевернулась и теперь лежала прямо на разделительной полосе проезжей части. Того и гляди, из любого направления могла появиться машина и впечататься в нас. Пережить второе ДТП подряд было бы верхом удачи.

– Ань, выбирайся, – прохрипел я и закашлялся. – Аня, не молчи, ты как?

Повернувшись, я с облегчением увидел рядом пустое сиденье, надутую подушку безопасности и открытую настежь дверь. Аня не теряла сознание, выбралась и поспешила за помощью. Моя умница.

Свисавшие на крышу руки начало покалывать из-за нарушенного кровотока. Плечо и шею сдавливал натянувшийся ремень безопасности, который не позволил мне окончательно выпасть из водительского кресла.

Через силу поднял правую руку и потянулся к замку ремня, левой поплотнее упёрся в потолок, чтобы не грохнуться на шею всем весом. Под головой лежали осколки стекла, мой смартфон, ненецкий нож и неразличимый мусор – какие-то старые чеки, обёртки, тряпки для зеркал. Увидел слетевшее с пальца обручальное кольцо Ани. Натянул на свой мизинец.

И тут послышались шлепки у самого уха. Повернувшись, вскрикнул от неожиданности – рядом с моей головой в разбившееся окно просунула голову серая утка. Да нет, пожалуй, это была не утка, а гагара. Откуда ей было тут взяться? Они же из водоёмов не вылазят.

Птица по-свойски прошлёпала внутрь по крыше, прочесав щекочущими перьями хвоста мне по лицу, подхватила клювом лежащий возле потолочного осветителя хар и поволокла прочь. Заворожённый этим сюрреалистичным зрелищем, я лишь запоздало поймал воздух, попытавшись остановить воровку. Та отбежала подальше от авто скрежеща костяной рукоятью ножа по припорошённому снегом асфальту и оставляя на нём борозду. Прокричала человеческим воплем, а затем просунула в ремешок голову и, разбежавшись, как-то криво взлетела. Висящий на её шее хар был тяжёлым, тянул к земле, однако гагара упорно работала крыльями, одно из которых выглядело потрёпанным, пока не растворилась вдали.

Кнопка защёлки ремня безопасности поддалась не сразу. Чтобы побороть её, пришлось надавить сразу двумя руками. Высота была небольшая, но удар головой вновь на мгновение помутил мой рассудок. Даже не пытаясь открыть дверь, я выполз через разбитое боковое окно, порезав предплечья и колени в нескольких местах. Напряжённо вскрикнув, откатился подальше от покорёженной машины к обочине. Мозг так и рисовал перед глазами картину налетающего на меня грузовика. Но, к счастью, до сих пор никто и не подумал проехать этой дорогой.

– Аня! – позвал я.

Никто не отозвался.

Кое-как поднявшись на подламывающиеся ноги, я огляделся. Вокруг не было никого. Снег образовал вокруг перевёрнутой машины тончайшую белую плёнку без единого следа. Даже отпечатки лап гагары уже были не видны.

Подковыляв к распахнутой пассажирской двери, я заглянул внутрь, на заднее сиденье. Ани нигде не было. Пропала и её сумка. Может, выпала во время аварии?

Я подтянул ногой к себе лежащий внутри смартфон и непослушными пальцами начал бороться с кодом блокировки. Позвонил жене. Губительно долго трубка молчала. Затем робот оповестил, что телефон вызываемого абонента выключен.

– Аня! – во всё горло крикнул я.

Мой голос прокатился по обе стороны трассы над побелевшими полями и вернулся назад слабым эхо. А высоко в небе всё также степенно и безразлично ко всему продолжало переливаться биение света.

Чуть поодаль вырастал из земли металлический отбойник, на который, судя по всему, я и наехал, отвлекшись на полярное сияние и по какой-то причине потеряв сознание.

Голова продолжала шуметь. На этот раз боль концентрировалась не только в затылке, но и на лбу, где пальцы нащупали здоровенную шишку. Должно быть, ударился о руль. И ведь водительская подушка не сработала.

Всмотрелся в пробегающие по снегу зелёные отблески сияния. Небесные огни извивались лисьим хвостом и подобно ему скрывали все следы. Вдали от дороги посреди поля я увидел тёмное пятно.

– Любимая?!

Перелез через ограждение, скатился по откосу трассы в поле и заспешил к пятну. Казалось, впереди кто-то неподвижно лежал. Когда до него оставалось несколько метров, сзади раздалсись рёв двигателя, визг тормозов и оглушительный удар, за которыми последовали стон и скрежет металла.

Обернувшись, увидел проносящуюся сквозь облако искр фуру. Большегруз снёс мою перевёрнутую машину и разорвал на несколько частей, разметав их во все стороны. Проскользив ещё с десяток метров на застопорившихся дымящих колёсах, тягач остановился. Трал с рыжим строительным контейнером по инерции повело вперёд и развернуло. Покачнувшись, он протяжно промычал и замер.

Из контейнеровоза выпрыгнул перепуганный водитель и заметался от одного огрызка металла к другому, хватался за голову и материл на чём свет стоит и меня, и своего начальника, и себя, и ещё почему-то Гоголя. И чем ему Николай Васильевич не угодил?

С облегчением от того, что ошибся, но в то же время разочарованно от дальнейшей неизвестности, я оглядел лежащее посреди поля бревно и двинулся обратно к трассе. Водитель уже куда-то звонил, сбивчиво рассказывая про аварию.

Оказавшись у отбойника, я услышал из открытой двери тягача сначала призывы привести Вия, а затем просьбу внутреннего голоса философа не глядеть. Вопрос с проклятьем Гоголя отпал сам собой – дальнобойщик слушал аудиоспектакль «Вий», запуская который, похоже, как раз и не заметил моё авто.

Водитель услышал мои шаркающие шаги и обернулся.

– Господь Вседержитель! – вскрикнул он, едва не выронив телефон. – Ты жив?! Чудо как есть!

Мужчина начал безудержно креститься.

– Вы не видели женщину? – спросил я.

– Там ещё кто-то был? – содрогнулся дальнобойщик.

Он даже замер с тремя пальцами перед помертвевшим лицом, так и не закончив очередное крестное знамение.

Я снова попытался позвонить жене. Телефон оставался отключённым. Куда же она могла деться? Ответа у меня не было, но новый вопрос появился, едва я увидел покорёженную пассажирскую дверь. Когда я очнулся, она была открыта. Однако открыть её можно было только снаружи. Внутри-то ручка сломалась. Может от удара сломался замок? Было ли изначально разбито стекло?

Не без труда приподнял дверь и уставился на замок. Выглядел целым. Если кто-то снаружи помог Ане выбраться, то почему оставил в машине меня? Вдруг её похитили? А кто?

Послышался едва уловимый звук сирен. Вдали замелькали синие с красными точки проблесковых маячков. В ожидании их приближения, ходил между обломками собственного авто. Уставился на валявшийся на асфальте в тёмной луже масла двигатель. Выглядел так, будто его аккуратно вытащили из-под капота, перенесли и положили сюда.

В отражателе передней фары лениво извивалась крохотная инверсия ослабевающих лисьих огней в небе.

Коробка с так и не дождавшейся установки новой внутренней ручкой для пассажирской двери лежала между поваленным на бок изодранным водительским креслом и перекрученным глушителем.

В лицо ударил луч фонаря.

– Вы в порядке? – спросил мужской голос.

За ярким пятном света было невозможно рассмотреть приближающегося собеседника. Я прикрыл рукой лицо.

– У меня жена пропала.

Я поднялся и увидел перед собой дорожного инспектора чуть ниже меня ростом. Тот на секунду опустил фонарь, а затем снова поднял его. Опять опустил. Похоже, проверял, как выглядят мои зрачки.

– Вы были за рулём легковушки? Или что это было…

Он оглядел разбросанные вокруг куски металла и пластика. Что-то записал в свой блокнот.

– Да. Мы ехали оттуда, – начал рассказывать я. – Колесо налетело на отбойник. Перевернулись. Я сознание потерял, а как очнулся – жены не было. Она пропала. Я вылез её искать, а тут фура…

Полицейский подсветил фонариком начало отбойника позади нас и присвистнул.

– Каскадёр, блин, – усмехнулся он. – Умудрился же.

– Супруга пропала, – повторил я. – Она ехала со мной.

– Вон чешет с дежурки, с ним это и обсудите, – мужчина указал кончиком ручки на идущего к нам полицейского. – Человеки – дело не моё.

– Константин Спиридонович Папочка? – поинтересовался оперативник, раскрывая и тут же убирая, словно карту в фокусе, своё удостоверение. – Как себя чувствуете? Нужна помощь?

– Нет, спасибо.

– Вы были один в машине?

– С женой, но она пропала… Понимаете, мы ехали с той стороны, я отвлёкся на северное сияние, наехал на отбойник и перевернулся. Отключился. Когда пришёл в себя – Ани уже не было.

Я показал обручальные кольца на безымянном пальце и мизинце, зачем-то добавил: «Вот».

Крякнула новая сирена, и поодаль остановилась карета скорой помощи, пристроившаяся рядом с машиной МЧС.

– Имя? – спросил полицейский.

– Анна Викторовна.

– Во что она была одета?

Вопрос действительно застал меня врасплох. Я понятия не имел. Не обратил внимания.

– Н-неброский пуховик, – пытался вспомнить я. – Серый что ли. Под ним длинный свитер или кардиган, тоже серый такой, почти бежевый, навроде молочного. Утеплённые брюки чёрные. Ботинки, наверное, со шнурками на высокой подошве. Также чёрные. На шее талисман из медвежьего когтя с красным кончиком…

Полицейский с сомнением наблюдал за моей умственной мукой.

– Она беременная была, – добавил я.

Собеседник жестом попросил у дорожного инспектора фонарик и посветил им мне прямо в лицо.

– Да что вы все меня слепите-то? – не выдержал я.

– Пойдёмте, – пригласил он за собой.

Мы подошли к автомобилю скорой помощи.

– Посмотрите его, – приказал полицейский. – Вещества, алкоголь.

Фельдшер открыл боковую дверь, усадил меня внутрь на сиденье и взял в руки крохотный фонарик.

– Вы издеваетесь что ли? – отмахнулся я. – Может сделаете что-то? У меня жена пропала вообще-то!

Послышался кашель. Рядом со скорой стоял ещё один полицейский. На плече у него висел автомат, который тот любовно погладил. Выдержав паузу, фельдшер всё равно включил фонарик и изучил мои глаза. Сначала заглянул в один, затем перешёл ко второму. Пятно света перекрыло изображение и пронзило мозг насквозь, выжигая сознание.

Вновь себя я обрёл в больничной палате. Пищали какие-то приборы, маска на лице подавала кислород. Оглядевшись, я увидел на стене кнопку вызова персонала и вдавил её. Подождал с полминуты. Нажал ещё раз. Через минуту пришлось давить опять.

Наконец в коридоре послышались шаги и внутрь зашёл дежурный врач с чёрной папкой в руке.

– Можно было ограничиться одним нажатием, – сказал он. – Как себя чувствуете.

– Ничего, только голова тяжёлая.

– В затылке? – уточнил он.

Мужчина снял очки и принялся протирать их кончиком халата.

– Да, а как вы догадались?

Мой вопрос доктор проигнорировал. Продолжил полировать линзы очков.

– Как давно у вас такие боли?

– Головные днём сегодня появились, – попытался вспомнить я. – В затылке вот после аварии…

Он посмотрел на меня с недоверием. Набросил очки.

– Что же, раньше никогда ничего не болело? – усомнился он. – Сознание не теряли? Эпилептических приступов не было?

– С чего бы это?

Судя по гримасе, которую скривил врач, мой вопрос показался ему глупым.

– Как давно вы обследовались?

Его вопросы, оттягивающие главное, начали раздражать.

– Да в чём дело, чёрт вас дери?! – взъярил я.

Доктор поправил очки и достал из принесённой с собой папки снимок головы.

– Это ваш череп, – объяснил он. – Видите вот это круглое образование на затылке? Вот, белое пятно.

Он обвёл пальцем белый кружок размером с шарик для пинг-понга, разместившийся внутри задней стенки черепа.

– То, что вы видите – внутричерепная остеогенная саркома, – сказал он. – Костное злокачественное образование прямо в мозге.

Было не очень понятно, зачем он мне рассказывал об этом.

– Так выньте его оттуда, – сказал я.

– Случай неоперабелен. На более ранней стадии это было бы возможно, но не в таком запущенном состоянии…

– Да я полгода назад проходил обследование! Разве за шесть месяцев может вырасти такая опухоль?

Врач отложил в сторону снимок и сжал мою ладонь. Я отдёрнул руку. Совсем не хотелось жалости к себе. Чувствовал себя отлично и не нуждался ни в чьём сострадании. При этом отрицать очевидное было глупо.

– И сколько ещё можно протянуть с этим? – спросил я.

– Трудно сказать, – пожал плечами доктор. – Рост может замедлится, может ускориться. Нужно следить за динамикой, понять возможности вашего организма…

– Сколько?! – рявкнул я.

– Рассчитывайте на год, – сдался врач.

Сенгакоця (II)

Поток воспоминаний оборвался новым звоном колокольчиков. Где-то неподалёку чиркнула спичка, пахнуло серой. Заклокотал огонь, начали потрескивать дрова в печке. На неё поставили что-то металлическое. Должно быть, чайник.

– Я – палеоантрополог, – проговорил я, позабыв о шёпоте. – Но по-прежнему не помню, где нахожусь.

Голос мой звучал натужно, словно связки повреждены. Машинально помассировал шею. Опять тонко задребезжали язычки колокольчиков.

– Слышите? – спросил я. – Колокольчики…

– Не обращай на них внимания, – шепнул собеседник. – Что было потом?

Мне пообещали год жизни, а затем… На каждую попытку память отзывалась пустотой – всё равно, что камешки кидать в пересохший колодец в надежде услышать плеск воды.

– Это же не больница, – подметил я.

Не могла же больница быть с печным отоплением и дощатым полом. Где-где, а не в Москве и области точно. Ведь так?

– Вот, это должно помочь, – прошептал незнакомец, вкладывая мне в руку какой-то связанный в кольцо шнурок.

По весу чувствовалось, что к нему было что-то подцеплено. Подтянув тесёмку, обнаружил на конце холодную гладко наполированную и изогнутую полумесяцем подвеску. Ощупал повторно. Кулон сужался к концу и оканчивался острием.

– Коготь! – наконец понял я. – Это же медвежий коготь! Такой был у Ани!

Воспоминание второе: На пути в Тамбей

С момента пропажи Ани минуло уже два с небольшим года. Если быть точнее – два года и тридцать два дня. Всё это время о ней не было никаких новостей.

В день аварии местность прочесали спасатели и добровольцы. В течение следующих суток полиция проверяла ближайшие к месту происшествия дорожные камеры и системы видеонаблюдения придорожных кафе и заправок. Результата не было. Взялись и за меня. Сначала у них возникли вопросы, потом они трансформировались в допросы. Дошло и до обысков. Кому-то из оперативников пришла в голову мысль, что я убил жену, тело спрятал, а на дороге специально устроил ДТП, дабы запутать следствие. Никаких доказательств этой теории они, конечно же, не нашли.

Больше всех сделали волонтёры – развесили по области объявления о пропаже, разместили их в социальных сетях, несколько дней искали следы Ани вокруг места аварии, постепенно удалившись от него почти на сотню километров. Дальше, говорили они, было искать бессмысленно.

Несколько раз звонили неизвестные и говорили, что видели её, но результата их слова не приносили. Однажды какая-то женщина даже представилась Аней, утверждала, что её похитили и увезли куда-то в Африку. Незнакомка настойчиво, с каким-то странным акцентом, просила переслать ей деньги на обратный билет. А когда поняла, что не получит их – прокляла.

Но несмотря ни на что, я не переставал верить в её возвращение. Вздрагивал от каждого шороха за дверью. Нёсся открывать, не глядя в глазок, после любого звонка. Впускал в подъезд всех, кто набирал нашу квартиру на домофоне. Всегда брал трубку.

Вот и в этот раз, едва стоявший на зарядке возле дивана телефон пискнул, я, сшибая расставленные на полу банки и бутылки, подлетел к нему и принял вызов.

– Алло! – излишне резко бросил я. – Не молчите! Аня, это ты?!

Увы, это была далеко не Аня.

– Здравствуйте, Константин, меня зовут Виктория! – поздоровалась преисполненная воодушевлением девушка. – Скажите, а у вас есть мечта?

– Не думаю, что вы сможете мне с ней помочь, – ответил я, намереваясь положить трубку.

– Почему же? – не согласилась собеседница. – Мы можем всё! Расскажите о своей мечте…

Звучало сомнительно, но от этих слов где-то глубоко внутри натянулся нерв надежды. Хотелось верить, что вот он, настоящий шанс.

– Я хочу к своей жене, – признался я.

– Легко! – обрадовала меня жизнерадостная звонившая. – Вы сможете к ней поехать куда угодно благодаря нашему кредиту! Я представляю банк…

– Вам повезло с воображением, – оборвал я и бросил трубку.

Пытаясь не думать о своей наивности, поболтал несколько открытых алюминиевых банок, стоявших тут же на покрытой почти сантиметровым слоем пыли полочке. В одной что-то осталось. Запрокинув голову, высосал безвкусные подонки, так и не определив, что именно и какой свежести пил.

Я почти не покидал дом. В университете мне предоставили бессрочный отпуск и предложили психолога, которому я так ни разу и не позвонил. Не видел смысла. Чем бы он мне помог? Научил бы относиться к исчезновению супруги как к данности? Бессердечной сволочью становиться не хотелось. Подсказал бы, как принять произошедшее? Я был не готов смириться. Поставить в этой истории точку, признаться, что свершившееся необратимо, для меня значило бы предать Аню. И не только её.

Она ведь была на тридцать четвёртой неделе беременности. Это значило, что сейчас где-то нашему ребёнку могло быть уже год и десять с половиной месяцев. Платон. Интересно, какой он и насколько похож на нас?

Прикрыл глаза, чтобы представить, а затем зажмурился изо всех сил, пытаясь выдавить начавший вырисовываться образ. Он бы неминуемо принёс слёзы, а плакать мне уже не хотелось.

Чтобы отвлечься, схватил с подоконника засохший бутерброд с загрубевшим куском сыра, и начал грызть. Есть мешала отросшая, спутавшаяся с лохматыми усами борода. Волоски то и дело попадали в рот и застревали между зубами. Вкус у моего завтрака оказался странным, точно жевал сухарь с куском мыла, но мне было всё равно. Так даже лучше. Это отвлекало.

Не умер от голода я только благодаря Валере. Коллега периодически приносил мне продукты, стучал в дверь, объявляя о своём приходе, называя число с месяцем, и спрашивая, жив ли я. Получая ответ, он оставлял пакет на коврике. Мы с ним ни разу за это время не увиделись, но мне и не нужно было. Да и ему, похоже, тоже – хватало понимания, что я ещё дрыгаюсь. Мотивации его я не понимал, но был ему благодарен.

В какой-то момент челюсти устали бороться с твёрдым батоном, и я отшвырнул его остаток обратно на окно, решив доесть в другой раз. Снаружи шёл снег. Такой же пушистый и неспешный, как два с лишним года назад.

Со стороны кухни почудился шорох. Я прислушался. Не запер дверь после последнего прихода Николаевича, и сейчас кто-то рыскал по шкафам в поисках ценностей?

– Кто там? – спросил я, не двигаясь с места, чтобы лучше слышать обстановку.

Ответом стало чавканье. Неспешное. Протяжное. Будто жующий обладал несоизмеримыми с человеческими по размеру челюстями. Собака? Откуда тут взяться собаке?

Предположение пришлось отбросить, когда послышалось порыкивание. Не походило ни на собаку, ни на кого бы то ни было ещё, знакомого мне. Слишком звонко и продолжительно.

Вооружившись торшером, медленно двинулся к кухне, стараясь опускать кончики пальцев между обёртками от еды и пустыми банками от напитков. Босые ноги мгновенно вспотели, и при каждом шаге к ним липли новые комья пыли.

Чем ближе я подбирался к неведомому обжоре, тем явственнее чувствовал источаемый им смрад. Запах был настолько едким, что сравнить его можно было разве что с болотными газами.

Оставался ещё шаг, когда вставленным в розетку шнуром торшер отдёрнуло назад, и тот, с лёгкостью выскользнув из взмокших ладоней, покатился по полу, разбрасывая грохочущие бутылки в стороны.

На безвестную зловонную тварь шум произвёл неожиданное впечатление. Она перестала жевать. Бежать? Заглянуть? Звук нового рыка проскрёб по спине, выдавливая из кожи мурашки.

– Чудовищ нет, – твёрдо сказал я и шагнул навстречу вони.

Передо мной стоял открытый холодильник. На полке лежала давно откупоренная бутылка испорченного кефира, который тягучими сгустками капал на кафель с чвакающими звуками. Порыкивал напряжённый двигатель холодильника, из-за незапертой дверцы пытавшийся теперь охладить ещё и комнату.

Заниматься уборкой не было желания, однако зловоние не оставляло выбора. И всё же сделать это мне не позволили.

В дверь кто-то позвонил. Прямо со шваброй в руках подскочил к ней и дёрнул за ручку. Она не была заперта. На пороге стояла незнакомая шатенка в безразмерном пальто верблюжьего оттенка и кожаном коричневом кепи.

– Вы ошиблись, – сказал я и попытался закрыть дверь.

– Постойте! – попросила она. – Нам нужно поговорить. Это важно!

– Для меня – нет, – отрезал я и захлопнул створку.

Звонок повторился.

– Я ваша соседка снизу! – провибрировала дверь приглушённым голосом девушки. – Вы меня заливаете!

Чертыхнувшись, бросился в ванную, едва не упав на повороте. Щёлкнул выключателем. Свет сдавил привыкшие к полумраку квартиры глаза. Рядом с раковиной, за унитазом и под ванной было сухо. Чем я её затопил-то, кефиром?

За исключением налипших на чашу раковины и борта ванны щетины, волос и хлопьев высохшей грязной пены, проблем обнаружить не удалось. Разве что, скисшая старая мочалка, пованивающая в углу на полочке.

– У меня всё в порядке, – крикнул я, вернувшись в прихожую.

– Разрешите убедиться? – попросила соседка.

Оглядев своё запущенное жилище, понял, что приглашать сюда кого-то было бы небезопасно как минимум для его психики.

– В квартире беспорядок, – признался я.

– Ничего, я тоже далеко не дева по гороскопу, – отшутилась девушка. – Так и будем разговаривать через дверь?

Поколебавшись, приоткрыл створку.

– Вы не поняли, – сказал я. – У меня тут прям катастрофа. Два года без уборки.

– Так пустите или нет? – настояла она.

Я сдался. Открыл настежь дверь. Вопреки моим ожиданиям, увиденное за моей спиной на неё не произвело значительного впечатления. Казалось, она ожидала худшего и даже была разочарована.

– Ванная там, – подсказал я, указав на дверь.

Собеседница шагнула в квартиру и уставилась на меня, улыбаясь во весь рот. Искать протечки она не спешила.

– В чём дело? – не понял я. – Не беспокойтесь, там чище всего, я туда редко захожу… По запаху от меня, думаю, это и так понятно.

– Знаете, я на самом деле не ваша соседка…

По одежде можно было сразу догадаться, что она не та, за кого себя выдавала. Кто станет наряжаться, когда у него с потолка течёт?

– Так, вон, – бросил я, открывая дверь и попытавшись выставить нахалку.

Та упёрлась ногами в порог.

– Вы что, меня совсем не помните, Константин Спиридонович? – хохоча, спросила она. – Я думала вы шутите…

Повторно всмотрелся в её припорошённое едва заметными веснушками лицо без макияжа. Что-то отдалённое угадывалось, разве что, в её глазах. Вспомнить так и не удалось.

– Я – ваша бывшая студентка, – подсказала она, поняв, что память меня подвела.

Яснее от её слов не стало. Мало ли я выпустил студенток за свою, пусть и не длительную, но весьма продуктивную практику.

– Лукерья! – сдалась она.

– Да ну, – не поверил я и отстранился, чтобы получше её разглядеть. – Лука? Вы сильно изменились за два года…

Я помнил её совсем другой – с обилием готической косметики, в невзрачном оверсайзе и с чёрным каре. Длина волос осталась примерно той же, а вот цвет преобразился в естественный.

– Вам так лучше, – сказал я. – Настоящая леди.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Константин Спиридонович, я к вам по делу.

– Что-то с Валерием Николаевичем? – предположил я.

– Нет, папа в порядке, – успокоила она. – Это по поводу работы. Я лечу на Ямал, там нашли месячного мамонтёнка в потрясающем состоянии – лучше Любы…

– Поздравляю, Лука, – прервал её я. – А зачем мне об этом знать?

Ископаемые животные меня особо никогда не интересовали. Хотя находка, о которой говорила моя бывшая студентка, действительно могла оказаться сенсацией. У знаменитого месячного детёныша шерстистого мамонта по прозвищу Люба не хватало всего-то копытцев, одного уха и части хвоста. Она считалась самым хорошо сохранившимся из обнаруженных мамонтов несмотря на то, что ей сорок две тысячи лет. Как же тогда выглядел экземпляр в более лучшем состоянии – как спящее животное что ли?

– Я бы хотела, чтобы вы…

– Нет-нет-нет, – запротестовал я. – Моя специализация – палеоантропология… Была. В любом случае мамонты – это не ко мне.

Поймал себя на мысли, что расскажи она об обнаружении стоянки древних людей, я всё равно бы не согласился никуда ехать. Не было желания возвращаться к прежней рутине без Ани в своей жизни.

– В том-то и дело, что мамонтёнок – лишь часть находки, – тем временем рассказывала Лукерья. – Вокруг него что-то вроде ритуального ненецкого захоронения. Как минимум, пять тел.

– На Ямале? – уточнил я. – Обрядовое захоронение?

Она кивнула.

– Не говорите ерунды. Неудачная шутка.

– Это не шутка, а уникальная находка! – настаивала бывшая студентка. – Мамонт и люди, принесённые в жертву одновременно!

– Если бы вы внимательнее слушали лекции Анны Викторовны или своего отца, то знали бы, что ненцы не делали ритуальных погребений. В древности они приносили в жертву людей, но забирали лишь их головы, а тела скармливали собакам.

– «Уникальная находка» – не мои слова, а моего отца.

– И почему он считает, что это сделали ненцы, а не, скажем, случайно забредшие на Ямал вогулы или ханты?

– Он сказал, это точно не манси и не остяки, – не согласилась Лука. – На них остатки одежды с ненецким орнаментом.

– Она-то как сохранилась?

В вечной мерзлоте, конечно, ткань не истлела бы и за тысячи лет, но в том то и дело, что выкопать могилу в замёрзшей почве практически невозможно. А потому в тундре практикуют надземные захоронения.

Согласно погребальным обычаям ненцев, усопших оставляли в скреплённых вертикальными и горизонтальными балками гробах на возвышенностях. Над головой умершего вешали ритуальный колокольчик, а рядом с гробом оставляли его перевёрнутые нарты.

Когда Лука сказала о захоронении, я полагал, что тело мамонтёнка случайно попало на место родового кладбища, и сумевшие уцелеть под осадками и на ветру останки людей ничего ценного для науки не представляли. Однако, судя по всему, речь шла о чём-то другом. И детёныш мамонта, и люди были именно закопаны в вечной мерзлоте. Но кем и с какой целью?

Лукерья извлекла из своего клатча пару фотографий и протянула мне одну за второй.

– Вот этот ломанный треугольниками орнамент вроде бы с мужской одежды, – вспоминал я из рассказов Ани о её исследованиях культуры народов Ямала – селькупов, хантов и ненцев.

На фото запечатлели последовательность из двух с половиной зубчатых завитков, отдалённо напоминающих оскал хищника.

Лука развернула листок с рукописными пояснениями.

– Верно, вот, папа написал, это «сармик' ня'» – волчья пасть, – подтвердила она и указала на второе фото с изображением разветвлённых сломанных линий. – А тут локоть лисицы – женский узор «тёня' салик»…

– Они точно были принесены в жертву? – всё ещё сомневался я.

– Тела располагаются вокруг мамонтёнка по кругу в неестественных позах, словно пытались покадрово изобразить походку.

Всё это звучало слишком неестественно для реальности. Подобных ритуалов ни мне, ни, я уверен, моим коллегам встречать не приходилось. Да что там говорить, даже коренные ненцы наверняка не сохранили знаний ни о чём похожем.

– И ещё, вот это было у одной из жертв, – она протянула мне кулон, сделанный из медвежьего когтя.

Время настолько хорошо отполировало украшение, будто его покрыли лаком. Не верилось, что коготь – ровесник мамонтов. Скорее походил на тот самый оберег, который носила Аня. С той лишь разницей, что цвет этого выглядел естественным, а у моей супруги кончик талисмана был покрыт красным лаком для ногтей.

– Прошу, поедемте! – взмолилась Лукерья. – Мы сможем описать новый ритуал, изучить взаимодействие людей и мамонтов.

Звучало очень заманчиво, особенно по той причине, что тема мамонтов в культуре народов севера всегда привлекала Аню. Она бы от такой возможности не отказалась.

– А иначе, если не мы, находку отдадут кому-нибудь другому, – давила Лука. – Все документы на вас я уже получила в университете.

– Каким образом? – удивился я. – А, папа… Почему же он сам не поехал?

Проигнорировав мой вопрос, она погладила меня по предплечью.

– Приведите себя в порядок, а я помогу вам с сумкой, – сказала она.

– Походная одежда в том шкафу, – указал я. – А вы что, в таком прикиде на Ямал собрались?

– Моя сумка внизу, – сказала она.

– Если в ней что-то тоньше моей одежды, возьмите комплект Ани, вам подойдёт.

Закрывшись в ванной, изучил в зеркале своё одичавшее и осунувшееся лицо. Кожа обзавелась морщинами и обвисла, смазывая контуры черепа. Не знал, из-за чего больше я стал настолько измождённым – от стресса, или же саркома брала своё. Признаться честно, полагал, что она прикончит меня уже год назад, как и предсказывал доктор, но по какой-то причине опухоль этого не сделала.

При помощи триммера избавился от безобразной бороды и бесформенной причёски. С короткой колкой щетиной на щеках и голове я стал выглядеть совсем доходягой. Так посмотришь со стороны – и примешь за погибающего от голодовки.

Горячая ванна стала особым наслаждением, даже несмотря на то, что наполнял её без предварительной чистки. Откисая в пене и клоках собственных волос, слушал, как в комнате суетилась Лука. Хлопала дверцами шкафов, шуршала одеждой, натыкалась на шелестящий и звенящий мусор. Не стал снимать с шеи цепочку с кольцом Ани. Решил, что теперь, что бы ни случилось, всегда буду носить его с собой. Столько, сколько потребуется, пока она не вернётся.

Нежиться было некогда. Наскоро оделся в более-менее сносные вещи и, проверив, что собрала Лукерья, покинул квартиру впервые за долгое время. В использовании ключа для запирания двери снаружи чувствовалось что-то сюрреалистическое. Дело вовсе не в том, что я давно закрывался лишь изнутри. Создавалось впечатление, будто я заточаю там самого себя, предаю, обрекаю на что-то необратимое. Размышления об этом прервал внезапный спазм в затылке. Мир на мгновение померк. Да, это всё были не мои мысли – опухоли. Скоро она заберёт не только мой разум, но и тело.

– С вами всё хорошо? – забеспокоилась Лукерья, подхватывая меня под руку. – Вы побледнели. Взмокли.

Она провела ладонью по моей шелестящей щетине и потрогала лоб.

– Это от обилия свежего воздуха, – соврал я. – Идём.

Такси ожидало внизу. Водитель не стал помогать с сумкой, поэтому взял её с собой в салон, пристроив на заднем сиденье между собой и Лукой. Вышло удобно – можно было опереться на неё локтем.

– И подлокотник не нужен, – подумал я вслух.

– На заднем сиденье не предусмотрено, – бросил водитель, точно я высказал какую-то претензию.

За окном мелькали улочки, растворяющиеся в пару автомобильных выхлопов, стоков, дымящихся сквозь решётки люков, и дыхания спешащих по делам пешеходов.

– Ваш билет, – Лукерья протянула мне его и подышала в ладони. – Зябко, правда?

Я не мог согласиться – температура казалась комфортной. Зато таксисту было, что сказать.

– Печка и так на максимум, – огрызнулся он.

Лука подняла мою сумку и пристроила к двери, а сама пододвинулась ко мне поближе и обняла за руку. Конечно, такое внимание льстило, однако у меня не было ни желания, ни права играть в эти игры.

– Слушайте, давайте будем держать дистанцию? – попросил я Луку.

– Может тогда за руль сам сядешь, умник? – прорычал водитель.

– Да завались ты там, а, – цокнула языком Лукерья, закатывая глаза и отсаживаясь. – Задрал причитать как бабка.

На это мужчина ничего не ответил. Казалось, слова моей спутницы его совсем не задели. Он продолжал рулить всё с тем же видом величайшего презрения ко всему, искажённым лёгкой улыбкой.

– Простите… – всё равно извинился я за Луку, ошибочно полагая, будто та уязвила его.

– Не отвлекай от дороги! – рявкнул таксист.

Лукерья сдержала смешок.

– Сам не отвлекайся, одну звезду влеплю! – достав телефон, пригрозила она.

– Да пошла ты! – с искренней улыбкой и максимальной теплотой в голосе парировал водитель.

– Тебя туда же, – хмыкнула Лука, а затем поставила отметку «приятная беседа» и максимальную оценку обслуживания в приложении.

Дальнейшая дорога до самого «Домодедово» прошла в тишине. Таксист довольно насвистывал какую-то детскую песенку. Умиротворённая Лукерья ковырялась в телефоне. И только мне одному было не по себе. Чем ближе к аэропорту мы подъезжали, тем сильнее росла внутренняя тревога. Когда же мы остановились у входа в аэровокзал, волнение усилилось настолько, что обездвижило меня. Внутренний голос призывал не выходить, попросить таксиста развернуться и помчаться прочь. Рационального в этом желании не было, скорее говорила привычка сидеть взаперти и ничего не делать.

– Выметайтесь уже, – попросил таксист. – И пятёрочку мне там оформите.

– Не дождёшься, – отмахнулась Лука, оставляя чаевые.

– Что б вы там оба расшиблись в таком случае побольнее, – ответил он. – Крутого пике.

Дождавшись, пока я извлеку из багажника жёлтый чемодан своей бывшей студентки и захлопну крышку, водитель вдавил газ и со свистом сорвался с места.

– Я разучился с людьми общаться, или что это вы с ним устроили?

– Нам в терминал «C», – вместо ответа скомандовала Лука. – Поторопитесь.

Разминувшись с теми, кто улетал из зимы в лето, мы направились к самолётам, увозящим из игрушечной зимы средней полосы в настоящую северную.

В зоне ожидания я увидел отца Лукерьи на костылях. Точнее, костыли стояли рядом с креслом, в котором он развалился, делая пометки в книге. На левой ноге от колена вниз у него чернел ортез. Выглядел Валера недовольным, но при этом тепло поприветствовал меня.

– Думал, ты выглядишь хуже, – сказал он и протянул руку, не поднимаясь.

Пришлось наклониться для приветствия. От Валеры, как всегда, пахло каким-то ненатуральным лосьоном после бриться. Он постоянно перебарщивал с ним. Давно хотелось сказать, да всё не знал, как потактичнее это сделать.

– Это всё вашими стараниями, – ответил я на рукопожатие. – А с вами что?

– Да так, – отмахнулся он, откладывая в сторону книгу. – Это всё наша общедомовая ледовая арена на парковке.

На желтоватого оттенка обложке книги между его именем сверху и названием «Альянс» снизу был изображён мужчина посреди пустыни, рассыпающийся на ветру в песчинки.

– Хочешь почитать? – спросил он. – Новая, про преодоление предрешённости жизни и силу идеи.

– Мистика опять? – скривился я. – Нет, знаете, мне больше ваши этнографические исследования нравятся, чем художественные изыскания.

– Зря ты, – насупился он. – Фантазии – тоже наука.

– Ну, видно ваши – сродни высшей математике, – ответил я. – Жаль, что у вас с ногой так.

Он взглянул на неё и покачал, опирая на пятку, точно надеялся, что та каким-то чудом внезапно заживёт.

– Мне тоже, КСП, – признался он. – Ну, зато вместо двух этнографов в команде будут палеоантрополог и этнограф. Он там местный.

Прозвище КСП Валера дал мне лет пять назад и жутко гордился своим остроумием, позволившим ему сложить мои инициалы в аббревиатуру. Был бы в этом хоть какой-то смысл, наверняка меня бы называли так все коллеги. Однако алиас не прижился, и Николаевич остался единственным, кто его применял.

– А, так я – замена? – наконец озвучил я свою догадку.

– Тебе повезло.

– Нет, – возразил я. – Это эффект Папочки. У Вселенной на меня большие планы.

На мгновение коллега помрачнел.

– Случается только то, что должно было произойти, ведь, не будь оно неизбежностью, его бы не произошло, – сказал он, словно успокаивая себя. – «Альянс» как раз об этом.

– Ваш отец тот ещё удав, – подметил я стоявшей чуть в сторонке Лукерье. – Пойдём-ка отсюда, пока не придушил.

– Меня уже давно задушил, – улыбнулась она, чмокая его в щёку. – Восемнадцать лет в сплине прожить – это тебе не шутки.

– Делай всё, как я говорил, – сказал ей Валера и взглянул на меня. – Ну а ты… Скоро увидимся.

Посадка прошла с той же лёгкостью, как на метро в часы наименьшего пассажиропотока. Рейс оказался полупустым.

После короткого инструктажа попросили пристегнуть ремни. Двигатели загудели, самолёт затрясло, толкнуло вперёд, и он побежал, резко оторвался от земли в самом конце взлётно-посадочной полосы. Пилот взял настолько крутой угол, что пассажиров вдавило в кресла. От неожиданности Лука схватила меня за руку и зажмурилась.

– Прости, я помню про дистанцию, – выдохнула она.

– До последнего думал, что вы не боитесь полётов, – сказал я.

Она была спокойна и во время посадки, и слушая инструктаж, и даже когда самолёт, поскрипывая внутренней обшивкой, помчался по взлётке. Только момент отрыва выбил её из колеи.

Борт набрал необходимую высоту и выровнялся. Вот-вот должны были разрешить расстегивать ремни. Многие интуитивно начали это делать без подсказки, а Лукерья всё сидела, впившись ногтями в моё запястье и тяжело дышала, будто роженица.

– Расслабьтесь, встали на рельсы, – попытался пошутить я.

– Меня не пугают самолёты, – выдавила она, успокаивая дыхание. – Просто это было слишком резко… Ох… Интересно, что чувствуют ненецкие шаманы выду тана, когда без посторонней помощи поднимаются в Верхний мир.

– Наверное, ощущают подступающий смех, – пожал плечами я.

Всегда было интересно, что на самом деле думают люди, демонстрирующие перед другими «сверхъестественные» способности. Они же ведь осознают, что не обладают никакими тайными умениями, и с серьёзным видом продолжают свои представления. Как можно оставаться невозмутимым, занимаясь таким на протяжении многих лет, я не представлял.

– Если бы всё было так просто, хватало бы только одного универсального шамана, – возразила Лукерья. – Что-то же они умеют.

У многих северных народов было представление о вертикальном строении мира. Ненцы делили его на населённый богами Верхний, Средний, представляющий собой Землю, и Нижний, в котором обитают злые духи. С духами каждого мира общался свой шаман или тадебе – «выду тана», «я нянгы» и «самбдорта» соответственно.

– Конечно умеют – у каждого свой набор фокусов, – ответил я. – Это как различные школы у иллюзионистов. Они обманщики.

– Вовсе нет, – не согласилась Лукерья. – Даже если всё, что они говорят – ложь, но людям это нужно и помогает, то польза от их, как вы выражаетесь, фокусов, велика.

– Разве хорошо, когда людям нужен обман? Это же инфантилизм, бегство от ответственности.

– Это нам скептикам тяжело, а их жалеть не нужно, – сказала Лукерья, опуская шторку иллюминатора. – Какой бы простой стала жизнь, если бы удалось поверить в магию. Вместо того, чтобы годами ходить к психотерапевту – пошёл к бабке, она тебе яйцо об голову расхреначила, а ты и довольный, что порчу сняли, сидишь обтекаешь. И ведь правда тебе полегчает! А это потому, что веришь. Вы вон ни во что не верите, это и получаете…

Она осеклась, поняв, что в пылу спора могла сказать что-то лишнее. Не верю ни во что и не имею ничего. Будто верящие во всё подряд многое получают. Верить следовало в конкретные вещи.

– Я верю в рациональность, – ответил я. – И для меня пять, или сколько там, трупов в вечной мерзлоте – это не подкуп духов в обмен на блага, а укокошенные напрасно приматом со скрученным мозгом несчастные люди.

– Их больше пяти, – зевнула Лука. – Но пока неизвестно, сколько именно. Газодобытчики откапывали площадку для бурения новой скважины, и наткнулись на тела. Вызвали полицейских, те – учёных из Салехарда. Они в университет, там отец… В общем, бабка за дедку, дедка за репку…

– И вот мы здесь, – закончил я.

– Поспите хоть немного, лететь четыре часа, а потом трястись на вездеходе больше суток, если без перерыва. Последний комфортный сон упускаете.

– Насколько же это далеко от Салехарда?

– В деревне Тамбей, почти в восьмистах километрах вглубь полуострова.

Присвистнул, представив предстоящий путь в полярную ночь. Восемь сотен километров ночи. Наблюдать тёмный день мне ещё не приходилось.

Лука подтянула к себе ноги, уткнулась лбом мне в плечо и засопела. Точно с помощью кнопки её выключили.

Делать было нечего, оставалось только присоединяться ко сну, однако, едва стоило мне прикрыть глаза, как послышался тихий стук со стороны иллюминатора. Он немного усилился и повторился с тем же ритмом – тук-тук, тук-тук-тук. Стихло. А затем стекло пронзительно заскрежетало. Словно резцом по нему чиркнули.

Отчаявшись заснуть, в раздражении дёрнул пластиковую шторку вверх и вскрикнул от уведенного. За иллюминатором, каким-то неведомым образом ухватившись за борт, сидела гагара и крутила своей сизой шеей, поочерёдно пяля в меня свои кроваво-коричневые глаза-бусины. В стекле белела борозда, которую птица умудрилась прочертить острым носом. Гагара беззвучно посмеялась, продемонстрировав скрытый в чёрном остром клюве бледно-розовый язык. Оттолкнувшись от фюзеляжа, она дала крутую дугу и со всей скорости на развороте влетела в турбину. Ту охватил огненный шар. Самолёт тряхнуло. Взрыв внутри был почти не слышен. Борт начало кренить на бок.

С криком дёрнулся в кресле и ткнулся руками в переднюю спинку. Рядом хохотнула Лукерья.

– Один – один, – сказала она.

– Чего? – прохрипел я, всё ещё не понимая, что происходит.

Поглядел в уже открытый иллюминатор. Стекло целое. Турбина невредима. На конце крыла во тьме мерцал красный маячок. Никаких гагар на горизонте видно не было.

– Меня взлёт застал врасплох, а вас – посадка, – продолжала Лука.

Самолёт и правда снижался по широкой траектории. Почти по той же, на которой начал своё падение в моём коротком сне.

– Не посадка, а гагара, – ответил я.

– Кто? Это типа утка такая?

– Ну похожа, клюв только острый. Когда Аня пропала, я видел такую, а теперь она в моём сне взорвала двигатель…

– Может, у вас анатидаефобия? – предположила моя новая коллега.

– У меня фобия этого слова. Что за названия такое жуткое?

– Люди с таким страхом опасаются, что существует одна конкретная утка, которая за ними наблюдает.

– Зачем? – не понял я.

– Вам виднее с вашей гагарой, – бросила она и начала пристёгивать ремень.

Я последовал её примеру. Сами собой зашевелились мысли о том, что неслучайно видел птицу одной породы, а может даже и одну и туже, после аварии и во сне. Вдруг она и правда меня преследовала? Какая же тогда у неё цель?

– Ну спасибо вам, – буркнул я, понимая, что таким образом действительно можно себя довести до безумия.

Салехард встретил пустыми дорогами и безветрием. От этого казалось, что здесь замёрзло даже время, а сам город был ненастоящим – полноразмерной моделькой с пластиковыми строениями и ватой вместо сугробов. А вот мороз был настоящим. Он не просто покусывал котёнком щёки, как дома, а впился клыками голодного волка до самых костей и не отпускал, заставляя стонать от боли.

Почти всё небо, на сколько можно было рассмотреть из-под полукруглого козырька над входом в аэропорт, заняли перетекающие друг в друга полукольца полярного сияния. Словно капли зелёной краски в стакане воды, они расширялись, теряли яркость и набухали снова. Воздух от этого становился каким-то заряженным, наэлектризованным. Даже на кончике языка оседал привкус этого потустороннего света. Харп, который я видел в день исчезновения Ани, оказался жалкой карикатурой по сравнению с этим. Тот был всего-навсего лёгкой иллюминацией, а этот – необъятной стихией, не предвещающей ничего хорошего. От зрелища разум подёрнуло туманом.

Неподалёку нас уже ждал шестиколёсный снегоболотоход «Бурлак». Внешне вездеход напоминал скорее военную машину, чем гражданскую. Хотя борьба со здешней погодой и была войной.

Дверь автомобиля открылась, и наружу выбрался распухший от тёплой одежды мужчина с маской, скрывавшей утонувшее в глубоком капюшоне лицо.

Мы двинулись к нему, однако поздороваться с водителем я так и не успел – меня словно пригвоздило к земле разрывающим гулом. Он падал откуда-то с неба, продирался сквозь перепонки и питал опухоль, заставлял её разбухать, разрывая мозг.

– Пойдё-о-ом, – протянул шёпот небесного дыхания. – Здесь не-ет трево-ог.

Распластавшееся на утоптанном снегу тело, поддаваясь призыву неведомых голосов, звучавших ни то в небе, ни то у меня в голове, выгнуло дугой, но подняться мне так и не удалось – подоспевшие Лука и водитель снегоболотохода навалились на меня.

– Родно-о-ой, – шепнул малознакомый старческий голос из детства, а затем его сменили голоса родителей. – Иди к на-а-ам…

Шум в голове мгновенно усилился настолько, что вытеснил всё, даже самого меня. И настолько же внезапно, как исчез, я вновь возродился. Не постепенно, а в секунду обнаружил себя в здравом рассудке на заднем сиденье заведённого «Бурлака». Лисьи огни за окном всё также мерцали вселенской мудростью и гудели, цепляя друг друга.

– Он очнулся! – обрадовалась Лука, держащая меня за голову.

Я лежал затылком у неё на коленях.

– Что произошло? – спросил я.

– Похоже на эпилептический припадок, – пробасил шофёр в свою плотную маску. – Вам в больницу нужно.

Усевшись, я поправил шапку.

– Не нужно, – воспротивился я. – У меня такое иногда бывает, ничего страшного.

А ведь почти не соврал. Потеря сознания тогда за рулём ведь была похожа на эту. Разве что менее стремительная и интенсивная. Но и сияние тут сильнее. Может, небесные блики вызывали приступы?

«Бурлак» разгонялся по полупустой трассе, а я всё смотрел на всполохи сияния, в глубине души надеясь, что оно снова обратится ко мне. Хотя и понимал, что уже забытый мной голос мамы – всего лишь сбой в поражённом раком мозге.

Сенгакоця (III)

– Слышал ли ты ещё что-то? – поинтересовался мой сиделка. – Может, харп говорил с тобой на других языках?

Я покачал головой. Воспоминания и так давались мне нелегко, а приступы даже в здравом уме казались смутными.

От печки в помещении стало намного теплее. Жар шумел в буржуйке, вода в чайнике клокотала. Незнакомец потряс ёмкостью с чем-то сыпучим. Пахнуло слегка забродившими апельсинами.

– Продолжай, – попросил он.

Собеседник стоял рядом и наливал куда-то кипяток. Должно быть, в заварочный чайник. Запах несвежих фруктов сначала усилился, а затем размягчился и сделался приятным.

– Мы направились в Тамбей, – растягивая слова, чтобы не обгонять медленно возвращающуюся память, проговорил я. – Пришлось разбить путь на две части. В первый день добрались до фактории Усть-Юрибей и заночевали там.

Я говорил с привычной громкостью, а вот он по какой-то причине продолжал шептать.

– Давай ближе к Тамбею, – попросил незнакомец. – Что там произошло, когда вы прибыли?

– Да! – обрадовался я проблеску воспоминания. – Что-то произошло…

Оно ускользнуло так же быстро, как и пришло.

– Там было небезопасно, это сразу стало понятно, – озвучил я ощущение от растворившегося в сознании образа.

Собеседник разлил чай по кружкам и осторожно подал одну мне.

– Вот, согрейся, – сказал он, продевая мои пальцы в ручку. – Не торопись, горячо.

Тихонько звякнули колокольчики. Я вдохнул фруктовый пар, обдув напиток, сделал осторожный глоток. Терпкость отвара расплылся во рту и заставила улыбнуться. Я это уже пил.

– Морошка? – спросил я.

– Царская ягода и листья, – подтвердил сиделка. – Тебе знаком вкус?

– Меня угощали таким чаем в Тамбее в первый день.

Воспоминание третье: Зов предков

От дороги было одно название. Если бы не опытный водитель, было бы невозможно догадаться, где она находилась. Снег кругом, а он рулил, выворачивал, как будто перед его глазами светилась незримая для нас траектория.

Движение осложнял поднявшийся ветер. Под пухлыми колёсами «Бурлака» потянул позёмок, бесконечным низким облаком размывая пятна света от фар. Поначалу я пытался высмотреть хоть какие-то ориентиры, но в итоге сдался, доверившись нашему молчаливому шофёру.

Вездеход сбросил скорость и внезапно остановился. Водитель всмотрелся сквозь лобовое стекло вдаль и указал направление.

– Тут начинается территория деревни, – сказал он. – Отсюда пешком давайте, в такую поползиху спуск на колёсах опасный.

Мы с Лукой напряжённо переглянулись. Желание выходить неизвестно куда посреди тундры совершенно отсутствовало. Ещё сложнее решиться на пешую прогулку было из-за того, что ни я, ни моя бывшая студентка не видели, куда вообще требовалось идти.

– А там точно есть деревня? – спросила Лукерья.

– Эх, давайте с вами пойду, ладно, – прорычал мужчина и вылез наружу.

Он прошёл несколько метров и остановился перед фарами, поглядел в нашу сторону.

– Ну, пойдёмте что ли? – предложил я.

Низовой ветер снаружи оказался ещё сильнее, чем я предполагал. Он бил аккурат в голени, подламывая ноги в коленях, а выше не поднимался. Из-за этого идти приходилось скрючившись, и постоянно корректируя направление. Владелец «Бурлака» же вообще словно не замечал неудобств – шагал себе, как на прогулке. Останавливался, ждал стенающих нас. И как ему это удавалось?

Шли долго, но прошли совсем немного – не больше пятидесяти-шестидесяти метров. Рельеф уходил под плавным углом вниз, где, частично стёртые мельтешащим поземком, виднелись несколько строений и бытовок. Поодаль от них в ночи возвышалась тёмная громада буровой установки для газодобычи «Арктика». Во тьме её башня выглядела в точности, как установленная на стартовой площадке космодрома ракета.

– Дальше доберётесь? – спросил водитель.

Несмотря на его умение держаться прямо под набегающим колким ветром, было похоже, что ближе к Тамбею ему подбираться не хотелось. Он мысленно прочертил для себя какую-то границу, перешагнуть которую для него стало непозволительно.

– Переночуете? – предложил я, проверяя своё предположение.

– Прощайте, – ответил тот и двинулся обратно к снегоболотоходу.

Мы начали спускаться к деревне, и уже буквально через пару минут попали в зону затишья. Метель кружилась позади нас и вгрызалась в окраинные здания Тамбея, но между спуском и деревней образовался настоящий воздушный провал, точно кольцом огибающий поселение.

– Наша команда вон в том домике! – пытаясь перекричать пургу, в которую мы только что шагнули, подсказала Лука.

Она указала крайнее строение возле проулка с покосившимся стенами, расположившееся ближе к «Арктике», чем к началу поселения.

– А где находка?!

Лукерья показала на буровую установку. Её башня вырастала из громадной крытой конструкции.

– Внутри здания?!

– Так бурить безопаснее здесь! – пояснила она. – Тот же принцип закрытого пространства, что и на «Восточном»!

– То-то она мне ракету напомнила!

Понимая, что стучать в окна при такой погоде бесполезно, я по-свойски шагнул в дверь первого от дороги здания с торчащим из крыши рыбьим скелетом вышки связи. Красный огонёк еле тлел высоко в чёрном небе. Над входом в строение ветер нещадно трепал хлопающий флаг с логотипом газодобывающей компании.

Обдало жаром. Сразу захотелось снять с себя всю лишнюю одежду. Внутри оказалось не так много места, как можно было ожидать. Должно быть, значительную часть пространства съедали утеплённые стены.

Напротив входа стоял стеллаж со всевозможным оборудованием связи и нишей, в которую встроили письменный стол. На нём рядом с компьютером валялся паяльник и дымилась кружка с каким-то напитком. По бокам от рабочего места связного находились два небольших окна – одно выходило на дорогу, а второе – внутрь поселения. Образующие небольшой коридор стены по бокам от входной двери говорили о скрытых комнатках за ними. В правой кто-то закряхтел и заёрзал.

– Кто там? – раздался недовольный голос.

Вслед за ним показался небольшого роста сухой мужчина лет шестидесяти, одетый в толстенный синий комбинезон и тяжеленную куртку с меховым капюшоном. В руках у него была пачка луковых чипсов.

– А, это без вас начать не могут раскопки? Геннадий, – представился он, обсосал пальцы и протянул ладонь.

– Константин, – поприветствовал я, пожимая её. – Не проводите до буровой? Не терпится взглянуть на находку.

Не возражая, он пригласил нас за собой, на ходу просовывая узловатые ладони в трёхпалые рукавицы.

Остановившись через несколько метров возле следующего строения, он попросил подождать, а сам вошел внутрь.

– Куда это он? – спросил я.

– За главным, – пояснила Лука.

На улицу вместе Геной вышел рослый мужчина атлетичной наружности. Когда он подошёл ближе, по чертам лица стало понятно, что он, скорее всего, коренной житель Ямала. Только необычайно рослый для представителя своего народа.

– Нойко, – представился мужчина. – Инженер по бурению. Надеюсь, ваша работа не займёт много времени? Мы не должны выбиваться из графика.

– Зависит от того, в каком состоянии и как именно погребены тела.

– Хаярць, – отмахнулся инженер и позвал за собой.

Он повернулся к нам широченной, как две мои, спиной, и повёл к буровой.

– Что он сказал? – спросил я у связного.

– Что ты бездумно говоришь много лишнего.

Внутри комплекс «Арктика» представлял собой огромный ангар высотой приблизительно в два этажа. Температура здесь была примерно той же, что и на улице, но зато отсутствовали ветер и осадки. Пол оказался частично составлен из металлических решетчатых панелей, а частично отсутствовал. Под нависшим из потолочного проема башни тёмным буром земля была голой. В ней сделали полутораметровое геометрически ровное углубление и установили две металлические лестницы с перилами для удобного спуска.

Образовавшийся квадратный колодец сантиметров на сорок сверху состоял из коричневатого песчано-глинистого грунта, а всю остальную глубину занимал лёд. Выглядело место разработки в точности как надкушенное эскимо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.