Библиотека внеклассного чтения. Книга 5
Сборник рассказов

Аксаков С. Т., Житков Б. С., Маршак С. Я., Толстой Л. Н.,Бокарёв В., Бернадская С., Петров И. Ф.

© Бокарёв В., 2024

© Бернадская С., 2024

© Петров И. Ф., 2024

© Издательский дом «BookBox», 2024

Часть 1

Сергей Тимофеевич Аксаков

Аленький цветочек

В некотором царстве, в некотором государстве жил богатый купец. Много у него было всякого добра: драгоценные камни, изящные ткани и ковры, золото и серебро, но самым большим его богатством были три дочери. Все три известные красавицы, а младшая дочь – лучше всех собой да к тому же добрая и ласковая, потому купец и любил её больше остальных.

Собрался он как-то раз по делам за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство, и говорит своим любимым дочерям:

– Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду я по своим купецким делам за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство, и мало ли, много ли времени проезжу – не знаю. Я прошу вас жить без меня честно и смирно, а я привезу вам такие подарки, какие вы сами захотите.

Дал он им три дня подумать и сказать, каких подарков им хотелось бы больше всего. Думали девушки три дня и три ночи.

Перед самым отъездом отца старшая дочь поклонилась и говорит ему первая:

– Родной мой батюшка, не вези мне шелка, расшитые золотом, и меха из чёрного соболя, ни жемчуг восточный, а хочу я золотой венец с драгоценными камнями, светящимися как солнышко красное, и чтобы светло было от венца и днём и ночью.

Купец подумал и сказал:

– Хорошо, дочь моя милая, привезу я тебе такой венец.

Поклонилась ему дочь средняя и говорит:

– Родной мой батюшка, не вези мне шелка, расшитые золотом, и меха из чёрного соболя, ни жемчуг восточный, ни золотой венец с драгоценными камнями, а привези мне хрустальный столик с зеркальцем, чтобы, смотрясь в него, я видела свою красоту и не старилась, а только хорошела с каждым днём.

Снова задумался купец и, подумав мало ли, много ли времени, сказал ей так:

– Хорошо, дочь моя милая, достану я тебе такой хрустальный столик.

Поклонилась отцу младшая дочь и говорит:

– Родной мой батюшка, не вези мне шелка, расшитые золотом, и меха из чёрного соболя, ни жемчуг восточный, ни золотой венец с драгоценными камнями, ни хрустальный столик с зеркальцем, а привези ты мне цветочек аленький, которого бы краше не было на белом свете.

Задумался купец пуще прежнего. Мало ли, много ли времени он думал, неизвестно, а известно, что сказал он ей так:

– Ну, задала ты мне работу потяжелее сестёр своих: когда знаешь, что искать, то как не найти, а как же найти то, чего сам не знаешь? Аленький цветочек не сложно найти, а как узнать, что краше его нет на белом свете? Буду стараться, дочь моя любимая.

И вот стал собираться купец в дорогу, долго ли собирался или нет, уже забыто: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Ездит купец по странам заморским, покупает товары диковинные и отправляет их кораблями домой. Нашёл он с лёгкостью подарок для старшей дочери, нашёл и для средней, не может только отыскать заветный подарок для младшей, любимой дочери – аленького цветочка, краше которого не было бы на белом свете.

Находил он в царских и королевских садах много цветов такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать; но никто не смог ему обещать, что краше того цветка нет на белом свете; да он и сам так не думал.

Вот едет он путём-дорогой со своими слугами верными по пескам сыпучим, по лесам дремучим, и, откуда ни возьмись, налетели на него разбойники. Увидев беду неминуемую, бежит купец в тёмные леса. «Пусть лучше растерзают меня звери лютые, чем попасться в руки разбойников».

Бродит он по тем лесам дремучим, и что дальше идёт, то дорога лучше становится, словно деревья перед ним расступаются, а кусты раздвигаются. Смотрит назад – руку не просунуть, смотрит направо – зайцу не проскочить, смотрит налево – и того хуже. Удивляется купец, а сам всё идёт и идёт.

Долго брёл он по лесу, вот и звуков не слышно стало, ни птиц, ни зверей, тьма кругом, а под ногами светло. Вышел он наконец на поляну, а на ней стоит дворец королевский, весь в огне, в серебре и золоте и в драгоценных камнях, весь горит и светит, словно солнышко красное, даже глазам тяжело на него смотреть. Все окошки во дворце открыты, и играет в нём музыка такая прекрасная, какой купец никогда ещё не слышал.

Заходит он на широкий двор по дороге из белого мрамора, видит фонтаны большие и малые. Заходит во дворец по лестнице, устланной красным ковром, с перилами позолоченными; входит в комнату – нет никого; в другую, в третью – нет никого; в пятую, десятую – нет никого; а убранство везде королевское, неслыханное и невиданное: золото, серебро, хрусталь, кость слоновая и мамонтовая.

Удивляется купец такому богатству несказанному, а больше тому, что хозяина нет и прислуги нет; а музыка играет; и подумал он про себя: «Всё хорошо, да поесть нечего», и вырос перед ним стол с посудой золотой и серебряной и блюдами заморскими. Сел он за стол, наелся досыта, потому что не ел целые сутки; кушанье такое, что и сказать нельзя – того и гляди, что язык проглотишь, а он крепко проголодался.

Удивляется купец такому чуду чудному и такому диву дивному, а сам думает: «Хорошо бы теперь поспать» – и видит, стоит перед ним кровать резная, из чистого золота, на ножках хрустальных, с пологом серебряным, с бахромой и кистями жемчужными; одеяло на ней как гора лежит, мягкое, пуховое. Удивляется купец такому чуду новому; ложится он на высокую кровать и думает: «Ах, хоть бы мне увидеть во сне дочерей!» – и засыпает в ту же минуту.

Проснулся купец и опомниться не может: всю ночь видел он во сне дочерей своих. У старших женихи богатые, и собираются они выйти замуж, не дождавшись его благословения отцовского; младшая же дочь, любимая, о женихах и слышать не хочет, пока не вернётся её родной батюшка. И стало у него на душе и радостно и нерадостно.

Встал он с кровати высокой, оделся, поел, а затем, гуляя по дворцу, увидел в открытых окнах диковинный сад с цветами неописуемой красоты. Спускается он по лестнице из зелёного мрамора с позолоченными перилами прямо в зелёные сады. Гуляет и любуется: на деревьях висят спелые плоды, румяные, сами в рот так и просятся; глядит на них, и слюнки текут; цветы цветут, махровые, пахучие, всякими красками расписанные; птицы летают невиданные: словно по зелёному бархату золотом и серебром выложенные, песни поют райские; фонтаны бьют высокие, даже смотреть на их вышину – голова кружится.

Ходил купец так много ли, мало ли времени – неизвестно: скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. И вдруг видит он, на зелёном пригорке цветёт цветок такого алого цвета, невиданной и неслыханной красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

У купца дух занимается; подходит он к тому цветку; запах от цветка по всему саду, словно струя, бежит; затряслись и руки, и ноги у купца, и заговорил он радостным голосом:

– Вот аленький цветочек, которого нет краше на всём белом свете, о котором просила меня дочь младшая, любимая.

И, проговорив такие слова, он подошёл и сорвал аленький цветочек.

В ту же минуту, без всяких туч, блеснула молния и ударил гром, земля зашаталась под ногами – и вырос, как будто из земли, перед купцом зверь не зверь, человек не человек, а какое-то чудище, страшное и мохнатое, и заревело голосом диким:

– Как ты посмел сорвать мой любимый цветок? Я хозяин дворца и сада, я принял тебя, как дорогого гостя, накормил, напоил и спать уложил, а ты так заплатил за моё добро?

У купца от страха зуб на зуб не попадал, он упал на колени перед чудищем мохнатым и заговорил голосом жалобным:

– Ох, не губи меня, не прикажи казнить, прикажи слово вымолвить. А есть у меня три дочери, три дочери-красавицы; обещал я им по подарку привезти: старшей дочери – венец, средней дочери – столик хрустальный, а младшей дочери – аленький цветочек, какого бы не было краше на белом свете. Старшим дочерям подарки я нашёл, а младшей дочери не мог найти; увидел я такой подарок у тебя в саду – аленький цветочек, какого краше нет на белом свете, и подумал я, что такому хозяину, богатому-богатому, славному и могучему, не будет жалко цветочка аленького, о котором просила моя младшая, любимая дочь. Прости меня и отпусти к дочерям. Обещаю я тебе богатства несметные.

Раздался по лесу хохот, и сказало чудище:

– Не надо мне твоих богатств: мне своих девать некуда. Есть для тебя только одно спасенье. Я отпущу тебя домой невредимого, подарю цветочек аленький и награжу богатствами, если пришлёшь ты вместо себя одну из дочерей своих. Скучно мне здесь одному.

Горючими слезами купец обливается и говорит голосом жалобным:

– А как мне быть, если дочери мои по своей воле не захотят ехать к тебе?

– Если дочери твои не поедут по своей воле, то сам приезжай, и велю я казнить тебя. А как приехать ко мне – не твоя беда; дам я тебе перстень: кто наденет его на правый мизинец, тот очутится там, где пожелает. Срока тебе даю дома пробыть три дня и три ночи.

Думал, думал купец и согласился, а что поделаешь? Как только надел перстень на правый мизинец, так очутился у себя дома. Поднялся в доме шум, встречали дочери отца своего с большой радостью. Видят только, что отец их как-то нерадостен и что на сердце у него печаль. Стали дочери его расспрашивать. И рассказал тогда купец своим дочерям родным и любимым, что с ним приключилось.

Старшие дочери наотрез отказались ехать со словами:

– Пусть та дочь и выручает отца, для кого он доставал аленький цветочек.

Стала перед купцом на колени младшая дочь, любимая, и сказала:

– Благослови меня, батюшка: я поеду к зверю лесному и стану жить у него. Для меня достал ты аленький цветочек, мне тебя и выручать.

Залился слезами купец, плачут в голос сёстры старшие, а младшая сестра и виду не подаёт, в путь собирается.

Прошёл третий день и третья ночь, пришла пора расставаться купцу, расставаться с дочерью любимой; целует он её, горючими слезами обливает. Вынимает перстень зверя лесного из ларца кованого, надевает на правый мизинец любимой дочери – и не стало её в ту же минуту.

Очутилась девушка в том самом прекрасной дворце, в котором побывал её отец. Увидела своими глазами богатства огромные и сады прекрасные. А цветочек аленький сам прирос на прежнее место и зацвёл пуще прежнего.

Вдруг на белой мраморной стене появились огненные слова:

«Я не буду тебе господином, а буду хорошим, верным другом. У тебя будет всё, что ты только пожелаешь».

Прочитала она слова, и пропали они со стены, как будто их никогда там и не было. И только пришло ей на ум написать письмо отцу, как видит – бумага лежит, золотое перо с чернильницей. Написала родным девушка:

«Не плачьте, не горюйте, я живу во дворце у зверя лесного, как королевна; его не вижу и не слышу, а пишет он мне на стене словами огненными; и знает он всё, о чём я думаю, и в ту же минуту исполняет, и не хочет он называться господином моим, а хочет стать другом».

Не успела она письмо дописать, как пропало оно из рук и из глаз её, словно его и не было. Заиграла музыка пуще прежнего, на столе появились блюда и напитки. После обеда, наевшись, она легла поспать; заиграла музыка тише и подальше – чтоб ей не мешать.

После сна встала девушка весёлая и пошла гулять по садам зелёным, потому что не успела она до обеда обходить и половины их, наглядеться на все их диковинки. Все деревья, кусты и цветы перед ней преклонялись, а спелые плоды – груши, персики и наливные яблочки – сами в рот лезли. Походив до вечера, вернулась она во дворец, а там уже столы накрыты.

Так день пошёл за днём. Каждый день утром ждали её новые прекрасные наряды, вкусные угощенья, прекрасная музыка. С каждым днём всё чаще подходила девушка к стене мраморной, чтобы читать на стене слова от хозяина своего и самой говорить ему ласковые слова. Мало ли, много ли тому времени прошло: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, – стала привыкать к своей такой жизни купеческая дочь, и стало ей любопытно поговорить со зверем голосом, а не словами на стене.

Стала она его просить, да зверь лесной на просьбы не соглашается, испугать опасается. И вот однажды всё же согласился он и написал словами огненными:

«Приходи сегодня в сад в свою любимую беседку, листьями, ветками, цветами оплетённую, и скажи так: “Поговори со мной”».

Побежала тогда девушка в сад к любимой беседке, сердце колотится, в пятки уходит. Прибежала, села на скамейку резную и сказала ласково:

– Не бойся, добрый друг, испугать меня своим голосом: после всех твоих милостей не побоюсь я и звериного рёва; говори со мной без опаски.

И услышала она голос страшный, дикий, хриплый и сиплый, да и то говорил он ещё вполголоса. Вздрогнула молодая дочь купеческая, красавица писаная, испугалась, но вида не показала, и скоро умные его речи стала слушать она и заслушалась, и стало у неё на сердце тепло и радостно.

С той поры, с того времени пошли у них разговоры, считай, целыми днями в прекрасном зелёном саду.

Только спросит молодая дочь купецкая, красавица писаная:

– Здесь ли ты, мой добрый друг?

Отвечает лесной зверь:

– Здесь, госпожа моя прекрасная, твой верный друг.

Прошло мало ли, много ли времени: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, – захотелось девушке увидеть своими глазами зверя лесного, и стала она его об этом просить.

Долго он не соглашается, испугать её опасается, да и был он такое страшилище, что ни в сказке сказать, ни пером написать.

– Не проси, не моли меня, увидев меня, страшного и противного, возненавидишь ты меня и прогонишь с глаз долой, а в разлуке с тобой я умру с тоски.

Не слушала таких речей молодая купеческая дочь, клялась, что никакого на свете страшилища не испугается и что не разлюбит друга своего сердечного.

Долго, долго лесной зверь не поддавался на такие слова, да не мог просьбам и слезам своей красавицы противиться и сказал ей так:

– Не могу больше отказывать тебе по той причине, что люблю тебя больше самого себя. Возьми мой перстень золотой и, если моё общество станет тебе невыносимым, сможешь вмиг вернуться к своему отцу.

Не побоялась девушка, пошла в любимый сад и проговорила: «Покажись мне, мой верный друг!» – и показался ей издали зверь лесной: он прошёл только поперёк дороги и пропал в частых кустах; закричала от страха купеческая дочь и упала на дорогу без памяти, так страшен оказался зверь.

Придя в себя, услышала девушка возле себя плач – горючими слезами обливался зверь и говорил жалостным голосом:

– Погубила ты меня, моя красавица возлюбленная, не видеть мне больше твоего лица прекрасного, не захочешь ты меня даже слышать, и пришло время мне умереть.

Жалко стало девушке друга, совладала она со страхом и со своим сердцем робким и заговорила голосом твёрдым:

– Нет, не бойся ничего, мой добрый друг, не испугаюсь я больше твоего вида; покажись мне снова.

Показался ей лесной зверь в своём виде страшном, противном, безобразном, только близко подойти к ней не осмелился, сколько она ни звала его; гуляли они до ночи темной и вели беседы прежние, ласковые и разумные, и не было никакого страха у купеческой дочери. Шли дни в долгих прогулках, и скоро страх совсем прошёл. Целыми днями не разлучались девушка и зверь.

И прошло так немало времени: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Вот однажды и приснилось купеческой дочери, что батюшке её нездоровится; и напала на неё тоска, и увидел её в той тоске и слезах зверь лесной и стал спрашивать: отчего она в тоске, в слезах? Рассказала она ему свой сон и стала просить позволения повидать своего батюшку и сестёр.

И сказал ей зверь лесной:

– И зачем тебе моё позволенье? Золотой перстень мой у тебя лежит, надень его на правый мизинец, и очутишься в доме у родного батюшки. Оставайся у него, пока не соскучишься, но только я скажу тебе: если ты ровно через три дня и три ночи не вернёшься, то не будет меня на белом свете, и умру я в ту же минуту по той причине, что люблю тебя больше, чем самого себя, и жить без тебя не могу.

И вот простилась она со зверем, надела на правый мизинец золотой перстень и очутилась в доме своего родного батюшки. А батюшка лежит болен и нерадостен, день и ночь её вспоминая, горючими слезами обливаясь; и обрадовался он, увидавши свою дочь милую, хорошую, пригожую, младшую, любимую, и дивился он красоте её девичьей, её наряду королевскому.

Долго они разговаривали. Рассказала она своему батюшке и своим сёстрам старшим про своё житьё-бытьё у зверя лесного всё от слова до слова, ничего не скрывая. И порадовался купец её житью богатому, королевскому, и дивился, как она привыкла смотреть на зверя лесного; сам он, о нём вспоминая, дрожью дрожал. Сёстрам же старшим, что слушали про богатства несметные младшей сестры, завистно стало.

День проходит, как единый час, другой день проходит, как минуточка, а на третий день стали уговаривать младшую сестру сёстры старшие, чтоб не возвращалась она к зверю лесному.

Рассердилась младшая сестра на старших и сказала им так:

– Если я моему другу за все его милости и любовь горячую заплачу его смертью, то не буду я стоить того, чтобы мне на белом свете жить, и стоит меня тогда отдать диким зверям на растерзание.

И отец похвалил её за такие хорошие речи. А сёстрам то завидно было, и задумали они дело хитрое и недоброе; взяли они да все часы в доме на целый час назад перевели, и не знал этого никто больше.

И когда пришёл настоящий час, стало у молодой купеческой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, словно стало что-нибудь подмывать её, и смотрит она то и дело на часы отцовские, английские, немецкие, – а всё равно ей пускаться в дальний путь. А сёстры с ней разговаривают, о том о сём расспрашивают, задерживают. Однако сердце её не вытерпело; простилась дочь младшая, любимая, красавица писаная, с купцом, батюшкой, приняла от него благословение родительское, простилась с сёстрами старшими, с прислугой верной; и, не дождавшись одной минуточки до часа урочного, надела золотой перстень на правый мизинец, и очутилась во дворце зверя лесного, и, удивляясь, что он её не встречает, закричала она громким голосом:

– Где же ты, мой верный друг? Что же ты меня не встречаешь? Я вернулась раньше срока.

Ни ответа ни привета не было, тишина стояла мёртвая; в зелёных садах птицы не пели песни райские, не били фонтаны и не играла музыка. Дрогнуло сердце у купеческой дочери, красавицы писаной, почуяла она недоброе; побежала в сад, звала своего друга доброго – нет нигде ни ответа ни привета. Побежала она на пригорок, где рос, красовался её любимый цветочек аленький, и видит она, что лесной зверь лежит на пригорке, обхватив аленький цветочек своими безобразными лапами. И показалось ей, что заснул он и спит теперь крепким сном. Начала его будить потихоньку, схватила за лапу мохнатую – и видит, что зверь лесной бездыханен, мёртв лежит…

Подкосились ноги девушки, упала она на колени, обняла руками голову своего друга сердечного, голову безобразную и противную, и закричала:

– Встань, проснись, мой сердечный друг, я люблю тебя как жениха желанного!

И только слова эти она вымолвила, как заблестели молнии со всех сторон, затряслась земля от грома, ударила молния в пригорок, и упала без памяти купеческая дочь.

Очнувшись, видит она себя в палате высокой, мраморной, сидит она на золотом престоле и обнимает её молодой красавец-принц, на голове с короной, в золотых одеждах; перед ними стоит отец с сёстрами, а кругом на коленях стоит свита великая, все одеты в шелка золотые, серебряные.

И говорит ей молодой принц:

– Полюбила ты меня, красавица ненаглядная, в образе чудища безобразного, за мою добрую душу и любовь к тебе; полюби же меня теперь в образе человеческом, будь моей невестой желанной. Злая волшебница разгневалась на моего отца покойного, славного и могучего короля, украла меня, ещё маленьким, и колдовством своим обратила меня в чудище страшное, и наложила такое заклятие, что жить мне в таком виде безобразном, противном и страшном для всякого человека, пока не найдётся красная девица, и не полюбит меня в образе страшилища, и не пожелает быть моей женой законною, – и тогда колдовство всё закончится. Ты одна полюбила меня, чудище противное и безобразное, за мою душу добрую, за любовь мою к тебе несказанную, и будешь ты за это женой короля славного, королевой в царстве могучем.

Купец дал своё благословение дочери и молодому принцу-королевичу. И поздравили все жениха с невестой, и немедля принялись весёлым пирком да за свадебку, и стали жить-поживать да добра наживать.

Борис Степанович Житков

Как я ловил человечков

Когда я был маленький, меня отвезли жить к бабушке. У бабушки над столом была полка. А на полке пароходик. Я такого никогда не видал. Он был совсем настоящий, только маленький. У него была труба: жёлтая и на ней два чёрных пояса. И две мачты. А от мачт шли к бортам верёвочные лесенки.

На корме стояла будочка, как домик. Полированная, с окошечками и дверкой. А уж совсем на корме – медное рулевое колесо. Снизу под кормой – руль. И блестел перед рулём винт, как медная розочка. На носу два якоря. Ах, какие замечательные! Если б хоть один у меня такой был!

Я сразу запросил у бабушки, чтоб поиграть пароходиком. Бабушка мне всё позволяла. А тут вдруг нахмурилась:

– Вот это уж не проси. Не то играть – трогать не смей. Никогда! Это для меня дорогая память.

Я видел, что, если и заплакать, – не поможет.

А пароходик важно стоял на полке на лакированных подставках. Я глаз от него не мог оторвать.

А бабушка:

– Дай честное слово, что не прикоснёшься. А то лучше спрячу-ка от греха.

И пошла к полке.

Я чуть не заплакал и крикнул всем голосом:

– Честное-расчестное, бабушка. – И схватил бабушку за юбку.

Бабушка не убрала пароходик.

Я всё смотрел на пароходик. Влезал на стул, чтоб лучше видеть. И всё больше и больше он мне казался настоящим. И непременно должна дверца в будочке отворяться. И наверно, в нём живут человечки. Маленькие, как раз по росту пароходика. Выходило, что они должны быть чуть ниже спички. Я стал ждать, не поглядит ли кто из них в окошечко. Наверно, подглядывают. А когда дома никого нет, выходят на палубу. Лазят, наверно, по лестничкам на мачты.

А чуть шум – как мыши: юрк в каюту. Вниз – и притаятся. Я долго глядел, когда был в комнате один. Никто не выглянул. Я спрятался за дверь и глядел в щёлку. А они хитрые, человечки проклятые, знают, что я подглядываю. Ага! Они ночью работают, когда никто их спугнуть не может. Хитрые.

Я стал быстро-быстро глотать чай. И запросился спать.

Бабушка говорит:

– Что это? То тебя силком в кровать не загонишь, а тут этакую рань и спать просишься.

И вот, когда улеглись, бабушка погасила свет. И не видно пароходика. Я ворочался нарочно, так что кровать скрипела.

Бабушка:

– Чего ты всё ворочаешься?

– А я без света спать боюсь. Дома всегда ночник зажигают. – Это я наврал: дома ночью темно наглухо.

Бабушка ругалась, однако встала. Долго ковырялась и устроила ночник. Он плохо горел. Но всё же было видно, как блестел пароходик на полке.

Я закрылся одеялом с головой, сделал себе домик и маленькую дырочку. И из дырочки глядел не шевелясь. Скоро я так присмотрелся, что на пароходике мне всё стало отлично видно. Я долго глядел. В комнате было совсем тихо. Только часы тикали. Вдруг что-то тихонько зашуршало. Я насторожился – шорох этот на пароходике. И вот будто дверка приоткрылась. У меня дыхание спёрло. Я чуть двинулся вперёд. Проклятая кровать скрипнула. Я спугнул человечка!

Теперь уж нечего было ждать, и я заснул. Я с горя заснул.

На другой день я вот что придумал. Человечки, наверно же, едят что-нибудь. Если дать им конфету, так это для них целый воз. Надо отломить от леденца кусок и положить на пароходик, около будочки. Около самых дверей. Но такой кусок, чтоб сразу в их дверцы не пролез. Вот они ночью двери откроют, выглянут в щёлочку. Ух ты! Конфетища! Для них это – как ящик целый. Сейчас выскочат, скорей конфетину к себе тащить. Они её в двери, а она не лезет! Сейчас сбегают, принесут топорики – маленькие-маленькие, но совсем всамделишные – и начнут этими топориками тюкать: тюк-тюк! тюк-тюк! И скорей пропирать конфетину в дверь. Они хитрые, им лишь бы всё вёртко. Чтоб не поймали. Вот они завозятся с конфетиной. Тут, если я и скрипну, всё равно им не поспеть: конфетина в дверях застрянет – ни туда ни сюда. Пусть убегут, а всё равно видно будет, как они конфетину тащили. А может быть, кто-нибудь с перепугу топорик упустит. Где уж им будет подбирать! И я найду на пароходике на палубе малюсенький настоящий топорик, остренький-преостренький.

И вот я тайком от бабушки отрубил от леденца кусок, как раз какой хотел. Выждал минуту, пока бабушка в кухне возилась, раз-два – на стол ногами и положил леденец у самой дверки на пароходике. Их полшага от двери до леденца. Слез со стола, рукавом затёр, что ногами наследил. Бабушка ничего не заметила.

Днём я тайком взглядывал на пароходик. Повела бабушка меня гулять. Я боялся, что за это время человечки утянут леденец и я их не поймаю. Я дорогой нюнил нарочно, что мне холодно, и вернулись мы скоро. Я глянул первым делом на пароходик! Леденец как был – на месте. Ну да! Дураки они днём браться за такое дело!

Ночью, когда бабушка заснула, я устроился в домике из одеяла и стал глядеть. На этот раз ночник горел замечательно, и леденец блестел, как льдинка на солнце, острым огоньком. Я глядел, глядел на этот огонёк и заснул, как назло! Человечки меня перехитрили. Я утром глянул – леденца не было, а встал я раньше всех, в одной рубашке бегал глядеть. Потом со стула глядел – топорика, конечно, не было. Да чего же им было бросать: работали не спеша, без помехи, и даже крошечки ни одной нигде не валялось – всё подобрали.

Другой раз я положил хлеб. Я ночью даже слышал какую-то возню. Проклятый ночник еле коптел, я ничего не мог рассмотреть. Но наутро хлеба не было. Чуть только крошек осталось. Ну, понятно, им хлеба-то не особенно жалко, не конфеты: там каждая крошка для них леденец.

Я решил, что у них в пароходике с обеих сторон идут лавки. Во всю длину. И они днём там сидят рядком и тихонько шепчутся. Про свои дела. А ночью, когда все-все заснут, тут у них работа.

Я всё время думал о человечках. Я хотел взять тряпочку, вроде маленького коврика, и положить около дверей. Намочить тряпочку чернилами. Они выбегут, не заметят сразу, ножки запачкают и наследят по всему пароходику. Я хоть увижу, какие у них ножки. Может быть, некоторые босиком, чтобы тише ступать. Да нет, они страшно хитрые и только смеяться будут над всеми моими штуками.

Я не мог больше терпеть.

И вот – я решил непременно взять пароходик и посмотреть и поймать человечков. Хоть одного. Надо только устроить так, чтобы остаться одному дома. Бабушка всюду меня с собой таскала, во все гости. Всё к каким-то старухам. Сиди – и ничего нельзя трогать. Можно только кошку гладить. И шушукает бабушка с ними полдня.

Вот я вижу – бабушка собирается: стала собирать печенье в коробочку для этих старух – чай там пить. Я побежал в сени, достал мои варежки вязаные и натёр себе и лоб, и щёки – всё лицо, одним словом. Не жалея. И тихонько прилёг на кровать.

Бабушка вдруг хватилась:

– Боря, Борюшка, где ж ты?

Я молчу и глаза закрыл.

Бабушка ко мне:

– Что это ты лёг?

– Голова болит.

Она тронула лоб.

– Погляди-ка на меня! Сиди дома. Назад пойду – малины возьму в аптеке. Скоро вернусь. Долго сидеть не буду. А ты раздевайся-ка и ложись. Ложись, ложись без разговору.

Стала помогать мне, уложила, увернула одеялом и всё приговаривала: «Я сейчас вернусь, живым духом».

Бабушка заперла меня на ключ. Я выждал пять минут: а вдруг вернётся? Вдруг забыла там что-нибудь?

А потом я вскочил с постели как был, в рубахе. Я вскочил на стол, взял с полки пароходик. Сразу руками понял, что он железный, совсем настоящий. Я прижал его к уху и стал слушать: не шевелятся ли? Но они, конечно, примолкли. Поняли, что я схватил их пароход. Ага! Сидят там на лавочке и примолкли, как мыши.

Я слез со стола и стал трясти пароходик. Они стряхнутся, не усидят на лавках, и я услышу, как они там болтаются.

Но внутри было тихо.

Я понял: они сидят на лавках, ноги поджали и руками что есть сил уцепились в сиденья. Сидят как приклеенные.

Ага! Так погодите же. Я подковырну и приподниму палубу. И вас всех там накрою. Я стал доставать из буфета столовый нож, но глаз не спускал с пароходика, чтоб не выскочили человечки. Я стал подковыривать палубу. Ух, как плотно всё заделано!

Наконец удалось немножко подсунуть нож. Но мачты поднимались вместе с палубой. А мачтам не давали подниматься эти верёвочные лесенки, что шли от мачт к бортам. Их надо было отрезать – иначе никак. Я на миг остановился. Всего только на миг. Но сейчас же торопливой рукой стал резать эти лесенки. Пилил их тупым ножом. Готово, все они повисли, мачты свободны. Я стал ножом приподнимать палубу. Я боялся сразу дать большую щель. Они бросятся все сразу и разбегутся. Я оставил щёлку, чтобы пролезть одному. Он полезет, а я его – хлоп! – и захлопну, как жука в ладони. Я ждал и держал руку наготове – схватить.

Не лезет ни один! Я тогда решил сразу отвернуть палубу и туда в серёдку рукой – прихлопнуть. Хоть один да попадётся. Только надо сразу: они уж там небось приготовились – откроешь, а человечки прыск все в стороны.

Я быстро откинул палубу и прихлопнул внутри рукой. Ничего. Совсем, совсем ничего! Даже скамеек этих не было. Голые борта. Как в кастрюльке. Я поднял руку. И под рукой, конечно, ничего. У меня руки дрожали, когда я прилаживал назад палубу. Всё криво становилась. И лесенки никак не приделать. Они болтались как попало. Я кой-как приткнул палубу на место и поставил пароходик на полку. Теперь всё пропало!

Я скорей бросился в кровать, завернулся с головой.

Слышу ключ в дверях.

– Бабушка! – под одеялом шептал я. – Бабушка, миленькая, родненькая, чего я наделал-то!

А бабушка стояла уж надо мной и по голове гладила:

– Да чего ты ревёшь, да плачешь-то чего? Родной ты мой, Борюшка! Видишь, как я скоро?

Она ещё не видала пароходика.

Самуил Яковлевич Маршак

Двенадцать месяцев

Знаешь ли ты, сколько месяцев в году?

Двенадцать.

А как их зовут?

Январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь.

Только окончится один месяц, сразу же начинается другой. И ни разу ещё не бывало так, чтобы февраль пришёл раньше, чем уйдёт январь, а май обогнал бы апрель. Месяцы идут один за другим и никогда не встречаются.

Но люди рассказывают, будто в горной стране Богемии была девочка, которая видела все двенадцать месяцев сразу. Как же это случилось? А вот как.

В одной маленькой деревушке жила злая и скупая женщина с дочкой и падчерицей. Дочку она любила, а падчерица ничем ей не могла угодить.

Что ни сделает падчерица – всё не так, как ни повернётся – всё не в ту сторону. Дочка по целым дням на перине валялась да пряники ела, а падчерице с утра до ночи и присесть некогда было: то воды натаскай, то хворосту из лесу привези, то бельё на речке выполощи, то грядки в огороде выполи. Знала она и зимний холод, и летний зной, и весенний ветер, и осенний дождь. Потому-то, может, и довелось ей однажды увидеть все двенадцать месяцев разом.

Была зима. Шёл январь месяц. Снегу намело столько, что от дверей его приходилось отгребать лопатами, а в лесу на горе деревья стояли по пояс в сугробах и даже качаться не могли, когда на них налетал ветер. Люди сидели в домах и топили печки.

В такую-то пору, под вечер, злая мачеха приоткрыла дверь, поглядела, как метёт вьюга, а потом вернулась к тёплой печке и сказала падчерице:

– Сходила бы ты в лес да набрала там подснежников. Завтра сестрица твоя именинница.

Посмотрела на мачеху девочка: шутит она или вправду посылает её в лес? Страшно теперь в лесу! Да и какие среди зимы подснежники? Раньше марта месяца они и не появятся на свет, сколько их ни ищи. Только пропадёшь в лесу, увязнешь в сугробах.

А сестра говорит ей:

– Если и пропадёшь, так плакать о тебе никто не станет. Ступай да без цветов не возвращайся. Вот тебе корзинка.

Заплакала девочка, закуталась в рваный платок и вышла из дверей.

Ветер снегом ей глаза порошит, платок с неё рвёт. Идёт она, еле ноги из сугробов вытягивает.

Всё темнее становится кругом. Небо чёрное, ни одной звёздочкой на землю не глядит, а земля чуть посветлее. Это от снега.

Вот и лес. Тут уж совсем темно – рук своих не разглядишь. Села девочка на поваленное дерево и сидит.

«Всё равно, – думает, – где замерзать».

И вдруг далеко меж деревьев сверкнул огонёк – будто звезда среди ветвей запуталась. Поднялась девочка и пошла на этот огонёк. Тонет в сугробах, через бурелом перелезает.

«Только бы, – думает, – огонёк не погас!»

А он не гаснет, он всё ярче горит. Уж и тёплым дымком запахло, и слышно стало, как потрескивает в огне хворост. Девочка прибавила шагу и вышла на полянку. Да так и замерла.

Светло на полянке, точно от солнца. Посреди полянки большой костёр горит, чуть ли не до самого неба достаёт. А вокруг костра сидят люди – кто поближе к огню, кто подальше. Сидят и тихо беседуют. Смотрит на них девочка и думает: кто же они такие? На охотников будто не похожи, на дровосеков ещё того меньше: вон они какие нарядные – кто в серебре, кто в золоте, кто в зелёном бархате. Стала она считать, насчитала двенадцать: трое старых, трое пожилых, трое молодых, а последние трое – совсем ещё мальчики.

Молодые у самого огня сидят, а старики – поодаль.

И вдруг обернулся один старик – самый высокий, бородатый, бровастый – и поглядел в ту сторону, где стояла девочка. Испугалась она, хотела убежать, да поздно.

Спрашивает её старик громко:

– Ты откуда пришла, чего тебе здесь нужно?

Девочка показала ему свою пустую корзинку и говорит:

– Да нужно мне набрать в эту корзинку подснежников.

Засмеялся старик:

– Это в январе-то подснежников? Вон чего выдумала!

– Не я выдумала, – отвечает девочка, – а прислала меня сюда за подснежниками моя мачеха и не велела мне с пустой корзинкой домой возвращаться.

Тут все двенадцать поглядели на неё и стали между собой переговариваться.

Стоит девочка, слушает, а слов не понимает – будто это не люди разговаривают, а деревья шумят.

Поговорили они, поговорили и замолчали.

А высокий старик опять обернулся и спрашивает:

– Что же ты делать будешь, если не найдёшь подснежников? Ведь раньше марта месяца они и не выглянут.

– В лесу останусь, – говорит девочка. – Буду марта месяца ждать. Уж лучше мне в лесу замёрзнуть, чем домой без подснежников вернуться.

Сказала это и заплакала.

И вдруг один из двенадцати, самый молодой, весёлый, в шубке на одном плече, встал и подошёл к старику:

– Братец Январь, уступи мне на час своё место!

Погладил свою длинную бороду старик и говорит:

– Я бы уступил, да не бывать Марту прежде Февраля.

– Ладно, уж, – проворчал другой старик, весь лохматый, с растрёпанной бородой. – Уступи, я спорить не стану! Мы все хорошо её знаем: то у проруби её встретишь с вёдрами, то в лесу с вязанкой дров. Всем месяцам она своя. Надо ей помочь.

– Ну, будь по-вашему, – сказал Январь.

Он стукнул о землю своим ледяным посохом и заговорил:

Не трещите, морозы,
В заповедном бору,
У сосны, у берёзы
Не грызите кору!
Полно вам вороньё
Замораживать,
Человечье жильё
Выхолаживать!

Замолчал старик, и тихо стало в лесу. Перестали потрескивать от мороза деревья, а снег начал падать густо, большими, мягкими хлопьями.

– Ну, теперь твой черёд, братец, – сказал Январь и отдал посох меньшому брату, лохматому Февралю.

Тот стукнул посохом, мотнул бородой и загудел:

Ветры, бури, ураганы,
Дуйте что есть мочи!
Вихри, вьюги и бураны,
Разыграйтесь к ночи!
В облаках трубите громко,
Вейтесь над землёю.
Пусть бежит в полях позёмка
Белою змеёю!

Только он это сказал, как зашумел в ветвях бурный, мокрый ветер. Закружились снежные хлопья, понеслись по земле белые вихри.

А Февраль отдал свой ледяной посох младшему брату и сказал:

– Теперь твой черёд, братец Март.

Взял младший брат посох и ударил о землю. Смотрит девочка, а это уже не посох. Это большая ветка, вся покрытая почками.

Усмехнулся Март и запел звонко, во весь свой мальчишеский голос:

Разбегайтесь, ручьи,
Растекайтесь, лужи,
Вылезайте, муравьи,
После зимней стужи!
Пробирается медведь
Сквозь лесной валежник.
Стали птицы песни петь,
И расцвёл подснежник.

Девочка даже руками всплеснула. Куда девались высокие сугробы? Где ледяные сосульки, что висели на каждой ветке! Под ногами у неё – мягкая весенняя земля. Кругом каплет, течёт, журчит. Почки на ветвях надулись, и уже выглядывают из-под тёмной кожуры первые зелёные листики. Глядит девочка – наглядеться не может.

– Что же ты стоишь? – говорит ей Март. – Торопись, нам с тобой всего один часок братья мои подарили.

Девочка очнулась и побежала в чащу подснежники искать. А их видимо-невидимо! Под кустами и под камнями, на кочках и под кочками – куда ни поглядишь. Набрала она полную корзину, полный передник – и скорее опять на полянку, где костёр горел, где двенадцать братьев сидели. А там уже ни костра, ни братьев нет… Светло на поляне, да не по-прежнему. Не от огня свет, а от полного месяца, что взошёл над лесом.

Пожалела девочка, что поблагодарить ей некого, и побеждала домой. А месяц за нею поплыл.

Не чуя под собой ног, добежала она до своих дверей – и только вошла в дом, как за окошками опять загудела зимняя вьюга, а месяц спрятался в тучи.

– Ну что, – спросили её мачеха и сестра, – уже домой вернулась? А подснежники где?

Ничего не ответила девочка, только высыпала из передника на лавку подснежники и поставила рядом корзинку.

Мачеха и сестра так и ахнули:

– Да где же ты их взяла?

Рассказала им девочка всё как было. Слушают они обе и головами качают – верят и не верят. Трудно поверить, да ведь вот на лавке целый ворох подснежников, свежих, голубеньких. Так и веет от них мартом месяцем!

Переглянулись мачеха с дочкой и спрашивают:

– А больше тебе ничего месяцы не дали?

– Да я больше ничего и не просила.

– Вот дура так дура! – говорит сестра. – В кои-то веки со всеми двенадцатью месяцами встретилась, а ничего, кроме подснежников, не выпросила! Ну, будь я на твоём месте, я бы знала, чего просить. У одного – яблок да груш сладких, у другого – земляники спелой, у третьего – грибов беленьких, у четвёртого – свежих огурчиков!

– Умница, доченька! – говорит мачеха. – Зимой землянике да грушам цены нет. Продали бы мы это и сколько бы денег выручили! А эта дурочка подснежников натаскала! Одевайся, дочка, потеплее да сходи на полянку. Уж тебя они не проведут, хоть их двенадцать, а ты одна.

– Где им! – отвечает дочка, а сама – руки в рукава, платок на голову.

Мать ей вслед кричит:

– Рукавички надень, шубку застегни!

А дочка уже за дверью. Убежала в лес!

Идёт по сестриным следам, торопится.

«Скорее бы, – думает, – до полянки добраться!»

Лес всё гуще, всё темней. Сугробы всё выше, бурелом стеной стоит.

«Ох, – думает мачехина дочка, – и зачем только я в лес пошла! Лежала бы сейчас дома в тёплой постели, а теперь ходи да мёрзни! Ещё пропадёшь тут!»

И только она это подумала, как увидела вдалеке огонёк – точно звёздочка в ветвях запуталась. Пошла она на огонёк. Шла, шла и вышла на полянку. Посреди полянки большой костёр горит, а вокруг костра сидят двенадцать братьев, двенадцать месяцев. Сидят и тихо беседуют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.