Елена Пани-Панкова
Кто тебе я?

Имена и фамилии выдуманы автором. Все совпадения прошу считать случайными.

Глава первая

Жена опять сбежала. В этот раз Линды не было дома уже два дня, и следовало заняться поисками.

Начать нужно, конечно, с тёщи. Антон набрал ненавистный номер. Злата Олеговна отозвалась гудке на двенадцатом и ответила так, что захотелось немедленно убить её.

"Ко мне она не заявлялась!" – прокаркала после приветствия мать Линды, и Антон дал отбой, не попрощавшись. Много чести!

Чуйка подсказывала, что ничего страшного с благоверной не случилось. Прячется в каком-то хостеле, может быть? Антон полез в шкаф, который в их безалаберной семейке служил и шифоньером, и сервантом, и ещё бог знает чем.

Так, вот её полка. Пропали только более-менее приличный свитерок, купленный в секонд-хенде, да крутые джинсы – с барского плеча растолстевшей тёщи.

Дешёвые китайские и узбекские шмотки Линда с собой не взяла. Барахло, как всегда, валялось неаккуратно, и у Антона вдруг сжалось сердце – от жалости к несчастной жене-птичке, которая так и не научилась жить…

А это что ещё? Глаза наткнулись на потрёпанную "общую" тетрадь.

"Дневник Линды Герасимовой", – было старательно выведено выцветшим фломастером на потрескавшейся и пожелтевшей от времени картонной обложке.

Дневник! Его мечтательная жёнушка в детстве вела дневник! И Антон, позабыв обо всём на свете, принялся жадно читать.

***

Дочь просилась на постой, но Злата Олеговна её не пустила. Даже не вышла во двор поговорить с Лидой, переименовавшей себя в Линду, хотя дочка специально примотала к ней, сидела на лавке и рыдала в трубку, умоляя приютить. Спасти от мужа-тирана. Нет, она какое-то другое слово произнесла, новое! А, абьюзер! Надо не забыть этот термин и щегольнуть при случае перед Тихоновной.

Ещё дочь просила деньги на шелтер. Тоже не слыханное ранее словцо.

Злата Олеговна достала блокнотик, ручку, записала два модных словечка и направилась к битком набитому холодильнику.

Помогать дочери она не стала. Сколько можно?! Месяц назад проявила добросердечие: сорвалась на звонок Лидки, которую её мерзкий муженёк Антон выгнал из дома, и что?

В тот же вечер эта дура, вместо того чтобы упечь благоверного по совету матери в психушку (зять стоял на учёте), отпустила специальную неотложку и взасос целовалась с муженьком! Как ни в чём не бывало! Будто не он, неискренне рыдавший от благодарности к Лидкиной доброте, псих Антон, наставил супружнице  синяков?!

Самым же неприятным для Златы Олеговны в этой полоумной истории было то, что дочери своей, нищей глупой Лидке, она завидовала! Завидовала её молодости, стройности и тому, что рядом пусть и никчёмный, но всё же муж.

А кому нужна она, в её 67 лет? Кому?! Альфонсам? Увольте.

Одно остаётся – заедать своё одиночество. Вот и дозаедалась: ни в одну из своих любимых тряпок уже не влезает.

Глава вторая

Бабушка Лида дала ей своё имя. Малышка называла её "мамой", а мать – Златой. Ну а как ещё именовать их, если  они так друг к другу обращаются?

Женщины Лидочку не поправляли, только высокомерно посмеивались.

Однажды, когда 4-летняя девочка играла на детской площадке, противная Лерка, которой было уже пять, вдруг высыпала ей на голову песок и заявила:

– Ты дулочка!

– Сама ты дурочка! – парировала Лида. В отличие от врагини, она начала чётко произносить звук "рэ" сразу же, как только стала говорить.

– Дулочка-Снегулочка! – продолжала орать Лерка, набирая в ведёрко новую порцию песка.

– Почему это я дурочка?! – выплакала вопрос Лидочка.

– Потому что ты бабку мамой называешь!

Лида зарыдала ещё пуще и кинулась к Злате Олеговне, курившей на скамейке, что примыкала к песочнице. Уткнулась матери в колени.

– Ну чего ты ревёшь? – Родительница досадливо стряхнула пепел с сигареты и вновь затянулась.

– Она! Она! Она меня дурочкой обзывает! – выпалила дочь.

– Ну а ты возьми и ведром ей по башке дай, – лениво посоветовала мать.

Слёзы мгновенно высохли. Лида вернулась на площадку, но Лерки там уже не было.

***

Счастье закончилось быстро – не прошло и месяца. Обиднее всего, что случилось это в самое любимое время года – летом, в прекрасный солнечный день.

Беда в виде бывшей жены Пелагеи появилась на городском базаре, куда Фёдор, как только вышел на пенсию, таскался в поисках развлечений.

Ну а что делать ещё в их ставропольском городке, как убивать время? Телик и книги Фёдор не любил, огородом не занимался, живность не держал. Типичный созерцатель…

"Гля, Федька, язва твоя шлёпает!" – произнёс вдруг собеседник Кузьма и рукой показал куда-то влево.

Фёдор взглянул и обомлел. На рынке материализовалась Пелагея. Его бывшая пёрла, как танк, не обращая внимания на удивлённые приветствия знакомых.

А ведь совсем недавно, собрав пожитки, сняв со сберкнижки деньги,  вырученные за продажу своей половины хаты, она, обложив экс-супружника матом, отвалила к дочери Тоньке. Навсегда.

Тонька страдала в далёкой Белоруссии из-за мужа-алкаша, которому родила аж троих.

В письмах к родителям она умоляла их как-то вмешаться, защитить её от гадкого Петьки, но Фёдор ехать за тридевять земель не пожелал. Чернявый Пётр, которого он впервые увидел на Тонькиной свадьбе, ему не понравился. Жулик какой-то…

Вот если бы дочь, как в старину, попросила родительского благословения, и он бы ей его дал, тогда да, другое дело. Но эта вертихвостка на их с Пелагеей мнение наплевала, вот пусть теперь сидит со своим Петро.

Жене эти резоны не понравились. Скорая на расправу, неумная Пелагея так разгневалась на мужа, что подала на развод и, получив документ, укатила к Антонине.

Фёдор понимал: Пелагее на дочь и внуков наплевать. Эта эгоистка просто-напросто заскучала в их степном городишке, да и супруг, которого она считала захребетником, ей надоел. Вот и сорвалась на чужбину на старости лет. Скатертью дорога!

Но Пелагея вернулась. Вернулась побитой собакой.

Глава третья

– Глядзи, Петруха, кого привёл к тебе, – с белорусским дзеканьем проговорил дебёлый дядька лет сорока, подводя Антона к столу у плохонький хаты с сидящим за ним дедом. Старик наливал в стакан водку.

– Хули ты, Алесь, мне меша… – он осёкся, ломанулся к Антону и уже через какую-то секунду рыдал у него на груди: "Тоха, Тоха-а-а! Не позабыл батьку рОдного, приеха-ал!"

От отца нестерпимо несло алкоголем, немытым телом, нестиранной одеждой и ещё какой-то дрянью.

Леденящая тоска сковала всего Антона. Будто кто-то жестокий тянул его в преисподнюю…

Он помнил, что такая чёрная меланхолия его всегда была предвестницей нехороших событий.

"Господи, что ж я невезучий такой?! Мать глупая, бабка и братья злые. Ну а этот… Этот – вообще животное…"

Надо было срочно отсюда бежать, спасаться, но Алесь по приказу Петра уже разливал беленькую в противные гранёные стаканы.

Антон, увидев, что отец захрапел, уронив голову на деревянный, ничем не покрытый стол, выплеснул пойло в траву.

"Пойдём ко мне, парень", – произнёс, поднимаясь, сердобольный Алесь, и Антон за ним покорно поплёлся, бросив, впрочем, взгляд на родителя.

– Может, его тоже… с собой?

– Его-то? Не, у него баба тут. Подберёт… – ухмыльнулся селянин.

Жил Алесь в добротной избе. Дома у него никого не было. Новый знакомый накормил золотистыми драниками с вкуснющей домашней сметаной, напоил компотом и только потом начал расспрашивать.

– Лет-то сколько тебе?

– Пятнадцать.

– И что ты у хмыря этого забыл?

Антон угрюмо молчал. Ну не расскажешь же первому встречному, что за компанию обнёс он продуктовый магазин, потому что нечего жрать, и его теперь ищет милиция. К отцу в эту белорусскую деревню его сплавила семья. От греха подальше.

– Понял. Ладно, идзи, паря, спать.

"Тоха, вставай! Вставай, мать твою!" – Кто-то больно тряс его за плечо ранним утром. Этим кем-то был отец.

Как ни странно, трезвый.

– Собирайся, сын. В город едем.

– В какой ещё город?

– А те чё, эта лярва не сказала, шо я в городе живу?!

Лярвой, очевидно, он называл мать Тоню.

– А ты ваще в курсе, что я тя в честь неё назвал? Любил я её, Тоньку-то. А она меня предала.

Предала. Вот, значит, как папаша трактует мамин отчаянный побег от него, вечно хмельного скота, который бил и её, и детей…

Антону тогда было пять. Как-то ночью отец ввалился домой, как всегда, навеселе и просто подмял его, малыша, под себя. Антоша хотел высвободиться, но эта скотина его едва не убила. Мама тогда так жутко кричала…

Жили они в общаге, и только соседи спасли Антона от "любящего" родителя.

"Вставай, сын, в школу поедем записываться", – всё теребил отец. Ехать никуда не хотелось.

***

Дочь Злата не оправдала надежд Лидии Акимовны. А ведь всё было при ней: красота, ум, характер.

Но эти качества перечёркивала Златина лень. Лидия растила дочку одна: муж бросил семью, когда Златке было два. Воспитывать дочь не получалось: на неё не действовали ни уговоры, ни окрики, ни побои.

Пришлось применять подкуп. Можно было, конечно, сдать мерзавку в детдом, но мешала проклятая жалость.

И, презирая себя, Лидия платила Злате. Хотя бы за то, чтобы дочь переходила из класса в класс, пусть и со сплошными трояками, да не пила.

С ранним курением Златы пришлось смириться. Как и с работой дочери на вредном заводе (там много платили) и с браком с сельским парнем Жекой.

Детей у пары долго не было, и Евгений Злату оставил. Уехал в своё село, бросив работу на предприятии, где когда-то они познакомились.

Ну а потом непутёвая дщерь нагуляла дитя и дала ему отчество и фамилию Жени. Очевидно, убедила лоха, что он отец девочки. Ради алиментов.

Имя ребёнку Лидия тоже купила – за блок дорогих сигарет. Ей вдруг подумалось, что если малышка будет называться, как она сама, то и походить станет на бабушку.

Глава четвёртая

Линда сидела на берегу реки Ташла, любовалась ею, красивым старым мостом, курила и рефлексировала.

Слёзы обиды на мать, не взявшую её к себе, высохли сразу же, как только Линда увидела Ташлу – спокойно несущую свои волны и равнодушную ко всему остальному. Это царское безразличие природы исцеляло душу лучше самого крутого антидепрессанта.

А маман-то поселилась в живописном районе Ставрополя… Интересно, как ей удалось заполучить здесь жильё? Это была одна из тёмных тайн Златы Олеговны…

Линда сошлась с матерью после долгих лет разлуки лишь три года назад, когда умер отец. Девушку о кончине Евгения Савельевича не известили, но мать каким-то образом о трагедии прознала и позвонила Линде.

Они встретились – втайне от додельника Антона, и Злата Олеговна не без злорадства сообщила, что двоим своим отпрыскам от второй жены папик подписал дарственные на всё своё имущество, а Линде не оставил ни копейки.

Девушка тогда разрыдалась, хотела бежать в суд… Но вскоре сникла. Провернуть это муторное дело без Антона не получится, а он, подтверждённый медкомиссией шизик, наломает дров. Так что пусть подавятся так называемые родственники. Да и что там, в этом селе, ценного?

Поэтому ничего она своему законному не сказала, а отца простила.

То, кем является её папа, она прекрасно поняла ещё в 20 лет. Тогда Линда как студентка журфака проходила практику на местной радиостанции.

Как-то её вызвал в свой кабинет куратор по фамилии Манин. Был это нездоровой полноты мужчина лет 50-ти.

– Скажи, Лида, твоя фамилия Герасимова?

– Да-а…

– А отчество – Евгеньевна?

– Ага.

– А теперь взгляни-ка сюда, Лида Герасимова.

И Манин протянул девушке цветную фотографию с запечатлённым на ней в полный рост на фоне какого-то поля немолодым мужиком – невысоким, худощавым, светловолосым. Это, без сомнений, был её отец.

Ни разу не видела она родителя номер два, как сейчас говорят, вживую. Но многократно вглядывалась в это лицо на снимках, многократно!

– Узнала! – обрадовался Манин. – Жека – мой друг с армии. Щас он здесь, в Ставрополе, повышает  квалификацию. Могу вас свести. Ты, кстати, очень на него похожа, на Женьку…

Встретились они на дне рождения младшей папиковой сестры Таисии, отмечавшей 40-летие.

Увидев юную красавицу Линду, тётка позеленела от зависти. Понятно, почему: была Тайка страшненькой, носатой, хотя очень ухоженной и стройной.

К празднованию юбилея она тщательно отбелила волосы, сделала стильную причёску. На домашний банкет нацепила маленькое чёрное платье, золотишко, встала на шпильки.

А тут заявляется блестящая юница – природная блондинка в красном облегающем платье и затмевает виновницу торжества…

Отец глядел на свою роскошную Лиду во все глаза, а когда все приличия были соблюдены, увёл её на прогулку.

Стоял тёплый октябрь. Они присели в беседке. Евгений Савельевич вытащил сигареты, закурил.

– Можно и мне… – проронила Линда.

– Не знал, что ты куришь, – неприятно поразился папик. – Может, не надо? Тебе рожать ещё…

Всё очарование вечера мгновенно испарилось. Ну и на кой ей такой папаша – банальный, плохо образованный (трудился в своём селе котельщиком), сидящий под каблуком у второй супруги?

– Ты так логичен, папа! Ну конечно, у курящих родителей дети ведь априори не курят!

Отец вдруг порывисто обнял её:

– Снежинка ты моя, красавица! Загнобили, небось, тебя стервы эти, Златка да Лидия как там её. Вот и дымишь, как мужик…

Линда молча достала из сумочки собственные сигареты, демонстративно засмолила. Так они и курили вдвоём, не произнося ни слова. Это был чужой ей человек,и говорить им было не о чем. Так же молча вернулись в Таискину квартиру, где девушка напилась в хлам с двоюродными братьями.

Больше ни с отцом, ни с Тайкой, ни с родственниками этой ветви Линда не виделась.

Но, странное дело, после смерти папы что-то вдруг в Линде поднялось, всколыхнулось. Она, давно бросившая курить, вернулась к сигаретам.

Но отношение к этому дурману у повзрослевшей Линды изменилось. Столь острого наслаждения от курения, как в юности, она уже не испытывала. Нет, табак теперь был нужен для другого. Для воплощения Пробуждения. Ибо смерть отца почему-то пробудила в ней какую-то иную женщину. У неё что, так рано проявился кризис среднего возраста? В 37 лет?

Как бы там ни было, Линда поняла, что современные парни, как правило, ментально слабые и с девушками, которые имеют зависимости, им проще завязывать необременительные отношения. Или, если уж совсем откровенно, трахаться.

…Словно подслушав её мысли, нарисовался очередной кандидат на секс.

– Девушка, закурить не найдётся?

– Найдётся, – весело ответила Линда. – Только вам вряд ли это понравится. – И сделала в воздухе красивый росчерк дымящейся длинной дамской сигаретой.