# Лизкина весна и голубые кеды

Сарада Бёрд

17-летняя Лиза учится в выпускном классе. Хотя сказать, что Лиза учится, все равно, что ничего не сказать. Ей нравятся корейские дорамы, ее любимое дело – предаваться мечтам. А ещё Лиза по уши влюблена в Макара, своего друга детства, который к тому же и самый популярный парень в школе. День ото дня чувства Лизки крепнут, и в канун Нового года она даже собирается признаться Макару в любви, но неожиданно её друг улетает в Анкару, учиться в частной высшей школе.

© Сарада Бёрд, 2024


ISBN 978-5-0064-5864-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ЛЕТО, ПРОЩАЙ!

Август на редкость выдался знойным. Стояла невыносимая жара. Трава пожухла и уже не вызывала приятных ощущений, когда нога, случайно выскользнув из сандалии, касалась её, наоборот, при каждом шаге, издавая противный треск, рассыпалась в прах. Солнце палило с невероятной силой: задержись под пеклом на минуту и из глаз тут же сыпался песок. Казалось, даже время не вытерпело удушающего зноя и медленно тянулось, словно расплавленный сыр Камамбер. Секундная стрелка на часах лениво передвигалась по кругу, того и гляди вот-вот замрёт, а сами часы, расположившиеся на террасе над потрёпанным комодом, грозились растечься масляным блином Сальвадора Дали[1], впрочем, как и Лизка.

Такой жары в конце лета она сроду не видела. Разморённая удушливыми объятиями августа Лизка раскачивалась в гамаке под яблонями в саду и, с грустью осознавая, что проживает последние дни летних каникул, грызла яблоко и глядела в планшет на очередную серию корейской романтической дорамы[2]. То и дело Лизка отрывала взгляд от планшета и затуманенным взором поглядывала по сторонам: то на часы, то на понурившие головки агератума в глиняных горшках.

«Что-то Макара не видно», – также медленно, как и ползущая стрелка на часах, подмечала Лизка и вновь возвращалась к интригам и любовным перипетиям, развернувшимся на экране планшета.

Спустя час, Лизка, расстроенная отсутствием «химии» между актёрами (как бы они не старались), выключила планшет. От долгого лежания у неё покалывало в плече. Негодуя на мириады невидимых иголок, впившихся в её тело, и ощущая себя кактусом, она отправилась на поиски Макара.

Макар был, единственным и лучшим другом Лизки, а ещё самым популярным парнем в школе. Высокий, стройный, подтянутый, с густой темно-русой шевелюрой, глаза голубые с оттенком льда, наполненные непоколебимой юношеской самоуверенностью – всё это цепляло девчонок. Они следовали за ним по пятам и, в стремлении однажды стать девушкой самого популярного парня, задаривали его улыбками и подарками. Однако с девчонками Макар оставался неприступной скалой, надменным и холодным. Только с Лизкой он был близок.

Макар и Лизка дружили с самого рождения. Даже ещё раньше – в животах своих мам. Мама Макара, Иришка, сдержанная на эмоции блондинка с небесно-голубыми глазами, и мама Лизки, Маришка, курчавая брюнетка балаболка, подружились в роддоме. Лежали в одной палате. Очень часто, Лизка и Макар, ощущая невидимую связь, приветствовали друг друга толчками и пинками в утробе матерей. Они и на свет появились друг за другом, сначала Макар, а через пару дней – Лизка. А после и вовсе выяснилось, что Лизкины родители после рождения дочери оказались новосёлами в многоэтажке для заводских[3] в городке Металлургов[4]. Теперь новоиспечённых мам и их детей связывал не только роддом, а также общая лестничная площадка на седьмом этаже.

Дружба семей крепла.

С первых своих дней Макар и Лизка проводили время вместе – сначала в колыбельной кроватке, а затем в детском саду, школе и даже у стоматолога. Детьми они играли на лестничном пролёте, в то время как мама Макара возилась на кухне с борщом или банками для солений (подготавливала, так сказать, вместилище для овощей с бабушкиной дачи). Или же у Лизки дома, пока её папа, высокий, худощавый и неуклюжий, одним словом, долговязый Василий и папа Макара, дядя Лёня с большим «авторитетом» на животе, давили диван, хором вскрикивая: «Гол!!!» Или, что было чаще всего, дети днями напролёт пропадали во дворе: ковырялись в снегу, если дело обстояло зимой, или же рылись в песочнице.

Как-то раз в один из чудесных летних дней пятилетний Макар сидел посреди песочницы и «выпекал» песочные пироженки. Пятилетняя Лизка возилась рядом, строила замок для принцессы. Конечно, принцессой была она сама. Лизка уже возводила вокруг замка крепостную стену, когда вдруг ей в голову пришла мысль, что принцесса не может жить в замке без принца. Лизка искоса глянула на Макара. Перед ним лежало уже с десяток пирожных. Лизка поднялась, упёрла пухлые ручонки (в то время они ещё были пухлыми) в свои мягкие бока, и стоя посреди песочных замков, требовательно обратилась к Макару с весьма нескромным предложением:

– Зенись на мне!

Так случилось, что в этот важный и судьбоносный момент из маленького вздернутого к небу носика Лизки плавно скатилась большая зелёная козявка. Разинув рот, Макар наблюдал, как козявка медленно сползла, и когда она повисла на верхней губе у Лизки, он скривил гримасу. Лизка же невозмутимо слизнула соплю, шмыгнула носом и с искренней улыбкой, полной любви, склонилась к Макару. Такого откровения Макар не выдержал. С отвращением крикнул «Фи!» и запустил в Лизку жестяную формочку вместе с пирожным из песка.

Нередко потом Макар с хохотом вспоминал эту нелепую ситуацию и в шутку называл Лизку «сопливой женой». Каждый раз, слыша прозвище, Лизка замахивалась на Макара, грозя отвесить ему подзатыльник, и в глубине сердца проклинала ту, ненавистную ей, соплю. «Если бы не она, может быть, и получилось бы», – думала Лизка.

Конечно, Лизке льстила мысль, что самый красивый парень школы дружит с ней, и одноклассницы, да нет! – все девчонки, ей откровенно завидовали. Но в душе Лизка желала пересечь черту и однажды покинуть френдзону. Её дружеская привязанность к Макару давно переросла в симпатию и даже в нечто большее – вот уже больше года Лизка тайно вздыхала и сохла по Макару.

Долго ей искать не пришлось. Макар, скрестив ноги по-турецки, сидел под сенью огромного дуба, что раскинул размашистые ветви у края картофельного поля – укрывался от обжигающих солнечных лучей.

«Ах, вот ты где! Я те-бя на-шла-а!» – Лизка, хитро прищурив один глаз, быстро пробежала вдоль грядок с луком, затем тихо прокралась меж пластов картофеля, когда-то зеленевшего ботвой и пестрившего колорадскими жуками, а сейчас стоявшего пожухлой гичью, и остановилась в паре метров от Макара. Втянув голову в плечи, Лизка прищурила второй глаз, отчего стала похожа на монгольского хана в засаде, и, согнувшись вдвое, осторожно ступая, на цыпочках подкралась к другу со спины.

Ничего не подозревающий Макар, склонив голову над подорожником, задумчиво теребил его в руках. Футболка его намокла, образов тёмное пятно меж лопаток, и Лизка заметила росинки пота на загорелой шее юноши.

– О-о! – выдохнула она, ощутив приятный трепет в груди, и бросилась на Макара. Обхватив друга за шею, она зловеще прошептала ему в ухо:

– От меня не скроешься, дружочек, – и ещё более зловеще, чем предполагала, с явным хрипом, словно её мучила астма, дунула всё в то же ухо, – ха-а!

Макар вздрогнул и прижал плечо к уху.

– Отвали! – пихнул он Лизку локтем в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы ощутить, как прошелся локтем по ребрам девушки.

– Ой! – взвизгнула Лизка и плюхнулась на землю рядом с Макаром. Земля трелью выбила смех из её груди. – И чем ты тут без меня занимаешься? – смеясь, протараторила Лизка. Она вытянула длинные ноги перед собой, и тут её взгляд упал на книгу в пожухлой траве, – очередная книга, которую Макар везде таскал с собой до тех пор, пока не прочтёт. – Чего это я спрашиваю? И так всё ясно. И чего тебе в последние дни лета не отдыхается?

Именно Макар настоял на том, чтобы в последнее лето перед завершающим годом обучения в школе отдохнуть на даче у его бабушки, хотя Лизка всю зиму вдохновенно мечтала о том, как наслаждается белым песком и плесканием нежных волн океана где-нибудь в Таиланде или на Карибах. Она уже привыкла к тому, что дядя Лёня, руководитель турфирмы «Альбатрос», каждое лето дарил ребятам путёвку в летний лагерь на морском побережье, и что бывало очень часто, где-нибудь в зарубежье. Однако в этом году не вышло, и вместо белого морского песка Лизку ожидал мутный водоём с плавающими в нём утками бабы Люси.

Бабушкина дача находилась в Мишкино – крохотной деревушке из двух улиц, да проулка, соединявшего улицы меж собой, наподобие буквы «Н» – где-то на крутых, лишенных древесной растительности, зато хорошо прогреваемых солнцем, склонах Удмуртии.

Макар рассказывал Лизке, что раньше Мишкино была татарской деревней, да и называлась по-другому: «Как-то там с больным горлом связанное», – сказал он. По одной из версий (чьей именно Макар не знал, зато помнил из рассказов бабушки) здесь жили потомки Абылай-хана[5], – о том, каким чудесным образом потомки казахского хана оказались на удмуртской земле, вот уже многие века для жителей деревни оставалось величайшим секретом; по другой и более правдоподобной трактовке – Мишкино самая обыкновенная деревня и нет тут ничего примечательного, разве что жил в этой деревне когда-то дед Абылач, изрядно пылавший страстью к аракы[6]. Но никто не знал, по какой такой причине деревня, некогда огороженная вспаханными холмами, а теперь сплошь поросшими травой, вдруг стала называться Мишкино.

Дача бабы Люси, бабушки Макара, представляла собой аккуратный двухэтажный домик из белёного кирпича с синей дверью в духе Прованс, ведущей к нему террасой, – летом утопающей в цветах, а зимой заваленной снегом – с которой открывался вид на центральную улицу, и с яблоневым садом во дворе. Позади дома значился огород из пары грядок и картофельных посадок.

Бабушка Макара, экзотическая личность и заядлая любительница индийского кино, в молодости, благодаря ежеквартальному журналу «Индия», до крайности увлекалась йогической наукой: заворачивала своё тело в немыслимые асаны[7] и раз за разом выводила красной хной у себя на правой лопатке мантру, суть и значение которой были известны только ей одной. Даже сейчас, если случайно заглянуть бабе Люсе под рубашку, можно увидеть тёмные размытые пятна, въевшиеся в дряблую и морщинистую кожу, в которых едва можно узнать замысловатые закорючки. Частенько бабушка Макара грозилась, распевая мантры, в ярком сари отправиться на родину йогов – искать своего гуру, чтобы получить от него истинное знание и достичь освобождения от иллюзии[8]. Может быть по этой причине дядя Лёня основал турфирму – чтобы однажды отправить маму (а баба Люся была его мамой) в путешествие по Индии.

Однако вместо вожделенной страны с феерией красок, цветочных гирлянд вокруг шеи, нескончаемых танцев и медитативных практик, вот уже который год с наступлением весенне-летнего фермерского сезона баба Люся отправлялась на дачу, где до поздней осени самозабвенно проводила свои мирные дни, выращивая овощи и уток, и развешивая гирлянды из чеснока под крышей террасы. Возможно именно здесь, в Мишкино, а не в далекой и таинственной Индии, она открыла для себя свою мокшу[9].

«Ну, ладно, окей», – согласилась Лизка с ноткой сожаления в голосе об утрате эйфорических каникул заграницей и о том, что её новый купальник вовсе не подходит для деревенского пруда. И все же Лизка ни капли не пожалела, что Макар пригласил её к себе на дачу, ведь это лето сблизило их ещё сильнее, заставив Лизкино сердце трепетать.

Всё лето ребята веселились. Они просыпались рано утром, выскакивали из дома в сад, чтобы босиком пробежаться по траве, усыпанной серебристой росой, сияющей в лучах восходящего и ещё по-утреннему нежного солнца, затем возвращались к завтраку. Баба Люся к этому времени приносила от соседки свежее коровье молоко, творог и сливочное масло. Лизка всегда завтракала кукурузными хлопьями, заливая их молоком и добавляя в него «Несквик». А Макар любил бутерброды с маслом, присыпанным сахарным песком. Иногда вместо сахара, он поверх масла клал колбасу и тоже, как и Лизка, пил сладкий «Несквик».

После завтрака ребята выгуливали уток. Уток было немного, всего пять штук, но для Лизки с Макаром, выросших в городе, это было настоящее увлекательное приключение. Гоня перед собой живность, ребята спускались вниз по центральной улице в конец деревни, сворачивали в проулок, где стояло всего два дома, и выбегали к водоёму. Загоняя уток в пруд, Лизка и Макар тоже с диким хохотом бросались в воду и вместе с утками проводили там полдня, плескаясь в мутной воде.

После обеда ребята занимались каждый своим делом. Макар предпочитал читать, а Лизка смотреть дорамы или томно развалившись в гамаке под яблонями, мечтать о том, о сём, но чаще всего о Макаре. Иногда Лизку одолевала совесть, и она вскакивала, словно ошпаренная утка на Рождество, и бежала в огород на помощь бабушке – пропалывать от сорняка гряды лука, в окружении томатов и лиан со свисавшими с них стручками фасоли.

Вечерами перед сном, если была ясная погода, ребята неспешно прогуливались по двум улицам, затем возвращались домой и шли в сад, где долго-долго смотрели в ночное небо, усеянное звёздами. Макар рассказывал Лизке о космосе и планетах, показывал Большую Медведицу и созвездие Волопаса, а Лизке было всё равно, где какая звезда находится, её просто привлекала их недосягаемая красота и возможность загадать желание, если какая-то из этих звёзд решит вдруг упасть.

– Макар! Желание, желание! – как-то вскрикнула Лизка, завидев мелькнувшую и угаснувшую в небе астери. – Скорее загадывай желание! Звезда падает! – сама она тут же сложила ладони вместе, и лицо у неё приняло невинно-детское выражение с легким нетерпением в ожидании чуда, именно такое, когда дети верят в Зубную Фею и на утро ищут под подушкой шоколад.

– Она не упала, – насмешливо возразил Макар. – И не звезда вовсе, а метеор, вошедший в атмосферу Земли. – Почему метеор вторгся в атмосферное пространство планеты Макар объяснять не стал, боясь потревожить и без того повернутый на «корейской волне» Лизкин ум. Да и не нужны ей были его пояснения: какие ещё метеоры, когда важно успеть загадать желание?

Пару раз в начале лета ребята седлали старый бабушкин велосипед: Макар брал управление, Лизка восседала на багажнике, слегка подогнув свои длинные ноги, – и ехали добрых три километра в татарское село по соседству, на дискотеку.

Сказать, что дискотеки в том селе имели шик и глянец, было бы пафосным заявлением, – ни Макар, ни Лизка, ни разу не бывавшие на настоящих дискотеках, за исключением школьных вечеров, не имели ни малейшего представления о подобных развлечениях взрослой молодёжи, – однако стоить отметить, что у дискотек присутствовал свой, экзотический для городского жителя, вайб.

Дискотеки проводились в маленьком, лишённом гламура сельском клубе, едва вмещавшим в свои серые стены пятьдесят человек – никакого тебе дресс-кода и фейс-контроля. В тесном фойе, покачиваясь и перетаптываясь в кругу, танцевали деревенские жители – колхозники, да редкая молодежь, что не смогла уехать прочь и осталась на селе. Туда-сюда сновали дети, школьники младше Макара и Лизки, – они в основном, задирая друг друга, бегали по скрипучему полу с затёртым и местами отодранным линолеумом. В углу, прячась за громадным сабвуфером, местный ди-джей в чёрной футболке с неоновой надписью на груди «Tik-Tok» и вышитой бисером тюбетейке на голове включал местные хиты. Над его головой тускло мерцал потрёпанный диско-шар. Вдоль стен на деревянных креслах, выкрашенных в красный цвет, образуя своеобразный чил-аут[10], восседало, словно попугаи на жёрдочке, поколение постарше. Страдавшие недостатком внимания и ревматизмом, они-то и развлекали Лизку с Макаром, увидев в них потенциальных собеседников, скармливая им местные байки и страшилки.

– А вы слышали? – кричал глуховатый на одно ухо дед Мансур. – Собака рыжая вернулась. Завывала прошлой ночью, аж по спине мороз.

– Да ну, враки всё! – в ответ кричала тонким голосом сухощавая Гайшэ-апа. – Её в прошлом году Агиль-абый пристрелил, я сама видела. – И плотнее закутавшись в стёганую жилетку, добавляла: – Жуть. Правду говорили, что у неё морда человеческая.

– Ну-ну, душечка моя, не бойся, – хлопал по руке Лизку Джабир-абый, старичок с седым, как у одуванчика, пушком на голове, перепутав Лизкино недоумение со страхом. – Собаку ту взаправду пристрели и окна в том доме заколотили. Хотя поговаривают, что по ночам сквозь щели видать, как в мерцании свечи собака рыжая на двух лапах приплясывает.

– В каком доме? – спрашивала Лизка, а Джабир-абый поворачивался к Макару и отвечал:

– Да в том, что на окраине села. Возле него вяз усохший стоит. Вы, ребятки, как раз мимо него путь держите. Не видали чего подозрительного? Нет? Обратно возвращаться будете, задержитесь, вдруг и увидите чего.

– Что ты сказал?! Видел её?! – дед Мансур вытягивал шею, выставляя ухо, то которое слышало, вперёд. – А я что говорю. Нельзя нетопыря убить, не умирают они, а обернувшись ещё злее становятся, пуще прежнего. Вот, как пить дать, скоро куры дохнуть начнут.

– Ох, ты ж, нечисть проклятая, – вставляла слово Ляля, миниатюрная, словно кукла, старушка с круглым личиком, плотно обмотанным расписным платком, то синим с красными маковыми цветами, то пёстрым, как павлиний хвост.

В иной раз дед Мансур заводил разговор о бабайке: что видели её у пруда, а ей всё нипочём – сидит на берегу, руки свои мохнатые растопырив, хохочет и водой плещется, а глаза дикие огнём жёлтым горят.

– Вот, как пить дать, скоро балалар пропадать начнут! – при этом приговаривал он. – У Агиля-то старшенького бабайка увела, а всё потому, что рыжую пристрелил. Вот ему расплата и вернулась.

Или:

– Вы ж из Мишкина?! – громко спрашивал дед Мансур. – По какой дороге приходите?!

– А что? – робко интересовалась Лизка. – И там оборотни водятся?

– Да есть тут тропка одна, излюбленное место колдунов. Прямиком через лес, как раз в Мишкино ведёт, – вкрадчиво отвечал Джабир-абый, приглаживая на макушке седой пушок.

Каждый раз после очередной ужасающей истории, возвращаясь домой по тёмной дороге, Лизка чувствовала себя неуютно и вздрагивала при любом шорохе. После ещё нескольких очередных неуютных поездок, Лизка, в конце концов, предложила Макару поменяться местами, и когда ребята собрались на дискотеку, с воодушевлением схватилась за руль велосипеда. Тому была и другая причина – Лизке не нравилось каждую пятницу, сидя на твёрдом багажнике пересчитывать пятой точкой ухабы и кочки, от этого у неё багровели синяки на мягком месте. Но крутить педали оказалось ещё невыносимее, и вскоре ребята вовсе перестали посещать местные тусовки. К тому же ни Макар, ни Лизка не были заядлыми тусовщиками, предпочитая, наслаждаться вечерами в компании друг друга, книг и дорам.

Июль проскочил незаметно. Главным образом из-за колорадских жуков, которых расплодилось столько, что картофельная ботва пестрила красно-желтыми «плодами», и даже птицы путали жуков с ягодами, то и дело, кружа над ними. Ни одно из химсредств по борьбе с вредителями не помогло, и баба Люся, вручив Макару с Лизкой по ведру, источавшее пары керосина, поручила им действовать по старинке: вышагивать меж пластов и метким щелчком пальца скидывать букашек в бензиновое чистилище.

– Э-эч, – Лизка с отвращением скривила губы, после того как прошла пару рядов, а её руки покрылись липкой жёлтой жижей.

Хотя поле было невелико, всё же под конец работы, у Лизки ныла поясница, болело плечо и зудело бедро в том месте, где ведро соприкасалось с кожей. А на следующий день у Лизки ко всему прочему зарябило в глазах, как только она, выйдя в огород, увидела картофель, усеянный красными и жёлтыми горошками.

И с горьким вздохом весь июль изо дня в день Лизка смахивала жуков в ведро. Потом она начала давить их, вкладывая в пальцы всю ярость, и те лопались с громким хлопком, как недозревший крыжовник, пока вдруг в один момент жуки странным образом не исчезли сами по себе, оставив после себя обглоданную ботву.

Пришёл август, и у Лизки появилось новое увлечение. С наступлением темноты она выключала в комнате свет, открывала окно и, слушая летнюю ночь, предавалась мечтам.

Было уже глубоко за полночь, когда укутанная пьянящим ароматом лилий, доносившимся из сада, Лизка вновь не спала. Подтянув колени к груди, она сидела на кровати у раскрытого окна, и, вдыхая ночной воздух, пропитанный благовонием цветов, слушала шелест листвы, стрёкот сверчков и кваканье лягух, как вдруг, неожиданно для неё, раздался стук в дверь её комнаты.

– Лиза, ты спишь? – услышала она приглушенный голос Макара, а затем снова раздался стук.

Лизка вскочила с кровати, включила ночник и подбежала к двери. Резко открыв её, она знала, что увидит Макара, но всё равно удивилась, заметив его грустные глаза на бледном лице.

– Не могу уснуть. Можно я немного побуду с тобой?

– Конечно, проходи, – Лизка отступила в сторону, пропустив друга в комнату. – Тебе приснился кошмар? Выглядишь так себе.

Макар не ответил, вместо этого он встал посреди комнаты как вкопанный, заставив Лизку еще больше насторожиться.

– У тебя что-то болит? – Лиза обошла Макара и заглянула ему в лицо.

Макар не ответил, он пристально посмотрел на Лизку – её внимательный и взволнованный взгляд карих глаз был устремлён на него, брови слегка приподняты, на правой щеке виднелась едва заметная родинка, а на левой – выпавшая ресничка; её распущенные светло-русые волосы мягким полотном ниспадали по спине и плечам, и футболка, которую он одолжил Лизке в качестве пижамы, висела на её стройном теле балахоном.

«Забавное зрелище», – подумал Макар, легонько дотронулся пальцем до Лизкиной щеки, подцепив с неё ресничку. Ресница послушно приклеилась к пальцу. Макар резко дунул на неё, она взвилась в воздух и плавно спикировала на пол.

– Надо было сказать мне, – Лизка смущённо потёрла щеку, – даже желание не успела загадать. Так с тобой всё нормально? – едва успела спросить она, как вдруг Макар крепко обнял её и, прислонив голову к её плечу, пробормотал:

– Как хорошо, что у меня есть ты.

– А… – Лизкино сердце пропустило удар и неистово заколотилось, – …ну, да…

На следующее утро Макар вёл себя обычным образом, и даже словом не обмолвился о ночном происшествии. Лизка даже подумала, что у друга случился приступ лунатизма – уж чересчур странно он выглядел: пришел внезапно посреди ночи и после того, как простоял пару минут, сжимая Лизку в крепких объятиях, так же внезапно и как ни в чём не бывало, ушёл. В одном Лизка была уверена – Макар для неё единственный дорогой и самый ценный человек на всём белом свете. Ну, после мамы, конечно, и папы.

Лизка счастливо вздохнула, внезапно вспомнив об этом случае, потянулась, искоса взглянув на Макара, тот так и не ответил ей, почему ему не отдыхается в последние дни лета. Распластавшись на земле, Лизка положила голову ему на колени. Прикрыв один глаз, девушка мечтательно уставилась в крону дуба, сквозь которую едва заметно поблескивало голубизной безоблачное небо.

– Ну, чего молчишь? Скажи мне. Только не говори, что устал отдыхать. Не поверю. Ты ж всё лето зубрил свои книжки, ни дня отдыха. Не понимаю, как вообще люди устают отдыхать? Будь моя воля, я бы наслаждалась отдыхом всю жизнь – никакой тебе учёбы, от которой мозги плавятся, никакой нудной работы в душном кабинете среди офисного планктона, – произнося «офисный планктон» Лизка улыбнулась, довольная тем, что смогла использовать фразу из дорамы, – мечтающего только об одном – об отпуске и конце рабочего дня, чтобы поскорей свалить домой. Не жизнь, а тоска.

Макар посмотрел на Лизку, улыбнулся ей и прислонился спиной к шершавому стволу. Затем взял в руки книгу и принялся читать:

– Согласно современным воззрениям на возникновение света, излучение в рассматриваемом пространстве, найденное при применении теории Максвелла к случаю динамического равновесия[11]…

Макар был одним из тех умников, что не прекращали учиться ни на мгновение. Даже летом. Впрочем, это не лишало его статуса «самый популярный парень школы», только добавляло ему крутости в глазах других учеников. А вот у Лизки дела с учёбой, да и с учителями не задались с первого класса. В тот день к юным школярам на занятие заглянул директор. Взволнованная его присутствием, Лизка ткнула в бок Макара и громко прошептала, так что её услышал весь класс, в том числе и директор: «Глянь, Макар! Дивер-ргент пришел!» Лизкиных родителей тут же вызвали к директору для нравоучительной беседы. И пока болтливая Маришка заговаривала директора школы, Сергея Леонидовича, не на шутку обидевшегося на шутку ребёнка, а дядя Вася кивал в такт словам жены, случилась ещё одна оказия – Лизка заснула посреди урока математики. А когда учительница, растолкав дремлющую девочку, сделала ей выговор, Лизка лишь зевнула и ответила: «Тёть, вы такая скучная, как тут не заснёшь?» С тех пор на Лизку пало проклятье нерадивой ученицы, и с ней не хотел иметь дело ни один учитель.

– … по крайней мере, если… – продолжал бубнить Макар.

– Ой, я тебя умоля-а-ю, – простонала Лизка, – заткнись.

– А ты сама-то, что читала?

– Ты о чём?

– Ну вот не надо, не говори, что забыла? Ты в чат заглядывала? Домашку на лето видела? Минимум – прочесть хотя бы одну книгу для самостоятельного изучения. Тему какую выбрала?

– Я-то, – Лизка лукаво усмехнулась, обхватила себя за плечи и томно с придыханием произнесла: – история кисэн[12].

Макар с подозрением посмотрел на подругу.

– И когда только успела? Ты же от «ящика» не отлипала, ни единого листка бумаги в руки не взяла, не говоря уже о книгах.

– И зачем мне это, если на «Киви» дораму показывали, – Лизка широко раскрыла глаза, выставила вперёд указательный палец и, старательно выводя им в воздухе каждую букву, по слогам произнесла: – «История кисэн».

– Собралась класснухе сюжет из дорамы рассказывать?

– Ну, она-то ведь об этом не знает, – и Лизка хитро улыбнулась.

Макар только усмехнулся её словам и вновь углубился в безмолвное чтение, а Лизка предалась собственным грёзам:

«Эх, последнее лето, и прощай беззаботная детская жизнь! Выпускные экзамены, универ… Интересно, куда Макар собрался поступать? Надеюсь, не в мед. Не хочу в медицинский: уколы, кровь или еще чего похуже – фу! Да и химию я не потяну… Но было бы здорово: Макар – доктор, а я его медсестричка, лол… Ой, нет-нет-нет! Если Макар станет доктором, то начнёт у меня болезни всякие выискивать, пусть уж лучше кем-нибудь другим будет. Бизнесмен, предприниматель. А что? Тоже не плохо. Тогда я могу стать менеджером Макара, или – ещё лучше! – его партнером. Откроем собственную компанию, Макар её возглавит – станет президентом компании, а я – гендиректором, а потом мы поженимся и… в общем и целом, по-настоящему серьезная взрослая жизнь. Ой-ёо-ой, работа это не моё. Как подумаю, что мне работать придётся, так сразу все конечности отнимаются, бр-рр. Ничего не делать, наслаждаться жизнью – вот моя работа! Хотя можно и актрисой стать, уехать в Корею и сниматься в дорамах. Стану известной и буду разъезжать с турами по странам, устраивать фанмитинги. Куда же мне первым делом отправиться?..» – Лизка перевернулась на живот и взглянула на острый подбородок Макара с едва заметной пробивающейся из-под кожи щетиной.

– Эй, может, хватит уже читать?

Макар оторвал взгляд от книги и недоумённо посмотрел на Лизку.

– Кто придумал посадить здесь дуб? Твой дед? – спросила она, завороженно глядя в голубые глаза друга, которые странным образом источали тепло и одновременно дарили прохладу, как стакан колы со льдом в жаркий день.

Макар посмотрел вверх на узорные листья.

– Дед тут ни при чем. Дуб вырос сам по себе.

– Тогда, как думаешь, сколько нужно времени, чтобы дерево выросло таким огромным?

– Откуда мне знать.

– Ну, ты же умный, давай, пораскинь мозгами.

– Зато ты, видимо, нет, – вздохнул Макар. – У человека один мозг. Один! У него нет мозгов, у него один мозг! – и он постучал пальцем Лизке по голове.

– Ну, ты чего? – Лизка замотала головой, уклоняясь от руки Макара.

– А у тебя и одного-то нет, пусто!

– Да и зачем он мне, если рядом со мной ты, – заискивающе улыбнулась Лизка.

Макар ненадолго смутился Лизкиным словам, а потом вдруг неожиданно спросил:

– О чём ты мечтаешь?

– А ты?

Макар отложил книгу в сторону.

– Хочу быть миллионером.

– Турфирма дяди Лёни разорилась? – удивилась Лизка и даже приподнялась на локте.

– С чего вдруг? – не меньше удивился Макар.

– Раз ты хочешь быть миллионером, значит, что-то не так.

– Просто так. Это ведь хорошо, когда у тебя много денег.

– Ну, да, – Лизка согласно кивнула головой и снова прилегла Макару на колени. – Хорошо. В таком случае, моя мечта… стать девушкой миллионера! И уж тогда-то мне точно не придётся работать. Буду всю жизнь заниматься ничегонеделанием.

Макар собрался указать Лизке на глупость её мечты, но в этот момент со двора донёсся бабушкин голос:

– Макар! Лиза! Вы где? – прокричала она. – Вот же шебутные, куда подевались? Макар! Лиза! Родители приехали!

– Эх, – Лизка вздохнула, – вот и кончилось лето.

Она поднялась на ноги и протянула руку Макару:

– Вставай, будущий миллионер, пора домой. И как же мне лень идти в школу!

Макар ухватился за руку девушки, а Лизка, скосив глаза в сторону, хитро улыбнулась и, подождав, когда Макар приподнимется от земли, с силой толкнула его обратно, да так, что парень повалился на спину. Глядя, как Макар нелепо задрал ноги и вытаращил на Лизку глаза, она захохотала, а потом вдруг вскинула голову и, приложив руки рупором к лицу, крикнула во всё горло:

– Лето, прощай!

– Ты чего так орёшь, Лизавета. Соседей распугаешь, – громогласно пробасил дядя Лёня. Выставив перед собой «авторитет», он в светлых льняных брюках и такой же рубашке с мокрыми разводами в подмышках неуклюже шагал к ребятам. Его лоб и нос покрылись испариной.

Лизка обернулась, обнажив зубы и дёсны в широкой улыбке. В такие моменты она была очаровательна: её искренняя улыбка сияла счастьем, отчего сердце невольно наполнялось теплом. Однако Лизке собственная улыбка не нравилась, – а всё из-за одного клыка, особенно сильно выпиравшего из общего ровного ряда прочих зубов – и подобным образом она улыбалась крайне редко.

– Какие ещё соседи? Тут никого нет, – Лизка деловито оглянулась и пожала плечами.

– Привет, – Макар поднялся с земли и пожал отцу руку.

– Здорóво, – ответил дядя Лёня и оглядел ребят. – Ну, что, готовы к школе?

Макар утвердительно кивнул, а Лизка, оттопырив нижнюю губу, скосила глаза вбок.

– Да ладно, Лизавета, – усмехнулся дядя Лёня, – последний год остался, ты уж потерпи. А там поступишь в универ, и гуляй – свобода! – и он ободряюще похлопал девушку по плечу.

– Дядь Лёнь, ваши слова да брату в уши.

– Какому брату? – дядя Лёня в удивлении вскинул брови.

– Богу в уши, – пояснил Макар и пихнул Лизку в плечо. – Не тупи.

– Да знаю я, знаю, – ответила Лизка, отходя от Макара, – просто перепутала слова.

– Ну да, перепутала она, как же…

– Дорогóй! Макарчик! Лизонька! Ну, где вы там застряли? – раздался со стороны сада лирический меццо-сопрано и все трое увидели стройное и нежное создание, стоявшее посреди яблонь и растерянно глядевшее по сторонам.

– Идём, мама зовёт, – скомандовал дядя Лёня и подтолкнул ребят вперёд.

Возвращаясь в Ижевск на «вольво» дяди Лёни ребята слушали «Пипл. Плюс». Из динамиков разносилась музыка с восточными мотивами. Лизка знала исполнителя, видела как-то на музтубе его клип, и теперь притаптывала ногой и покачивала головой в такт музыке. Она даже слегка приоткрыла рот, чтобы подпевать на свой лад, как вдруг дядя Лёня убавил звук и спросил:

– Лизавета, хочешь в Турции побывать?

– Ну, что ты, Лёнечка, какая Турция? Ты посмотри на нашу Лизоньку, – вмешалась мама Ирина.

– А что со мной не так? Я вот очень даже хочу. Особенно в Стамбул! – и Лизка живо представила площадь, по которой разъезжает красный трамвайчик. Потом вдруг в её воображении развернулась картина: тот самый певец и она – героиня его клипа! – с развевающимися волосами в длинном красном платье с разрезом до бедра бежит к красному трамваю, вскакивает на подножку и, гордо вздёрнув подбородок, одаривает восхитительной и хитрой улыбкой толпу людей, среди которых стоит и Макар и смотрит на Лизку умоляющим влюблённым взглядом…

– Ой, Лизонька, я не имела в виду, что с тобой что-то не так. Ты же у нас слишком красивая, ещё и в облаках постоянно витаешь. Если вы в Турцию соберётесь, за тобой глаз да глаз нужен будет.

– А Макар ей на что? – вклинился дядя Лёня.

– Ну они же не смогут всегда находиться рядом! – возмутилась мама Ирина.

– Так я и одна справлюсь, – чувствуя, что между родителями Макара назревает спор, Лизка подалась вперёд и уткнулась подбородком в сиденье мамы Ирины. – Это ещё мне придётся Макара защищать от местных красавиц. Ведь так? – она обернулась к другу. – Чего молчишь?

– Она права, мам.

– Не поняла. Что имеешь в виду, сыночек?

– Ну, я в том смысле, что Лизка хоть и чудная, но отворот-поворот дать сумеет. Не зря же она дорамы корейские смотрит, научилась поди там всяким штучкам, как типóв всяких отшивать. Ты ведь об этом беспокоишься, да? Что к ней на улице приставать начнут?

– Ну… да, – мама Макара вздохнула, – и всё же…

Мама Ирина обеспокоенно взглянула на дядю Лёню. Тот ободряюще улыбнулся ей.

– И всё же, Турция не Корея, – убеждённо произнесла мама, и никто противоречить ей не стал. Вот только Лизка, преисполненная внезапно свалившейся на неё приятной надеждой, уже вовсю самозабвенно мечтала: «Значит ли это, что в следующем году мы поедем в Стамбул?!»


***

– Приехали, вылезай, народ!

Лизка очнулась от дремоты. Она не заметила, как уснула, и всю дорогу до Ижевска, грезя о восточном городе, сердце Турции, проспала, склонив голову на плечо Макара. Она живо выскочила из машины и, расставив руки в стороны, потянулась.

– Давайте разбирайте свои чемоданы, – дядя Лёня открыл багажник, и Макар помог ему вытащить сумки и ящики с дарами огорода бабы Люси. Лизка тоже подхватила ящик с помидорами и пакет с фасолью, но Макар отобрал у неё поклажу.

– Лучше их кати, – и, кивнул на чемоданы в стороне.

– Есть, сэр! – отсалютовала девушка и, схватив чемоданы, побежала к подъезду.

По привычке сморщив нос от застоявшегося запаха кошачьей мочи и жареных пирожков, пропитавшего стены подъезда, Лизка вызвала лифт.

– Идите первыми, – сказал подоспевший за всеми дядя Лёня, когда двери лифта разъехались в разные стороны, и подтолкнул ребят вперёд, в узкое пространство кабинки. – Все не уместимся.

# Примечания

1

Отсылка к одной из самых известных картин художника Сальвадора Дали – «Постоянство памяти» (другое название «Мягкие часы»).

2

Дорама – телесериал из Юго-Восточной Азии, в первую очередь, из Японии и Южной Кореи.

3

Работники завода.

4

Неофициальное название северо-западного жилого района города Ижевска.

5

Хан Казахского ханства с 1771 по 1781 год.

6

Алкогольный напиток.

7

Определённое положение тела в йоге.

8

В данном контексте имеется в виду индийское философское учение адвайта-веданты о тождестве человеческого духа с мировым духом.

9

Освобождение (санскр.).

10

Зона отдыха в танцевальных клубах.

11

Макар читает одну из работ А. Эйнштейна «Об одной эвристической точке зрения касающейся возникновения и превращения света» (А. Einstein, Ann. Phys.17, 132. 1095).

12

В Корее (эпоха Корё и Чосон) артистка развлекательного жанра, обученная музыке, танцам, пению, поэзии, поддержанию разговора для развлечения мужчин из высших классов.