# Про студентов и другую жизнь

Александр Петрович Коптяев

Все истории, рассказанные в этой книге, происходили в реальности. Имена и фамилии непосредственных участников описываемых сюжетов сознательно изменены. Названия организаций вымышлены. Основная задача, которую я ставил перед собой, работая над текстом – передать читателю фрагменты жизни 70-х и 80-х годов прошлого века. Рассказать, как мы жили, учились, работали, любили; сохранить память о людях и той замечательной эпохе, незаслуженно именуемой «застоем».

## Часть 1. Про студентов

Шпора

Шпаргалки студенты писали всегда, во все времена. Как их пишут представители гуманитарных вузов, и пишут ли вообще, я не знаю, а вот в технических высших учебных заведениях их пишут и ещё долго будут использовать для успешной сдачи экзаменов и зачётов. Почему? Потому что запомнить и грамотно изложить на бумаге огромный объём информации в виде доказательств, формул и теорем могут далеко не все студенты. Многим это просто не под силу. В каждой группе любого технического института есть пять-шесть человек, способных запомнить или самостоятельно вывести необходимое математическое, физическое, химическое уравнение, но остальные, не обладающие такими умственными способностями, прибегают к помощи шпаргалок или «шпор», как они именуются в студенческой среде.

Шпоры бывают разные. Самые распространённые – это так называемые «гармошки». Берётся лист бумаги, лучше «в клеточку», так как на нём удобней писать цифры и другие математические знаки, ножницами нарезаются полоски шириной 4-5 см, склеиваются, а затем складываются в виде гармошки. Размеры такой шпоры зависят от объёма информации, подлежащей конспектированию убористым почерком, и размера ладони (кулака), в которой она будет находиться в процессе списывания. Если гармошка получилась толстенькая, то в изящной женской ручке студентки может и не уместиться, а в широкой мужской руке будет совсем незаметна. Кроме гармошек шпоры делают в часах, те. берут старые часы, механизм выкидывают, вставляют туда шпору, накрученную на умело вставленный валик. Валик вращают, и формулы хорошо считываются сквозь стекло. Наш староста любил вставлять шпору в большую плоскую шариковую ручку с картинкой за стеклом. Шпора наматывается на стержень, крутится и сквозь прозрачное стёклышко удобно читается.

Девушки в наше время использовали для шпор юбки и свои красивые ножки. Но всё это великое знание приходит с годами учёбы и оттачивается от сессии к сессии. У каждого студента свой любимый проверенный опыт и соответствующее мастерство использования шпор на экзаменах. Но на первом курсе, при сдаче первой сессии, нет ни опыта, ни мастерства, ни умения пользоваться шпаргалками. Вот об этой самой первой сессии и первой неумелой попытке использовать шпору и пойдёт мой рассказ.

Как известно, в любом техническом институте (университете), готовящем будущих инженеров, первые два курса посвящаются углублённому изучению основных естественных наук – это высшая математика, физика, химия, а также черчение и начертательная геометрия. Читается много лекций с большим количеством информации, требующей понимания, изучения и запоминания. В одном из старейших вузов столицы лекции по химии для студентов первого курса читал профессор Хазов, доктор наук, заведующий кафедрой, человек энциклопедических знаний, беззаветно влюблённый в химию и знающий о ней всё. Высокий, крупный, с копной красивых вьющихся седых волос, громким голосом и очень интеллигентными манерами. Всегда в строгом чёрном костюме, с галстуком и в белой рубашке. Всегда!

Лекция начиналась с незабываемого вступления: «Дорогие друзья! Сегодня мы рассмотрим следующий раздел химии…» Артистический взмах руки. Глаза горят. Он весь в теме. Не читает лекцию, а поёт оперную арию, только не о любви, а о прекрасных химических формулах и законах, из них вытекающих. Удивительное и захватывающее зрелище. Так красиво, увлекательно и интересно нам больше никто не читал лекций за все пять лет учёбы. Сама лекционная аудитория, построенная ещё в девятнадцатом веке, с прекрасной акустикой, большими высокими окнами, со старинными дубовыми партами, помнящими ещё студентов- революционеров, создавала атмосферу высоких академических знаний. Мы, вчерашние школьники, смотрели и слушали этого удивительного человека с восторгом и обожанием.

Семестр пролетел быстро. Наступила зима, пришла первая сессия, и самый первый экзамен из пяти – это химия. Уютный химический кабинет, в стеклянных шкафах реактивы, колбы, разные химические ёмкости, на стенах плакаты про химию и портреты великих химиков во главе с Д.И. Менделеевым. Боязно и страшно. Экзамен принимает сам Хазов, строгий и сосредоточенный. В аудиторию зашли первые десять студентов, взяли билеты, расселись по отдельным столам. Все серьёзно и внимательно пишут ответы на поставленные в билетах вопросы. Профессор сидит за длинной высокой кафедрой и приглашает готовых отвечать студентов. Одного сажает справа от себя, другого слева. Прочитав ответы на вопросы билета, задаёт дополнительный вопрос и, в зависимости от полноты и точности ответа, ставит оценку, а если сомневается, задаёт ещё вопрос. Дошла очередь и до меня. Я, к сожалению, химию не любил и знал её весьма посредственно, что и отразилось в написанных мною ответах на билет. Ознакомившись с моими знаниями, изложенными на бумаге, Хазов дал мне ещё два вопроса, изучив которые, я понял, что в зависимости от ответа на них мне светит либо «хор», либо «удовл». Я задумался, выскребая из памяти скудные познания химии. В это время к кафедре преподавателя подходит очередной готовый отвечать студент. Чугунов Володя. Хазов, доброжелательно улыбаясь, приглашает его садиться слева от себя. Володя, ещё стоя перед кафедрой, протягивает ему правой рукой свои экзаменационные листы, добросовестно исписанные химическими формулами, и в этот момент из рукава его пиджака прямо на стол медленно падает шпора-гармошка, которая в процессе падения вся изящно распрямилась и шлёпнулась перед Хазовым уже в компактном сложенном виде. Профессор вытаращил глаза и гневно воскликнул: «Это что такое?! Шпаргалка?!» Он, видимо, за свою долгую преподавательскую жизнь видел всякое и на студенческое списывание со шпаргалок насмотрелся, но такой лихой сюжет с шпорой, падающей прямо перед его носом, вероятно, случился впервые. «Я ставлю Вам, товарищ студент, “неуд”. Идите», сурово произнёс Хазов. Бедный Вова, он так и не смог вымолвить ни слова. Взял зачётку и вышел из аудитории. Свидетелями этой сцены были только мы трое: профессор, Володя и я. Все остальные ребята сидели, уткнувшись в свои билеты, и готовились отвечать. Хазов перестал улыбаться, как в начале экзамена, сидел злой. Нервно нарисовал в экзаменационной ведомости «неуд» напротив фамилии Чугунов, затем повернулся ко мне, резко взял мои листы с ответами на два его дополнительных вопроса и, быстро оценив глубину моих знаний, твёрдой рукой поставил в мою зачётку «удовл». Я был счастлив – «не завалил!».

В течение последующих пяти лет учёбы я и Володя неоднократно пользовались шпорами, но таких просчётов в их конспирации мы уже не допускали никогда.

Любовь

В июле 1976 года, сдав летнюю сессию и закончив второй курс, наша группа получила направление в стройотряд, работающий в Смоленской области. Мужская половина группы поделилась, как и в прошлом году, на две части. Первая поехала совершать трудовые подвиги, а вторая половина умело «откосила» от этого увлекательного мероприятия, используя различные поводы, такие как спортивные состязания, справки о болезни, уход за престарелыми родственниками и другие. Девочек-студенток, в отличие от первого курса, в эти строительные авантюры можно было брать только по их горячему желанию, поэтому барышни нашей группы предпочли проводить летние каникулы в более комфортных условиях. Таким образом, нас, желающих заработать трудовые деньги, оказалось семь человек. По строительным меркам очень маленькая бригада. Командир отряда, осмотрев нашу команду, решил не разъединять нас и направил на усиление другой малочисленной группы товарищей, строящих свинарник в одном из отдалённых совхозов Смоленщины.

Студенческие стройотряды тех лет бросали, как правило, на самые неквалифицированные работы. Часто – это рытьё траншей, тяжёлые бетонные работы с носилками и лопатами. Редко доверяли кирпичную кладку или плотницкие работы. В каждом таком отряде обязательно должен быть медицинский работник. Эту функцию всегда исполняли студенты старших курсов медицинских вузов. У них была специальная аптечка, где присутствовало всё необходимое для оказания первой медицинской помощи при различного рода травмах, порезах, ушибах и т.д. В отряде, куда нас направили, также имелся такой врач – студент женского пола, вокруг которого крутилось вечерами много претендентов на «руку и сердце». Отряд состоял из студентов одного факультета и одного курса. Это сплачивало ребят. Делало из разношёрстной учебной группы дружный коллектив, сплочённый совместным тяжёлым физическим трудом и жизнью в непростых условиях стройки.

Как уже говорилось выше, нашу группу отделили от основного отряда с врачом, кухней, руководством и отправили в дальний свиноводческий совхоз. Там уже работала небольшая бригада (шесть человек) студентов-старшеклассников (по-моему, пятый курс). Они там работали уже месяц, заканчивали свои труды, так как им предстояло ехать на производственную практику, а мы должны были продолжить начатую ими работу. Нам тогда «стукнуло» 18-19 лет, а старшекурсникам уже 22-23 года. Очень оказались интересными людьми эти ребята. Приняли нас весьма душевно, помогли обустроиться и наладить быт. Жили они, и мы теперь с ними, в частном очень старом доме, владельцы которого, видимо, уже покинули этот красивый мир. В двух комнатах, разделённых обветшалой русской печью, стояли двухъярусные нары с матрасами и чистым постельным бельём.

Работа нас ждала весьма тяжёлая и непростая. Требовалось на месте старого дряхлого свинарника с провалившейся крышей и прогнившими полами построить новый красивый свинарник. Предстояло сломать всё старое и заменить на новое. Работавшая здесь бригада уже сломала и вывезла обломки крыши, убрала гнилые деревянные полы, покрытые многолетним свиным навозом, и теперь заливала бетоном площадку. Начинался другой, очень сложный этап работы – это заготовка строительной древесины в лесу, её распилка при помощи совхозной пилорамы на доски, брусья и стропила для возведения крыши, настила полов и потолков. Работа тяжёлая, требующая выносливости и физической силы. Деревья, огромные старые ели, валили при помощи бензопилы, обрубали сучья и трактором волокли до пилорамы. Часть ребят трудились в лесу, часть на пилораме, а четверо заканчивали бетонирование пола будущего свинарника. С непривычки очень уставали. После работы ужинали и падали в глубокий сон, но постепенно втянулись, привыкли к нагрузкам, и даже стало хватать сил ходить в деревенский клуб на танцы. Больше всех из ребят-старшекурсников нас удивлял Коля, который каждый вечер после изнурительной работы переодевался в чистую одежду (рубашка, джинсы, штормовка с эмблемами нашего института) и уходил на свидание с девушкой в соседний стройотряд, располагавшийся в восьми километрах от нашего совхоза. Тот отряд строил что-то в таком же совхозе, не принадлежал к нашему вузу, и в нём была девушка-врач из медицинского института. Вот к этой медицинской девушке и ходил наш Коля каждый вечер «за тридевять земель» на свидания. Мы все, юные ещё мужчины, часто обсуждали Колину стойкость, настойчивость и поразительную верность объекту любви. Каждый в душе примерял на себя, смог бы он вот так, ночью, усталый, после тяжёлой работы ходить к любимой девушке каждый день по лесной дороге через тёмный лес? Но этими индивидуальными внутренними самооценками никто ни с кем не делился. Вероятно, боялись либо собственного малодушия, либо ещё не испытали, а поэтому и не до конца понимали чувство, называемое любовью.

Время летело быстро, приближался День строителя, праздник, который неукоснительно отмечался во всех студенческих строительных отрядах. Этот день объявлялся выходным. Командиры организовывают забавные весёлые турниры: лучший каменщик, лучший плотник, штукатур и т.д. Всё заканчивалось красивым застольем с вкусной едой, вином, водкой или пивом. В описываемой мной бригаде все ребята также ждали этот праздник. Хотелось отдыха и веселья. Но, к сожалению, всё сложилось иначе.

Сроки строительства горели, а деньги, весьма приличные по тем временам, выплачивались совхозом только после полной сдачи объекта. Незавершённое строительство оплачивалось с потерей 30-40% стоимости работ. Поэтому приехавший к нам командир стройотряда, аспирант нашего факультета, объяснил нам трудности, проблемы, сроки сдачи готового свинарника и объявил, что праздника как такового не будет. День строителя у нас полностью трудовой, но вечером обильный ужин, специально зарезанный по этому случаю поросёнок и вкусная водка. Утром подъём на час позже. Вот так. Мы молча прослушали информацию, вопросов не задавали и тихо разошлись. Тем не менее предстоящий горячий ужин из свежей свинины и водка приятно грели наше сознание.

Утром, позавтракав, мы, как всегда, поехали на тракторе в лес для продолжения рубки елей. В середине дня начался довольно сильный дождь, но работа не прекращалась, мы продолжали валить деревья, обрубать сучья, крепить брёвна к трактору. Промокли, устали очень. Вечером только около 19:00 кое-как добрались до дома из-за поломки трактора. Грязные, мокрые, злые и молчаливые от непомерной усталости. И вот вся наша «лесная бригада» стягивает с себя грязную мокрую одежду, тихо ругает мерзкую погоду, непролазную глину, курит и предвкушает предстоящий ужин.

А в это самое время на наших глазах Коля, сняв всю эту грязную мокрятину, переодевается в чистую одежду, натягивает сухую яркую штормовку и направляется к выходу. Один из нас, Сергей Волков, с большим недоумением в голосе:

– Коля, и ты в такую жуткую погоду опять идёшь к ней?! А как же свиные отбивные, водка, отдых?!

Коля, уже взявшийся за ручку двери, обернулся и изрёк: – Серёжа, ты сегодня вечером съешь это мясо, выпьешь водки, отдохнёшь, а через 2-3 месяца забудешь этот ужин, водку вкусную свинину, а вот женщину ты не забудешь никогда!

Открыл дверь и ушёл в темноту, в дождь, к любимой женщине. Голодный, уставший, но очень влюблённый. После его слов сидели молча, потом кто-то сказал:

– Вот это любовь!

Интеграл Мора

Уткин сопромат не любил. Математику, правда, он тоже не очень жаловал, но в ней хоть как-то разбирался, а вот сопромат совсем не давался. Виноват был, конечно, он сам, так как начало семестра, когда начали читать и изучать этот предмет, весело прогуливал лекции и семинары, а теперь пришла сессия и суровая расплата за все радости юной жизни. Курс читал профессор Феодосьев В.И., автор толстого учебника «Сопротивление материалов». Читал, покуривая сигареты «Дымок», слово в слово по своей книге, поэтому Саня, и многие другие, поняв это, на лекции не ходили, решив, что к экзамену будут готовиться просто по его учебнику. Зимняя сессия второго курса в главном инженерном вузе страны очень суровая. Пять зачётов и пять экзаменов. Ужас. Преодолев высокую планку зачётов и получив допуск к сессии, Саня был уже счастлив, а вот теперь, сдав первые два экзамена, предстояло осилить сопромат, теоретическую механику и философию марксизма-ленинизма.

Экзамен по сопромату принимал сам лектор Феодосьев В.И. Восемь человек уже «отстрелялись», из них пятеро получили «неуд». Народ трепетал. Профессор принимал экзамен, покуривая свой вонючий «Дымок», самые дешёвые и крепкие сигареты без фильтра, студенты-курильщики покупали их только при полном безденежье (цена 14 копеек), хуже только папиросы «Север» или сигареты «Прима» (15 копеек). На тщательно исписанные экзаменационные листы он не смотрел, зная, что все списывают со шпаргалок, поэтому разговор начинал сразу с дополнительных вопросов. Дошла очередь до Сани. Подойдя к столу преподавателя, он отдал листы, аккуратно заполненные формулами, и стал трепетно ждать вопроса. Отложив в сторону листы с ответами на билет, профессор быстро изобразил на чистом листе красивый интеграл и спросил: «Что это?» Саня ответил: «Интеграл». Профессор: «Понятно, что интеграл. Какой это интеграл?» Саня: «Определённый». Феодосьев: «Хорошо, определённый. Ещё раз спрашиваю, какой это интеграл». Судя по интонации, профессор начал терять терпение. Как утверждала студенческая молва, Феодосьев был слегка глуховат, поэтому Саня напряг свой острый музыкальный слух и ловил подсказку от друзей, потому что понятия не имел, что это за интеграл. Уловив знакомый шёпот Кости Полянского, большого умника и знатока всех предметов, сидевшего не далеко в первом ряду, пытался изо всех сил разобрать в тревожном шёпоте товарища что-то понятное и знакомое, но уловил лишь – «… интеграл то ли Гора, то ли Дора или Мора». Набравшись смелости, изрёк: «Интеграл Гора». Пытавшийся помочь Сане Костя Полянский с тоской обхватил голову руками и наклонился над столом, чтоб не видеть дальнейшего разгрома приятеля. «Так… – профессор нахмурился. – Так вы, товарищ студент, утверждаете, что это интеграл Гора?» Саня: «Да». Профессор: «Хорошо. Ну и кто же этот Гор?» Саня в одно мгновенье перебрал в голове всех известных ему именитых математиков и физиков – Тейлор, Лагранж, Лавуазье, ряды Фурье, Лейбниц, теорема Ферма. Все вроде французы. Или англичане? Англичан Саня не любил из-за английского, с которым у него тоже не очень складывалась любовь, поэтому твердо сказал: «Француз». Феодосьев, посуровев и ещё больше нахмурившись: «Так-так. Значит, это, как вы утверждаете, определённый интеграл Гора, француза. Тогда скажите мне, что этот интеграл определяет, какую выполняет функцию?» Саня от волнения и напряжения мысли вспотел, стал лихорадочно вспоминать, что такое вообще «интеграл». Насколько он вообще помнил из матанализа, интеграл – это сумма приращений, отрезков для исчисления объёмов и площади поверхности. Однако сопромат ведь не математика, здесь силы давят то там, то здесь. Проведя в голове стремительный анализ того, что знал, ответил: «Этот интеграл Гора, суммирует силы, действующие на предмет или балку». Феодосьев закурил очередную сигарету, задумчиво посмотрел на Саню и сказал: «Вот что, студент Уткин. Запомните – это интеграл Мора, позволяет определять прогибы, перемещения и углы поворота балки заданного сечения. Почитайте перед пересдачей внимательно про него. И ознакомьтесь с теоремой Кастилиано. Кстати, Кристиан Отто Мор немец, а не француз. Идите».

Вот так, получив «неуд» по сопромату, Саня на всю жизнь запомнил, что такое интеграл Мора, а профессор Феодосьев, докурив пачку «Дымка», поставил на этом экзамене ещё четыре двойки.

Усы

Конец апреля в Москве выдался жарким, солнечным и красивым. За окном аудитории звенели трамваи, звонко и весело чирикали воробьи, а Серёга Шмаков грустил. Шла унылая лекция по теории полёта, а монотонный, хриплый тенорок лектора раздражал и нагонял тоску и скуку. Серёге хотелось чего-то яркого, светлого и интересного, а если конкретно, то хотелось пива. Простого, холодного, пенистого пива, но впереди ещё две пары, которые пропускать никак нельзя, так как это «лабы» (лабораторные работы). Если их пропустить и пойти пить пиво, то потом, перед самой сессией, когда голова идёт кругом от зачётов и курсовых, придётся их отрабатывать и терять драгоценное время зачетной недели. Лекцию Серёга не конспектировал, потому что не хотелось, да и переписать потом можно будет у Лены Звонарёвой, отличницы и ленинской стипендиатки. Мысль о вкусном напитке полностью завладела им, и он стал прокручивать варианты осуществления её в реальности.

Прежде чем продолжить описывать размышления и мечты Серёги Шмакова, необходимо сделать небольшое лирическое отступление и рассказать о пиве и культуре его употребления в столице и других городах нашей Родины в 70-х годах прошлого столетия.

Восемьдесят процентов трудового мужского населения Москвы и её окрестностей любили пить пиво. И вот почему. Распитие водки, портвейна или креплённых вин часто заканчивалось у наших соотечественников различного рода обидами, тоской и грустью, иногда буйством, реже некрасивым злословием. Жизнь российских мужчин в основной массе не баловала, проистекала в трудностях, лишениях, несправедливостях, поэтому, употребляя крепкие и полукрепкие напитки, они довольно быстро пьянели, так как пили обычно без закуски, и вся невысказанная горечь, накопившаяся от непонимания, усталости и нелёгкой жизни, рвалась наружу и, в зависимости от темперамента, силы духа и критичности разума, выливалась в вышеперечисленные состояния и не очень красивые сюжеты. Питие пива – это совершенно другое. В те замечательные времена люди шли пить пиво, чтобы спокойно поговорить, обсудить проблемы, поделиться новостями. Это был процесс! Пивные заведения тогда делились на две категории. Если есть деньги, то добро пожаловать в «Жигули», «Саяны», «Савой». Там вам предложат в меру разбавленное пиво в красивых кружках, вкусные креветки, раков, орешки, красную, довольно свежую, рыбу и многое другое. Опять же официант, культура. Ходили туда не бог весть какие богатеи, а довольно простые люди с появившимися лишними рублями. Сиживали там инженеры после премии, студенты с деньгами, заработанными в стройотрядах, таксисты, рабочие, люди творческих профессий. Атмосфера в этих так называемых пивных барах царила весьма демократичная, обслуживали всех одинаково хорошо. Небольшой компанией в 4-5 человек можно было приятно провести время за 15-20 рублей. Вторая категория пивных заведений, самая массовая, это пиво «в розлив» стоя, где разливали пиво из крана, или так называемые «автоматы» – там пиво наливалось в кружку, а иногда и в банку, автоматом, после опускания в него монеты двадцатикопеечного достоинства. Вот в этих простых, незатейливых пивных и отдыхал после трудового дня советский труженик. Водка, портвейн, вино в то время являлись достаточно дорогими напитками (водка -4 р. 12 коп., 5 р. 30 коп; портвейн – от 1 р. 90 коп. до 2 р. 30 коп.), что не всегда было «по карману» людям, зарабатывающим 80-100 руб. в месяц. Пиво же напиток дешёвый, приятный, всегда в наличии в пивных города, а главное – атмосфера, царящая в этих заведениях. За круглыми высокими столами стояли взрослые серьёзные мужчины, молодые ребята, бородатые художники, военные в форме, курсанты – люди всех возрастов и профессий. Никто громко не разговаривал. В помещении стоял ровный гул мужских голосов, воздух прокурен и пропитан запахом пива. Облака табачного дыма окутывали всех посетителей. Курили почти все. Столы заставлены толстыми пивными кружками, в центре скромная закуска – сушки, посыпанные крупной солью, редко сосиски с зелёным горошком, иногда чахлые бледно-розовые креветки. Но главное, какие там можно было услышать разговоры!!! О политике партии, о войне и злых американцах, о любви, жёнах, неверных женщинах, о дураках начальниках и многое, очень многое интересное другое. Правда, надо заметить, Шопенгауэра и Канта там не вспоминали, разговоры до таких высот не поднимались, но и мизантропы в такие места не захаживали.

Никто там не напивался. Обычно брали 2-3 кружки, и разговор на час-полтора, затем домой в семью, но поговорив, поделившись с друзьями или даже случайными людьми о наболевшем, тем, чем не поделишься с женой, детьми, родителями. И отпускало. Становилось чуть, совсем немного, но легче. И домой шагалось веселей. Мужики после пива приходили домой не пьяные, не «выпимши», а просто добрее и светлее.

В зависимости от времени суток значительно менялся «контингент» посетителей этих пивных. Утром, с 10:00 до 12:00, туда прибывали люди с весьма помятыми лицами после вчерашних «усугублений». Они тихо и молча пили пиво, приходили в себя. С 14:00 до 17:00 часто набивались студенты после учёбы. Заведение наполнялось табачным дымом, весёлым смехом, слышались забавные рассказы о сданных или несданных экзаменах-зачётах, о девушках, куда же без них, о весело проведённых выходных, праздниках и т.д. С 17:00 и до 20:00 пиво пили рабочие, мастера, инженеры, бухгалтеры и представители других трудовых коллективов. Конечно, всегда присутствовали различные тёмные, спившиеся, опустившиеся, грустные персонажи. Но в целом любая пивная тех времён – это народ, то самое население, живущее и работающее в городе.

Кроме вышеперечисленных мест употребления пива москвичи и гости столицы могли купить бутылочное жигулёвское пиво. Оно продавалось в крупных продовольственных магазинах, в винных отделах или в буфетах, но уже с наценкой. В магазине цена бутылки пива 37 коп., в буфете, со столиками, – 50 коп. Разница значительная. Разливное пиво в пивной «на розлив» – 24 коп., в автомате – 20 коп. Всё строго, стабильно. Цены не менялись годами. Если повезёт, а пиво в бутылках бывало нечасто, то можно было сэкономить, сдав пустые пивные бутылки (12 коп. штука), добавить, и получалось дешевле. Но везло редко.

Мечта любого студента тех лет это пить вкусное, неразбавленное бутылочное пиво из тонкого стакана с воблой или сухой жареной картошкой в пакетиках (слово «чипсы» ещё не прилетело в наши города и веси).

Возвращаемся к Сергею Шмакову, его мечтам и планам. Навязчивая мысль о пиве заставила его думать, анализировать и находить нетривиальное решение. Он жил в общежитии. С ним в комнате проживало ещё трое ребят однокурсников. Самый забавный из них – это Жора Задыкян, умный, задумчивый и очень добрый парень. Учился Жора легко, не напрягаясь, но в отличники не стремился, довольствовался четверками, иногда пятёрки, главное, чтобы была стипендия. У него в Краснодаре только мама-учительница и младшая сестра-школьница. Отец их бросил, и мама тянула детей одна. Поэтому стипендия для Жоры – важная статья дохода, но вечерами он с ещё тремя ребятами из общаги подрабатывал в соседнем гастрономе грузчиком. Жил очень скромно, экономил на всём, но раз в месяц переводил маме деньги. Помогал как мог. Ещё Жора очень любил читать серьёзную художественную литературу. Как он говорил друзьям: «Восполнял пробелы школьного образования». Вечерами, перед сном, по просьбе «сокамерников» он часто читал или пересказывал наиболее интересные отрывки или забавные сюжеты из прочитанных книг. Так вот, две-три недели назад Жора им пересказал смешной рассказ Мопассана, который назывался «Усы». Там главный герой для участия в семейном спектакле, где ему досталась женская роль, сбрил роскошные усы. Спектакль имел успех, но жена этого мужчины отказалась с ним спать и целоваться до тех пор, пока не отрастут новые усы. Все весело посмеялись и заснули крепким молодым сном. Вот эту историю Сергей и вспомнил, мечтая о пиве. У его хорошего товарища по группе Витьки Драгина имелись в наличии хорошие усы, и, глядя на Витьку, сидящего впереди, и на его усы, Сергею пришла гениальная мысль – обменять Витькины усы на пиво.

Когда закончилась пара, и унылый лектор покинул аудиторию, Серёга отвёл Витьку в сторону: «Вить, а ты можешь сбрить усы?» Витя удивлённо смотрел на Серёгу: «Ну, могу, конечно, а зачем?» Серёга отлично знал, что он тоже большой любитель попить пивка после лекций, в хорошую погодку, с проверенной компанией. Денег у него тоже, как и у Серёги, не было, так как оба пролетели в зимнюю сессию мимо стипендии, схватив пару троек, а с тройками в их славном вузе «степуху» не давали.

– Ты хочешь попить вкусного бутылочного пива в «Трёх конях»?

– Хочу, конечно, но не сегодня, впереди ещё две «лабы». Давай завтра.

Сергей:

– А почему не спрашиваешь, на какие деньги будем употреблять?

Витя:

– Да, на какие?

Сергей:

– Так вот. Есть идея. У Ирки Григорьевой, как ты знаешь, всегда есть деньги. Ей родители дают, а тратить ей их некуда. Давай я с ней поспорю на ящик пива, что ты завтра сбреешь свои усы. Думаю, она согласится. Ей скучно, а мы устроим ей вот такую забаву. Ну как, согласен?

Виктор задумался, но через минуту согласился.

– А, давай. Чёрт с ними, с этими усами. Зато пива попьём!

Ира Григорьева, хорошая весёлая девушка, училась средне, без стипендии, но человеком была компанейским, без «выпендронов». Ребята с ней любили балагурить, помогали с учёбой, не обижали грубыми «подколами», дружили, обходились без дешёвых пошлостей. Когда к ней подсел Серёга Шмаков с загадочным выражением своей всегда весёлой физиономии, она обрадовалась, что не придётся скучать в течение длинного перерыва между парами. «Скажи, Ира, – начал Сергей, – как ты относишься к Витьке?» Такой заход издалека сразу насторожил Иру, и она, зная всех одногруппников уже четвёртый год, ответила осторожно, ожидая, и не без основания, какого-то подвоха.

«Хорошо отношусь. Не влюблена. Он отличный парень. А что случилось?» Серёга: «Да, ничего страшного. А вот, скажи, Ира, может Витька усы свои роскошные сбрить или нет?» Ира весело рассмеялась: «Конечно, может, но только по очень веской причине. Очень веской». Все в группе знали, что Витя любил свои усы. Холил их, следил за ними, регулярно ровнял и подстригал. Серёга: «А вот давай с тобой поспорим на ящик пива, что он их завтра сбреет. Как, готова?» Ира замялась: «А ящик пива – это сколько стоит?»

Серёга: «Смотри. Ящик жигулёвского в “Трёх конях” – это двенадцать бутылок, по полтиннику штука. Всего шесть рублей. Не так уж и много».

«Три коня» – это обыкновенная столовая недалеко от метро, где обедали люди из ближайших контор и предприятий. Там имелся хороший буфет, в котором часто продавалось бутылочное пиво. Туда иногда, когда появлялись деньги, захаживали студенты попить пива и обсудить бурно протекающую студенческую жизнь.

Серёга торопил: «Ну что ты задумалась? Для тебя это не такие уж большие деньги. Зато, если он не сбреет усы, посидим там за мой счёт». У Иры было всего восемь рублей, и она планировала на них купить новые колготки, а может быть, босоножки, если папа добавит. Она уже присмотрела очень симпатичные, голубые, с белым ремешком в универмаге на Бакунинской. А тут Шмаков голову морочит с Витькиными усами. Но в то же время давно не происходило ничего весёлого и интересного в её жизни. Сплошная учёба. Лекции, семинары, «лабы», надоело всё. Сделав серьёзное лицо, Ира твёрдо сказала: «Ладно, давай поспорим. Только веди двух свидетелей, а то я тебя знаю. Проспоришь и в кусты». Серёга вскочил: «Свидетели сейчас будут. Жди». Сказав это, мгновенно сорвался на поиски приятелей – любителей пива. Через пять минут вернулся с двумя свидетелями: Иваном Гусаковым и Саней Комовым. Они ребята компанейские, с ними выигранное пиво и пить веселей, рассчитал Серёга. Приятели окружили Иру. Ещё раз озвучив условие спора и потребовав от свидетелей хранить «мёртво» тайну предмета спора до завтра, ударили по рукам.

Утром следующего дня на первой паре сидела почти вся группа. Не хватало троих, в том числе и Витьки Драгина. Все уже знали о состоявшемся вчера споре и гадали, придёт Витька с усами или без. Остаётся пять минут до начала лекции, открывается дверь, заходят Оля Осокина, ещё через две минуты вбегает запыхавшийся Олег Звонарёв, а Драгина всё нет. Звенит звонок, в аудиторию входит преподаватель и следом за ним долгожданный Витька. Студенты встают, приветствуя преподавателя, но все взоры устремлены на Витьку, а он всё-таки без усов. Аудитория взорвалась дружным смехом. Уважаемый доктор наук с недоумением спрашивает: «В чём дело, товарищи?» Кто-то из впереди сидящих студентов, улыбаясь во весь рот, объясняет: «Да это вот Драгин на спор усы сбрил. Вы уж извините». Доктор, тоже когда-то бывший студентом, улыбнулся и предложил: «Ну что ж. Давайте поздравим товарища Драгина с этим важнейшим событием в его жизни». Народ с радостью поддержал юмор старшего товарища, и аудиторию заполнили смех и аплодисменты.

После четвёртой пары все пятеро участников спора отправились в «Три коня». С Ирки взяли только четыре рубля, остальные два добавили мужчины, очень весело пили пиво, вспоминали годы учёбы, предстоящую практику на Украине и как здорово быть молодыми и здоровыми.

Вот такая история с усами приключилась в далёком 1978 году в городе Москве.

Жестокость

Иногда в Москве в мае бывает очень жарко. В тот давний год в середине мая стояла редкая жара (+25 “С). Учиться и впитывать какие-либо знания в такую погоду совершенно невозможно. Группа студентов третьего курса известного технического вуза тоскливо парилась в духоте аудитории, где проходила лабораторная работа по электротехнике. Самые стойкие и любознательные занимали первые три стола перед преподавателями, остальные, менее склонные к освоению нового материала, изнывали от жары и скуки на средних и задних рядах. Солнце, как назло, светило в окна, на которых никогда не было штор, а жалюзи в стране развитого социализма ещё не изобрели, поэтому, несмотря на открытые узкие фрамуги, дышать было нечем. До конца пары оставалось ещё целых тридцать минут. Вася Лёвушкин и Гена Трошин уже сыграли в морской бой и страдали от зноя в ожидании завершения занятия. Рядом с ними, в заднем ряду, сидела их одногруппница Света Полуярова и с упоением читала какой-то толстый роман. Вася, чтобы хоть немного развлечься и не уснуть, спросил соседку: «Свет, что читаешь? Про любовь, наверное?» Света, не отрываясь от захватывающего текста: «Про любовь. Не мешай». Вся группа давно знала, что Светка большая любительница чтения любовных романов. Она их постоянно таскала с собой и при любом удобном случае погружалась в чтение – в мир страстей и страданий.

Вася Левушкин толкнул в бок соседа слева, Генку Трошина, и шепнул ему на ухо: «Давай приколемся к Светке. Поддержи меня». Затем, повернувшись и подвинувшись к читающей Светлане, тихо спросил: «Свет, а ты читала Тициана?» Светлана оторвалась от книги, повернулась к Васе и спросила: «А что он написал?» Вася: «Ну, Света. Тициан – это мировой классик любовной литературы. Жил, правда, давно, но его романы до сих пор востребованы как в Европе, так и у нас». В этот момент вступил в разговор подготовленный Генка Трошин: «Его последний роман “Вешняя земля” – это просто огонь. Там супер любовь!» Василий: «Сейчас пара закончится, сходи в библиотеку, спроси этот роман, он там есть».

Света, внимательно слушавшая приятелей, переспросила: «Так автор, как правильно – Тициан?» Вася: «Да, так и скажи, дайте мне Тициана, роман “Вешняя земля”». В это время прозвенел звонок, занятия закончились, группа закрывала тетради, вставала и потянулась к выходу, в прохладу старого коридора.

На следующий день, когда студенты весело рассаживались по своим местам на первой паре, Вася Лёвушкин поприветствовал входящую в аудиторию Свету Полуярову. Она демонстративно от него отвернулась. Вторую попытку заговорить Вася предпринял на перерыве, но результат был ещё хуже – она, глядя ему прямо в глаза, отрезала: «Я больше с тобой, Вася, никогда разговаривать не буду!» И не разговаривала с ним почти полгода. Вот так закончилась жестокая шутка про Тициана.

Опасная профессия

В мире существуют много опасных профессий, связанных с риском для здоровья и жизни, перечислять их нет никакого смысла, но то, что в сфере высшего образования есть такая, никто, вероятнее всего, не догадывается.

Сергей Зыкин учился всегда хорошо. Школу закончил с тремя четверками, остальные пятёрки. В институт, один из лучших в столице, поступил легко, набрав необходимое число проходных баллов. Будучи родом из мало кому известного уральского города, получил место в общежитии, стал впитывать знания, серьёзно вникать в учебный процесс с искренним желанием стать хорошим инженером. Первые два курса, самые сложные в технических вузах, прошли в напряжённой учёбе без срывов и проблем, которые часто случаются с молодыми людьми, оторвавшимися от старого родительского надзора и контроля.

Сергей, в отличие от многих его сокурсников, всегда относился к жизненным процессам, как и к учёбе, серьёзно и ответственно. Оценив эти качества, его избрали в совет общежития, и он, как хорошист учёбы и передовой комсомолец, отвечал за внутренний порядок, дисциплину, соблюдение норм и правил жизни общежития, установленных вышестоящими руководящими органами, а именно ректоратом, парткомом, профкомом, комсомолом.

Страна жила в 70-х годах двадцатого века, лучший период замечательного явления мировой истории, называемого социализмом, где основным правилом жизни был принцип: «От каждого по способностям, каждому по труду».

В чём принципиальное отличие жизни студента, живущего с родителями в родном городе, от студента, живущего в общежитии? Правильно, гораздо более раннее взросление и понимание трудностей и превратностей окружающей действительности. Студент в общежитии лишён контроля и принимает решения в различных ситуациях согласно воспитанию, полученному в семье, личным жизненным принципам, опыту и собственному пониманию, что такое «хорошо» и что такое «плохо». В основном молодые люди тех лет, воспитанные пионерией и комсомолом, с раннего возраста понимали, а многие даже знали главные постулаты и принципы строителя коммунизма, которые почему-то совпадали с главными заповедями христианства, доходчиво изложенными в Старом и Новом заветах. Тем не менее молодая кровь, вольная жизнь, соблазны сбивали некоторых ребят с прямого пути строителя социализма, и их уносило бурное течение столичной жизни в другие измерения, не будем уточнять, какие именно.

Сергей Зыкин на третьем курсе уже твёрдо стоял на ногах, хорошо учился, занимался в секции бокса, активно работал в оперативном комсомольском отряде общежития, боролся с пьянством, курением табака и другими вредными, чуждыми социализму и комсомолу явлениями среди студенчества. Но случился незапланированный сбой в его правильной жизни – он вдруг влюбился. Влюблённость и любовь – процессы, как известно, совершенно не поддающиеся планированию и тем более регулированию. Если это случается в молодости – замечательно, а если нет – грустно, потому что человек, не испытавший этого великого чувства, можно сказать, прожил скучную и неполноценную жизнь.

Сергей влюбился совершенно для себя, стойкого спортсмена, неожиданно. Объект любви учился с ним на одном курсе. Только жил в другом общежитии. Как это иногда случается, его чувство оказалось взаимным. Пробежала необходимая искра, их захватило и понесло, удивительно и прекрасно для них обоих.

Сергей, как уже ранее говорилось, был человек ответственный, поэтому через три месяца неистовой любви и обожания они посетили ЗАГС, сыграли скромную свадьбу с родителями, свидетелями и друзьями. Время летело стремительно, и в начале четвертого курса Катя, так звали его возлюбленную, родила хорошенького мальчика. Плод любви оказался красив, весел и прекрасен, как всё, что появляется на свет божий от искренне влюблённых людей. Появление ребёнка резко увеличило расходы, а доходы в размере двух стипендий оказались совершенно мизерными для существования семьи из трёх человек. Вопрос с жильём Сергею помогло решить факультетское руководство – им выделили комнату в том же общежитии, где он жил и являлся членом студенческого совета.

Учиться стало очень сложно. Ребёнок спать не давал, часто болел, много плакал, требовал внимания и заботы. Приближалась зимняя сессия. Кате помогли друзья-одногруппники. Сделали за неё два курсовых проекта, помогли сдать зачёты и без «хвостов» допуститься к экзаменам. Сергей справлялся сам и, несмотря на все трудности семейной жизни, добрался до сессии и начал хорошо сдавать экзамены. Перед последним экзаменом заболел, слёг с высокой температурой. Перенёс сессию, а когда выздоровел, уже в конце января, пропущенный экзамен сдал на «хорошо». Катя, будучи девушкой толковой, также сдала сессию без троек. В институте тогда и в настоящее время существует правило, что стипендию назначают студентам только в том случае, если сессия сдана без троек. Наличие хотя бы одной «удовл» не даёт право на получение стипендии. В те далёкие времена в том замечательном вузе стипендия составляла пятьдесят пять рублей, что позволяло хоть как-то кормиться студентам. Обед тогда стоил 60-70 копеек. Мороженое 15-20 копеек, кружка пива в автомате – 20 копеек. Таким образом, 55 рублей – это были реальные деньги, помогающие выживать под неласковым московским солнышком. Студенты, не получающие стипендии, обычно где-то подрабатывали, в основном сторожами или грузчиками в магазинах, либо жили на деньги, присылаемые родителями.

Тем, кто учился в институтах или университетах, хорошо известно, что стипендию назначает и распределяет деканат факультета, а если конкретно, то заместитель декана курса по учебной работе. У каждого курса свой заместитель декана, который ведёт курс с первого по пятый включительно, хорошо знает своих студентов, допускает или не допускает их к сессии, даёт «зелёный свет» для пересдачи заваленных экзаменов. Был такой заместитель декана и у Сергея Зыкина, звали его Виктор Николаевич Свиридов. Человек он был не очень вредный, но часто язвил, мог жёстко пошутить, а с нерадивыми студентами долго не церемонился и в случае двух неудачных попыток пересдать «неуд» отправлял документы на отчисление. Поэтому после первых двух курсов группы «усыхали», как правило, на четверть, за счёт отчисленных.

Студенты не любили Свиридова, доброта, сочувствие и желание помочь у него в принципе отсутствовали. Учишься хорошо – молодец, появляются проблемы с учёбой – берегись, поблажек и сочувствия не жди.

После каждой сессии в течение месяца верстается стипендиальный фонд. Рассчитывается общая сумма средств, предназначенных на выплаты стипендий успешно сдавшим экзамены студентам. В феврале «окно» по формированию списка получателей стипендии закрывается.

Наш герой Сергей Зыкин из-за болезни смог пересдать пропущенный экзамен только в феврале. Пересдал на твёрдое «хорошо» и пришёл в деканат к заместителю декана с ведомостью о сданном экзамене и желанием получать заслуженную стипендию. Там его ждало суровое разочарование. В.Н. Свиридов, скорбно улыбнувшись, объяснил Сергею, что «поезд ушёл», стипендиальный фонд расписан, и ему в текущем семестре денег не видать. Сергей спокойно выслушал доводы Свиридова, а потом объяснил ему.

Что у него семья, маленький ребёнок, которого надо кормить, и вообще как-то надо жить. Свиридов вежливо выслушал доводы и аргументы несчастного студента, но не дрогнул и твёрдо отказал. Сергей взревел, назвал зам. декана «сволочью», хлопнул дверью и выбежал из деканата. Стоявшие у дверей студенты видели красного от гнева Зыкина, грозно крикнувшего в сторону деканата: «Я тебе, сука, это ещё припомню».

После этого случая Сергей очень изменился. Из весёлого дружелюбного юноши он превратился в замкнутого неразговорчивого человека. С помощью общажных друзей устроился грузчиком в два гастронома и все вечера допоздна работал в них, добывая деньги для семьи. Они пережили этот сложный период, выстояли, не сломались. Ребёнок рос, родители успешно сдали летнюю сессию и все последующие. Получали стипендии, подрабатывали, жили скромно, но дружно.

В марте 1980 г. Сергею Зыкову и его супруге торжественно вручили дипломы об окончании института. Они стали инженерами, получили распределение в город Красноярск на знаменитый Красноярский машиностроительный завод и были счастливы.

Но Сергей Зыкин обиду не забыл и не простил. Как он нам, его сокурсникам, позднее рассказывал, злостная несправедливость должна быть наказана. Но не просто наказана, а сурово, без сантиментов.

Через день после получения диплома Сергей пришёл в здание факультета, позвонил в деканат и попросил передать В.Н. Свиридову, что его срочно просят прийти в лабораторию кафедры автоматики, расположенную в цокольном этаже здания факультета. Когда Свиридов через десять минут спустился из деканата в цокольный подвал, его там под лестницей поджидал Сергей. Три года занятий боксом не прошли даром. Вредный зам. декана был жестоко избит. Данное самому себе обещание Сергей выполнил. В этот же день Зыков с семьёй покинул общежитие и переехал в съёмную квартиру.

Вот такая опасная профессия под названием «заместитель декана факультета» существует в системе высшего образования.

Сирота

Человеческая жизнь состоит из всем известных периодов – детство, отрочество, юность, зрелость, старость. Через такие рубежи проходит и жизнь любого студента. Четвёртый курс – это настоящая студенческая зрелость. Ты преодолел суровые первые два курса, когда всё незнакомо, странно, жёстко. В течение первых двух лет ты учишься стойкости, твоё сознание привыкает к многовекторности, умению делать много, быстро соображать, что первично, что вторично, а что будет сделано потом, когда время появится. В процессе черчения ты обдумываешь, как сдавать математику, физику, химию, начерталку, будь она неладна. Закончив чертить, бежишь сломя голову сдавать, защищать, отрабатывать вышеперечисленные дисциплины, а ещё английский, зачёт по физкультуре. И везде надо успеть. Стойкие справляются, менее стойкие покидают нестройные ряды борцов за знания и жизненные перспективы. Так было, так есть и так будет всегда.

Андрей Сорокин, студент четвёртого курса старинного технического вуза, грустил. Середина семестра. До зачётов и экзаменов ещё далеко. Лекции и семинары проходили спокойно. Давили, как всегда, курсовые проекты, их надо делать, расслабляться нельзя, объём серьёзный, работы много. Андрей опоздал на первую пару. Шла лекция в большой аудитории для всего потока. Хотелось курить, сигареты кончились, в ожидании перерыва он грустил, перебирая в памяти свои долги по проектам. Предстояло много считать, чертить, а вот развлечений в ближайшей перспективе не просматривалось. Тяжёлые думы о жизни прервал весёлый голос его одногруппника Бориса Тумасова: «Андрей, привет! Ты чего такой мрачный сидишь?» Борис отличник, получает повышенную стипендию, ведёт большую общественную работу (председатель профсоюзного комитета курса). Умный, серьёзный, но иногда любит попить пива или портвейн с ребятами из своей группы. Словом, парень хороший, без выпендронов и зазнайства. «Привет, Боря», – ответил Андрей, пожимая приятелю руку. Здесь необходимо пояснение про курение. В семидесятых годах XX столетия курили везде и всюду. Курили в учреждениях, театрах, кафе и ресторанах, в институтах, в любых конторах. Кругом стояли большие и малые урны, в них и отправлялись окурки. В вузе, где происходили описываемые события, дым витал в воздухе по всем этажам. Урны стояли в вестибюлях, на всех этажах, рядом с большинством аудиторий. Около них кучковались студенты-курильщики. Преподаватели курили в своих кабинетах, на кафедрах, в лабораториях. Многие лекторы курили в процессе чтения лекции или семинара. Такое вот было время.

Закурив сигареты, разговор продолжился. «А ты где ходишь? Почему не на лекции?», – спросил Андрей. «Да тоже проспал. Зачитался вечером», – ответил Борис. Помолчали. «Слушай, Андрюха, а что ты сегодня делаешь после уроков?» – Борис весело посмотрел на собеседника (уроки – так студенты ещё с первого курса называли занятия в вузе. Памятуя о недавно оконченной школе). Андрей с той же непроходящей грустью взглянул на Бориса: «Домой еду. Денег нет, только на чай с булочкой. Почитаю что-нибудь. А что, есть какие-то предложения?» Борис затянулся табачным дымом и после короткой паузы спросил: «Как ты относишься к тому, чтобы сегодня прийти на заседание нашего профкома? Есть одна интересная идея». Андрей: «Могу, конечно, прийти, но зачем? В чём твоя идея?» Борис: «Сегодня на заседании профкома мы будем делить профсоюзные деньги для помощи малоимущим студентам. В приоритете, естественно, жители общежития, живущие вдали от дома, но могут быть и исключения. Я тебя представлю сиротой, живущим у злой тётки. Ну, со всеми вытекающими сложностями и проблемами твоей сиротской жизни. Ну как, согласен?» Андрей: «Я не артист, но сироту изобразить с унылой постной рожей, наверное, смогу. А сколько дадут этой материальной помощи сироте?» Борис: «Тридцать рублей. Получишь, сразу в главный корпус и в кассу. В приличный кабак нам с тобой хватит сходить пару раз». Андрей: «Ну что ж, давай попробуем. В кабаках я с осени не был, как кончились стройотрядные деньги».

На этом разговор прервался из-за окончания первой половины лекции и хлынувших на перерыв студентов.

После четвёртой пары Андрей, попив чаю с булкой в факультетском буфете, подошёл к профкому. Около двери стояли ещё четверо ребят с его курса, но Андрею незнакомых.

После десяти минут ожидания открылась дверь, и появившаяся в ней голова кого-то из профкомовских деятелей назвала его фамилию. Андрей робко зашёл, сделав, как и договаривались, грустную, даже печальную физиономию, остановился перед длинным столом, за котором заседали члены профкома. Во главе стола, покрытого зелёным сукном, восседал Борис.

«Товарищи, – бодро начал Борис. – Перед вами студент Сорокин. Он круглый сирота. Живёт у тётки. Тётка злая и нервная. Жить ему непросто. Предлагаю выделить ему материальную помощь в размере тридцати рублей. Кто за?» Уверенный, бестрепетный тон произнесённой короткой речи возымел нужное действие на сидящих за столом членов профкома. Все проголосовали единогласно. Секретарь собрания заполнила какой- то бланк, Борис его быстро подписал и поставил печать. Бланк вручили Андрею и попросили позвать в комнату следующего кандидата на матпомощь.

По заранее разработанному плану Андрей быстро зашагал в направлении кассы за получением денег, а получив их, стал ждать Бориса на выходе из института. Через час приятели встретились, а ещё через полчаса подъехали на такси к ресторану «Арагви», расположенного, как известно, на улице Горького (сейчас Тверская).

Вышеописанную нехитрую комбинацию друзья проделывали ещё дважды. К сиротству у нас всегда относились с пониманием и сочувствием.

Севастополь

Замечательный город Севастополь – древний, красивый, чистый и интересный. В нём живут и работают хорошие люди, но кроме них в этом городе базируется Черноморский флот Советского Союза, в котором много кораблей, складов и арсеналов оружия. Вот на этот самый чистый флот нашей родины и направили нас, пятикурсников МВТУ им. Баумана Н.Э., в июле 1979 года на третью производственную практику в расположение бригады ракетных катеров, что находится рядом со всем известным Херсонесом. Ехали мы весело, поездом, в плацкартных вагонах, с гитарами, пивом и вином. По прибытии в город-герой нас, около ста человек, на двух автобусах привезли в так называемый «Экипаж», где быстро, без лишних разговоров коротко подстригли, переодели в матросские робы, ужасные б/ушные ботинки (по прозвищу «гады»), заставили гражданскую одежду упаковать в чемоданы и пешком, через весь город, повели к месту проведения практики. Такого произвола мы никак не ожидали. Присяги верой и правдой служить Отечеству ещё не давали, являлись людьми вольными, любящими учиться, но не в робах, гадах и коротких стрижках.

Жара стояла июльская: +28°С. Привели всю нашу команду к голубым воротам с якорями и красными звёздами, открыли, закрыли на замок, повели на второй этаж квадратного светлого здания. Там заставили сдать чемоданы в специальную камеру хранения, позволив взять только предметы личной гигиены, носки и нижнее бельё. Никаких джинс, рубашек, футболок. Покормили вместе с моряками срочной службы довольно сносным обедом, затем построили и объявили: «Расположение воинской части не покидать. Подъём в 7:00, 8:00 – завтрак, 9:00 – занятия по изучению матчасти (ракетные комплексы, стоящие на вооружении ракетных катеров), 13:00 – обед, с 14:00 до 16:00 – комендантский час (отдых, сон), с 16:30 до 18:00 – занятия, 22:00 – отбой. Увольнение в город в выходные дни, по распорядку». Шок – не то слово. Лето. +28°С, за забором город, море, девушки, вкусное крымское вино, а мы здесь, как дураки, должны сидеть в дурацких синих робах, потеть, поглощать информацию о каких-то катерах? Первый вечер и ночь, а спали мы в огромном зале – казарме, прошли тихо. Койки железные, тумбочки, табуретки, два стола. Всё. На первом этаже этого здания жили так называемые «партизаны» – это взрослые мужики 30-36 лет и старше, призванные на сборы и переподготовку в течение месяца. Они у себя курили, играли в карты и шахматы, вид имели небритый, мятый, и действительно напоминали партизан.

На второй день после занятий, проводимых офицерами этой воинской части, обеда, послеобеденного отдыха первые смельчаки рванули в «самоход». Забор, отделявший нас от вольной жизни, упирался в море, где военные мудрецы намотали на бетонные блоки колючую проволоку, считая, что такую суровую преграду пройти невозможно. Но море ведь тёплое, ночи тёмные, а за забором музыка, жизнь и масса приятных соблазнов. Первоходцы просто заходили в море, держа в одной руке штаны от робы и деньги, не сданные вместе с чемоданом, заплывали метров на сто, обходили проволочную преграду, выходили на зазаборный пляж, обсыхали немного и шли в ближайший магазин. Вечером второго дня пребывания «за непроходимым забором» у нас появились вино и сигареты, гитара и молодость дополняли радость бытия. На третий день начались массовые заплывы за преграду, и военное начальство заволновалось. Были вызваны из городской гостиницы наши институтские кураторы, отлично отдыхавшие без нас, что отражалось на их сытых загорелых лицах.

Утром нас опять построили и в присутствии преподавателей принялись серьёзно ругать за «неправильное» поведение и нарушение воинской дисциплины. Приплели ещё, что мы своим скверным поведением разлагаем личный состав части и плохо влияем на живущих этажом ниже «партизан».

Стоящая в двухшереножном строю ватага студентов дружно начала вопить о нарушении прав и свобод личности, требовать ежедневного выхода в город и уважительного к себе отношения.

После короткого совещания командиры объявили, что нам в течение двух часов будет выдана парадная форма одежды, выписаны увольнительные, а после обеда мы сможем отправиться официально в город. Как сказали, так и сделали. Военные моряки слов на ветер не бросают. Всем выдали белый верх, чёрный низ (брюки-клёш), ремнями и бескозырками нас уже обеспечили раньше. В 15:00 мы все с официальными бумагами на руках отправились гулять и наслаждаться волей. Наша группа, в неё входило всего восемь человек, так как остальные юноши сумели как- то «откосить» от этой практики и не поехали в чудесный Крым, сразу направилась в сторону Херсонеса. Ребята из других групп быстро пропали из вида, растворились в городе.

План действий состоял из трёх незатейливых действий. Действие первое – ищем магазин и покупаем там местный напиток под названием «Кальвадос». Действие второе – с напитком, закуской и сигаретами идём на пляж. Купаемся, пьём вкусный местный бренд, загораем, играем в карты, а далее наступает третье действие – идём гулять, на танцы, искать девчонок и танцевать. Как спланировали, так и сделали. Купили что хотели, пришли на пляж, сбросили ненавистную жаркую форму и нырнули в море. Накупались, выпили, ещё искупались и сели играть в карты. Всё это действо происходило на городском пляже рядом с Херсонесом. Люди, окружавшие нас, с недоумением наблюдали, как военные моряки бросили как попало красивую морскую форму, к которой в этом городе относились все очень трепетно и уважительно, искупались, выпили много вина и сели играть в карты, куря сигареты и весело обсуждая предстоящий вечер. Для тогда закрытого города Севастополя – это явление означало верх цинизма, безобразия и распущенности. Мобильников в те годы ещё не изобрели, но кто-то из бдительных граждан, видимо, сбегал до телефона и сообщил куда следует. Мы наслаждались волей, солнцем и морем меньше часа. Нас окружил суровый военный патруль, потребовал документы и всех тут же арестовал. Пляж торжествовал. Бузотеры и осквернители «святой» военной формы схвачены и будут строго наказаны.

Патрульная машина доставила всю компанию в комендатуру, а там нас ждали соплеменники в большом количестве. В течение ещё двух часов почти все наши студенты сидели в одной большой камере. Степень опьянения у всех разная, кто как успел. Жарко: +28°С. Ближе к вечеру всех привезли в нашу часть и даже не ругали. Видимо, поняли свою ошибку.

На следующий день парадную форму, так нами опозоренную, у нас изъяли, выдали гражданскую одежду. И теперь каждый день после обеда мы уходили в город в джинсах и майках, но просьбу военных не пить слишком много уважали. Употребляли в меру.

А Севастополь всё-таки замечательный город!

Ушиб головы

Если вы когда-либо учились в серьёзном техническом институте (университете), то должны помнить, что такое зачётная неделя перед сессией. Без сданных зачётов вас не допустят к сессии, что равносильно отчислению за неуспеваемость. Никаких двоек. Просто недопуск к экзаменам – и всё, до свидания. Поэтому студенты всегда и во все времена стремились сдать зачёты всеми правдами и неправдами.

Андрей Трушин не успевал сдать последний зачёт, его уже дважды завернул преподаватель. Оставалась одна попытка, а до конца зачётной недели всего два дня. Приехав домой, что-то съел за ужином у мамы, закрылся в своей комнате. Мысли горькие и унылые заполнили весь мозг, но интуиция подсказывала: «Не сдавайся. Ищи выход. Думай». Провалявшись час на диване, позвонил однокласснику, другу и коллеге по институту Саньке Зотову, учились на одном потоке в разных группах. «Сань, привет. Пойдём прогуляемся, совет нужен». Саня ответил отказом от прогулки, но пригласил к себе пообщаться и обсудить проблемы. Андрей быстро оделся и через пятнадцать минут звонил в Санькину дверь. Открыла его мама, Лидия Ивановна, добрейшая женщина. Всегда, ещё со школы, хорошо относилась к Андрею. «Здравствуй, Андрюша, заходи. Давно тебя у нас не было. А почему такой хмурый?» Лидия Ивановна улыбалась и действительно была рада его видеть. Андрей: «Здравствуйте, Лидия Ивановна. Есть проблемы. Вот зашёл с Саней посоветоваться». Из своей комнаты вышел Саня, поприветствовал друга, и они уединились вдвоём.

Андрей коротко описал ситуацию. Саня всегда очень быстро соображал, учился хорошо в школе и в институте. Выслушав и оценив остроту проблемы, предложил единственный, по его мнению, вариант: «Надо переносить сессию. Вернее, зачётную неделю, дней на пять, семь. Иначе не выкрутишься. Ты, вот что, пойдём к маме, она же врач, если ты помнишь, должна помочь». Они направились на кухню, где Санькина мама пила чай и что-то читала. Саня быстро изложил надвигающуюся катастрофу и попросил маму помочь Андрею.

Лидия Ивановна улыбнулась, вздохнула и сказала: «Конечно, помогу. Ушиб головы тебя устроит? В твоей поликлинике с таким диагнозом тебе в освобождении отказать не посмеют». Андрей: «Конечно, устроит. Куда ехать?» Лидия Ивановна: «Приезжай завтра к 10:00 на Большую Пироговскую в “травмпункт”. Саша расскажет тебе, как доехать». Андрей: «Да, найду завтра, в 10:00 как штык буду».

Вернулись к Сане в комнату. Андрей: «Я всегда думал, что твоя мама терапевт». Саня: «Она хирург. Много лет работала заведующей отделением хирургии, а сейчас, говорит, устала и ушла в травмпункт».

На следующий день в 10:00 Андрей получил из рук Лидии Ивановны заветную справку с синими треугольными и круглыми печатями на серьёзном бланке травмпункта. Справка подтверждала падение и сильный ушиб головы. С этой замечательной справкой Андрей примчался в институтскую поликлинику, потому что только она давала справку об освобождении от учёбы. Отсидев очередь, состоящую из грустных «больных» студентов, вошёл в кабинет врача. Врач, изучив справку, спросил: «Как вы упали, где?» Андрей: «Да на катке. Упал на спину и сильно головой об лёд. Очень больно было». Врач внимательно осмотрел его голову, синяка и шишки не нашёл. «Скажите, после удара головой у вас были синие круги перед глазами? Вас тошнило?» Андрей: «Да, были. Большие и очень синие». Врач: «О, тогда у вас сотрясение мозга и вас надо срочно госпитализировать. Дело очень серьёзное». Андрей: «Ой, нет. Вы знаете, я ошибся. Круги были маленькие и совсем не тошнило. Так покачало немного, туда-сюда и всё». Врач: «Смотрите. С этим шутить нельзя, могут быть осложнения, гематома внутри головы. Последствия таких ударов бывают очень опасные». Сказав это, врач выдал ему освобождение на семь дней с обязательным постельным режимом, покоем и тишиной.

Андрей благодаря «ушибу головы» получил трудовой зачёт, допустился к сессии, сдал экзамены без хвостов и был счастлив.

Мордобой

Жизнь в нашей стране средины 70-х годов, ещё не достигшей стадии «развитого социализма», шла размеренно, по утверждённому партией и правительством порядку. Студенты, будучи неотъемлемой частью советского народа, также жили по определённым правилам и установкам. Одним из таких незыблемых правил являлась поездка студентов всех вузов после второго курса на «картошку». «Картошкой» тогда называлась работа в колхозном (совхозном) поле по сбору урожая морковки, капусты, свёклы и картошки. Выезжали на эти сельхозработы не только студенты, но и трудовые коллективы заводов, разнообразных НИИ, КБ, учреждений и даже школ. Делалось это по одной простой причине – нехватке рабочих рук для сбора урожая. Механизация труда отсутствовала, поэтому трудились все вручную, на коленях, согнувшись и в других разнообразных позах. Этот нелегкий труд, разумеется, не оплачивался и осуществлялся как шефская помощь города бедной уставшей деревне.

В социализме вообще люди много делали без оплаты их труда. Кроме картошки – это субботники и воскресники, сбор металлолома, ударный труд в пользу воюющего Вьетнама и многих других борцов за свободу.

Происходил сбор урожая всегда в сентябре, редко в начале октября. Наша группа не избежала этой весёлой участи и была направлена на сбор свеклы и морковки в Луховицкий район Подмосковья, рядом с живописным берегом реки Оки. На «картошку» поехала половина нашей группы, другая половина «откосила» от этой «забавы», прикрывшись справками о слабом здоровье и другими не менее ценными документами. Всего наша команда составила четырнадцать бойцов, готовых помогать родине собирать гниющий в земле урожай. Наш курс, около двухсот человек, привезли на автобусах и разместили в трёх длинных бараках, построенных, видимо, давно для таких как мы, сезонных сборщиков корнеплодов. Руководителями всей этой студенческой братии являлись преподаватели факультета и, естественно, партийно-комсомольские активисты. Погода стояла замечательная, тёплая с ласковым осенним солнышком. В первый же вечер пошли купаться на Оку, девочки налево, мальчики направо, потому как плавки и купальники никто не брал, купались голыми. Вода бодрила, но совсем ещё не остыла.

На следующий день утром, после завтрака, начальники повели всех в поле, обозначили «фронт работ», пожелали трудовых успехов и удалились, наверное, писать планы и отчёты. Свёкла в земле сидела крепко, вылезать не хотела, приходилось прилагать усилия, посылать добрые слова в её адрес, трудиться, короче говоря. После обеда наш любимый староста группы объявил нам интересное предложение, исходившее от высокого руководства. Так как среди нас не было девочек, группа небольшая и сплочённая, начальники предлагали отправить нас вместо свёклы на строительные работы для этого же совхоза. Проживание, питание, спец одежда, всё по строительным нормам и стандартам. Мы, естественно, с радостью согласились. Работать на стройке чего угодно гораздо интересней, чем весь день в позе «зю» ползать по полю. В этот же день быстро собрались, и к вечеру совхозный автобус доставил всю нашу бригаду к месту жительства и труда. Разместили в трёх строительных вагончиках, тёплых, с чистым бельём и двухъярусными кроватями. Утром выдали новые телогрейки, рукавицы, строительные тёплые шлемы и сапоги. Совхоз строит большой животноводческий комплекс. Часть объектов в стадии завершения, а некоторые ещё и не начинали строить. Нам поручили возводить пожарный резервуар для хранения воды. Предстояло делать кирпичную кладку в четыре ряда с плотной гидроизоляцией. В помощь определили строительный кран с симпатичной крановщицей. Получив мастерки и лопаты, начали работать. Кран подавал кирпич в поддонах и раствор для кладки. Работа закипела. На обед пошли пешком, около трёх километров. Потеряли много времени. Наш староста, он же теперь и бригадир, сходил к руководству совхоза, объяснил про потерю времени при перемещении пешком на обед, завтрак и ужин. Люди оказались адекватные, обеспечили нас автобусом, и мы, как сборная по хоккею, каждый день стали подъезжать к столовой, кормящей всех строителей, на персональном транспорте. Вот из-за этого автобуса и случилась история, ради которой я так долго описывал перемещения нашей студенческой бригады.

Прошло больше трёх недель с момента начала работ. Мы втянулись в трудовой ритм, закончили резервуар, и нас бросили на другие «горящие» объекты. Погода испортилась, сильно похолодало. Работали в телогрейках, свитерах и рукавицах. Грелись табаком, вечером чаем, спиртных напитков давно не употребляли из-за отсутствия денег.

В тот вечер автобус вёз нашу бригаду домой после ужина, почти стемнело. Шёл дождь, машина медленно ехала по деревенской дороге, мокрой, грязной, в ямах и колдобинах. До наших вагончиков оставалось около километра, когда автобус резко затормозил, и в свете фар мы увидели безобразную сцену – пьяный здоровенный мужик в кирзовых сапогах и расстёгнутой потёртой куртке бьёт кулаком по лицу женщину, может быть, тоже нетрезвую. Бил жестоко, грязно матерясь. Она вставала из жидкой дорожной грязи, а он опять её бил. Отвратительный мордобой вызвал праведный гнев у всех нас. Саша Чурсин, сидевший на первом от двери сидении, вдруг резко крикнул водителю: «Василич, открой». Двери автобуса со скрипом открылись, Саша ловко спрыгнул в грязь, подбежал к пьяному мужику и врезал ему в челюсть. Мужик рухнул как подкошенный, женщина истошно завопила: «Убивают! Помогите!», – и бросилась поднимать любимого из дорожной грязи. Саша быстро вернулся, двери закрылись, и мы оставили пьяную парочку разбираться дальше между собой. Приехав домой и обсудив произошедшее, поняли, что Саша молодец, защитил женщину, но влез зря, так как на Руси известно: «Милые бранятся, только тешатся», такая вот у нас, русских, забава – браниться, драться, а потом обниматься и пылко любить друг друга. Покурив, поворчав на лихие обстоятельства, легли спать. Утром опять работа, обед, ужин, после которого добыли водку через знакомых строителей, в долг, устроили вкусный вечер с выпивкой, преферансом, разговорами «за жизнь» и её прекрасную перспективу. Ближе к 22:00, в самый разгар весёлых посиделок в наш вагончик, где собралась почти вся бригада, вдруг грубо постучали. Я, так как сидел на прикупе – кто играет в преферанс, знает, что это такое, – вышел в тамбур изучить источник стука. Открыл дверной засов, повернул ручку и увидел три страшные небритые физиономии, одна из которых, быстро поднявшись по ступенькам вагончика, грубо пихнула меня в грудь и направила на моё, хоть и нетрезвое, но вполне ещё интеллигентное, лицо обрез двухстволки. Жуть. Спас Володя Фокин, вышедший в этот момент в тамбур и быстро оценивший лихую ситуацию.

Тут надо немного отступить от повествования «боевого» сюжета и рассказать коротко про Володю Фокина. Вова, в отличие от нас, школьников, поступивших в институт сразу после школы, отслужил в армии (ВДВ), год ещё учился на рабфаке, курсах для армейцев, и поэтому был старше нас на четыре года. Именно он спас нас, и, прежде всего, Сашу Чурсина, от большой беды. Так вот, Вова Фокин, увидев эти небритые лица и меня, отлетевшего в тамбурный угол, быстро сообразил, что делать. «Мужики, в чём проблема?» – первый его вопрос. Мужики, изрядно пьяные, у одного, толкнувшего меня, обрез, у второго просто двустволка, громко рявкнули: «Где этот чёрный с бородой? Давай его нам. Убивать будем». Володя, умница, слушая мужиков, тихо приоткрыл дверь в вагончик, чтобы все сидящие внутри, слышали этот диалог и принимали адекватные решения, анализируя последствия разговора с владельцами заряженных стволов. Я прочухался после толчка в грудь, встал и стал громко объяснять пьяным дядькам, что мы весьма мирные студенты и злодеев с чёрной бородой в своих рядах не держим. Все блондины, ну, или, как исключение, шатены. Дядьки не поверили и потребовали произвести осмотр жилого помещения.

Володя открыл дверь и пригласил сомневающихся мужиков внутрь, ознакомиться с присутствующими мирными гражданами и осмотреть помещение на предмет наличия спрятавшегося «под лавкой» злодея. Они вошли, внимательно разглядели притихших студентов, заглянули под кровати, но «бородатого чёрного с бородой» не нашли. Натащив нам грязными сапогами кучу грязи, молча ушли.

Саша Чурсин сразу, когда только услышал первые звуки от «пьяных мстителей», в одних носках выпрыгнул в узкое окно вагончика и убежал в сторону стройки, где его найти в темноте было совершенно невозможно.

Больше «мстители» к нам не приходили. Так закончилась эта история с мордобоем, справедливой мужской защитой униженной женщины и ночным общением с обиженными тружениками села.

Театралы

Театральная жизнь столицы в средине 70-х годов двадцатого столетия кипела и искрилась. Попасть в ведущие театры можно было по большому блату, по организованному распределению билетов для работников серьёзных учреждений, либо, если вы простой народ, отстояв очередь у театральной кассы с ночи до утра. Пятая часть всех театральных билетов «уходила» в аппарат правительства, на Старую Площадь (ЦК КПСС), КГБ, МВД. Большая часть, 30-40%, направлялась в трудовые коллективы столицы для поощрения передовиков производства и трудовой интеллигенции. Оставшаяся четверть шла в свободную продажу через кассы театров. Студенты московских вузов являлись частью простого народа, желавшие не только зрелищ, но пищи духовной, высокой, питающей ум, душу и сердце.

Как всем известно, лишних денег у студентов, живущих в общежитиях, не водилось, а прикоснуться к высокому искусству очень хотелось. К тому же, в отличие от москвичей, все они приехали в столицу из разных городов и городишек нашей необъятной родины, посетить её главные театры им судьба давала возможность только в студенческие годы, а после завершения учёбы большинству из них предстояло жить, работать, творить и созидать далеко за пределами столицы. Остаться в Москве – шанс редкий. Вот и стремились эти ребята за пять лет учёбы посмотреть и узнать как можно больше великого искусства.

Бюджетных способов попасть в ведущие театры на знаковых артистов существовало несколько. Первый, самый простой, это с ночи занять очередь, одеться тепло, с термосом и закуской, стоять упорно до открытия кассы. В руки тогда давали только четыре билета. Эти билеты, если театр входил в пятёрку лучших, с успехом менялись на билеты в другие театры этой же «весовой» категории. Если имел билеты в Таганку на спектакль с участием В. Высоцкого, то они легко менялись на Ленком, Современник, МХАТ Большой, Малый, Вахтангова, Сатиру, Маяковку и любые другие более мелкого уровня.

Второй способ, более сложный, но легальный и часто используемый, осуществлялся с помощью устройства на работу в вышеперечисленные театры сторожем, грузчиком, рабочим сцены и т.д. Способ хороший, но студентов в городе много, а театров мало. Попасть в них на работу сложно, да и работа в них часто не только вечерняя, но и дневная. Совмещать учёбу на дневном отделении в серьёзном вузе с такой работой удавалось единицам, но тем не менее на это шли. Крутились, вертелись и всё успевали.