Алексей Птица
(Не)добрый молодец

Глава 1. Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца

«В лето 7106, от Рождества Христова 1598 года, вступил на престол Борис Годунов; дарами, ласкательством, обещаниями и угрозами привёл к тому бояр и народ, что его на царство выбрали и посадили мимо Фёдора Никитича, которого он в ссылке постриг. Царевича Димитрия убил во Углече в лето 1583. Тогда же, назвавшись именем царевича Дмитрия, чернец Гришка Отрепьев Рострига, женившись в Польше, привёл с собою в Россию множество поляков и литвы, которые рассеялись по всей России и многиям россиянам творили озлобления».

«В лето 7112, а от Рождества Христова 1604 года, Фёдор Борисович Годунов по смерти отца своего наречён на царство от всех чинов московского народа, который ему и учинил присягу; однако же, в войске больша часть дворян взволновались и предались Ростриге почти со всеми полками. Но Рострига старанием князя Василия Ивановича Шуйского убит позорною смертию; мёртвый сожжён, и пепел его развеян. Фёдор Борисович на престоле был шесть недель».

Гусиное перо на мгновение повисло в воздухе. Капля дорогих чернил упала с него на выскобленный добела деревянный стол и расплылась чёрной уродливой кляксой.

– Эх, ты ж!

Старый монах досадливо махнул рукой, глядя на расползающееся пятно.

– Эх, будь ты неладна! – вслух сказал он, – где промокашка? Промокашка нашлась на полу, куда сам же её невзначай смахнул. Подняв кусок разлохмаченной верёвки, старец стал протирать стол, обдумывая только что написанный текст. Вроде всё хорошо. Закончив протирать стол и очистив от чернил руки, он снова взял в них рукопись.

 Все буковки выглядели ровными и тщательно выполненными. Хорошо! Полюбовавшись своей работой, монах вздохнул и перекрестился на образ, висевший в углу. Благо, что клякса упала на стол, а не на рукопись. Столько труда было бы насмарку…

Чернец ещё раз вздохнул, подошёл к иконе и очистил в лампадке еле видный фитилёк. Огонёк под пальцами издал трескучий звук, очищаясь от остатков нагара, и засветил ровным пламенем, освещая скорбный образ богоматери.

Монах снова вздохнул, ещё раз перекрестился и опять сел к столу. На сегодня работа была окончена, и он, взяв песочницу с мелким песком, почти пылью, аккуратно посыпал им лист пергамента, дав высохнуть чернилам свеженаписанных строк. Встряхнул лист и задумался. Размышлял он недолго и, решившись, дописал ещё несколько строк.

«В лето 7116, а от Рождества Христова 1608 года, случилось в земле русской великое бедствие: мертвецы стали вставать, да на люд нападать. Откуда сия напасть пришла, то никому не ведомо, да видно, за грехи наши тяжки, да междоусобицу. Не прощает никому земля предательство, на то доля наша тяжкая, токмо верующие, да оружные справляются с ними, а всем остальным препятствия и смерть чинится, ну, да на то Воля Божья. А пошло сиё бедствие от Ростриги, сожжённого тотчас опосля смерти. А ежели кто пострадает от мертвецов, так тот бесноватым становится».

Инок снова отстранил от себя написанный текст и, близоруко прищурясь, осмотрел рукопись. Вот теперь она выглядела законченной! Бережно взяв в руки лист, он положил его к остальным, что вскоре должны были стать книгой. Внезапно за дверью послышался шум. Отставив дела, старый монах успел только поправить клобук, съехавший на затылок, как дверь распахнулась настежь.

– Иеремий! Напали!

– Кто?

– Так вестимо кто, поляки у ворот стоят или казаки, все они один лях!

– Иду! Иду! Опять? Господи, да деется-то што?! Третьего дня только отбились от мертвяков, упокоив всех, а теперь энти припёрлись. Да не упокоить-то всех, а и отличи, попробуй, бесноватых от живых ночью! Эх, народу много побили за три года голода и неурожая.

– Быстрей, Иеремий! Они уже у стен! – кричал насмерть перепуганный молодой послушник.

– Иду, иду я! – старый монах засуетился и, побросав вещи, быстро вышел из кельи.

***

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца! – мальчишка лет семи вприпрыжку прибежал на поле, где работал отец.

Ещё не сильно пожилой крестьянин вытер пот рукавом домотканой рубахи и посмотрел на сына.

– Какого рожна брешешь? Шо гуторишь, откель мертвец?

– Не знаю, тятя. Мы с братом рыбачили на запруде. Там течение слабое, бросили бредень, потянули, а он чижолый, еле вытянули. Глядь, а там мертвец, и шевелится, мы – тикать. Братуха в лес побежал, а я к тебе в поле.

– Мертвец встал? – нахмурил брови отец, довольно крепкий и ещё не старый селянин.

– Да, тятя.

– Так, може, он живой, а вы его за мертвеца приняли?

– Не, тятя, он уже весь распухший, раскорёженный, морда нечеловечья ужо, лохмы кожи свисают и зубы видны через щёку. Ужас, я и в портки надул от страха, а братишка, вроде, и наложил в них.

Вспомнив это, малец, по глупости малолетской, невольно хохотнул.

– Ладысь. Беги к мамке и предупреди её обо всём, а я соберу народ и на речку.

Отрок согласно кивнул и бросился бежать. Голые, чёрные от грязи пятки так и замелькали за его спиной. Мужик отвернулся и окинул взглядом свой инвентарь. Что за напасть случилась, непонятно, однако, надо собираться скопом и итить, упокаивать снова. А может просто труп или бесноватый это?

– Трифон, – окликнул мужик крестьянина с соседнего участка. – Сынок мой прибегал, говорит, мертвеца сети притащили, да он вроде как дышит, почти што живой.

– Так это, живой, наверное?

– Нет, малолетка не станет мне врать, и описал мертвеца не первого дня. Надо иттить, упокаивать.

– Вот етить твою разтудыть. Идём, а чем упокаивать будем, не лопатами же деревянными?

Мужик окинул взглядом свою лопату и согласился с Трифоном. Плуг тоже деревянный, а косы с собой и не было. Ладно, хоть нож широкий прихватил.

– Надо дубинки выломать и идти.

– Да, я себе дрын выломаю и пойдёмо, но, поди, наврал тебе мальчонок.

– Пойдём, раньше сходим, раньше возвратимся.

– И то дело, – крякнул Трифон и направился к перелеску, чтобы сломать подходящее деревце.

Через десяток минут крестьяне, вооружившись дубинками, отправились в сторону запруды. Довольно быстро они вышли к речке, и уже издалека услышали дикий женский вопль. Оба поневоле ускорили шаг, страшась того, что могут увидеть. Наконец, они выбежали с дрекольем к берегу.

Визжала старая Аглая, что пришла на речку стирать бельё. Вернее, пришла она с внучкой, но внучка, увидев мертвеца, так побежала с речки, что уже и видно не было. А у Аглаи от страха ноги отнялись. Старая клуша не смогла убежать от разлагающегося мертвеца. А тот, делая неуверенные шаги к ней, протягивал руки с длинными ороговевшими ногтями, уже превратившимися в когти.

– М, ммм, мя…, мяс…… агрх, – неуверенные шаги, трясущаяся голова на шее, объеденной рыбами, и протянутые вперёд руки.

– Мамочки! – старая женщина попятилась и собралась сбежать, но левая нога поскользнулась на мокрой траве, и она упала на спину, распластавшись перед мертвецом, а тот сразу впился в неё гнилыми зубами, пуская то ли слюну, то ли слизь. Аглая завизжала, словно девчонка.

Такую картину застали оба крестьянина и сразу бросились на помощь, ужасаясь от происходящего. Руками они побоялись оторвать мертвеца от старухи, но дрекольем не получалось. Наконец, Трифон смог отодвинуть голову мертвеца от груди Аглаи, а отец мальчика тут же с размаху саданул по мертвецу, перерубив ему шею.

Они ещё долго возились, разжимая зубы мертвеца на голове, что и не думала помирать. Всё же, разжав хватку, отбросили прочь, но она так и продолжала клацать челюстями. Конец этому положила дубина Трофима. Хрясь, и расколотый череп показал зелёно-чёрное содержимое.

– Ааааааа! Аааааа! – орала старуха, пока крестьяне несли её в деревню. Там ей омыли раны, приложив к ним распаренные лечебные травы. По деревне поплыл слух. Толпа селян отправилась на речку, чтобы прочесать её, но кроме одного мёртвого тела ничего больше не нашли. Тело сожгли там же, а пепел закопали в овраге.

А ночью случилось продолжение истории. К вечеру старуха совсем занемогла и стала метаться в горячечном бреду. Ничего не помогало, она пылала жаром, как печка. Дед, что был ей супругом, направился к местной знахарке.

– Ты бы помогла чем, Серафима, совсем старуха занемогла.

– Что же я сделаю, коли её мертвец укусил? Только молитва животворящая может ей помочь. Иди к священнику, проси его.

– Так далеко он, и не пойдёт на ночь глядя.

– Тогда сам молись, дённо и нощно. А то оборотится в кого другого.

– Ото ж, твоя правда, – пригорюнился старик. – Пойду я, жаль ладана не достать, налью хоть конопляного в лампадку.

А ночью всё село поднял истошный крик Агашки, внучки Аглаи.

– Ааааа, бабка умерла и снова поднялась, аааааа!

Пока все собрались, пока сбежались, а Аглая уже успела перегрызть горло своему старику, и откель только силы взялись. Взглянула она на людей, да как прыгнет, а все – врассыпную. Трифон бежал быстрее всех, проломив соседский забор и грохнувшись наземь.

Кто-то с ходу запрыгнул в колодец, кто-то спрятался в овин, кто – на стог, кто на крышу, кто в землянку. А старуха, дико визжа, стала искать себе поживу, гоняясь за всеми подряд. Волна страха донеслась до дома кузнеца, схватив со стены топор, он выскочил из дома. Люди, бежавшие во все стороны, завидев его, стали собираться вокруг, вооружаясь всем, что попадало под руку. Кто схватил нож, кто ухват, кто косу, кто багор. Собравшаяся внушительная толпа кинулась обратно. А старуха, так напугавшая всё село, уже бросила старика и забралась в хлев, где схватила порося, жадно его пожирая.

Там её и нашёл кузнец. Толпа галдела, а Трифон заорал: «В голову её бей, в голову». Кузнец не стал спорить, и когда старуха обернулась к нему, оскалив остатки зубов, он с размаху врезал по её голове топором.

Хрясь, и череп старухи раскололся, как спелый арбуз, потекла серо-зелёная жижа. Тело ещё немного постояло и рухнуло на землю, упав рядом с истерзанной свиной тушей. Толпа кинулась во все стороны.

К утру всё прояснилось. Не желая больше рисковать, оба трупа были брошены в дом. Туда же затащили внучку, несмотря на её рыдания, и кинули убитого поросёнка. Поднесли смоляной факел, и дом озарил столб огня. Ревущее пламя поднялось к небу, уничтожая и мёртвых, и живых. Дикий рёв огня поглотил слабые крики связанной девчонки. Вскоре все стихло, а к вечеру от дома стариков остались лишь одни угли и серый пепел.

Такие истории стали появляться в разных уголках большой страны, где-то они имели единичные случаи, а где-то приобретали размер стихийного бедствия, внезапно начинаясь и также внезапно заканчиваясь. А в стране и без этого наступила Смута, или как писали в летописях гораздо позже – Смутное время.

Глава 2. Попаданец

«В лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года Василий Иванович Шуйский избран царём и самодержцем Всероссийским после гибели Ростригиной. В бытность его боляре и весь народ российский разделились на разные части. Междоусобные войны, разбойничества и нашествие поляков и шведов под видом спомогательства так утомили Россию и власть царскую умалили, что некоторые бояре, выбрав на царство польского королевича Владислава, постригли царя Василия Шуйского и польскому королю отдали. И было разорение во всей земле русской, какого и от татар не бывало.

Плач и стон стоит во земле русской, а все боляре каждый во свою мошну смотрит, да власти делит. Оскудела русская земля людьми честными, людьми любящими, да добро творящими, только голь перекатная по дорогам ходит, да убивцы и душегубы по лесам прячутся, честному народу жить не дают. Да на Христа Спасителя всяк надежду возлагает, да на его волю уповает. Днесь воскресе земля Русская, да смочь ли кто ношу ту взять?»

Иеремия отложил перо и задумался. Дума его была тяжкой и нерадостной. Да что тут можно поделать?! На всё воля Божья! Монах вздохнул и, ткнув гусиным пером в чернильницу, добавил в летопись ещё одну строчку.

«В тоже лето 7114, а от Рождества Христова 1606 года, из лесу близ монастыря вышел необычный отрок, речь его странна, а одежда неведома. Да на то всё воля Божья!»

Устало задув свечу, монах навел порядок на столе, покрестился на икону с горящей под ней лампадкой. Махонький огонёк трепетно дрожал, освещая лик божий. Ладан же распространял в келье благостный воздух. Прочитав «Отче наш» три раза, монах размашисто перекрестился и, покряхтев, улёгся спать. Перед его глазами долго кружились кони да люди, упыри да убивцы, пока не замельтешили чёрной круговертью, погрузив монаха в крепкий сон.

Полдень XXI век

Вадим Белозёрцев ака «avral» сидел перед компьютером и играл по сети в Warcraft, а именно: – в Wrath of the Lich King, когда в его комнату в общежитии зашёл приятель.

– Опять хнёй страдаешь?

Вадим поморщился. Что значит опять? Наоборот, опять… пришёл Олег. И не просто так пришёл, а права качать. Надоел уже. Вечно лезет со своими нравоучениями: «Зачем институт бросить хочешь?». И тут же: «А пойдём бухать!». Что за тип… Тоже мне, друг называется.

Хотя он сам виноват. Ну, а какие могут быть друзья, с такой замкнутостью и нелюдимостью? Разве что животные, хотя Олег с его жизненной позицией недалеко от животных ушел. Хрен с ним, поиграю ещё. Мысли Вадима перескакивали с одного на другое, настроение портилось, а Олег не отставал.

Сам Вадим представлял собой худого, довольно нескладного парня двадцати лет от роду, русоволосого, голубоглазого и скромного до безобразия. Роста среднего, ума большого, комплексов многих. Даже не многих, а оооочень многих.

Учился Вадим на четвёртом курсе Государственного университета землеустройства по специальности «Геодезия и дистанционное зондирование». Будущая профессия его откровенно не радовала, но, что поделать, родители решили, что она – самое то. Без куска хлеба не останется.

Будучи «бесхребетным» юношей, он облегченно вздохнул, когда за него всё решили, и благополучно поступил на бюджет, но чем дальше, тем меньше этому радовался. Страшно неинтересной оказалась эта самая геодезия, вот она ему и не зашла. А ещё на их факультете почти не было девчонок. Точнее, была одна, толстая и похабная Рита Нахамкис, которую с большим натягом можно было назвать девочкой. Весьма импозантная особа, ну в её семье все такими были, импозантными… Поэтому от неё стоило держаться подальше, а то, мало ли что.

Так или почти так думали и все остальные его однокашники, правда, Риту это нисколько не трогало. Она могла, ничуть не смущаясь, подойти к любому парню, с размаха хлопнуть его по заду и спросить: «Хочешь меня?»

Вопрос обычно ставил в тупик. Изредка кто-то мог выдавить из себя ответ: «Нет!». Но это бывало крайне редко, и большинство старалось уйти, как от ответа, так и подальше, дабы не нервировать даму. Рита же ждала ответного хлопка, но открыто на него никто не решался, и тогда она искала следующую жертву…

Белозёрцев вздохнул, прервав размышления.

– Что ты от меня хочешь? Видишь, я «рублюсь»?

Приятель взглянул на плоский экран старенького монитора, где вовсю бушевали масштабные магические схватки. Взрывы, потоки стрел, огняи ещё какой-то непонятной лабуды мелькали на нём, как в калейдоскопе, быстро сменяя друг друга. Объёмно-плоские фигурки игроков непоколебимо размазывали врагов по карте развернувшегося боя. Игра шла онлайн, и поэтому любое отвлечение от экрана грозило резким проигрышем всей команды. И Олег это знал. И в его адрес тут же пойдёт поток оскорблений и неприятных пожеланий.

– Видишь?! Не мешай!

– Так я и не мешаю! Давай подсказывать буду?

Вадим не ответил, напряжённо вальцуя своего противника. В это время послышалось шипение и скрежет открывающейся пробки на бутылке. Вадим раздражённо повернулся и увидел, как приятель, зажав в руке бутылку пива, присосался к ней губами. Бутылка, откупоренная варварским способом, хлестнула вверх фонтаном белой, резко пахнущей пены. И теперь, кряхтя от наслаждения, Олег судорожно сглатывал пенящуюся жидкость.

– Ять…, сколько тебе раз говорить, что не хрен ко мне с пивом ходить?! Мне это не нравится.

– А что тебе вообще нравится, Вадик-падик? – передразнил его мнимый товарищ. – ЖооЗ?

– Не ЖООЗ, а ЗОЖ, косноязычный ты наш. На тебя пиво плохо влияет. Ещё марихуану покури и вовсе дебилом станешь.

Скосив глаза на этикетку, Вадим прочитал на ней: «Крепкое». В это время картина боя на экране компьютера резко сменилась, и герой Вадима, получив критический удар, благополучно издох.

– Твою мать! – Вадим резко отодвинул от себя выдвижную клавиатуру и разразился детскими ругательствами.

– Опять всё насмарку, меня забанят из-за этого. Щас в личку начнут писать, что я никто, руки из жопы и…

– Да ладно тебе, ты лучший, Вадик, – Олег энергично размахивал бутылкой пива, – ты их всех одной кнопкой заклацаешь. Это они тебе завидуют, черти. Ты даже в соревнованиях по игре хотел участвовать, но тебя просто не взяли из-за сессии.

И Олег невозмутимо отхлебнул из бутылки.

– Да, но всё равно ты мне помешал!

– Не спорю, – рыгнув, Олег снова сделал очередной глоток пива. Он знал, что сейчас Вадик немного позлится и успокоится. Не впервой чудаку буянить. Олег про себя Вадика иначе, как чудаком, и не называл, но всё же ценил. Белозёрцев помогал ему с учёбой, и очень сильно помогал. Глупо терять человека, благодаря которому вытянул не одну сессию. Чудак он или не чудак, какая разница, главное, что задачу свою он выполнял.

– А ты летом что будешь делать? – Олег перевёл разговор на другую тему.

– Домой поеду.

– Ааа, правильно. Дома хорошо. В твоей Рузаевке чудо, как хорошо.

Вадим промолчал. Какое Олегу дело до его небольшого городка. Ну, не очень там хорошо, ну и что. Он же не лезет к нему с критикой и советами..

– Что молчишь?

– Думаю, как бы тебя повежливее послать.

– Да ладно, я тебе ещё пригожусь! – и Олег подмигнул.

Вадим поморщился, Олег действительно оказывался полезен, но Вадиму не хотелось об этом вспоминать. С ним всегда можно было снять уступчивых девушек на один вечер. А вот без него не получалось. Вадим вздохнул.

– А ты зачем спрашиваешь?

– Так это, – Олег снова отхлебнул из бутылки, – ты слышал, парни с юрфака собираются в поход?

– И что?

– Так там Снежана будет.

Вадим замер, сердце ёкнуло. Снежана, красивая крашеная блондинка с нежной белой кожей и длинными ногами давно пленила сердце Вадима. Вот только шансы на ответную симпатию совсем отсутствовали. Были бы деньги или харизма, пополам с мужской красотой, тогда да, а при нынешнем раскладе – увы.

– И куда они едут?

– В Козельск.

– А зачем?

– Да там такое дело. Сын нашего профессора увлекается раскопками на местах боёв. А под Козельском в лесах много было сражений, вот он туда и собрался, да других на это дело подбил. Сам он не первый раз в подобном участвует, знает всё, а вот девчонки – нет. Но зачем-то им захотелось тоже поехать. Точно не знаю, я не вникал, слухи только.

– И сколько человек едут?

– Семеро, но чем больше соберется компания, тем лучше. Пока только пять парней и две девчонки: Снежана и Ритка наша. И это, бро, плохая для тебя новость.

– ???

– Ритка хвастается, что обязательно с тобой переспит. Нравишься ты ей чем-то. Так что, если хочешь поехать с ними, я поговорю с сынком, он возьмёт тебя. Будет у вас любовный треугольник, – и приятель хохотнул, тут же сделав очередной глоток.

Пиво пошло не туда, и он поперхнулся. Откашлявшись, мнимый друг прочистил горло и сказал.

– Шутка плохая, сознаю. Но если ты хочешь не упустить шанс поиметь Снежану, надо пробовать. Подойдёшь к Снежане и скажешь: «Снежаночка, меня Маргарита везде преследует, помоги мне, можно мне переспать с тобой в твоей палатке?». А? Как идея? – и он одним богатырским глотком допил злополучное пиво.

Вадим скривился. Что тут скажешь: и хочется, и колется. От мысли хоть рядом побыть со Снежаной у него по телу пробежала приятная дрожь. Переспать вряд ли получится, нереально это, но всё же. Хотя бы прикоснуться рукой, ну или коленом, сидя у костра.

– Я согласен, но зачем Снежане ехать в лес комаров кормить?

– А, ну так лучший друг профессорского сынка – это Алмаз Сурепов, у того и денег немеряно. Не у него, конечно, у родоков, но когда это смущало девушек? Может, и она им заинтересовалась. Но самое главное, ей, по слухам, сразу пойдёт зачёт на сессию. Зимнюю, правда, но зимой готовься к лету, а летом – к зиме. Да, «художник»? – и Олег снова захохотал.

Художником звали Вадима, но не за умение рисовать, а за худобу. Худой или художник, так вроде красивее было, и он не обижался.

– Хорошо. Я поеду с ними.

– Лады. Поможешь мне тогда с сессией?

– Помогу, – буркнул Вадим и отвернулся обратно к монитору.

Олег одобрительно хлопнул товарища по плечу и вышел из комнаты.

И вот, ровно через два месяца, Вадим стоял на перроне Киевского вокзала, чтобы сесть в электричку, следовавшую в Калугу. Он стоял немного в стороне от группки студентов. Вместе с ним стоял и Олег, непрерывно наставляя, не забывая при этом смотреть на других.

– Смотри-ка, Ритка-то Нахамкис, что делает? Во даёт!

Одетая в добротный камуфляж Маргарита Львовна Нахамкис в это время достала из рюкзака большую курительную трубку, изогнутую крючком, и, насыпав туда табака, зажгла её толстой спичкой.

Деловито пыхнув густым дымом, она с наслаждением втянула его в себя, а потом, округлив губы, стала выдувать из него колечки. Она даже не закашлялась, видимо, долго тренировалась, надеясь произвести впечатление. И своего добилась.

– Видал, сосун какой? Это тебе не Вош энд Гоу какой-нибудь! Знойная женщина, мечта свободного художника! Бойся!!! – и, хлопнув Вадима по плечу, Олег ушёл, а Вадим направился к вагону.

Железнодорожный вокзал в Калуге встретил группу студентов обычной суетой и гомоном. Десять человек, одетых в разнородный камуфляж и увешанных рюкзаками, ковриками и маленькими лопатками, направились на автовокзал, который располагался прямо напротив железнодорожного вокзала. Здесь они купили билеты и стали ожидать рейсового автобуса, переговариваясь и громко смеясь над шутками.

Пока Вадим жадно рассматривал смеющуюся Снежану, Ритка успела забить новую трубку и громко пыхала ею, распугивая как мужиков, так и женщин. Прохожие недоумённо смотрели на упитанную девушку и её трубку, только качая головами.

– А давайте поедим, вон столовая, – махнул рукой Алмаз Сурепов, и вся группа, подхватив рюкзаки и сумки, с радостью направилась обедать.

– Я плачу за всех! – крикнул Алмаз, получив одобрительно-смущённое кхеканье парней и восторженное щебетание девушек.

«Как же, за них заплатили, крохоборки» …, – с обидой подумал Вадим и, схватив на линии поднос, встал в общую очередь. Обед получился плотный и для всех бесплатный.

«Ну, хоть что-то, раз ничего другого не предвидится», – сумбурно подумал Вадим и зашагал к автостанции вслед за остальными. Вскоре подошёл автобус и тёплая компания, толкаясь рюкзачками, быстро заскочила в него.

Через час они прибыли в город-герой Козельск, а ещё через час уже бодро шагали по заросшему лесу к местам жестоких боёв. Найдя подходящий для лагеря участок, они принялись его расчищать и устанавливать палатки. Потом последовал нехитрый ужин, песни под гитару и крепкий здоровый сон.

Несколько дней группа занималась раскопками, и всё это время Вадим выцеливал Снежану, а его выцеливала Ритка. Они дышали целебным лесным воздухом, копались в старых, оплывших от времени траншеях и беспрерывно болтали друг с другом. Наконец, Снежана соизволила заговорить с Вадимом и даже пригласила в свою палатку, где жила ещё с одной девочкой, которая присоединилась к группе в последний момент.

Вадим пришёл и даже успел немного поговорить с девчонками, пока его вежливо не попросили на выход. Окрылённый, он вернулся себе в палатку, долго думал, вспоминая её взгляды и слова, и всё-таки решился вечером вновь прийти к Снежане. Как говорил Олег, лучше один раз получить по морде за попытку поцеловать, чем всю жизнь потом об этом жалеть.

Расхрабрившись не в меру, Вадим быстро направился к палатке Снежаны. Уже подходя, он услышал весьма характерные звуки. Не веря своим ушам, парень приблизился вплотную к палатке. Так и есть, Снежана вовсю занималась любовью с кем-то ещё. А он тут со своими дурацкими поцелуями…

– Давай, давай! – послышался хриплый голос девушки, и шум резко усилился.

– Что?! Как же так, как же так! – бормотал Вадим про себя, пятясь в сторону от палатки. Волна обиды, гнева и отчаянья, поднявшись откуда-то, захлестнула его. В голове зашумело, он резко развернулся и, не разбирая дороги, быстро побежал, куда глаза глядят. Пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, он сначала бежал, потом, запыхавшись, побрёл, не запоминая, куда, и вскоре заблудился. И осознал это далеко не сразу.

Ведь уже наступила ночь, и его окружал темный лес. Развернувшись, Вадим поспешил обратно. Ночная сырость, обычный страх и усталость снизили накал чувств и прояснили мозги. Обида ушла, уступив место страху. Он стал искать лагерь, петляя по лесу, но только ещё больше зашёл вглубь. Поняв, что ночью бесполезно искать выход, и он всё равно ничего не найдёт, Вадим присел возле широкого дерева и решил ждать утра. Через некоторое время небо стало сереть, потом светлеть, запели птицы. И наконец, наступило утро.

Вадим огляделся. Местность показалась ему совсем незнакомой, видимо, он ушёл далеко от лагеря. Надо идти обратно, и Белозёрцев пошёл, пытаясь найти дорогу. Через некоторое время под ногами захлюпало болото, придется поворачивать обратно. Он вернулся, но опять впереди оказалось болото, он стал метаться из стороны в стороны, пока совсем не потерял голову. Остановился, достал телефон. Связи не было, ни одной палки! Чертыхнувшись, Вадим бросил телефон обратно в карман и двинулся дальше.

Поскальзываясь на выступающих корнях, судорожно хватаясь руками за торчащие из воды ветки, кусты и кочки, он пытался найти выход из болота и не находил. Он устал, вымотался, покрылся липкой грязью с головы до ног, но так и не нашёл пути назад. А потом, неведомо откуда, на болото опустился туман.

В животе уже давно урчало, никакой еды не было, ведь он шёл к Снежане, и не стал с собой ничего брать, кроме фонарика и телефона. А вот сейчас оказался полностью беспомощным. В его кроссовках хлюпала вода, камуфляжная куртка и штаны были истрёпаны сучьями и ветками. Руки покрылись кровоточащими ссадинами и царапинами, и что дальше делать, он не знал.

Но тут Белозёрцев почувствовав под ногами твёрдую почву и пошел вперед, сам не зная куда. Он просто брёл и брёл в тумане, пока тот не стал постепенно редеть и истончаться. Резкий порыв ветра вдруг сдёрнул клочки слабой дымки, ещё цеплявшейся за ветки, и Вадим резко вывалился на ковёр из опавших прошлогодних иголок.

– Хрр, хрр, – хрипел он всей грудью, отчаянно радуясь тому, что смог вырваться из цепких объятий огромного болота. Вадим пытался сдерживаться, но усталость и собственная беспомощность навалились на него тяжёлым покрывалом, и он зарыдал, содрогаясь всем своим худым нескладным телом. Да и было отчего. Нарыдавшись, он сел и вытер с лица слёзы, а успокоившись, огляделся.

Лес казался вроде бы прежним, и в то же время совсем другим. Что-то было в нём не так. Вадим долго не мог понять, что, и только гораздо позже до него дошло, что лес оказался древним и очень мрачным. Деревья гораздо толще, кроны мощнее, и нигде не были видны следы деятельности человека. А вокруг не должно было быть глухих и по-настоящему таёжных углов.

А сейчас лишь только звериные тропы указывали на то, что здесь кто-то живёт. Не было ни старых следов былых боёв, ни участков давно заброшенных дорог, ни старых, сгнивших столбов электропередач или строений. Ничего не было, только лес кругом. Вадим снова достал телефон, глянул в него. Всё оказалось ещё хуже, чем вчера. Не было даже намёков на то, что связь есть или должна вот-вот появиться. Зарядка была уже 50 процентов и уменьшалась с каждой минутой.

С трудом поднявшись на ноги, Вадим побрёл вперёд, стараясь придерживаться одной линии. Продираясь через заросли, он окончательно истрепал одежду, а к тому времени, когда вышел на берег небольшой речки, его хвалёные китайские кроссовки фирмы «Nike» почти развалились. Ходьба по болоту и по пересечённой местности не оставила им никакого шанса уцелеть.

«Надо было берцы купить, – пожалел сам себя Вадим. Но что уж теперь?!». Хлюпая кроссовками, он спустился к берегу небольшой узкой речки и умылся. Очень сильно хотелось есть. Но с собой не было ни крошки еды, а вокруг не наблюдалось ничего съедобного.

Вадик с трудом нашёл немного земляники и с тоской посмотрел на мальков, резвившихся на мелководье, но как их поймать, он даже не представлял. А голод уже вовсю давал о себе знать. Был вариант с лягушками, но зажигалку он потерял, когда бродил по лесу, а палочками разжигать огонь не умел. Поэтому обед из жареной лягушки отменялся.

Он хотел было прыгнуть в речку и тем самым оглушить мальков, но понял, что это бред его уставшего от всех перипетий мозга. Оглянувшись, он обломал маленькое деревце и сделал из него тонкий дрын, чуть заострённый на конце. С ним и пошёл дальше.

Посмотрев по сторонам, Вадим здраво рассудил, что лучше идти вдоль берега вверх по течению. А там будь, что будет. Шёл он довольно долго, постоянно оскальзываясь и раздвигая высокую траву, пока река не вывела его. Деревья стали редеть, и он буквально вывалился из леса, остановившись на опушке.

Деловито прогудел большой шмель, торопясь спикировать на цветок клевера, прошуршала в траве большая мышь, цвиркнула в вышине какая-то птица. Прямо перед Вадимом оказался небольшой луг, а за ним, зажатое со всех сторон полями,виднелось на малом пригорке небольшое село.

Белозёрцев вздохнул с большим облегчением и радостно рассмеялся. И откуда только силы взялись! Он подхватился и быстро-быстро засеменил вперёд, хлюпая водою в кроссовках. Да только сначала левый, а потом и правый подвели его, быстро лишившись подошвы. Она ещё держалась, но уже не позволяла идти спокойно.

Остановившись, Вадим люто заматерился, чего за собой раньше не замечал. И тут из осоки кто-то поднялся. Он оглянулся. Твою мать – человек… был когда-то… То есть, труп, то есть…

– Ааааа, – Вадима накрыла волна ужаса, он бросился бежать, но в разорванных кроссовках не сильно-то и побегаешь. А мертвец молча кинулся за ним. Вадим оглянулся, мертвец догонял. Кого-то он ему напоминал? Точно! Это же из фильма америкосов про этих, как его, про живых мертвецов!!!

А что нужно делать, что нужно делать? Нужно в голову стрелять, стрелять из чего? Нет, в голову бить надо, в голову бить. Вадим упал, а мертвец подобрался, готовясь сделать последний прыжок. Они ударили одновременно, Вадик выкинул перед собой дрын, а мертвец кинулся на него, оскалив зубы.

Тонкое, слегка заострённое древко вонзилось глубоко в глазницу черепа, выдавив из него целый фонтан чёрной слизи. Мертвец дёрнулся и затих, его челюсти разжались, и из них вывалился длинный, уже порядком почерневший язык. Вадик тоже дёрнулся и быстро-быстро засучил ногами. Окончательно потеряв кроссовки, он задал такого стрекача, что через минуту оказался вблизи крайних домов села. Впопыхах он и не заметил, что из его кармана вывалился телефон, а потом выскочил и фонарик.

Добежав до одного из домов, он поскользнулся голой ногой в грязи, упал и врезался головой в лежащую недалеко от дома чурку. Сознание вспыхнуло миллионом белых искр и тотчас погасло. Он отключился.

Глава 3 Борьба за выживание

Вечер. Вадим Белозёрцев понял это сразу, как открыл глаза. Солнце красным яблоком медленно закатывалось за горизонт, предвещая близость ночи. Жужжали мухи, шевелилась от ветра листва каких-то кустов. Красота. Он лежал на клочке сена, что кинули на землю под него. Вокруг стояли люди: несколько мужиков и одна старуха. Одетые в какое-то домотканое рваньё, которое Вадим видел вообще в первый раз, да и сам покрой этой одежды оказался для него незнаком, может только в учебнике по истории он видел его. Точно! В учебнике по истории! Блин, что за недоразумение?!

Подняв голову, Вадим произнес стандартную фразу.

– Где я?

– О, борзо обаче, – сказал один из мужиков.

Остальные слова Вадим разобрать не смог, они были для него сплошной абракадаброй. Старуха тоже что-то затараторила, баять, обадить, нети, алкать.

– А вы кто вообще? Это что за село? Что за странная одежда? – Вадим не переставал надеяться на лучшее.

В ответ послышалась целая мешанина слов, смысла которых он решительно не понимал. Всё это было для него чужеродной речью, совсем непонятной. Сказанные им слова тоже не доходили до сознания обступивших его людей. Да и одеты они были странно, словно в одежду незапамятных времён.

Ноги босы, впрочем, как и у него самого, на тело наверчены какие-то портки, по-другому и не скажешь. На старухе колыхался безразмерный балахон, да платок на голове из ветхой ткани. Оба мужика были весьма грубой наружности, кудлаты, с лицами, заросшими густым волосом. Да и одежда на них была под стать. Свободные рубахи, подпоясанные верёвками, портки, опять же, а в руках они держали топоры.

Селяне снова заговорили. По их жестам и поведению Вадим понял, что их намерения не так уж и безобидны, его и прибить могут. Запросто. И Вадим испугался! Волна запредельного страха накрыла его с головой, перед глазами потемнело, и он перестал вообще что-либо соображать.

Хотелось куда-то бежать без оглядки, спрятаться, скрыться, вернуться в лагерь. И хрен бы с этой Снежаной, век бы её не видеть, лишь бы выжить. Страх, страх, страх полностью заполнил сознание Вадима. Затылок словно раскалывался на сотни маленьких осколков, звеневших на все лады. Он сильно тряхнул головой, пытаясь избавиться от звона. От тряски в голове зашумело громовым набатом и резко всё замолкло.

Крикливые голоса окружающих крестьян звенели в предвечерней тишине занудным тонким комариным писком. Снова накрыла сильная боль, ударив в виски хлёстким выстрелом. На несколько мгновений он потерял сознание, а когда очнулся, то мир сначала поплыл, а потом резко сфокусировался на одном месте.

 Смутно и не сразу, но он стал разбирать речь окружающих. Очень плохо, скорее, по наитию, чем понимая произносимые слова, но всё же, разбирая. Они говорили по-русски, но на старорусском, многие слова которого имели другой смысл или впоследствии переродились.

Собственные слова давались Вадиму с великим трудом, нехотя собираясь в громоздкие фразы, малопонятные для местных аборигенов. Да и кто они такие, он так и не разобрал, он и сам себя не понимал, но пытался сказать так, чтобы его поняли. Ему просто хотелось выжить.

– А может быть, он из этих, из мертвяков? – крестьяне, как ни в чём не бывало, продолжали свой диалог.

– Да не, Мирон, не. Живой он, только полоумный и одет непонятно во что. Может литвин, але поляк?

– Не, не поляк, литвин, стало быть. Так не будем его резать?

– Так что вы гуторите мужики! Он же живой, но худой, видно, работящий, – влезла в разговор мужиков старуха.

– Какой он тебе работящий? Глянь на его руки, ни одной мозоли нет старой, все свежие и истерзан весь ветками, а не битвой с кем-то.

– Но это же он мертвяка завалил возле реки.

– Да, мертвяк по ней приплыл, выполз и на этого наткнулся. А и парень тоже выполз, только из леса. Его Маришка издалека видела, как он из лесу скорее выполз, чем вышел.

– Значится, воин.

– Та не, холоп он, и не боевой. Боярский человек, отбился от боярина, аль заплутал, и попал сюда. Вдоль речки шёл, людей искал. Видно, долго шёл. Но вот что на нём за одёжа, мне непонятно. И цвет необычный, издалека и не увидишь, и ткань ненашенская. И ни лён, и ни шерсть. Не пойми какая!

–Так басурманская ткань, не иначе. Слыхал я, что на Востоке какой только ткани нет. Она это! Честно говорю, она! И цвет будто бы блёклый, а крепка, крепка.

До Вадима стало доходить, что это и не сон, и не бред, и не съёмки фильма «Холоп-2», а самая, что ни на есть, реальность. Да не виртуальная реальность, а обычная, житейская. Но как же он попал сюда?

Всё этот гадский туман. Знал же, что ничего хорошего он не приносит, да толку-то. И всё ещё из-за Снежаны, повёлся, понимаешь, на её красоту и длинные ноги, слюни пустил. И Олег его подбил, сам предложил этот поход, за Снежаной, блин. Езжай, вдруг что обломится?! Вадим не хотел винить себя за собственную глупость. Зачем, когда есть те, на кого можно всё свалить…

Но, всё же, он не смирился с тем, что его забросило непонятно куда. Может быть, он ошибается, это аномалия, которая в любой момент рассеется. И откуда здесь живые мертвецы? Или это местная причуда? Может быть, это другой мир, магический?

А может быть, он уже умер и это его персональный ад или рай? От этой мысли Вадим весь похолодел и ущипнул себя за руку. Нет, всё было нормально, и кожа отозвалась тупой болью. Гм, если он умер, то почему ощущает боль? А может, он в тумане нанюхался чего-то, и его накрыло наркотическим бредом. Почему нет? Может, из Калуги облако химии приплыло с гадостью какой, да накрыло его.

Или местные наркоманы рассыпали китайскую соль, она попала в костёр, раскурилась сама и поползла дурманом в лес. Версии нагромождались в его уставшем мозгу, как ледовые торосы в Арктике, чем дальше, тем фантастичнее.

Он оглянулся вокруг. Нет, всё казалось реальным, и в то же время необычным. Убогие домишки, рассыпанные по обеим сторонам просёлочной дороги, отсутствие любых признаков цивилизации. Люди, мало похожие на людей, а скорее, на сказочных персонажей.

Ни одной машины, или хотя бы железа какого-то в округе также не наблюдалось. Вадим поднял голову вверх, может самолёт пролетит или квадрокоптер. Но небо отдавало глубокой синевой и постепенно темнело. Никаких инверсионных воздушных следов на нём не виднелось. Вадим перевёл взгляд вниз.

Крыши убогих одноэтажных домишек были застелены либо старой, давно перепревшей соломой, либо кусками коры. «Дранкой», – всплыло у него в мозгу. Ничего похожего на листы жести, шифера или черепицы и в помине не было видно. И это уже становилось очень странно. Но внутренне Вадиму по-прежнему верить в то, что случилось, категорически не хотелось! Правда, местным это не нужно знать.

– Дайте еду, эээ брашно.

– А, так ты сначала нам расскажи, кто ты, а потом берсень дадим. Большего и не получишь, – сказала бабка, загадочно поблёскивая глазами. Была она похожа на миниатюру бабы-яги, но не по канону. Слишком она беззубая, да и нос совсем небольшой, ну, а седые патлы и древний вид, это, да, было.

– Зовут меня Вадим Белозёрцев.

– О, как! Я же говорю, холоп, да не от простых бояр.

– Не, какой же он холоп? Имя странное, и фамилия есть, а не прозвище. Это литвин, да из поместных людей. Дурачком прикидывается. Ну, да ничего, расскажет. Староста из Козельска приедет к вечору, пусть он и решает. Да, Марья, твой же он сын, что скажешь?

– Так закрыть его в сарай и пусть ждёт.

– Я исти хочу! – прервал я их торг.

– Ладно, берсеня принесу тебе (крыжовника), – ответила старуха и ушла.

Один из мужиков ткнул в Вадима деревянными вилами и указал направление пути, загнав в дощатый, пустой сейчас сарай. Судя по обилию навоза, здесь жили овцы и козы. Этот запах вышибал слёзы из глаз, но Вадим терпел, голод и жажда жизни оказались сильнее.

Сопротивляться заключению он не стал, надеясь заглушить чувство голода подачкой крестьян. Вскоре явилась бабка и принесла в берёзовом рваном туеске несколько жменей крыжовника. Вадим, еле сдерживаясь, подхватил туесок и мгновенно опустошил его. Кисло-сладкие ягоды лопались соком у него во рту, набивая оскомину, и проваливались внутрь желудка, немного усмиряя в нём пожар голода.

Желудок, мучивший хозяина голодными позывами, поглотил весь крыжовник и отозвался на это резкой болью. Всё, теперь понос обеспечен. Вадим горько усмехнулся про себя. Но другой еды не было, и он сомневался, что сможет её скоро найти. А бабка всё не уходила.

– А ты и вправду поместный чоловик, вона весь холёный! – рассуждала она. – Руки-то у тебя белые, что у девицы на выданье. И ноги лаптей, та босоногости не ведали, и рожа твоя больно хитрая, а на басурманина не похож, хоть и морда холёная. Ладно, стало быть, сын мой прискачет, он разберётся. Может, пристроит к работе, а может и прочь погонит, много сейчас вас таких по дорогам шастает. Кто ты, нам неведомо, и не похож ты ни на кого, значится, нам знакомого, – вынесла свой вердикт бабка.

Сказав эти слова, старуха ретировалась, захлопнув за собой бревенчатую дверь с толстыми щелями. Вадим нехотя встал и прильнул к промежутку из продольных досок. Если бы он хотел сбежать, то вырвать пару жердин не составляло бы особого труда. Весь вопрос в том, что делать дальше?

Сил у него почти не осталось, а этот гадский крыжовник грозил обернуться для него очередной бедой. Он снова прислушался к животу, но тот стоически молчал, переваривая гадкую пищу. А ведь есть ещё бактерии, вирусы, грязь. Бррр. Нельзя исключать и заражение крови.

Вадим невольно вспомнил коронавирус, который совсем недавно терроризировал всю страну. Ну, как терроризировал, больше нагнетания было, чем самой болезни. Он тоже переболел этой дрянью, даже не температуря. И плюсы смог в ней найти, вроде того, что две недели не чувствовал запахов. Вот бы сейчас это ему пригодилось! Вадик поморщил нос от ядрёного запаха свежего навоза.

Мысли с вируса сами собой перескочили на ходячих мертвецов, их ведь тоже накрыл неизвестный науке вирус. В том, что это были живые мертвецы, он не сомневался. А может, и не живые мертвецы, а мёртвые мертвецы, как их классифицировать? Мистикой или болезнью? Насмотрелся он на них в фильмах и в книгах читал про зомби-апокалипсис. Но почему это произошло здесь и почему в деревне их не сильно боятся? Одни вопросы.

Вадим попытался достать свой телефон, но его не оказалось в кармане. Он похолодел. Связь с цивилизацией окончательно прервалась. Он вывернул все карманы, но они были пусты. И телефон, и фонарик канули, что называется, в лету. Вадим опустился на корточки, прислонился к стене и прикрыл глаза. Оставалось только надеяться и ждать. Ждать и надеяться.

Постепенно темнело, и к сараю направилось стадо овец, подгоняемое девчонкой-подростком. К девчонке присоединился один из давешних мужиков, который, открыв дверь убогого сарая, выгнал оттуда сначала Вадима, а потом загнал внутрь овец.

– Пошли. Староста приехал.

– А как это село называется? – решился спросить у угрюмого мужика Вадим.

– Седьмицы.

– А речка?

– Клютома.

– Ааа.

– Пасть свою захлопни.

Но до старосты им было не суждено дойти. Внезапно с противоположной стороны села послышались громкие крики, резкие звуки и топот коней.

– Эсь, никак напали, ироды. Опять душегубцы, да грабители. Ратуйте, люди!

Мужик оставил пленника и бросился бежать, очертя голову. Вадим покрутил головой в разные стороны и увидел, как из-за крайнего дома выскочили три всадника с саблями наголо.

Ни их внешний вид, ни их настрой не сулили ничего хорошего. Несмотря на некую инфантильность, присущую его поколению, Вадим не был дураком. Родители работали на «железке», а Вадим рос обычным парнем, как и любой другой в небольшом городке в глубинке России. В данном случае, в Мордовии. Он даже драться умел, но не любил это занятие от слова совсем.

Надежда хотя бы поесть умерла внутри Вадима окончательно и бесповоротно. Сейчас больше было шансов потерять голову, чем живот. Не разбирая дороги, Вадим сиганул через невысокий плетень и помчался вперёд, надеясь уйти от вооружённых всадников.

– Эххх, кудаааа! – послышалось сзади него, но это только удесятерило силы убегавшего.

– Куда подальше, – хотелось ему крикнуть в ответ, но кричать не было ни сил, ни желания. Несмотря на свою худобу, а может быть и благодаря ей, Вадим хорошо бегал. Дрался плохо, а бегал хорошо.

Уже стемнело, и разбирать дорогу было трудно, в конце концов он оступился, споткнулся и полетел головой вперёд в заросли глухой крапивы. Прокатившись кубарем, Вадим затих, упав на поломанные жгучие стебли.

Один из всадников, который погнался за ним, остановился, покрутил головой, смачно выругался и, развернув коня, ускакал. Вадим немного полежал, потом осторожно поднялся, высматривая врагов. Но всё вокруг было спокойно, и он решился выползти из своего убежища, сразу же наткнувшись на заплесневелый сруб старого колодца.

Вода находилась совсем близко, и Вадик, недолго думая, стал жадно пить чистую родниковую воду, зачерпывая её ладошкой. Как давно он не пил хорошей вкусной воды. Вода в речке не внушала ему доверия, а мокрая одежда и общая обстановка не провоцировали жажду.

Но вот сейчас он остро почувствовал, как ему хочется пить. Зачерпывал воду ладонями он долго, пока не напился вволю. Закончив, прислушался, словно заяц, навострив уши. По селу шёл вой убиваемых, насилуемых и характерный шум грабежа. Ничем помочь жителям он не мог, следовало позаботиться о себе, но как же хотелось есть! Он поднялся, и тут же мелкие лягушки, испугавшись, запрыгали от него в темноту.

Отойдя от колодца, Вадим стал осторожно пробираться через огороды, подальше от дороги, туда, откуда ощутимо несло прохладой в вечернем воздухе. В одном огороде он остановился, чтобы накопать неизвестных ему корнеплодов и сорвать несколько найденных там же огурцов. Рассовав всё добро по карманам и за пазуху, он выбрался к реке и быстро зашагал вдоль неё, постоянно оступаясь и скользя по влажной траве.

Наконец, он посчитал, что отошёл достаточно далеко от села, чтобы спокойно устроиться на ночлег. Остановившись на небольшом удобном пятачке, он тщательно умылся, а потом стал доставать из карманов добро, наворованное с крестьянских огородов.

При свете звёзд и тонкого серпа Луны он осмотрел прихваченные корнеплоды и огурцы и принялся тщательно их мыть. Удовлетворившись мнимой чистотой овощей, схватил первый попавшийся огурец и жадно стал его есть. А потом приступил и к неизвестным корнеплодам. Вкус неведомого овоща, что оказался впоследствии репой, больше напоминал клубни топинамбура. Его Вадим успел попробовать ещё в детстве.

В общем, то, что он сейчас торопливо жевал, обладало слегка сладким привкусом плотной, но мягкой мякоти. Съев порядка пяти репок, он пересчитал остальные, их оказалось одиннадцать штук. Довольно неплохо, если учесть, что он уже сожрал пять штук.

Внезапно послышался шум, и в темноте показалась маленькая тёмная фигурка. Вадим отшатнулся в испуге и схватился за дрын. Тень замерла, а потом от неё прозвучал тоненький детский голос.

– Тятя, дай исти!

– Ты кто? – Вадим от звука человеческого голоса едва не подпрыгнул, намереваясь просто дать дёру.

– Агафья!

– Какая Агафья?! – по-глупому переспросил он.

– Из села.

Девочка робко придвинулась ближе и теперь при свете звёзд и Луны Вадим смог немного рассмотреть её. Девочка не была похожа на мертвячку или на известную ему по сказкам нечисть.

– Что ты тут делаешь?

– Я сбежала.

– А, ну да, там кто-то напал.

– Я сбежала раньше.

Вадим принюхался, от девочки ощутимо несло костром. Да и при ближайшем рассмотрении её одежда имела следы горения, а волосы и вовсе оказались наполовину сожжены. Возрастом девочка была около 10 лет, и её явно привёл к нему голод. Да и вообще, ребёнок без взрослого долго не проживёт хоть где.

– Есть хочешь?

– Да!

– На! Но у меня только огурцы и хрень какая-то.

– Девочка было схватила один огурец, но он не дал.

– Подожди, он грязный, его помыть нужно.

– Я так съем.

– Нет, сейчас помою и ешь.

Он помыл все овощи и тогда только отдал их девочке.

– А почему от тебя костром воняет?

– А меня хотели сжечь!

– За что? – не понял Вадим.

– К нам мертвяк пришёл, бабку укусил, а она начала на всех нападать. Её упокоили и занесли в избу вместе с дедом, которого она загрызла. А у меня родителей нет, бабка с дедом воспитывали, вот меня на всякий случай туда и кинули с ними. А потом запалили избу, а я, когда разгорелось, под избу залезла, там щель маленькая оставалась, и убежала. А в село боялась иттить, – хрустя репкой, вещала проголодавшаяся, как волк, девочка.

– А тут, я гляжу, ты сидишь и жрёшь! И на наших не похож.

– А что же ты не испугалась меня?

– Я своих больше боюсь, чем чужих. Они поймают и обязательно убьют, а чужие, вона, огурцами кормят! – не по-детски серьёзно ответила девочка.

Вадим только подивился её сообразительности.

– А лет тебе сколько?

– Почитай двенадцать зим исполнилось!

– Угу, понятно.

– А ты тоже сбежал?

– Да, напал кто-то.

– Мертвяки?

– Нет, всадники живые.

– Ага, казаки, небось, с Окраины или поляки, или воры!

 Вадим промолчал, девчонка тоже заткнулась, съедая все его запасы, но отнять овощи у него рука не поднялась.

Отвлёкшись, Вадим стал проверять наличие своих карманов и вообще всего, что у него оставалось от прошлой жизни. А было там совсем немного. Помимо попутного мусора, вроде листьев и травы, нашёлся бумажный билет на автобус, платок и около тридцати рублей мелочью. На этом всё. Фонарик он благополучно потерял в процессе скитаний, да он бы уже и сел. Толку-то теперь от него.

Кроме найденного, у Вадиме имелась майка, куртка с капюшоном и штаны. Всё грязно-серого с зелёными разводами цвета. На ногах не осталось ни кроссовок, ни носков. И то и другое уже давно порвалось и потерялось. Теперь на изрезанных и исколотых ногах видны были только грязные следы навоза, земли и травы, по которой он шёл.

Вадим опустил ноги в прохладные струи воды, чтобы дать им очиститься от грязи и скопившейся крови. Что будет дальше, он не знал, и как ему теперь жить, тоже.

Поболтав ногами по воде, он стал думать, что делать. Чувство голода пока притупилось, но без обуви далеко не уйти. Да и куда идти? Те, кто сейчас хозяйничали в селе, в гости его явно не ждали. И это не было сказкой. Такое не придумаешь, и не состряпаешь на скорую руку. Он действительно попал неведомо куда. Это была или параллельная вселенная, или прошлое, или ещё что.

Вадик был почти дипломированным геодезистом без практики. Что он умел? Карты рисовать, измерять рельеф земли, да работать в специализированных программках, вроде ГИС «Интеграция». Конечно, ещё немного его научили ориентироваться на местности, пользоваться измерительными приборами и прочими инструментами. И на этом всё! Самостоятельно он читал про способы выживания, поиск еды в лесу и похожие трудности, но реальность оказалась намного хуже. Ноги опухли и стали ощутимо болеть, а что будет дальше?

Обуви нет, огня нет, кругом демоны… Что делать, неизвестно. Он оглянулся. Девочка, наевшись, свернулась клубочком и уже вовсю посапывала. И что теперь с ней делать, он сам ведь, как ребёнок, а тут ещё ответственность за кого-то придётся брать? Так ничего для себя и не решив, он забрался в густой кустарник, росший у самой реки, и, поворочавшись там, как медведь, заснул.

 Река же послушно несла свои воды дальше, кустарник шелестел под порывами ночного ветра, а птицы возились в листве, устраиваясь на ночь. Мир продолжал жить своей жизнью, даже не заметив присутствие в себе чужеродного элемента.

Утро для Вадима наступило с пением соловья на этом самом кустарнике. А может быть, это был и не соловей, он ведь не орнитолог, чтобы узнать сразу птаху. Повернувшись, он внезапно ощутил, что он не один спал в кустарнике! Рядом с ним пыхтела грязным носом давешняя девчонка, что прижалась к его боку и спала, свернувшись в калачик.

Покряхтев, словно старый дед и стараясь не разбудить девчонку, Вадим осторожно выполз из кустарника, чтобы обозреть окрестности. Тут же шмыгнула в траву ящерица, плеснула на мелководье рыба, квакнула на отмели невидимая лягушка, закричала сойка в лесу. Вадим громко вздохнул, тяжело ступая по мокрой траве. Его ноги за ночь опухли ещё больше. Их нужно было перемотать и вылечить, что очевидно. Осталось только понять, как и где это сделать. Взгляд упал на девочку, что неведомым образом уже оказалась стоящей возле него.

При свете дня теперь он смог хорошо её рассмотреть. Девочка оказалась светловолосой и очень грязной, с перепачканным в золе и грязи длиннополым платьем и сильно обгоревшими волосами. Сгорели и ресницы, и брови, оставив на молочно-белой коже красные пятна ожогов. Лицо простоватое, конопатое, нос курносый, глаза голубые, характер, очевидно, нордический.

Эх…Утро выдалось хмурым, и более чем. Лёгкий прохладный ветерок ворошил мелкой рябью поверхность небольшой речки. Низко пронеслась парочка серых уток, громко закрякав. Высокий камыш тихо закачал длинными стеблями, плеснула рыба.

Кстати, о рыбе. «Не репой единой, – вспомнил Вадим название корнеплода, – надо бы и рыбки наловить».Но чем, вот же вопрос. «Морду» Вадим плести умел, дед в своё время научил. Но огня-то не было!

– Я хочу есть! – напомнила о себе девочка.

 Не привыкший о ком-то заботиться, Белозерцев нахмурился.

– Я тоже хочу, но осталось три репки и один огурец, как делить будем?

 Девочка потупилась.

– Мне две репки.

– Ладно.

 Он поделил овощи и каждый стал хрумкать своими. Для завтрака сойдёт, но что делать дальше? Подкрепившись, Вадим решил остаться здесь на один день, всё равно он не знал куда идти, хотя у него и оказался рядом проводник из местных. Но даже двигаться сейчас для Вадима оказалось тяжело. Его ноги жутко распухли и нещадно болели, а ещё немилосердно жалили комары, и деться от них было просто некуда.

 Скудный завтрак немного притупил чувство голода, но нужно что-то придумывать на обед!

 Кинув взгляд на замызганную девчонку, он бросил ей.

– Иди, искупайся, – и отвернулся, обдумывая, как лучше сделать приспособление для ловли рыбы.

Наломав ивовых прутьев, Вадим принялся мастерить небольшую морду, плетя два конуса, один большой, другой намного меньше. С горем пополам у него это получилось. Найдя кусок бревна, привязал его шнурком, оставшимся от обуви, к корзине и отволок морду к камышам. Здесь он утопил корзины, воткнул в них еловые ветки и вернулся обратно.

Теперь требовалось только ждать, и пока Вадим решил попробовать сплести себе обувь, вроде тех же лаптей. Изготавливались они из лыка, его надо было драть, но как драть, и с какого дерева, Вадим не знал. Поэтому городил конструкцию в меру своего понимания и навыков.

Получилось грубо, и передвигаться в такой обуви оказалось очень больно. А ещё у него не было ничего острого. Из металла у Вадима остались только монетки из прошлой жизни. Достав одну из них, Вадим принялся искать на берегу реки подходящий камень, чтобы сточить край монетки. Да только не так просто оказалось его найти. Это же не горы, а равнина, да ещё и песок кругом.

Через какое-то время он смог найти нужный экземпляр под корнями куста, куда его видимо забросили рыбаки или прохожие. А может быть, речка во время наводнения вынесла на берег. Провозившись до обеда и изрядно намучившись, Вадим получил желаемое. Как говорится, если долго мучиться, что-нибудь получится.

С помощью острого края монетки он распластал рукава куртки на полоски и разрезал майку. Можно было бы и трусы, но «хозяйство» надобно беречь, а то, поди, откусит жаба какая во сне, и больше не будет ему нужна никакая Снежана. Да и Агафья мала ещё для подобных зрелищ.

Настало время вытягивать и вершу, или морду, и Вадик побрёл к камышам. Там, где вода доходила по грудь, а парень был чуть выше среднего роста, он нащупал руками искомое и потянул к берегу.

Судя по весу,рыба попалась в морду. Уже на берегу Вадим оценил свой улов и оказался весьма доволен. Несколько крупных карасей, один налим, две небольшие щучки и сом. Вадим стал вынимать извивающуюся рыбу по одной и пластать монеткой на тонкие куски.

Хорошо было бы её завялить, но средняя полоса России – это не Средняя Азия, здесь солнце нежаркое, да и соль у него, опять же, отсутствовала. Очистка и обработка рыбы заняла довольно много времени, солнце уже стало клониться к закату, когда Вадим управился с ней. Дальше он сложил чистые куски рыбы, очищенные от костей и шкуры, в листья лопухов. Всё это время Агафья занималась своими детскими делами, с любопытством посматривая на него. А увидев его синие, сделанные из вискозы трусы и вовсе обалдела, от переизбытка эмоций сунув в рот грязный пальчик.

– Ты руки чаще мой, – обратил на неё внимание Вадим, – и не суй в рот палец. А то микробы заведутся.

– Какие микробы? – широко распахнув глазёнки, еле выговорила Агафья.

– Мелкие и жирные. Вон у мертвяков видела черви какие ползают! А они в земле живут, яйца откладывают.

– Яйца, черви?!

– Да.

– А что у тебя за портки такие короткие?

– Трусы это.

– Трусы?! А что это?

– Это трусы. Хватит уже болтать, надо идти к людям.

– В деревню не пойду, там меня убьют.

– Я в деревню и не собираюсь. Там и меня могут убить. Ладно, пойду я.

– Я с тобой!

– А ты знаешь, куда идти можно?

– Знаю, а ещё я тебе лапти связала, смотри!

Вадим с удивлением посмотрел на вынутые из травы новые лапти. Пока он ловил рыбу, девчонка времени даром не теряла и приготовила ему лапти. Грубо и плохо, но связала.

– Молодец! – удивился он, – спасибо!

– Возьмёшь меня с собой?!

Белозёрцев с сомнением посмотрел на мелкую девчонку, да только куда деваться. Она здешняя, а он пришлый, да ещё с другого мира.

– Ладно, возьму, всё равно сидеть у реки бесполезно, нужно искать людей, а вместе с ними еду и кров. А ночевать на одном месте две ночи просто опасно. Деревня недалеко, и кто-то из её грабителей может заглянуть и сюда. Получим тогда приключений на свои задницы.

Девчонка только кивнула, размазав сопли по лицу, она уже приготовилась было плакать, упрашивая, чтобы не остаться одной. Вадим вздохнул. Искать приключений в его планы не входило.

– Пойдём тогда. Есть тут что тихое и спокойное поблизости? Город там или посёлок?

– Монастырь есть рядом, там нас защитят и примут! – пискнула в ответ девочка. Я поведу. Правда, дорогу я плохо знаю. Один раз только туда на богомольство и ходили. А ты не здешний?

– Нет, я далеко отсюда живу. Веди уже, давай.

Девчонка подхватилась и, подняв какую-то палку с земли, бодро зашагала впереди, смешно подкидывая обрез своего истерзанного платья.

Глава 4. Прибытие в монастырь

Путь их проходил по еле заметной тропе в лесу. Девчонка сначала молчала, но постепенно осмелела и беспрерывно болтала, щебеча, как маленькая птичка. Общество мелкой, грязной, да ещё полулысой девчонки Вадима совсем не радовало, но одному здесь оказаться ещё хуже, а так получилось даже веселее. А девчонка закидывала его вопросами: кто он, откуда, да чем занимается. Вадим отделывался разными непонятными для неё словами, единственным знакомым из которых оказался город.

Так, отвечая на вопросы девчонки, он бодро шёл за ней в обрезанной одежде иновых лаптях, держа в руках сплетённый из прутьев свёрток, наполненный рыбой. Идти в непривычной обуви оказалось весьма неудобно, опухоль на ступнях немного спала, но при каждом шаге мозоли, раны и потертости напоминали о себе. Лапти-то из лыка, а не из кожи. Чтобы хоть как-то приспособить неудобную обувь, он положил внутрь листы мать-и-мачехи с подорожником, ногам стало немного помягче и идти оказалось легче.

Сами же ступни он обложил листами подорожника, сложив их плотным прессом и обвязав надёрганными из ткани нитками. В такой обуви быстро идти не получалось, но он уже и не спешил, а то неизвестно, куда успеет. Пройдя небольшой перелесок, они углубились в лес, где вскоре вступили под сень вековых елей.

Здесь царила тишина и темнота. Солнце только-только стало опускаться за линию горизонта, а внутри уже наступил вечерний сумрак. Вадим не боялся леса и присутствующих в нем животных. А боялся он людей, самых жестоких хищников на земле, поэтому и ушёл от реки. Вдоль берега идти, к тому же, оказалось крайне тяжело, тучи комаров клубились над водой, выискивая себе аппетитную жертву.

А ещё страшно хотелось есть и ему, и девчонке. Попадались же только грибы, которые пришлось есть сырыми: и пресловутые сыроежки, и белые, остальные они собирали и несли с собой, надеясь найти огонь и зажарить их на костре.

Они ушли уже далеко от речки, двигаясь по еле видной тропинке, вьющейся между могучими стволами в глухом лесу. Девочка уже давно шла рядом с ним, а не впереди.

Вадим уже хотел остановиться, чтобы немного отдохнуть, когда впереди уловил неясное движение. Быстро среагировав, он шепнул Агафье.

– Прячемся!

Девчонка тут же отскочила в сторону, укрывшись под кроной пушистой невысокой ели. Сам Вадим спрятался под другой.

А по тропинке, не заметив их, тяжело двигался человек, одетый во всё чёрное. Когда он подошёл ближе, Вадим понял, что это был то ли монах, то ли кто-то ещё из этого племени. Уж больно одежда напоминала рясу, да и голову незнакомца покрывала чёрная складная шапочка. Человек нёс за спиной небольшой мешок, явно для него неудобный.

«Надо помочь! – решил Вадим, – заодно и к людям выйдем». И выскочил из-за ёлки.

– Ааа! – заорал монах.

– Не бойтесь, я свой!

Монах взглянул на него, отпустил мешок и без сил рухнул на землю, непрерывно крестясь.

– Извините, что напугал, – хотел сказать Вадим, но получилось что-то вроде: «Не пужайся, не вели гневаться», или ещё как-то. Вадим уже постепенно стал привыкать к своей новой речи, но ему не хватало практики. Нужно было больше разговаривать с аборигенами, чтобы говорить на их языке более свободно. Впрочем, Агафья в этом ему невольно сможет помочь.

Монах оказался уже пожилым мужчиной.

– Кто ты? – еле слышно произнёс он.

– Я мимо проходил, путешествую, а тут на село напали, я и сбежал.

– Кто напал?

– Разбойники, лихие люди. Я только трех на лошадях видел, еле сбёг от них, потом прятался, и вот сейчас иду, людей хороших ищу.

– Эхе-хех, где их теперь, хороших-то, найти. Одни лиходеи кругом, да мертвяки из земли лезут, спасу нет. Так и их похуже есть, те одержимыми зовутся. Я уж подумал, что всё, на одержимого попал, конец мне, и помолиться не даст, загрызёт. А я в село иду, надеялся там хлеба купить, но видно не судьба.

– А у меня рыба есть, но нет огня. Была ещё репа, но я её уже съел.

– Мы съели! – вынырнула из-под ели девочка.

– А это кто?

– Агафья, прибилась ко мне, из того же села.

– Эх, отрок, отрок, – укоризненно покачал головой монах. – Кто ж ты такой? Ладно, утром разберёмся. Пойдём место для ночлега устраивать. Есть у меня и огниво, и трут, мигом костёр разожжём.

Уже вместе они сошли с тропинки и, немного поплутав по лесу, нашли подходящее место под старой елью, нижние ветки которой давно ссохлись, и сама она вот-вот собиралась упасть от прожитых годов. Вывороченный корнями соседского дерева ком земли защищал от посторонних глаз их костёр.

Наломав лапника, они смастерили себе постели и заодно набрали сушняка для очага. Чиркнув огнивом, монах разжёг костёр, огонь запылал жарким пламенем, даря и тепло, и уют. Нанизав на тонкие прутья куски рыбы, они обжарили их на костре, и сразу, обжигаясь, принялись употреблять нехитрый ужин.

Монах ел осторожно, а Вадим, еле сдерживаясь, торопливо и почти не жуя, проглатывал рыбу. Девочка жевала неспешно, смешно при этом дуя на неё и морща свои белёсые бровки.

– Да, оголодал ты, отрок. Да и не мудрено. Издалека идёшь?

– Издалека, обувка вон вся развалилась. Заплутал я в лесу, отбился от своих. Вышел на село, не успел познакомиться да поспрошать, как на него напали поляки.

– Ммм, а чей будешь?

– Я Вадим Белозёрцев, так меня зовут.

– Вадииим, – протянул монах, словно пробуя имя на вкус. – Редкое имя, ты литвин?

– Да, – не стал спорить Вадим, а сам подумал: «Какой из меня, блин, литвин?»

– А чьих будешь? Ты же из поместных дворян, коль и имя, и фамилию имеешь? И к чьим вотчинам принадлежишь? Ближний боярин к тебе кто?

Вадим стал перебирать в уме фамилии бояр, которые слышал ещё в школе, но в голову ему ничего подходящего не лезло. Она была пуста, как барабан. Потом в сознании все же промелькнуло что-то из истории.

– Романовых бояр я человек.

– А, слышал. Странно, что ты далеко от их вотчины оказался. Ну, да это твоё дело.

– А вы куда идёте?

– Я-то? В монастырь. Оптина пустынь. Слыхал о таком?

– Слыхал, как не слыхать. Большой он.

– Да какой большой. Ты что?! – махнул рукой монах. – Церковь, да два дома дворовых, да избы и подсобные постройки, вот и весь монастырь. Даже стены толковой вокруг нет, так, штакетник из тонких брёвнышек, а нужна большая и высокая. Мертвяки до нас ещё не доходили, да их уже меньше стало. Схлынула их волна покамест, но то ли ещё будет! Ведь кто-то же поднял их из сырой землицы да на живых людишек натравил. От них зараза пошла, бесноватые те же появились, мертвяками покусанные. А ишо, я ужо упоминал, одержимые, коих от нормального люда не всякий отличить может. Но не буди лихо, пока оно тихо. Не ровен час, появятся, а мы беззащитны перед ними. Токмо одной молитвой и спасаемся.

– А возьмите меня с собой, а то у меня никого не осталось? Я у Романовых на птичьих правах был. Отец погиб, мамка померла, а братьев и сестёр Бог не дал, – начал врать Вадим.

– Выгнали, чтобы не кормить, и службу не дали? – прямо спросил монах.

– Да, – не стал спорить Вадим. – Не успел я военному мастерству обучиться, да и к грамоте больше склонен, чем к службе.

Нужные слова словно сами собой всплывали у Вадима в голове, наверное, от страха. Он и не думал ничего про службу, но логично, что в это время любой дворянин должен был уметь воевать. Собственно, изначально он и был для этого предназначен.

– Знакомо. Да уж, сколько сейчас боярских холопов по дорогам ходят, побираются. А ещё и боевые холопы есть. Вона слышал, Болотникова гурьба была?

Вадим кивнул, смутно припоминая, кто же это такой – Болотников?

– Ну, так вот. Он же боевым холопом был, да его на все четыре стороны отправили со двора. Он и пошёл. А что умеют боевые холопы? Воевать, а больше и ничего. Вот он и разошёлся, а бояре, как поняли, что он только пограбить, а не против Годунова, так и хлопнули его. Щас-то Шуйский на престоле… Ещё тот злыдень, да токмо что поделать. Давай спать уж ложиться. Возьму я тебя с собой, нам люди нужны. Ты, видно, и грамотный, и умный, да и руки на месте. Возьмём. И…

– А как же я? – звонко и плаксиво прозвучал голосок Агафьи.

– А девчонку возьмёшь с собою или одну в лесу бросишь? – отчего-то лукаво спросил его монах, – Чай, не твоя она кровь! Вдвоём нам легче будет идти.

– Возьму, вместе спасались, вместе и в помощь пойдём, – не стал колебаться Вадим. – Жалко одну бросать.

– О то дело! Грех ребёнка в лесу бросать. Мне-то тяжело будет её защищать, а вдвоём всё сподручнее: и защищаться, и в лесу путешествовать.

– А как вас звать-то, величать?

– Отец Анисим меня величают. Давай молитву прочитаем и спать.

Монах стал вслух читать, а Вадим вслед за ним повторять еле слышно, боясь, что тот поймёт, что он не знает ни одного слова. Всё обошлось, и вскоре путники улеглись и заснули, спрятавшись под кроной очередной ели. Летом звери не агрессивны, и потому одинокая волчица, что вышла на ночную охоту, почуяв человеческий дух, обошла стороной молодую ель.

Рысь, спрыгнув с соседнего дерева, деловито повела ушами с кисточкой и не проявив к людям никакого интереса, неслышно заскакала в сторону протоптанной зайцем тропы. И только древний лесовик, больше похожий на еловую шишку, зашевелился, спрятавшись в глубокой норе под корнями векового дуба. Окончательно проснувшись, он вылез оттуда и повёл своим сучком на месте носа.

– Человеческим духом пахнет! – проскрипел он на лесном языке и пополз в сторону запаха.

Наткнувшись на ель, за ветвями которой спали люди, он было сунулся, чтобы украсть у них чего, но почувствовав святую силу монаха, тут же отпрянув, оставив на опавшей хвое ребристый след.

– Чур меня, чур! От напасть!

Его чешуйчатое рыльце сморщилось и, ругаясь на своём лесном языке, он заспешил в другую сторону. Больше за ночь никто из нежити и зверей не посетил место ночлега. А других людей рядом и не было.

Проснулись путники почти одновременно. Сначала закряхтел монах, потом простонал и сам Вадим. Тело за ночь окоченело и ломило болью, особенно сильно беспокоили истерзанные дорогой ступни.

Это заметил и старик.

– А ну, показывай, что там у тебя!

Вадим раскатал травяные обмотки и показал ступни. Не сказать, что они стали хуже выглядеть, но и улучшений не наблюдалось.

– О-хо-хо. Ты всегда ходил в обуви?

– Да.

– И даже в детстве?

– Да.

– Тогда ты не так прост, как хочешь казаться.

– У моих родителей была возможность покупать мне обувь. И я многое забыл, на нашу вотчину напали. Не знаю кто, может быть, разбойные люди, может поляки, а может и мертвяки. Начался кромешный ад и ужас, и я многое не помню. Просто забыл и всё.

Монах на эти слова только покачал головой и подкинул хворост в костёр. Вадим уже мог внятно изъясняться с монахом. Ещё попадались, конечно, некоторые оговорки, но в целом он уже мог сносно выговаривать новые для него слова. Да и монаха он стал понимать намного лучше, чем раньше. Мозг, попав в непростые условия и пребывая в состоянии стресса, разблокировал какие-то механизмы неизвестных коммуникативных навыков и дал возможность разговаривать на старославянском языке. Да он ведь и есть родной, видимо, дала о себе знать родовая память.

Ничего больше не спрашивая, монах стал разворачивать слежавшиеся в кашицу листья подорожника. Воды у них с собой не было, поэтому он оборвал свежие берёзовые листья и обтёр ими ступни Вадима.

– Так, нагноение пока слабое, сейчас почистим и смажем мазью. Эх, что только нам не приходится делать в дороге, вьюноша. И лечить, и спасать, и причащать, и отпевать. Но мы знаем, на что идём, и готовы к любым испытаниям. Разожги пока костёр, а я пойду, воды найду.

Отец Анисим полез в свой мешок, покопавшись там, вынул небольшой котелок и отправился искать лесной бочажок. Пока Вадим, ползая на коленях, собирал дрова, складывал их горкой, бил кресалом, пытаясь зажечь сначала бересту, а потом и поленья, монах уже возвратился с полным котелком воды. Агафья тоже не сидела без дела, а искала хворост и несла его Вадиму, попутно собирая грибы да ягоды.

Спустя некоторое время радостно запылал костер, облизывая жаркими язычками пламени закоптелые бока котелка. Немного зажарив над костром грибы, найденные в лесу, путники съели их и разделили рыбу, оставшуюся с вечера. Да ещё пара ржаных сухарей была добавлена монахом в общий котёл.

Вода вскипела, и Вадим, намочив платок, принялся обтирать израненные ноги. Монах внимательно следил за его действиями, потом достал маленький туесок с мазью дегтярного цвета, имеющую едкий специфический запах, и принялся наносить её на ступни Вадима.

Перевязав ноги обратно своими тряпками, Вадим вопросительно посмотрел на монаха, тот правильно понял его взгляд.

– К вечеру опухоль спадёт, идти будет легче, а вот твои лапти никуда не годятся. В них только по болоту ходить, а не по лесной дороге. Но ты других и не умеешь делать?

– Их Агафья мне сплела.

– Ммм, молодец, девонька, молодец, но нужно лыко драть и трепать его, чтобы мягче становилось. Ладно, пойдёшь пока в них, а я по дороге другого лыка надеру, да вечером перед сном свяжу тебе хорошие лапти.

Так они и сделали. Монах пошёл вперёд, отыскивая нужную дорогу, а Вадим взялся нести его мешок. Отец Анисим прекрасно ориентировался в лесу, то и дело посматривая вверх на облака или внимательно рассматривая деревья. Вскоре они вышли на узкую тропинку и зашагали уже по ней. Шли они довольно долго, так как старик в силу возраста быстро идти не мог, а Вадим хромал, да и Агафья порядком притомилась. Тропинка вывела их к перекрёстку с лесной дорогой, возле которой они и остановились.

– Стой и слушай! – монах не вышел на дорогу, а спрятался за сосну и остался стоять там чёрной тенью. – Как услышишь что-то необычное, шепни, понял?

Вадим кивнул, конечно, нужно поберечься. Он всегда был сообразительным, особенно здесь. Чем дальше, тем ему больше казалось, что в эти условия он попал навсегда, и вся его прошлая жизнь нереальна. Как будто бы и не было ни детства, ни учёбы в Москве, а всё время лес, лес, лес и эти странные и непонятные для него люди.

Он внимательно прислушался, но вокруг царила тишина, нарушаемая только пением птиц и шуршанием мелкий зверей в траве, лес жил своей обычной жизнью. Не трещала возмущённо сорока, не слышалось ржание или топот коней, только шумела листва, щебетали птицы, да жужжали вездесущие оводы.

– Пойдём, отрок, пока всё тихо.

За такое обращение Вадик не обижался на монаха, у него действительно было лицо не двадцатилетнего юноши, даже мужа, а лицо подростка, лет семнадцати, по местным меркам. Мелкие, едва пробивавшиеся на его лице усики, да куцая бородка, которую он специально не сбривал, вот и вся мужественность.

Путники пересекли перекрёсток и дальше пошли по узкой тропинке, прихотливо вьющейся сквозь лес. Уже отойдя довольно далеко, они услышали негромкий топот, который доносился с лесной дороги. Чей-то конный отряд пролетел по ней, скача неведомо куда. Ну, и скатертью дорога, стало быть.

Остановившись, они ещё некоторое время с тревогой прислушивались, а потом снова двинулись вперёд. Наступающий вечер застал их на небольшой лесной прогалине, где они и решили заночевать. Пока Вадим ходил за водой, разжигал костёр и жарил на нём грибы, монах вязал ему лапти.

Ужин оказался в очередной раз постным: только грибы, земляничный чай, горсть черники, да чёрствая краюха ржаного хлеба. Зато грибов было много, и живот оказался ими плотно набит. Размотав повязку на ногах Белозёрцева, монах одобрительно качнул головой и смазал его ступни свежей мазью, и тут же протянул ему новые лапти. Вадим примерил их, монах переплёл пару элементов, и они сели по ноге, как влитые.

– С обновкой тебя, путник Вадим.

– Спасибо вам за всё, отец Анисим, и за лечение, и за лапти, – Вадим прижал к груди руки и невольно задрожал от еле сдерживаемых слёз.

– Ну-ну, ты же не детка, ты уже вьюноша! – монах, не трогая Белозёрцева, лишь словами пожурил его. – Все мы рано или поздно спасаем друг друга, но главная борьба идёт за наши души между диаволом и Господом. Самое ценное в человеке – это душа! Она и бессмертна, и всемогуща, а тело… Тело – тлен. А теперь давай ложиться спать. Завтра нам нужно засветло прийти в Пустынь. На это нужно много сил. Спи, отрок.

На следующее утро ступни Вадима выглядели уже намного лучше. Смазав их и перемотав, они подкрепились варёными грибами, очередной маленькой краюхой хлеба и поспешили отправиться в путь. Тропинка постепенно всё больше расширялась и стала выглядеть утоптанной. Людей пока видно не было, лишь иногда вблизи появлялись звери.

То заяц проскочит мимо, то лисица мелькнёт облезлым рыжим хвостом, то мыши, зашуршав лестной подстилкой, метнутся прочь. Более крупные хищники так и не появились. Волк и медведь стороной обходили людей. А вот крупные птицы иногда срывались с ветвей деревьев, громко ударяя крыльями и пугая путников, старого и молодого. Ночью, где-то недалеко от них жутко ухал филин, пугая всё живое вокруг, но сейчас он и другие совы спали, как спала и лесная нежить.

Постепенно лес стал редеть, всё больше радуя открытыми полянками и молодыми деревцами, пока, наконец, не выпустил их на волю. Впереди они заметили несколько двухэтажных вытянутых домов, в центре между ними высилась небольшая деревянная церковь, с маленькой звонницей наверху.

– Вот она, благословленная Оптиная пустынь! Как же я долго не был здесь! – монах чуть было не прослезился, но быстро взял себя в руки. – А ты хоть знаешь, отрок, почему она так названа?

– Нет.

– Раньше она Макарьиной называлась, а после того, как Опта умер, стала Оптиной пустынью называться. Был когда-то здесь один вольный человек, который на Козельской засеке жил. Стал он разбойником, а потом явилась к нему Богородица во сне и сказала, чтоб оставил он душегубство и все силы свои направил на добро, грехи свои тяжкие замаливая. Вот и стал он основателем сей пустыни, её первым настоятелем. Давно это было, но мы его труд и веру помним. Придём, сам увидишь. Но маленькая у нас пустынь, что тут говорить. Пойдём скорее, меня уже, наверное, заждались, – и монах ускорил шаг, а вслед за ним поспешили и Вадим с Агафьей.

Монах заинтриговал его, да и голод уже давал о себе знать, а тут хоть какая-то радость и возможность нормально поесть. Люди, жильё, уверенность в будущем. Вадим почти смирился с окружающей его действительностью. Правда, надежда на возвращение у него ещё оставалась, но совсем слабая. Хочешь или не хочешь, но придётся интегрироваться и выживать в новом мире.

Они дошли до пустыни. Вблизи оказалось, что зданий не два, а три. Ещё одно скрывалось за церковью, и было небольшим странноприимным домом для немногочисленных паломников. Паломников действительно оказалось очень мало, потому что пустынь находилась в глухом лесу, и мало кто знал к ней дорогу.

Странноприимный дом представлял собой небольшой барак. Внутри находились лавки да полати, комната для приёма пищи, удобства во дворе, как и везде. Обычное суровое убранство, без всяких излишеств. Печка имелась одна, но большая и хорошая. Окна все затянуты бычьими пузырями, старыми и потемневшими, сквозь которые и свет-то почти не пробивался, но Вадиму уже было всё равно. Ему хотелось хотя бы раз поспать не на голой земле, а на кровати. Пусть это простые полати, то есть нары, но зато в тепле и с крышей над головой.

Скидывая с себя на ходу вездесущих кровососов: комаров да клещей, он с любопытством осматривался вокруг. Заметив прибывших, к ним стали подходить люди. Было их немного: несколько пожилых монахов и монахинь, послушники и сам нынешний настоятель.

Им оказался благообразный старик, который тепло приветствовал отца Анисима.

– А мы, было, думали, что сгинул ты насовсем, и искать уже – не найдёшь, и весточки не пришлёшь.

Отец Анисим в ответ поклонился и ответил.

– Да, было дело, еле отбился по пути от мертвяков, да и отрока с девкой малой встретил, что о разбойниках предупредил.

– Об этом говоришь? – кивнул настоятель на Вадима.

– Да, в лесу встретил, из поместных он, говорит, что все погибли только он один и выжил, да и сам пострадал.

– Ну, поговорим о том опосля, а сейчас пойдём, Анисим, поедите с дороги, да отдохнёте от пути длинного.

Поприветствовав других монахов и монахинь, что проживали отдельно от остальной братии, они прошли сразу в столовую. Здесь им накрыли на стол, и Вадим смог, наконец, наесться. Каша из пшена, листья ревеня, солёные огурцы ещё прошлого урожая и варёная рыба – стол оказался небогат, но весом.

После еды глаза Вадима стали постепенно закрываться, да и дело уже шло к вечеру. Агафья, что ни на шаг не отходила от него, тоже стала клевать носом, и одна из монахинь отвела её к себе. А Вадима один из послушников отвёл в странноприимный дом, где Белозёрцев улёгся на полати, укрытые тонкой дерюжкой и, не в силах справиться с нахлынувшей на него усталостью, крепко заснул.

Глава 5. Беседа

Отец-настоятель Оптиной пустыни Варфоломей стоял на коленях перед иконой и молился, когда в дверь кельи тихопостучали. Варфоломей дочитал молитву и тяжело поднялся с колен.

– Заходи, Анисим, я давно жду тебя.

Отец Анисим, спокойно ожидающий приглашения, потянул дверь кельи на себя, она оказалась не заперта. Анисим знал, что настоятель его ждёт и ждёт с вестями. Он вошёл.

– Садись, Анисим, – кивнул настоятель на грубый табурет у небольшого стола. – Ну, рассказывай, что видел, что слышал. А то в нашей глуши токмо медведи бают, да волки воют, да собаки наши лают, вот только мы их не разумеем. Что в Москве-то творится?

– Эх, творится там неладное, Варфоломей. Да ты и сам о том без меня ведаешь. Совсем Русь оскудела справедливыми да честными. То, что при Бориске трёхлетний недород случился, то ещё не вся беда казалась, и то, что Расстрига власть взял да поляков привёл, то лишь половина беды, что на Русь обрушилась. Боярский раздор, да напасть страшная и нелепая,– вот наша беда! Поднялась из могил мертвечина, да явились ею укушенные, что в народе прозвали бесноватыми, а хуже них только одержимые бесами. Бают, что поляки с нечистью договор какой заключили, чтобы люд русский с земли своей извести, да власть с их помощью захватить. На всё, твари поганые, готовы, и душу дьяволу продать, и людей отдать!

Настоятель вздохнул, покачал в сомнении головой.

– Твоя правда, Анисим. До твоего ухода в Москву мы о той напасти страшной и помыслить не могли. Не было мертвяков здесь, и не слышали мы о них. Мало и сейчас о них знаем. Рассказывай дальше.

– Борис, бают, – продолжил Анисим, – умер своей смертью да из-за поражений от Расстриги, а может, околдовал кто. Видели накануне его смерти, как старуха в чёрном во дворце ошивалась, а никто и не знает её. Сглазили али прокляли! Начал сохнуть он и помер. Фёдор шестнадцати лет взошёл на престол, да предали и его бояре. Невмочь им с худородным царём ниже его быти. Переметнулись один за другим к самозванцу, а тот и рад, всю Москву прелестными грамотами засыпал. Вызвал Отрепьев к себе бояр московских и приказал: «Или вы изничтожите Фёдора Годунова, да мамку его, Малюты Скуратова дочь, или я вас всех вместе с ними. А не то не искупить вину перед ним вовек».

И бояре изничтожили всю семью Годунова, а труп Бориса выкинули из склепа на поругание, а потом всех в одной могиле закопали, за оградой монастыря убогого, одна только дочь Ксения и выжила.

Да судьба её незавидной оказалась. Красавица, она внимание Расстриги привлекла. Да токмо полякам Гришка обещал жениться на полячке. Ксению Гришка обесчестил, наигрался, а потом в монастырь постриг, что на Белоозере.

Тут и свадьба подоспела. Мария Мнишек стала царицей, а Гришка объявил себя императором, чем Сигизмунда III прищемил. Тот с ним тайные грамоты заключал, да деньгами снабжал, а тут вона как дело пошло. Да всё кувырком пошло, бояре недовольны, но сапоги лижут, духовенство всё недовольно, но вслух не ропщет.

А ляхи да немцы-наёмники по Москве всех задирают да грабят. В дома врываются, добро отнимают, девок бесчестят. Зароптал народ, а всё пуще бояре. И пошла потеха, заговор созрел. Шуйский Васька пойман с поличным был, да каялся и плакал, другие бояре вступились за него. Даже Басманов, уж на что пёс верный Гришке стал, а и то слово за Шуйского замолвил. Да только зря. Убили его потом. Голицын кинжалом вдарил, да с Красного крыльца скинул, ну это опосля сильно было. До того сказ ещё дойдёт.

– Так это, Анисим! Шуйского навроде давно хотели казнить, да смиловали, и ещё до свадьбы то было? – усомнился Варфоломей, до которого вести, всё же, доходили и раньше.

– Да-да, запамятовал я. Шуйского Гришка помиловал ещё до свадьбы, а след передумал и вернул из ссылки, и простил, дабы не мешали они ему и дали жениться на полячке.

– Про то я знаю, что дальше-то было?

– А дальше?! Дальше Васька новый заговор образовал, да и недовольных много уж случилось. И братья наши во Христе тут ему помогали, да и как не помочь, когда он во главе церкви хитрого грека поставил, а старца Иова прочь от себя отринул и в дальний монастырь сослал. А сам обычаи все наши понарушил, веру предал. Двух чернецов, что про него правду народу говорили, поймали и тихо утопили в реке. Ничем не брезгует ирод! Да судьба к нему не благосклонна оказалась. Как ты, так и тебе. Проклял его Иов страшным проклятием.

– Ммм, неужели мертвецы встали из-за этого? – невольно перевёл разговор настоятель.

– Не ведаю того, отец-настоятель. Только лишь слухи по земле Русской идут. Слухами и земля полнится, а чем дальше, тем слухи страшнее. Как будто бы их поднимают да в противовес друг другу!

– А что не так с мертвецами?

– Так не к ночи будет поведано. Разные они.

– Как это разные? – удивился настоятель, – Мёртвые они и есть мёртвые. Может, только скелет или свежий труп, а або ничем больше отличаться они не могут.

– А вот так. Одни, не ведомо почему, из земли восстают, другие по речкам приплывают, а те, кого они кусают, потом на людей живых нападают и загрызают их, если смогут. А самые опасные становятся те, кого укусил мертвяк. Они, вроде, как и живые: болеют, в бреду мечутся, а потом встают, и не мёртвые они, но уже и не живые. А как переродятся, то начинают, аки волки бешеные, на всех кидаться и убивать, не разбирая, человек ли перед ним али скотина. Вот их и называют бесноватыми.

И чем сильнее и поганее при жизни был человек, тем сильнее он становится после укуса. Создатель наш не берёт таких ни в ад, ни в рай. Вот они и бродят по земле, алкают крови и убийств. Да не так просто их упокоить. На куски иных рубят, а голова, если цела остаётся, то зубами так щёлкает, аж жуть.

И зубы уже не человеческие вырастают, а звериные клыки, если сразу не убить нелюдь. А с каждым убийством нелюдь только сильнее становится, так бают. И только святая молитва их упокоить может, но не всякому то дано. Только истинно верующий во Христа на то способен! И чудотворная сила идёт к тем, она же и упокаивает мерзких нелюдей. Да, говорят, что оружие есть, что может с одного раза и мертвяка, и бесноватого упокоить. Да мало о том кто ведает. А ещё бают, что не токмо поляки договор с нежитью заключили, но и Шуйский, только не с нежитью, а с ведьмами с Севера. Меня Бог миловал с ними встретиться, только слышал. Вот отрок про них, кажется, больше знает. О мертвяках, не о ведьмах, – счёл нужным пояснить в конце свою мысль отец Анисим.

– Об отроке поговорим позже, Анисим, а что там дальше было с Шуйским?

– Так Васька Левая рука (шуя – левая рука, десница-правая) восстание всё же поднял. Бросились они, значитца, на штурм, а стрельцы и сопротивляться не стали, поляки почти все разбежались, немцы одни и сражались. Народ бает, Расстрига из парадных покоев в баньку бросился по потайному ходу. По нему он проник в каменные палаты, а с них уже через окно спрыгнул, да неловко, ногу повредил. Высоко больно было. Тут его караул казаков южной окраины подхватил и в ближние хоромы спрятал, так его всё равно нашли и на площадь перед хоромами привели, дак и глумиться начали.

А Гришка плакаться стал: «Мол, дозвольте на Лобном месте перед народом повиниться». А заговорщики побоялись этого. А ну-ка, если он прощение у народа вымолит? Тогда уж не снести мятежникам собственной головы, всех казнят. Пока они журились, купец из мятежников по имени Мыльник ружьишко поднял и выстрели в Гришку. Тому сразу и каюк, да его стали добивать, Бога гневить.

А Мыльник рядом стоял, да орал: «Нечего, мол, еретикам оправдываться, получи благословление!» А в Расстригу и стреляли, и ножами кололи, пока не добили. А в это время толпа пластала поляков, кто не успел бежать, да не боевые холопы или дворяне нападали, а все подряд, кто случился к тому времени у места быти. Кто пограбить хотел, кто справедливости, а кто и за компанию приключился.

– Господи! Что деется-то, что деется?! – отец Варфоломей, прервав Анисима, обратился к образам и несколько раз перекрестился на них. То же самое сделал и отец Анисим.

– А Шуйские и на том не успокоились, – продолжил отец Анисим свой рассказ, – раздели тело, и давай его таскать по всему городу. Бросили в грязь на рынке, а рядом тело пса его верного – Басманова. Народ-то до вечера возле них теснился, тогда мятежники принесли прилавок из торговых рядов и взгромоздили на него тело Расстриги. А Басманова так и оставили под прилавком.

Так и на этом не остановились, а подвергли тело торговой казни. Псы Шуйские приехали, да давай тело его мёртвое хлестать кнутом, приговаривая, что убитый вор и изменник, и зовут его Гришка Отрепьев. Опосля нашли во дворце хари маскарадные и самую страшную бросили на вспоротый живот Гришки, а в рот ему сунули дудку. А сами пошли в царские палаты, власть делить и думу боярскую думать. А в народе бают, ведьмы в оплату приказали так сделать, чтобы силу себе набрать.

Анисим замолк, переводя дух. В горле совсем пересохло, да и стар он стал, чтобы речи длинные сказывать.

– Вот, поди же ты, на всё готовы люди ради власти. Эх, Русь-матушка, что же с тобой предатели делают, – в сердцах вскричал настоятель, горько качая головой.

– Мне один «рыцарь» баял, – продолжал отец Анисим, – что долго они судили-рядили. И Голицины, и Шуйские, и Романовы, и Мстиславский на себя корону возложить хотели. Многие и вовсе предлагали царство на множество княжеств разделить. Всё никак власть поделить не могли. Но Шуйский и здесь вылез сухим из воды, его избрали.

Начали короновать, а тело Расстриги так и лежало в грязи, медленно разлагаясь, потом по приказу Васьки забрали его с площади. Труп привязали к лошади, выволокли в поле, там и закопали у обочины дороги. Народ напужался и молчал.

Да токмо не так долго это было. Начались зловещие знамения да колдовство. И ляхи-то старались, да злорадствовали. А может, и вправду мы Бога прогневили, и наслал он на нас напасть Великую, грех сатанинский, да испытание проклятием. То мне неведомо, но бают, знамения случились тотчас.

– Какие знамения? – насторожился настоятель.

– А когда труп Лжедмитрия везли через крепостные ворота, то налетела буря и сорвала с них верх. Потом грянули холода, и вся зелень в городе пожухла. А подле ямы, где Гришку захоронили, люди видели голубые огни, поднявшиеся прямо изнутри, и земля шевелилась.

– Да не может быть такого, врут всё, поди? – усомнился Варфоломей.

– Так может и врут, а токмо с того времени и обрушились на нас бедствия с мертвецами. В Москве духовенство собралось решать, что делать с трупом колдуна и чародея. А как его иначе называть, коль он из простого холопа до царя дорос? Колдун и чернокнижник он, иначе и не скажешь. По совету монахов выкопали его из ямы и провезли по улицам города, чтобы все видели, что Гришка мертвее мёртвого, потом увезли в село Котлы.

А вот там, бают, и случилось то самое, труп начал шевелиться. Три монаха принялись читать молитву, пока остальные стали складывать огромный костёр. Гроб с телом бросили на него, облили маслом и подожгли, а пепел потом развеяли на все четыре стороны. Вот. А после того избрали патриарха Филарета Фёдора Романова. Он же и отправил во все стороны людей, чтобы оповестить, как с новой напастью бороться, да упредить людей, не знающих о том. Вот такие дела творятся в Земле Русской.

Настоятель помолчал, задумавшись. Годами он был немного моложе отца Анисима, когда-то считался посадским человеком, да в чернецы подался. И вот стал настоятелем этой пустыни.

– Да, многое ты мне поведал, Анисим, очень многое. В нашей глуши таких вестей и не сыщешь, а народ приходит, спрашивает. Сам знаешь, не прокормиться нам самим без крестьянской помощи. А крестьянам что нужно? Не токмо пища для желудка, но и новости. Слухи, страхи, вспомощничества и уверенность, что они первыми узнают о любой опасности. Вот о мертвяках мы им как раз и поведаем. Миссию свою ты полностью выполнил, а и денег привёз?

– А то как же! – Анисим распустил широкий пояс и извлёк оттуда множество мелких серебряных чешуек. Это оказались серебряные копеечки. Воши, как их называли в то время. Да и как им такими мелкими не быть?

На Руси испокон веков не имелось серебряных рудников, и всё серебро шло в страну с Запада или Востока. Вот и скудно на монету серебро искать. А чешуйки штамповали кустарным способом из серебряной проволоки. И видны на них только всадника рельеф да буквы, и более ничего.

– Слава Богу, дошёл ты до нас, и не токмо с вестями, но и с деньгами! А что же за отрока ты нашёл? Кто он и откуда? Непонятный какой-то и словно не русский. На вятича не похож, на мокшу или черемиса тоже. Немец али поляк? Тоже не похож. И одет странно, никогда такую одежду, да цвета такого не видал.

– То история отдельная. Непонятный он, вроде и врёт, а вроде и не врёт. Говор удивительный, по-нашему говорит неправильно и всё время слова ищет, а то говорит словечки, по слуху вроде и русские, а по пониманию странные, не понимаю я его. Коверкает всё до неузнаваемости. Литвин он. Только не чистокровный, а и поляков днесь кровь в нём есть, и латгаллов, а то и немцы приложили семя своё к его предкам. Вот он и не похож ни на кого. Бает, что служилый дворянин его батька у Романовых был. Да проверить сейчас трудно, да и надобно ли?

– То мы не сможем сделать, да и зачем? Пристроим пока. А как он насчёт мертвяков?

– Так вроде и не боится их, бает, что на их поместную деревню они напали, а он испужался и многое забыл. Может, он и испужался, да токмо, кажется мне, что свой страх он страхом и выбил. Не видно по нему, что он сильно их опасается, будто знает, что управа на них есть. А ещё одежда на нём странная. Я, когда он спал, пощупал её. Даже и сказать ничего не могу. Вроде и ткань, а плотная. Видно, что уже временем потраченная, но лён или шерсть уже давно бы разлезлись, а энтой хоть бы хны. Непонятно. И вообще, он странный, словно не от мира сего.

– Мм, может, его направил кто?

– Так, а зачем? Кому мы здесь нужны? Да и не токмо мы, а вообще? Эх, грехи наши тяжкие, кажный день что-то необычное происходит. Не знаешь, то ли удивляться, то ли горевать. И думаю, что не бесноватый он и даже не одержимый, – предвосхитил Анисим вопрос настоятеля.

– Почему?

– Так девчонка к нему прибилась, и хоть пигалица ишо, да дурному делу не препятствие. А он приютил и кормил, хоть сам голодный, аки волк. А ишо, спрашивал я его, будет ли брать её с собою или нет? А он и отвечает, что жаль, мол, девчонку, с ним пойдёт, и сказал искренне, чувствую я. А ежели одержимым или бесноватым оказался, то вовеки веков таких слов не произнёс бы. Нет у них ни сердца, ни души, не сказал бы он так.

– Твоя правда, Анисим, ты повыспроси его завтра как след, кто он и что он. А более того, что умеет и что дальше намерен делать. Там и посмотрим. Парнишко-то, навроде, простой, но и ухо востро с ним держать надобно. Может, он нам и вспоможет в чём. Жизнь нашанехитрая, лишними руки не окажутся. А там видно будет, али к нам прибьётся и пользу какую принесёт, али пойдёт туда, куда и шёл. Наш скит-то мал, да на месте удобном расположен. Надо думать, а не гадать, сейчас любые руки нам важны. А богат ли он али беден?

– Не знаю, но ничего у него с собой не увидел я: ни вещей, ни денег, только то, что на нём, да звенел монетками мелкими. Я таких и не глядал ни разу. Он одну показал. Цифирь какая-то на ней видна, больше ничего не уразумел.

– Эхе-хех. Ладно, Анисим, утро вечера мудренее, завтра всё вызнаешь, да и я поспрашаю, а там будет видно, как поступить. Ступай уже к себе, отдыхай. День непростой, тяжёлый, а завтра снова работать. Ступай.

Анисим кивнул и, перекрестившись на образа в углу кельи, вышел, оставив настоятеля наедине с собственными мыслями.

***

Вадим крепко дрых сном праведника, когда над его ухом кто-то стал кричать. Хотелось послать крикуна далеко и надолго, но Вадик сдержался. Хай живе, студент, и перевернулся на другой бок. Но не тут-то было.

– Вставай, отрок, солнце уже поднялось, а ты спишь. Вставай!

Вадим протёр глаза, и тут же всё вспомнил! На мгновение он зажмурился, не решаясь открыть глаза и увидеть то, что и должен был увидеть. Судорожно вздохнув, он распахнул сомкнутые веки. Так и есть…

– Ну, отрок, ты и горазд спать, вон даже храп Акима тебя не разбудил, – склонившись над ним, произнес отец Анисим.

Что за Аким, Вадим не понял, когда засыпал, он никого не видел, да и сейчас в небольшой комнатушке с четырьмя деревянными лежанками никого кроме них не имелось.

– Ушёл уже он, – пояснил Анисим. – Ему воды нужно натаскать для скотины. Я тебе покажу наше хозяйство, а ты мне расскажешь, что умеешь. Я вчерась с настоятелем поговорил, он согласился оставить тебя у нас. А ты потом решение примешь: или трудником будешь, или послушником. Пойдём.

Вадим внутренне весь сжался, но вышел вслед за монахом, боязно, да он так толком ничего и не умел.

– Отец Анисим, а когда можно будет, эээ… потрапезничать?

– А мы сейчас узнаем, что ты умеешь, и тогда разберёмся с тобой, по заслугам и еда будет. От нас ещё никто голодным не ушёл, ведь наш долг помочь любому страждущему! Увы, мы не всесильны. В последние годы по всей земле русской царит разброд и шатание, да о чём уж там говорить… Оскудела округа, то и нас коснулось.

– Угу.

Вадим задумался.

– А какой год сейчас, отец Анисим?

– Так лето 7114, а если от Рождества Христова, то 1606 год, а ты, никак, забыл?

– Нет, себя проверяю, запутался. Когда мертвяк напал, я и про себя забыл, еле отбился.

– О, как! А как ты, отрок, отбился от него?

– Вырвал кол из ограды и в глаз ему саданул, он и сдох.

– Вот так вот вдарил, и он сдох?

– Да, испугался я сильно и от страха ударил.

– Ммм, а оружно умеешь ли ты бороняться, али копьём, али мечом и щитом?

Вадим поневоле потянулся рукой к своему коротко остриженному затылку. Вот вопрос так вопрос. А и действительно, умеет ли он? Память услужливо стала показывать варианты его умений. В армии ему не довелось послужить, даже солдатом. Драться руками и ногами мог, но не всерьёз, что называется. Так, применял пару приёмчиков в уличной драке, ходил то на дзюдо, то на самбо, но ничему толком и не научился.

Что ещё? Ну, ножом умел владеть, метал как-то по малолетству в деревья, рапиру в руках держал. Друг на секцию ходил, приносил с собой, чтобы потренироваться с кем-то. Бегали как-то с палками вместо мечей, когда совсем уж мелким был. На этом всё. В огнестрельном оружии, впрочем, он разбирался и даже мог стрелять, у деда ружьё было, тот показывал внуку.

– Ножом владею, дротиком, да огнестрелом. Вадим чуть было не сказал: «Ружьём», но вовремя прикусил язык.

– Огнестрелом? Пищалью?

– И пищалью, и пистолем, – вспомнил название средневекового пистолета Вадим.

– Мм, неужто правда?

– Правда, правда! – заверил его Вадим.

– Ну, пищали у нас нет, а вот топор есть. Топором владеешь?

Вадим пожал плечами, а что там владеть?

– Владею! И многим прочим инструментом тоже, молотком или пилой.

– Пилой? Слыхом о том не слыхивал, хотя, погоди, так ты, может, пильник или тёрщик. Говорил в Москве один иноземец, что такое возможно. У них в Голландии целые пильные мельницы есть. Но то иноземный инструмент, а у нас только топор и есть самый главный инструмент.

– Ну, наверное, топором я могу.

– А на поле работать ты умеешь?

– Умею, и копать, и убирать, и все остальное. Картошку там или помидоры.

– Картошку?

Вадим снова почесал затылок. Опять лоханулся. Какая картошка в 16 веке?

– Это корень такой редкий. А так я любую зелень, огурцы и вообще всё могу выращивать.

Вадим ни секунды в этих навыках не сомневался, спасибо деду с бабкой, научили.

– Угу, а считать ты умеешь?

– Да.

– А ну-ка, сосчитай, сколько дров вон в поленнице.

Вадим подошёл к поленнице и стал громко считать: – раз, два, … тридцать два…, семьдесят девять…, девяносто шесть.

Отец Анисим молча смотрел и никак не выражал своё удивление.

– А читать и писать ты умеешь?

– Умею, но плохо. Читать лучше, писать хуже, – тут Вадим перестраховался. Он и не видел ещё местных, по большей части церковных книг, но подозревал, что там мало что сможет разобрать.

Он, всё же, языка своих древних предков не знал. В голове всплыли картинки с витиеватыми буквицами старославянского алфавита. Нет, прочитать и тем более написать эти загогулины ему будет невозможно. Но постепенно научиться в этом разбираться для него, человека двадцать первого века, не должно стать серьёзной проблемой.

– Хорошо, поможешь мне книги разобрать. Да и посмотрим, что ещё ты умеешь, и к чему можно будет тебя пристроить. А вот то, что батька тебя с оружием не научил обращаться, это удивительно!

– Научил, но я больше к огнестрелу приучен, с саблей и топором не слишком ловок.

– Значится, в огненные стрельцы прочил тебя тятя твой.

– Да, или в дьяки.

– Ладно, пойдём, обойдём наше хозяйство, и я тебе расскажу, что да как. Нас всего тута двадцать семь человек. Настоятель, а с ним десяток чернецов, да три монахини, послушниц две, возраста пожилого. Вдовые все, более из женщин никого. Остальные десять – это трудники и послушники, кто готовится стать иноком, кто ради знаний пришёл, кто укрыться на время, а кто и поработать за кусок хлеба. Поле у нас небольшое, только гречиху да горох и растим. Хлеб покупать приходится, но зато у нас есть кузня и рисовальщик, тем и живём, отрок.

– Так это всего двадцать шесть человек насчитали, а назвали двадцать семь?

– Так правильно, со мной будет двадцать семь, а с тобою – двадцать осемь. А уж если Агафью считать, что с тобой прибегла, так и вовсе двадцать девять. А ты, молодец, сразу уловил! Ну, так слушай, и пойдём дальше.

Вадим внимал и ходил по территории вслед за Анисимом, нагуливая зверский аппетит. Они пошли сначала на поле, полюбовавшись им, вернулись к зданиям. Зашли в церковь, поднялись на звонницу, оттуда направились обозревать дом, где жили монахи. На женскую половину с отдельным входом они не заходили.

– А когда же можно будет поисти? – не выдержал Вадим пыток голодом.

– Так ты, отрок, завтрак уж проспал. Кто рано встаёт, тому и Бог подаёт! Теперь токмо обеда дожидаться. А он будет…, – и монах, закрыв глаза ладошкой, посмотрел на солнце. – А он будет часа через два.

Вадим сглотнул густую слюну и промолчал, всё равно выбора у него нет.

– Ну, пойдём в кузню сходим, затем – в общую келью, где книги наши хранятся, а потом и потрапезничаем.

Вадим только послушно кивнул головой, одни хождения, а ещё нужно бы помыться, да одежду постирать. А тут, как хвост за собою тянут, но интересно, а ещё его посетила тоска. Тоска по быту и комфорту, а тут… Нужник бы найти.

– А…. – Вадим завис, сказать «туалет» он не решился. Очевидно, что такого слова в словаре чернеца не существовало. А как же сказать тогда? Нужник? Спрашивать у монаха Вадим не стал: деревьев много в лесу, обойдётся.

– Идём к кузнецу. Зовут его Елизарий, он сложный человек, и боевым холопом был, и казаковал, но случилось в его судьбе, что обратился он к Богу. В большой монастырь не пошёл, а вот прибился к нам. Да навыки кузнечные успел перенять у старого кузнеца, а тот уж давно помер. Светлая память старику. Посмотрит он на тебя и дело скажет.

Вадим обречённо кивнул. Эх…

Глава 6. Проверка

Кузня представляла собой одно из помещений, стоящих в стороне от всех остальных. Она располагалась на краю монастырского комплекса, огороженного высоким бревенчатым забором. Забор был невысоким и защищал, главным образом, от крупных диких зверей, впрочем, и от людей тоже, но больше от зверей. Люди всё равно найдут возможность перелезть через небольшую преграду.

Кузнец оказался коренастым широкоплечим мужиком непонятного возраста с лысой головой, густой чёрной бородой и длинными усами, порыжевшими на концах. Был одет он в кожаный фартук и погружен в привычное дело. Когда монах с Вадимом вошли, он перебирал железные заготовки, выбирая, какой бы заняться.

– Елизарий, Бог в помощь! – с порога приветствовал кузнеца Анисим.

– Бог в помощь! – отозвался тот в ответ, хмуря густые брови. – Кого ты это с собой привёл?

– А вот, хочу проверить отрока, говорит, что из поместных, и толк в оружие знает, но в пищалях да ручницах. А саблей да пикой не научен бить.

– Да? А что же с другим оружием?

– Говорит, что плохо, не учили его к военной, а учили к государевой службе, да не ратником, а писцом. Вот, поди, как интересно, но стрелять из ручниц и пистолей обучили, не знамо, почему.

– Угу, врёт, поди?! – и кузнец перевёл взгляд тёмных глаз на Вадима.

Вадим же молчал, не вмешиваясь в разговор. Пусть думают, что хотят, да и пищаль он ни разу в глаза не видел, как и ручницу. Хрен ещё разберёшься в них.

– Пожалуй, пищали у меня нет, дорогое удовольствие, а как бы и была, да не дал недорослю в руки. Коли себя не убьёт, то других поранит, как гав сказать. А вот ручница у меня есть. А ну-ка, давай посмотрим на твои умения, отрок. Как звать-то тебя?

– Вадим.

– Ммм, Вадим, а имечко рода есть?

– Ааа, – Вадим снова замешкался, мучительно соображая, о чём его спрашивал кузнец. Всё же, он не отчество спрашивал, а скорее всего, фамилию. – Белозёрцевы мой род прозывается.

– А не Фомы ли Белозерцева ты племяш?

– Нет. Я не Белозерцев, а Белозёрцев, – поправил кузнеца Вадим.

– Хто вас, литвинов, разберёт? Ну, да ладно. Сейчас ручницу и порох найду, там и разберём, хто ты такой есть.

Кузнец поискал в дальнем углу и вытащил на свет божий странную железную трубу с тонким железным хвостом. Это и оказалась та самая ручница. Все вместе они вышли из кузни и остановились немного поодаль. Кузнец сходил в жилую пристройку и принёс небольшой холщовый мешочек с порохом.

– На, держи ручницу, если правильно сможешь её удержать.

Вадим взял железную трубу, глухую на обратном конце, от которой шёл назад металлический стержень. Всё очевидно, единственное, трудно понять, как держать её. Наконец, Вадим догадался, что лучше всего её держать перед собой, зажатой под мышкой.

– А пуля где?

– Гляди-ка, разумеет! – усмехнулся в бороду кузнец. – На, держи! – и он протянул Вадиму большую мозолистую ладонь, в центре которой лежал чёрный свинцовый комочек.

– Угу, – Вадим аккуратно насыпал внутрь трубки пороха, поискал пыж, но не нашёл. Пожал плечами, оторвал лист лопуха, завернул его в ствол и утрамбовал найденной палкой. А что делать? Дед говорил, что без пыжа и хрен не выстрелит, а ни войлока, ни ткани рядом не имелось. Кузнец молчал, с интересом наблюдая за приготовлениями Вадима. А тот, убедившись, что обтюрация пороха худо-бедно создана, вкатил пулю, плотно прижав её той же палочкой к травяному пыжу.

– Дайте фитиль?

Кузнец, улыбаясь, разжёг трут и протянул его Вадиму. Сгибаясь под тяжестью неудобной трубки, Вадим поднёс горящий фитиль к запальному отверстию. Вспыхнул огонь, и тут же грянул выстрел. Поневоле пошатнувшись от отдачи, Вадик с удовлетворением констатировал попадание пули в дерево, что росло у кузни. Но это был, скорее, плевок, чем выстрел, и плевок, как настоящий, так и моральный. В лицо настоящему оружию.

Дуб в один обхват стоял относительно недалеко, но сам факт… На грохот выстрела повылазили со всех углов обитатели монастыря.

– Всё хорошо, не пужайтесь, – прогудел кузнец. – Это я тут тренируюсь по воробьям стрелять.

Народ собравшейся было поглазеть на шум, покачал в удивлении головой и стал неспешно расходиться по своим делам, с любопытством поглядывая на новичка.

– Теперь верю, пойдём обратно в кузню, расскажешь о том, что в ней увидишь.

Они зашли в кузню, и ещё минут тридцать Вадим называл то, на что показывал кузнец. Ничего особенного там и было. Мехи, горн, щипцы да молот, ну и ещё то немногое, часть из которого Вадим не узнал, а часть просто не мог правильно назвать. После тест-опроса кузнец вручил Вадиму саблю и заставил показать умение с ней работать, потом пришёл черёд топора и копья. Успехов ноль. Вадим знал, как держать оружие и даже пытался им бить, но попытки егооказались весьма неуклюжи и неуспешны. Кузнец с лёгкостью отбивал их железным прутом.

– Да, странен твой родитель, научил тому, что мало кто знает, а простейшего не показал. Ну, да Царствие ему небесное, а как подручный ты мне, может, и пригодишься, если захочешь.

Вадим кивнул.

– Всему своё время, – пожурил обоих отец Анисим, – пойдёмте обедать, время уж приспело, да и заслужил ты, Вадим. А не заслужил, так заслужишь.

Обедать они пришли в трапезную, где в один ряд стояли козлы, а на них уже настелены вырубленные топором доски. Обед оказался не сильно вкусным. Луковая похлёбка, тушёные овощи с гороховой кашей, да краюха ржаного хлеба грубого помола. На сладкое оказался сваренный из лесных ягод взвар без грамма сахара.

– Ну, тапереча пойдём в нашу библиотеку, посмотрим, что ты знаешь-разумеешь, – произнес монах, едва они закончили трапезу.

Библиотекой оказалась просто более просторная, чем остальные, келья. Вдоль её стен стояли сколоченные из дерева открытые шкафы, на полках которых лежали и стояли книги в кожаных переплётах. Сделаны они были, в основном, из листов пергамента и очень редко из заграничной бумаги.

Отец Анисим осторожно снял с полки одну из книг и аккуратно разложил её на столе, открыв на первой странице.

– Вот, смотри! Это поучения Исаака Сирина. А вот и Псалтырь, Жития святых, Святое Писание и другие книги. Наша гордость, собирали отовсюду, но мало их у нас.

Книг и на самом деле имелось немного. Кроме них, место в шкафах занимали рукописные свитки, закладные и другие грамоты, просто отдельные листы пергамента из более редкой и дорогой бумаги. Стояли пузырьки с чернилами, лежали связки гусиных перьев, а также старые, а то и новые, обложки книг.

Вадим смотрел в книгу и разбирал только отдельные буквы и иногда слова. Тем не менее, он попытался прочесть хотя бы одну страницу. Это удалось, но с великим трудом. Поэтому он смог разобрать от силы пару абзацев, остальное осталось за гранью его понимания. Это же заметил и Анисим.

– Дааа, интересно мне, отрок, кто тебя учил? И почему ты, навроде и читать умеешь, а слов не разумеешь?

Вадим промолчал, а что отвечать? Врать что-то правдоподобное не получалось, а говорить правду просто глупо.

– А может, напишешь мне буквицы, да азбуку, или слова сможешь?

– Напишу.

– Так вот тебе тогда чернила, перо и…

А вот листы пергамента монаху было жалко изводить на напраслину, но и проверить отрока надобно было. Покопавшись на одной из полок, он выудил оттуда уже ветхий листок, отпавший от неизвестной и, вероятно, утерянной книги.

– Вот, на нём напиши.

Вадим сел на табурет и с сомнением посмотрел на гусиное перо. Чернильница оказалась бронзовой, с вычурной крышкой, сделанной в виде маковки церкви. Макнув в неё перо и нахмурив брови, Вадим решился вывести для начала букву «А» и сразу же посадил кляксу на пергамент.

Монах только вздохнул, но сдержался от ругательных слов. Понимая свою вину, Вадим уже более аккуратно макнул перо, тщательно стряхнул лишние чернила и заскрипел им по пергаменту.

А, Б, В и ещё О, П, Р, С, Т получились похожими на те, что он увидел, а вот слова, что он написал, пыхтя и высовывая от напряжения язык, слабо напоминали те, что были изображены в книге.

Отец Анисим приблизил к глазам накарябанные Вадимом слова и буквы, и вздохнул.

– Будем тебя переучивать, отрок. Где моя буквица? – он полез на полку и, немного порыскав, выудил тоненькую книжицу с буквами и короткими фразами. – О то ж тебе, для понимания. Возьми! Научишься, цены тебе не будет. Да тренироваться будешь не здесь, и не с чернилами, а возле леса. Расчистишь площадку на песке, да и будешь чертить по нему палочкой.

Сначала толстую возьмёшь, потом тоньше, а в конце просеешь мелкий песок на глину и будешь старым пером по ней вазюкать, почерк вырабатывать и тонкость письма. Если совладаешь с энтим, то быть тебе писцом. А ежеле нет, то обычным приказчиком у купца или мелким подъячим, и то сумлеваюсь я в том. Ну, да грамотный человек всегда себе на кусок хлеба заработает, а ты, хоть и порченый малый, но всё же разумение имеешь. Того у тебя не отнять.

– Спасибо и на этом, – Вадим слегка качнул головой, – а кузнец может меня научить саблей работать или топором?

– То наука нехитрая, но надобно ли это тебе?

– Может, и не надобно, но больно страшно сейчас по лесу одному ходить, да и вообще, не ровен час, мертвяк придёт, чем отбиваться будем? И каждый человек нужон тогда!

Вадим, как мог, старался подладиться под местный говор, постепенно получалось, но всё равно была заметна разница между его словами и речью местных.

– То дело ты гуторишь, и правда наша. Скажу я кузнецу, лишний боец не помешает монастырю, особенно сейчас. Понял я о тебе почти всё, вот только скажи, что у тебя за одёжа такая интересная? Сколько живу, не видал я ни разу такого цвета и такой ткани.

Вадим напрягся, потом замялся и, поколебавшись, ответил.

– Батя достал давно. У кого, не знаю, но ткань необычная, в лесу хорошо скрадывает и плотная, не лохматится долго, но уже и ей скоро каюк придёт. А мне денег надо заработать, чтобы нож и копьё купить, да и одеться тож.

– Ну, о том пока рано говорить, а тебе не прочь бы и помыться. Банька-то видел где? Ну, а раз видел, то иди, найдёшь Митрича, который у нас навроде старшего по баньке и по всему хозяйству, он тебе расскажет, как затопить, там и помоешься. Только воды сам натаскаешь, да постираться тебе надобно, но то Агафье, монахине старшой скажешь, она поможет.

Так оно и получилось. Натаскав воды в бочку и запалив очаг в баньке, Вадим помылся, там же и постирал свои штаны, куртку и трусы. Как быть с единственным нижним бельём, он не знал, оставалось только стирать, как можно чаще, пока они не сотрутся окончательно. Хорошо, что трусы,сшитые из искусственного материал, обещали прослужить долго. Китайскому химпрому форева!

Быстро помывшись, Вадим взял чистые портки и рубаху, что ему выделила Агафья, переоделся в них, а потом отправился на речку, чтобы отстирать там свои вещи песком и щёлоком. На это он потратил довольно много времени.

Уже глубоким вечером все собрались в церкви на молитву. Каждый стоял на предназначенном ему месте: монахи на клире и впереди, послушники – немного позади, а дальше уже и все остальные. Вадим стоял вместе со всеми и усердно делал вид, что молится, осеняя себя крестами. И делал это долго, пока на него не обратили внимание.

Митрич, тот, что был тут за завхоза, недоумённо взглянул на него, Вадим напрягся и тут же понял, почему. Оказывается, он крестился тремя пальцами, а все остальные – двумя. Он быстро убрал лишний палец и стал так же, как и все остальные, прикладывать два. Незаметно к нему присоединилась Агафья, с самым серьёзным видом крестившаяся, как и все.

Её помыли и даже кое-как состригли волосы, что нелепо свисали с одной стороны, когда на другой стороне от них почти ничего не осталось. Глянув на неё, у Вадима не осталось сомнений, что девочка под платком, скорее всего, щеголяла лысиной. Вряд ли ей оставили сколько-нибудь длинные волосы. Остригли наголо и привет. Ну да, потерявши голову, по волосам не плачут. А волосы-то что? Новые нарастут!

После общей молитвы все разошлись по кельям, а Вадим направился вместе с Акимом спать в странноприимный дом. Аким оказался крестьянином маленького роста, «трудником», как здесь таких называли. Он работал в хлеву и на огороде, выращивая скотину в монастыре.

В келье их жило двое, потому как места пока хватало всем, и спали в одном помещении по двое, а не по четверо. Войдя, Вадим упал на полати, еле прикрытые каким-то старым, но чистым тряпьём из дерюжки. Аким поступил также, и через минуту по комнате поплыло густое амбре, распространяемое его грязными ногами. А всю комнату огласил могучий храп. Как мог издавать столь громкие звуки человек меньшего роста, чем Вадим, было решительно не понятно.

Но сон все равно пробился сквозь запахи и звуки, и под аккомпанемент могучего храпа быстро накрыл Вадима с головой. Глаза сами собой закрылись, и он погрузился в мир грёз. Грёзы у него случились разные: и красивые, и безобразные. Снился лес, могучий, вековой, глухой, с редкими полянами и огромным буреломом, сквозь который пробиралась тщедушная человеческая фигурка. Кто это, он ли или кто другой, Вадим не понял.

Видения сменяли друг друга, не оставляя после себя ничего, кроме неприятного осадка. Потом, на грани сознания мелькнули белые, длинные ноги Снежаны, одна из которых неожиданно ударила Вадима в бок.

– Снежана, ты чо, охренела? – спросонья он спросил темноту.

– Тихо ты, какая ещё Снежана? Совсем одурел, это я, Митрич. Давай, собирайся быстро и на караул иди.

– Эээ, кого караулить? – не понял Вадим, пытаясь рассмотреть нависшего над ним человека.

– Как кого? Нас от мертвяков. Тебе что, Анисим ничего про то не сказал?

– Нееет, – заблеял, словно козёл, Вадик.

– Ясно, старый хрыч, только о себе думает. Ну, то наша забота – их покой охранять. Нас, трудников и послушников, всего десять, поэтому дежурим каждую ночь по четыре человека, вот ты ещё пришёл, помогать должен. Я не дежурю, потому как старшой, кузнец тоже, потому как кузнец. Тебе и ответ за нас держать, а то имаешь еду нашу, как простоквашу. Геть с полатей – и вперёд. Вот табе ключ, церковь отопрёшь, да на засов дверцу боковую закроешь изнутри. Оттуда на колокольню взойдёшь и смотреть будешь.

Вадим ошарашенно пялился на Митрича. Глаза понемногу привыкали к темноте, и Вадим смог уже его хорошо рассмотреть, а тот продолжал.

– Смотри, огня не разжигай, как бы прохладно не стало. Да ты и не знаешь, поди, как можно аккуратно-то делать. Как на колокольню взойдёшь, так смотри в оба на все четыре стороны. Увидишь што подозрительное, сразу в колокола бей, они у нас хоть и небольшие, но звонкие. С Валдая заказывали, бронза с серебром, заливистые, прямо край. Мы тут и повыбегаем.

Если мертвяков увидишь, то бей редко и тягуче, чтобы мы поняли и поспешили на помощь, увидишь всадников каких, да оружных, тогда не жалей сил, трескай билом по рубашкам, что есть силы, то и мы поймём, да на помощь придём. Понял, али не допёр?

– Понял, понял, – Вадим потёр ладонями лицо и стал натягивать на ноги лапти. Ступни его почти зажили, спасибо мази лечебной отца Анисима, а раздеваться на ночь он не стал, так и спал в рубахе, да портках новых. Старая одежда ещё не высохла, и он не стал её трогать.

Скрипнула дверь, и Вадим шагнул в ночную прохладу. Вокруг царила пугающая тишина, время, скорее всего, около трёх или четырёх утра, но горизонт только-только начинал сереть. Кого будить после своего дежурства, Митрич не сказал, а Вадик и забыл спросить, да уж поздно о том думать. Сгребая росу с высокой травы, он побрёл в сторону колокольни, пробираясь сквозь темноту.

Было несколько не по себе, уже не чёрное, а серое небо хмуро нависало над головой, а отовсюду мерещились разные страшные твари и зыркали огненными глазами демоны. Да и мертвяк мог внезапно подняться из мокрой травы, как это уже один раз с ним и случилось.

Вадима передёрнуло от жутких воспоминаний, и он ускорил шаг, надеясь как можно быстрее добраться до колокольни, чтобы оказаться в относительной безопасности. Добравшись до маленькой боковой калитки в церковь, он открыл замысловатым бородчатым ключом небольшой бронзовый замок и распахнул дверь. Пахнуло слабым запахом воска и ладана, он хлопнул дверью и, нащупав засов, задвинул его за собой.

Стало темно, как у негра в …, ну, понимаете, где… Свечи у Вадима с собой не было, зато сверху сочился очень слабый свет, отбрасываемый луной и звёздами. В этом неясном мерцании стало возможным разглядеть лестницу, что вплотную примыкала к стене церкви. Осторожно держась за её перила, Вадим стал медленно пробираться наверх и вскоре достиг колокольни.

– Эх, – вырвалось из него от нахлынувшего восторга от открывшейся перед ним картины. Колокольня находилась очень высоко, оставив внизу любое из деревьев, и оказывалась со всех сторон открытой как ветру, так и свету.

Над головой Вадима застыли пять небольших колоколов, чьи било́ жёстко фиксировались верёвками, намотанными на вбитых в стену крюках. Ни ветер, ни дождь, ни снег не смогли бы их сорвать со своих мест. Только человеческая рука имела власть их снять и заставить вещать на весь мир. Или нечеловеческая…

Вадим вздохнул и, вращая головой, стал смотреть на все стороны света, пытаясь запечатлеть те мгновения, что пропустил, когда поднимался на колокольню. Вокруг стояла полная тишина, лишь угрюмо шелестел листвой дремучий лес, да проплывали по небу серые облака. Никакого движения, никаких огней, всё темным-темно. Лишь смутные тени скользили на краю леса, вспыхивая мрачными огоньками звериных глаз. А ещё в небе, изредка бесшумно хлопая крыльями, пролетали совы.

Огромный филин, усевшись напротив колокольни на сук могучего дуба, таращил свои жёлтые глаза и вдруг разразился на всю округ нечеловеческим хохотом. Вадим вздрогнул, вспомнилось всё пережитое, эмоции хлынули через край, и он в ужасе отшатнулся вглубь колокольни, невольно отступив к лестнице. Филин разразился ещё более громким хохотом и, зловеще хлопая крыльями, улетел.

Постепенно начало светать, и небо стало окрашиваться сначала в серый, а потом и в бледный свет. Солнце ещё и не показалось, когда окончательно посветлело. Сначала нерешительно, а потом все бодрее и бодрее принялись петь на разные голоса птицы, приветствуя утро. Вслед за ними из-за горизонта выкатилось и ясное солнышко, окончательно установив новое начало дня. На душе сразу стало светло и радостно. Ночные тени ушли, испуганные ярким светом солнца, и жизнь заиграла свежими красками.

– Эй, на колокольне! Всё спокойно?

Вадик вздрогнул от неожиданности, полностью погружённый в созерцание природной красоты.

Кричащим оказался Аким, который, видимо, и должен был подменить Вадима, но совсем не спешил этого делать.

– Спокойно, – отозвался на его крик Вадик.

– Ааа, тады хорошо, а я пока в отхожее место схожу, – и Аким махнул рукой в сторону далеко стоящего от зданий обширного помещения. Вадим уже понял, о чём он. Туалет представлял собой прямоугольный невысокий сруб с дырками в полу. Был он мужским, но имелся и женский, он стоял чуть в стороне и казался намного меньше по размерам. И вонял он не так сильно, а может, это только показалось Вадиму. Он пожал плечами и остался и дальше стоять на страже. Постепенно стали просыпаться другие обитатели Пустыни.

Засуетились монахини, неспешно протопал к кузне кузнец Елизарий, или по-простому Елизар, вышел и отец Анисим.

– Эван ты где! Давай, слезай, на сегодня караул твой окончился.

Вадик пожал плечами и стал спускаться с колокольни вниз.

Глава 7. Чернила

– Ну что, Анисим, рассказывай о нашем отроке. Что вызнал, да что прознал? Стоит ли его чему учить или подкормить, да отправить на все четыре стороны?

– Прознал много, не знаю, хитёр ли отрок или точно память потерял, но счёт и грамоту он знает. Да грамоту непростую, как будто не кириллицу он знает, а латиницу или вообще, адскую смесь от обоих алфавитов.

Настоятель поморщился и отмахнулся.

– То католики его ересью замучили, везде ляхи гадят, да подгаживают, ничего, переучим.

– Да, это можно сделать легко. Много у Вадима всяких странностей и по письму и остальному, но вот счёт он знает, этого не отнять, любые суммы вычисляет и складывает, и отнимает, и делит, и умножает, того и я не ведаю, что он ведает!

– Да, не воин он, а купец, и отец его, вестимо, не посадский дворянин, а купец личный, – настоятель гневно повёл рукой, передвинув псалтырь на новое место.

– Так, може, оно и так, но вот стрелять с ручницы он сподобился, да ловко, с первого разу в дерево попал, а сабли и не ведает, да и топор в руках неумело держит, хоть и работать им умеет. А Елизар говорил, что никто с первого раза не только никуда не попадал, так и вообще боялся. Значит, держал он в руках огнестрел.

– Ну, тут его папаша так учил. На сложное обращал внимание, думал, простому он и сам научится, но, видимо, не сподобился.

– На всё воля Божья! – нейтрально отозвался отец Анисим, – ну, а что с отроком-то делать, к какому делу приучать?

– Давай к кузнецу, пусть ему помогает, раз понимание имеет, потом к Митрофану, что книгами ведает. Пусть он его учит, да пользу с того имеет, да и по лесу, что надо будет, тебе поможет. Опять же,в деревню сходить, на которую напали, посмотреть, что там есть. Ну, это чуть позже, пусть пыль уляжется.

– Понял я, Варфоломей, всё сделаю.

– Да, и научи его креститься и молитвы читать, а то противно смотреть, как отрок только вид делает, что молится. Мать у него, видно, литовка была, а то и полячка, всё, небось, пыталась его отучить от веры православной. Да не быть тому! Учи, Анисим!

– Так и я подумал, так и сделаю, всему научу: и молитвам, и остальному. Выйдет от парня польза. Выйдет.

Они оба перекрестились, и Анисим ушёл к себе.

***

Утро Вадима началось с похода к кузнецу.

– Ну, что, отрок, как там тебя звать, забыл я уже…

– Вадим, – вздохнул Вадик.

– Угу, Вадим, значится. Ну, тогда для начала перебери весь инструмент, да в кузне прибери, и жди меня. А то некогда мне, много работы разной, а я пока до настоятеля схожу.

Вадик пожал плечами и, взявшись за кучку прутьев, стянутых лыком, принялся выметать и убирать ненужный мусор. Все разбросанные железки разложил на места так, как он себе это представлял. Заготовки в одну сторону, готовые изделия – в другую. Весь валявшийся инструмент Вадим разложил у места работы кузнеца, да развесил по стенам, и стал ждать. К тому времени и кузнец вернулся.

– Бачу, ты всё правильно сделал, а хочешь, научу ковать?

– Если только ножи и тесаки, а то я безоружен. В подарок дадите?

– Эк, ты сразу, да в галоп зарядил, паря. Железо денег стоит, а у тебя за душой ничего и нет, гол, как сокол, а чтобы заработать, тебе долго ещё стоять возле меня, да помогать придётся.

– Ну, тогда и не надо, заработаю, так и куплю. Спасибо, не надо ничему учить! – Вадим повернулся и вышел из кузни. «Тоже мне, благодарная работа, лучше уж книжки перебирать, как-то спокойнее», – подумал он.

И позвоночник целее и руки не будут отваливаться, зрение, правда, будет портиться, но Бог миловал, очки Вадим не носил. Родители успели ему сделать микрохирургическую операцию на глаза, хватит от неё эффекта и здесь надолго. Может быть.

Провожаемый удивлённым взглядом кузнеца, Вадим направился искать отца Анисима. Хотелось спать и жрать. Завтрак оказался ни фига не сытным, так, похлёбка, да луковица к ней, даже хлеба не дали, ироды…

Чувствуется, что сосущее чувство голода будет его теперь постоянно преследовать. Надобно поучиться стрельбе из лука, а то он вовек себя тут не прокормит. Сдохнуть от голода – так себе перспектива, не радостная совсем. Но опасностей на самом деле оказалось гораздо больше.

Гражданская война не прибавляла уверенности в нынешнем будущем, а ещё мертвяки, путешествующие по непонятным маршрутам, и остальные опасности, вроде тех же волков или эпидемий. Короче, тихий ужас и смерть ровно посередине. Вадиму мучительно захотелось обратно в своё время, прочь от всего ужаса, что он здесь уже прочувствовал на себе. Это будет его целью! Ведь он же как-то попал сюда, а если был вход, то есть и выход. Надо обязательно о том узнать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.