Юлия Боднарюк
Лучшее время

Нет, мы не стали глуше или старше,

Мы говорим слова свои, как прежде,

И наши пиджаки темны всё так же,

И нас не любят женщины всё те же.

(И.А. Бродский, «Через два года»)

Часть первая. Осень

Глава 0

…То, что я проснулся одетый, сразу подсказывало, что я не дома. Спина ныла, руки-ноги затекли до бесчувствия. Я мысленно собрал себя по частям и попытался подняться, но конструкция подо мной задвигалась. Расклеив веки, я увидел, что лежу на двух составленных рядом стульях и табуретке, положив голову на валик кресла, где сопит взлохмаченная девушка в мексиканском пончо¹.

Превозмогая головную боль, которая долбила дальнобойными в виски и брови, я встал. Поскальзываясь на бутылках и банках и спотыкаясь о тех, кто не нашёл места для ночёвки лучше пола, обошёл показавшуюся огромной квартиру и по лежащей на кухонном столе гитаре опознал её как Максимову. Самого хозяина я нашёл в ванной комнате, где он мирно дрых в ванне, накрывшись большим махровым полотенцем. Сначала мне было не очень удобно его будить, поскольку дрых он там не один, но самостоятельно найти ключи от квартиры не получалось. Я осторожно растолкал Макса.

– С днём рождения ещё раз. Где ключи от входной двери?

Макс медленно вытащил левую руку из-под спавшей рядом девушки, и посмотрел на часы:

– Куда в такую рань?

– Мне на работу надо.

– Сегодня воскресенье.

– Сегодня понедельник.

– Воскресенье, – пробормотал Макс и сделал попытку снова уснуть. – Зачем тебе на работу? – спросил он, когда я снова его подтолкнул.

– Не помню. Помню только, что надо.

– В вазе на шкафу в коридоре. Только не унеси его. Если окажется, что всё-таки воскресенье, приходи обратно. Латыш! – окликнул он хриплым шёпотом, когда я развернулся к двери. – Ну что, нормально погуляли?

– Ага! Ещё продолжим!

– Ну, даже не знаю, – зевая, протянул Макс. – Может, я новую жизнь начну.

– Слушай, хоть ты меня не кидай, а!

– А что так?

– Да все, как придурки, бросились начинать новую жизнь!

– Вот когда тебе тоже перевалит за тридцатник…

– У меня ещё два года есть. Да и тебе-то перевалило только вчера!

– Всё изменится, Виталь, – уже не сонно и серьёзно сказал Максим. – Хотим мы того или нет, а однажды оно возьмёт и перескочит на другие рельсы.

– Возможно. Но стоит ли бежать по этим рельсам навстречу поезду?

– Люди вообще любят делать вид, что всё то, что происходит с ними по воле обстоятельств – их собственный осознанный выбор.

Девушка заворочалась, Макс подмигнул мне и мотнул головой в сторону двери, мол, выметайся.

Было солнечно. Асфальт, стены домов и даже воздух между ними были окрашены бледно-жёлтым светом, пробравшимся во все углы изломов дворов и уничтожившим тени. Выходя, я не посмотрел на часы, но Макс, видимо, прав – ещё очень рано, по пути сквозь дворы Васильевского острова я не встретил ни одной живой души. Похоже, и впрямь воскресенье, и никуда мне не надо, просто нужно было выйти и увидеть это утро, напоминающее не окончившийся сон.

Это утро уже случалось со мной и не один раз – этот свет и тишина, звон холодного асфальта под ногами, подпевающие друг другу взбудораженность и спокойствие одновременно. Мне было 17 или 18. Или 19, но это не важно. Десять лет прошли, искривив в двузначном числе единицу в двойку, но других следов не оставили. И я снова чувствую эту взбудораженность, хотя больше трети моей жизни на моих глазах растворились в этой золотистой дымке, а я не успел даже оглянуться вслед.

Глава 1

Над омраченным Петроградом

Дышал ноябрь осенним хладом.

(А.С. Пушкин, «Медный всадник»)

Я ехал в офис, торопился, опаздывал. Второй ряд двигался гораздо быстрее третьего, и я перестроился туда. Дворники равномерно размазывали по лобовому стеклу снег с дождём.

Я вывернул на мост и прибавил скорость. А я-то боялся, что здесь пробка, но теперь ничего, успею! Едва я это подумал, как меня подрезала выскочившая слева «тойота». Я дёрнулся, вильнул слишком резко и оказался на соседней полосе, ударил по тормозам, но поздно – машина уже летела на пешеходную часть моста, люди шарахнулись в стороны. Я взмолился о том, чтобы меня удержало ограждение, но, сходу пробив чугунную решётку, машина полетела в Неву.

Вода не хлынула в салон, только перехватило дыхание от тупого удара в грудь. Открыв глаза, я увидел рябь на воде внизу за стеклом, осознал, что сам я вишу на ремне безопасности в машине, которая держится задними колёсами за край моста, понял, что это невозможно, и, стало быть, сейчас всему придёт конец, и истошно заорал. От собственного крика я и проснулся.

Сегодня утром – а это было сырое и ветреное ноябрьское утро, когда по одному взгляду за окно можно было догадаться, как противно на улице, – в новостях по радио сказали, что дамба Санкт-Петербурга закрыта. Вода поднялась выше положенного.

Суда ждут в порту. Мы отгородились от моря, спасая нашу хрупкую каменную столицу. Позже, выехав на набережную, я вышел из машины и глянул через парапет. Поверхность воды в зазубринах мелких нервных волн действительно качалась гораздо ближе обычного.

Ночью был ураган, и мне хорошо представлялось, как бесилась в штормовом припадке Балтика, выплёскиваясь в Неву, и как стонал под её напором гранит каналов. Это напоминало «Преступление и наказание», эпизод про глюки Свидригайлова. Теперь сложно представить, что вода когда-то поднималась до уровня тротуаров, чтобы перехлестнуть за каменные борта и попытаться отвоевать территорию, которая раньше сдавалась ей без боя. И мне казался странно близким этот образ города, к самому горлу которого подступает наводнение.

Началось всё настолько просто и незатейливо, что я даже удивился, как такому простому и незатейливому нашлось место в моей жизни. И это после того, как я отметил «три четверти» – семьдесят пятый выезд за «Зенит», – сломал руку в драке в Махачкале, проехал на машине четыре страны… в общем – после того, как прошло лето.

Она сказала, что беременна. Я мысленно проклял «авось», на который понадеялся в тот вечер, а вслух спросил, что же она предлагает нам теперь делать. Жить вместе, ответила она. На свадьбе она не настаивает, но очень хочет, чтобы ребёнок носил мою фамилию, поэтому лучше было бы пожениться.

Я не стал с нею спорить. Я, как аквалангист, всплывший с немыслимых глубин, болтался на тривиальной поверхности и не понимал, чего от меня хотят. Она переехала ко мне, и я стал приходить домой, как в гости. Единственным напоминанием о том, что квартира всё-таки моя, был мой кот Пушист, который мчался ко мне, едва я переступал порог, и более не отходил от меня весь вечер. Определённо, он тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Дома меня больше не встречала привычная тишина, и теперь казалось, что он опустел, хотя всё было наоборот.

Мы поженились. Прикиньте, мы поженились! Нет, всё-таки она мне очень нравилась, и все предшествующие этому два месяца знакомства мы прекрасно проводили время вместе… Только мне не хотелось никого звать на свадьбу. Саша был моим свидетелем, да пришлось пригласить школьных корешей – Димку, Карася и Серёгу. Даже Андрюха остался за бортом и не в курсе – он бы обязательно выдал меня друзьям-фанатам, а я ещё сам не настолько смирился со своим новым семейным положением, чтобы трепать о нём всем и каждому.

Свадьбу нам удалось сыграть очень быстро, на подготовку ушло меньше двух недель. Она вся была торопливой и тихой, будто боялась кого-то спугнуть. Впрочем, она прошла неплохо, только к концу дня пришло ощущение, что я сделал что-то страшное и непоправимое.

Ещё недавно мне казалось, что я вполне успешно рулю ненадёжной, но манёвренной посудиной моей жизни, уворачиваясь от омутов и водоворотов. Теперь же я чувствовал себя Колобком, который от одного ушёл, от другого ушёл, но, в конце концов, всё же срезался.

Чего я при всём желании не могу сказать, так это того, что мы с ней жили плохо. Напротив, любому своему другу я бы посоветовал именно такую жену. Мы ни разу не поссорились. Не потому, что она мне уступала, просто я сам стеснялся спорить с этой чужой девушкой. Мы с нею разговаривали – чаще о каких-то текущих делах, мы ездили с нею в гости и на шашлыки, я возил её по магазинам и к её родителям (иногда она оставалась у них на два-три дня, и я против воли радовался этому). Она готовила и вообще много чего делала дома, а я неискренне хвалил в ней то, что день ото дня всё больше меня раздражало. Только поначалу, когда она заговаривала о ребёнке, я впадал в какое-то оцепенение и под разными предлогами старался убраться подальше. Потом она перестала об этом говорить.

Она не любила футбол. Вообще. И это было хуже всего. Хоть бы она болела за другую команду! Хоть бы даже за «мясо», как та же Олеська, моя первая любовь… Нет, ей было просто неинтересно. Хочешь – иди. Трать своё время, но пожалей моё. А слова о том, что футбол не стоит потраченного на него времени, для меня всегда были равносильны заявлению, что Земля плоская.

Я же по-прежнему ходил на матчи – мы хорошо шли в группе Лиги чемпионов, – и там ненадолго забывался. Но это было не единственное средство, к которому я прибегал.

Раз или два в неделю я приезжал в бар к Кирюхе – лидер нашего фанатского объединения уже год как обзавёлся собственным баром, где мы творили, что хотели. Чаще всего это были будни, когда посетителей поменьше. Я садился в углу у стойки, брал виски – сразу бутылку, – и целеустремлённо пил его, наливая по полстакана, закуривая бесчисленными сигаретами. Нельзя сказать, что от этого мне было сильно легче – после двух полстаканов накатывала тоска по загубленной жизни. Когда уровень янтарной жидкости подбирался к середине бутылки, начинало казаться, будто всё происходит не со мной, а с кем-то другим – глупым и неуклюжим. На предпоследнем стакане я совсем переставал думать о своём будущем (а я о нём думал постоянно, даже во сне) и начинал вспоминать свои путешествия, выезды, придумывать новые и разные прикольные истории, в которые я, может быть, попаду. Парочку особо удачных я даже записал на салфетках, вот только почерк мой тогдашний уж больно трудно разобрать. Потом внезапно являлось просветление под руку с отчаянием – я понимал, что этого уже никогда не будет. Что теперь нужно стать другим ради ребёнка. И я им стану. Но даже если захочу вернуться в прежнюю жизнь, когда он подрастёт, то уже не смогу. Потому, что она уже не будет прежней. И Ксюша никогда уже не будет со мной. Никогда, никогда и ничего больше не будет!

Обычно в это время девушка-барменша звонила Кириллу, который жил неподалёку, и он всегда приходил и отводил меня в подсобку, где я долго лежал на сломанных стульях. Через какое-то время на подкашивающихся ногах я плёлся расплачиваться, после чего выбирался из бара и уходил к помойке за гаражами, чтобы проблеваться. Полоскал рот минералкой и пешочком шёл домой. Я добирался до своей норы в четвертом часу ночи, но зато трезвый настолько, что утром спокойно ехал к десяти на работу.

Она как будто ничего не замечала. Ходила озабоченная чем-то своим. В то же время она воспылала ко мне неожиданной страстью. У меня же, напротив, после свадьбы всякий интерес к ней как отшибло – может, это только на время и связано с её положением? Все дни я пропадал на работе, вечером старался выбраться с нею хоть куда-нибудь из дома – это возрождало хрупкую иллюзию того времени, когда мы просто встречались и ничем друг другу не были обязаны. И ещё я подсел на снотворное, которое глотал ещё за ужином, чтобы часам к одиннадцати меня гарантированно срубило. Зачем, спрашивается, женился? Исключением были еженедельные ночи после тяжкого забуха, но тогда в этом не было необходимости.

*****

На пятый или шестой раз, когда я сидел в «Тироле», глуша водку – виски уже казалось дороговато и слишком понтово в моём случае, – ко мне подсел Кирюха. Вовремя – я выпил только первую стопку и готов был его выслушать. Что он конкретно мне говорил, я не помню, но результата добился – я оставил на стойке почти непочатый штоф, взял такси и помчался домой.

Кирилл не знал реального положения дел, как и большинство моих друзей, но невольно подтвердил то, о чём я неоднократно думал и сам – надо просто переждать это время, не разрушать себя. Надо дождаться, пока ребёнок родится. Я полюблю его, пойму, что с ним гораздо лучше, чем было прежде, а о себе и своих мыслях в первые полтора месяца его ожидания буду вспоминать не иначе как с отвращением. Надеюсь, это произойдёт раньше, чем я окончательно превращусь в алконавта.

В моих окнах горел свет – все эти полтора месяца мне казалось, что я забыл его выключить. Когда я зашёл в квартиру, из ванной слышался плеск. В кухне на полу стояла сетка с продуктами, и я машинально начал перекладывать жратву в холодильник. Из пакета выпорхнули два чека. Я подобрал их и хотел выкинуть, но обратил внимание на то, что один из них аптечный. Единственной пропечатанной в нём покупкой был тест на беременность.

Не помню, как я дождался, когда она выйдет из ванной.

– Что, с первого раза не получилось? И как теперь обстоят дела?

– Никак, – отрезала она и шагнула к дверям комнаты. Потом остановилась и медленно развернулась ко мне. – Послушай… тогда я тебя не обманывала. Я действительно была уверена, что у нас будет ребёнок. Я узнала, что ошиблась за неделю до свадьбы. Ты можешь думать обо мне всё, что хочешь, но я не смогла тебе об этом сказать.

– Почему?

– Потому что ты бы тогда всё отменил. Так ведь?

Она смотрела мне в глаза с какой-то спокойной обречённостью. Я молчал. Она повторила вопрос.

– Так.

Я бы мог рассказать ей, как я жил последние недели. Может, этого и не стоило скрывать? Пусть бы видела, насколько бесперспективный ей попался вариант. Мог бы сказать, что дело не в ней и не в её обмане. А ещё можно было бы сказать, что именно сегодня я почти смирился с мыслью о том, что у меня есть семья, и даже пытался радоваться этому.

– Виталик…

Если она сейчас скажет, что меня любит, мне останется только… мне ничего не останется. Она пригвоздит меня к сегодняшнему дню, я больше не тронусь ни вперёд, ни назад. Я не знал, что когда-нибудь буду бояться этих слов.

– Ты куда? – она попробовала придержать меня за руку, когда я рванулся к дверям.

– Мне надо идти. Я не доделал одно важное дело!

Мою водку ещё не споили остальным клиентам заведения, и я сразу хлопнул первые сто граммов и налил ещё. Пока я ехал в такси я провертел в мозгу больше, чем за последние полгода. Мысли выстроились в длиннющий хвост, как машины на погранпункте. Было всех жалко – себя, её, моих родителей, которые так радовались, что я перебесился… Правда, стоило вспомнить, как перевернулась моя жизнь по её вине, как меня просто корёжило от злости. Ещё я чуть-чуть жалел о том будущем, которое успел себе придумать сегодня вечером, с маленьким мальчиком или девочкой. И где-то на обочине, оттеснённая в сторону, робко жалась дикая ошалелая радость.

Бутылка опустела быстрее прежнего, и я, недолго думая, взял ещё одну. Все это было похоже на мертвую петлю на американских горках – на скорости в поворот, все вверх тормашками и сразу обратно. Все разрешилось наилучшим образом, если подумать. Все, кто мне не нужен, уйдут так из моей жизни же быстро, как и появились…

Челюсти свело, но я всё равно опрокинул последнюю стопку в рот, чувствуя, что лишь немного водки просочилось сквозь сжатые зубы, а остальное течёт по подбородку на воротник рубашки. По нутру покатился спазм, по телу – волна дрожи. Мутные пятна света от настенных фонарей то расползались по кирпичной кладке, то сжимались в точки с чёрной каймой, как огни уходящего поезда в тоннеле…

Как меня на этот раз оттащили в подсобку, я не помню. Придя в себя, я обнаружил свою тушку всё на тех же сломанных стульях, некоторую гадость в желудке и поразительную и подозрительную ясность в голове. Я как-то сразу понял, что делать дальше.

Я вытащил из кармана паспорт, вынул его из обложки. Покопался среди буфетного лома и нашёл помятый металлический поднос. Достал из-за пазухи фляжку, в которой ещё плескались несколько глотков вискаря – пожалуй, последние в этом году. Однако я не стал их пить.

Я раскрыл паспорт на странице со штампом о браке, положил на поднос, полил алкоголем и поднёс зажигалку к торчащей вверх страничке. Он вспыхнул красивым пламенем, съёжился и сгорел меньше, чем за минуту. Этой минуты, правда, хватило, чтобы на мой беспредел среагировала пожарная сигнализация. Я подставил лицо брызнувшему с потолка дождику. Дикая ошалелая радость вырвалась на простор, заполнила собой всю каморку, под её ударом рухнули стены и вздрогнуло пространство.

Даже Кирилл это понял и не убил меня за попытку поджога. Просто, порадовавшись за меня, выпроводил за дверь.

****

Как давно я не гулял по ночам! Те ночи, когда я, пьяный, тащился домой у судьбы на поводке, я не считаю. Сегодня у меня нет цели куда-то конкретно дойти – я легко шагаю по скользким тротуарам, выдыхая облачка пара. Мне не холодно, меня не мутит от выпитого, я не хочу спать, а хочу только идти и идти куда-нибудь вперёд.

Этой ночью лёг снег, и подморозило – зима тайно прокралась в город и теперь окапывалась на занятой высоте. На улицах было почти светло. Ночные огни отражались в снегу, схваченные инеем ограды сверкали. Небо утратило осеннюю бескомпромиссную черноту и укрылось рыхлыми сероватыми тучами.

Я оказался на Английской набережной. Здесь всё было приглушённо и плоско, пропитано классической зимою – бумажная белизна тротуара и парапетов, чёрная отяжелевшая Нева, теряющийся в сумраке Васильевский остров. Я полез в карман за перчатками – и обнаружил ещё один привет из недавнего прошлого – обручальное кольцо. Кольцо я носил только при ней, а в остальное время прятал подальше с глаз своих. Я не стал заморачиваться с приговором, и кольцо полетело в реку.

А я остался. Таким, каким был всегда и предпочитаю оставаться и дальше. И растерялся на секунду, будто посмотрев на себя с проплывающего в десяти метрах от берега катера. Чуть было не соскочив с рельсов на стрелке, я ещё не отдышался от испуга, но уже принимал это снисхождение свыше как должное и готов был гнать дальше.

Если всё это, конечно, не было последним предупреждением.

Часть вторая. Зима

Подруга милая, кабак всё тот же;

Всё та же дрянь красуется на стенах…

(И.А. Бродский)

Глава 2

– Прессингуй его! Давай!!! Закрыли!!!!!! Ломай его, ломай!!! Выноси!!!!!!!!!!!!!

Мы бьёмся с «Порту». Нет, не так – мы отбиваемся от «Порту» уже полтора тайма, не разу за это время не ударив по воротам, практически не появляясь на чужой половине поля, где уснул голкипер хозяев. Стадион «Драгау» свистит – у них какие-то счёты с Данни. Португезы смотрят игру сидя на местах, только им часто приходится вскакивать на ноги всей трибуной. Бестолку. Мы стоим. Стоим. Мы выстоим… стоп, не думай о результате. Не думай о цене этого матча. Ни о чём вообще не думай! Тогда ничего и не произойдёт. Все футбольные беды начинаются после сакраментальной фразы комментатора «Счёт, наверное, уже не изменится».

Чтобы выйти в плей-офф Лиги Чемпионов нам достаточно ничьей, и мы её держим. Игра жуткая – в деле настоящее итальянское «катеначчо», которое наш тренер якобы не любит, но сегодня явно решил попробовать.

Наша защита раз за разом выносит мяч к центру поля, но он далеко не уходит и тут же прилетает обратно в нашу штрафную со следующей атакой. Сейчас ударит!

– Слава! – ору я вратарю.

– …Богу! – выдохнул рядом Данька. Мы обменялись бессмысленными взглядами и снова уставились в экран.

У «Порту» схожие цвета, и стадик окрашен как будто по-питерски, но что-то там случилось. Наших парней прессанули тамошние копы, а Кириллу, который представляет нашу банду на «Драгау», явно не до рассылки смс-ок.

Наш воротчик Слава Малафеев тащит бессчётный мяч. Десять минут до конца.

Это мне не свойственно, но минут за пять до свистка я уже знал, что у них ничего не получится. Сегодня наш день. Только сейчас я начинаю видеть людей вокруг и знакомые стены бара, плывущие в подсвеченном экранами дымном мареве. Я уже не жду ударов по воротам, да зенитовцы и не рвутся в атаку. Да и времени на это уже нет. Кто сидел, вскакивают со стульев. Кто стоял – запрыгивают на столы. Бокалы на стойке вздрагивают от взорвавшего бар крика. Мы впервые вышли в лигочемпионскую весну.

…Сирена оповещения завывала, как осенний ветер в скалах, начиная с глухого рёва и переходя в исчезающий визг, и после десятисекундного молчания начинала заново. Я проснулся с первым её звуком, а если б её не включили сегодня, хрен бы меня что разбудило. Глянул на часы, которые перед сном забыл снять – половина двенадцатого.

Давно заметил этот симптом послематчевого отходняка – стоит прийти домой после тяжёлой игры, как меня тут же надолго вырубает. Надеюсь, Саша (мой партнёр по бизнесу и лучший друг с институтских времён) уже с этим свыкся и не особо на меня сегодня рассчитывал. Вспоминая, не было ли намечено на это утро что-нибудь важное, я побрёл на кухню родительской квартиры, поставил чайник и выглянул в окно на набережную Чёрной речки. В ту же секунду девушка, стоявшая на противоположном тротуаре, опустила голову и заспешила прочь. Я инстинктивно помотал головой.

Возможно, эта была не лучшая идея, но я не собирался ни перед кем отчитываться, перед собой в особенности. Когда наступило то утро, снежное и сырое, и закрылся «Макдак», где до пяти часов по полуночи я влил в себя не меньше литра кофе, я вернулся к дому. В нём уже зажигались окна, только мои были темны, но, в конце концов, ровным жёлтым светом вспыхнули и они. Я встал прямо под ними, у угла дома; над моей головой в редких порывах ветра жалобно шумели голыми ветвями старые липы, строения фабричного красного кирпича в промзоне на другой стороне канала укрыл туман.

Я ждал долго, иногда доходя по улице до Малодетскосельского проспекта и оттуда наблюдая за выездом со двора, иногда на секунду забегая погреться в круглосуточный алкомагазинчик. Но вот по снегу от тёмной арки моего двора потянулись первые цепочки следов. Первые хмурые тени вышли и скрылись в серой перспективе улицы. Она опоздает на работу, а, может, вообще плюнет на неё и весь день будет ждать меня. Но нет, вот она появилась из подворотни и медленно побрела в сторону проспекта. Мне нужно сделать шаг из-за угла – обернётся, так обернётся! – и всё решить сейчас, сразу. Но я словно вмёрз в землю и каменную стену, и вышел, только когда она была уже далеко. И сразу завернул во двор. Дома покидал в спортивную сумку шмотки, трусы, носки на несколько дней, телефон, ноутбук, взял кота и исчез. И вот уже десять дней живу у родителей в ожидании того, что она поймёт, что я не появлюсь, и значит, надо уходить и возвращаться в свою прежнюю жизнь.

Глава 3

– Ты домой-то не собираешься? – спросила мама, когда мы закончили ужинать.

– Собираюсь. Только не сейчас.

– Виталик, если вы поссорились, то твоё торчание здесь вряд ли что-то решит.

– Всё уже решилось.

– Ничего себе! – услышал я за спиной отцовский голос. – Ты только женился, а уже через месяц сбежал к родителям. Как бы вы ни ругались, помни, у вас ведь ребёнок будет. Надо прекращать думать только о себе.

Мне даже стало нехорошо. От этих слов и от того, что я им сейчас скажу. Я выдохнул:

– Никого не будет. Ничего не было. И вообще, считайте, что я никогда не был женат.

– Что… что ты сказал???

– Я ошибся. Вернее, она. Короче, мы ошиблись. Когда оформлю новый паспорт, подам на развод. Хотя для меня он уже состоялся.

Я допил кофе одним глотком. В рот попала противная, как горький песок, гуща.

– Встань и повернись ко мне, – железным голосом произнёс из-за спины отец. Я поднялся, отодвинул ногой табуретку и развернулся, глядя ему в глаза – мы одного роста.

– Где она сейчас?

– Когда я уезжал, была у меня дома. Может, и сейчас там.

– Сейчас ты поедешь домой, и считай, что мы с матерью этих слов мы не слышали.

– Слышали, не слышали – вам решать. Они мною сказаны. А домой я сейчас не могу поехать, извини.

Родители молчали. Под это общее молчание я вышел из кухни и скрылся в дальней комнате – когда-то моей, а теперь бабушкиной. Мы с нею, можно сказать, поменялись – несколько лет назад она отдала мне квартиру. Вот уж кто мне никогда не ставит в укор мой характер и его последствия! Но как раз в это время бабушка где-то гостила.

Я плюхнулся на диван. Зашла мама, присела рядом.

– Мы с отцом так надеялись, что у нас будет внук.

Я пожал плечами:

– Когда-нибудь, может, и будет.

– Если так пойдёт и дальше, то, боюсь, этого никогда не произойдёт.

– Это запрещённый приём, мам.

– Даже если с ребёнком не получилось, это не мешает вам оставаться семьей.

– Не мешает. Но лишает смысла. Неужели ты думаешь, что этому предшествовала большая любовь?

– Зная тебя, я сомневаюсь, что большая любовь приведёт тебя к хорошей девушке. Ты неразборчив. Свяжешься с какой-нибудь шалавой и будешь с нею мучиться всю жизнь.

– Вряд ли. Я не любитель мучиться. С кем бы то ни было. Ты недовольна?

– Да, – опустив голову, сказала мама. – Недовольна. Ты научился жить один, но ты слишком полюбил это. Ты научился зарабатывать, но лишь для того, чтобы спускать деньги на свои сиюминутные прихоти. Твой дурацкий футбол вытеснил половину нормальной жизни. Тебе уже не двадцать, пора завязывать с этим.

– И кто же установил для меня этот возрастной передел, за которым надо остепеняться?

– Жизнь, Виталик. Миллионы жизней, что были до тебя. Или ты думаешь, что это были полчища дураков, а ты один умный?

– Я думаю, раз эти миллионы прожили свои жизни, то им ни к чему ещё и моя.

Мама горько покачала головой. Мне в этот момент показалось, что она готовится заплакать.

– Мы никогда не думали, что ты вырастешь таким эгоистом.

Я положил ладонь на её руку, но она поднялась с дивана.

– Если так пойдёт и дальше, ты станешь очень одиноким. Ты даже не представляешь, насколько это страшно.

– Довёл мать?

– Ты можешь объяснить мне, я-то каким боком виноват? Да, не спорю, пусть это был мой косяк. Но ведь ничего дурного я никому не сделал. Я даже женился. Хотя этого никто особенно и не требовал!

– Важно не только то, что ты делаешь, но и что ты думаешь обо всём этом. А ты даже не попытался скрыть насколько тебе всё это противно.

– То есть я ещё и думаю не так!

– Конечно. К твоим годам ума-то уже набраться надо. Нельзя быть безответственным пацаном всю жизнь.

– Ответственность иногда заключается в том, чтобы не брать на себя лишнюю ответственность. Как будто ты в моём возрасте не был!

– Когда я был в твоем возрасте, у меня уже был пятилетний ты!

– Ты торопишься жить, Виталик, – помолчав, добавил отец. – И именно из-за этого топчешься на месте. Плыть по течению не всегда плохо – если ты сам не в состоянии преодолеть какой-то этап, позволь течению сделать это за тебя.

– Ну не может же быть одного универсального шаблона для всех!

– Может. И ты всё равно к нему придёшь. И ни к чему изобретать велосипед, – он двинулся к дверям.

– А я всё-таки попробую.

Папа остановился и холодно быстро глянул на меня, сидящего на низком диване.

– Упрямство вообще хорошая вещь, но при отсутствии разума оно хуже любого безволия.

Он отвернулся. Скрипнула дверь. А я опять вытащил из-под стола свою сумку, снова сгрёб в неё всё со своей полки в шкафу и с письменного стола, надел куртку, впихнул под неё Пушиста, тихо вышел в прихожую и покинул квартиру.

Вода в Мойке, ещё не скованная льдом, под мостом закручивается водоворотами, которых я раньше здесь не замечал. Я сижу на перилах, упираясь ногами в чугунные завитушки. Медленно разжимаю ладонь, которая начала приклеиваться к ледяному металлу, несколько раз сжимаю кулак. Перчатки я не взял, и теперь холод проник до кости. Отпускаю вторую руку. Может какая-то часть суицидов происходит именно так – сидит чувак на мосту, на минуту ослабит хватку и всё. Кто-то замедляет шаг, проходя мимо меня. К решётке жмётся кот.

Руки реально замерзли. Я осторожно перекинул ноги через перила, спрыгнул на землю, отвязал поводок и поехал к Сашке.

Глава 4

– Квартиру, я так понял, ты решил ей оставить. Благородно, конечно. Но ты хоть скажи ей об этом.

Я фыркнул. Запрыгнувший мне на колени кот тоже фыркнул и высокомерно глянул на хозяина дома.

На самом деле, мне было совсем не смешно. Как несложно догадаться, теперь мы с Пушистом живём у Саши. Конечно, в его словах нет и намёка на то, что пора бы и честь знать, или упрёков, которыми меня и так уже облили с головы до ног. Просто он толкал меня хоть к какому-нибудь шагу.

– Я не могу, Сань. Я, правда, не могу.

Сказать о том, что надо разводиться и попросить съехать с квартиры. Вообще, увидеться с нею после почти двухнедельного исчезновения. Тут я упёрся в бетонную стену и от того, что иногда пытаюсь биться в неё головой, ничего не меняется.

– Что родители сказали насчёт развода?

– Много чего. Что я эгоист, что допрыгался и сам виноват, что она правильно сделала, когда меня на себе женила, потому что я сам бы на это никогда не пошёл, что закончу с триппером…

– Что, прям так и сказали? – присвистнул Сашка.

– Нет, но из контекста было ясно.

Тут Сашкин мобильник зашёлся бодрым писком «вайбера».

– Олька!

– Не буду вам мешать, – я поднялся со стула. Девушка Саши живет в Швейцарии, и, хотя они по несколько раз в год накатывают друг к другу в гости – благодаря им у меня в холодильнике не иссякает запас швейцарского сыра, – но все остальное время видят друг друга только в мутном окошке мессенджера.

– Да не уходи, она давно хотела тебя повидать! Привет, солнце!

– Привет! – на экране появилась улыбающаяся Оля с растрёпанными волосами и пышной чёлкой. – Оу! Привет, Виталик!

– Привет, красотка! Как ты?

– Да прекрасно! Лодыжку вот только растянула на лыжах. – на миг Оля поморщилась, но потом снова заулыбалась. – Ещё ездили с друзьями в Страсбург, нашли там прикольный винный погребок… Тебе, кстати, понравился сыр? Мы с Сашей спорили, какой тебе выбрать.

– Сыр отличный!

– Ой, я рада. Наконец-то я тебя застала! У вас что, уже мальчишник?

– Ну, я бы это так не назвал! – фыркнул Саша.

– Почему? – удивилась Оля.

– Потому что на мальчишнике принято отжигать, а я в основном тухну! – сознался я.

– Ничего, у тебя ещё есть время раскачаться! – подмигнула Оля.

– Время до чего?

– До Олиного приезда, – пояснил Саня. – В марте она спустится с гор на наши болота.

– Хоть одна хорошая новость за последнее время!

– Одна и только? – удивилась Оля. – А Саша…

– О том, что ты приедешь с подругой я не успел рассказать, – вставил Саня.

– Нет, погоди, – не дала себя перебить Оля. – У тебя что-то случилось, Виталик? Что?

– Да так-то ничего… только я развожусь, Оль.

Оля охнула, прижав к губам кулачок, и в глазах её на миг отразилось отчаяние.

– Да не переживай ты так! – я натянул на лицо улыбку. – Я сам за себя так не переживаю.

– Ну да, ну да, – вполголоса заметил       Саня.

Через пять минут, после того как в спальне у Сашки погас свет, я поднялся с толстого надувного матраса, на котором спал посреди гостиной, и заглянул к нему в комнату:

– Вы с Олей женитесь, да?

– Да, – после полуминутного молчания признался Саша.

Послышалась возня и вспыхнула длинная лампа над окном, и Саня сел на кровати.

– Но это еще не скоро, наверное.

– Ты уже две недели как вернулся, а я узнаю только сейчас! – упрекнул я. Саша посмотрел на меня и снова ничего не сказал. Я закатил глаза к потолку:

– Ну наконец-то!!!

– Я готовился услышать что-то совсем другое! – наконец улыбнулся Саня.

– Неудачникам не пристало раздавать советы.

Я долго провалялся без сна на своём матрасе на полу, то сбрасывая одеяло, то замерзая и натягивая его по самые уши. Всё пошло под какой-то уклон, по законам физики набирая скорость. Неужели правы все те, кто твердит, что жить так, как я это делаю, нельзя? А как стоит жить? И стоит ли? И как это же грустно – думать, что и шагу не сделать, не сверившись с потрепанной книгой приевшихся рецептов.

Неожиданно в уголке глаза скопилась горячая капля и, не удержавшись, скатилась к виску, застряла в волосах. Я ещё даже не понял, с чего она вдруг решила появиться, когда такая же капля выбежала из другого глаза и защекотала ухо.

Я тихо поднялся с матраса и убрёл на кухню, где сел на холодный линолеум и опустил голову на руки. Я чувствовал, как что-то кислотное разъедает меня изнутри, переваривает сердце, истончает кожу. Если себя долго ненавидеть, наверное, можно вообще исчезнуть. Завтра всё пройдёт, я знаю, только до завтра ещё далеко.

Оставшиеся слёзы так и затвердели в глазах стеклянной плёнкой. Больше всего хотелось ползком добраться до своей лёжки, но я заставил себя встать, открыл створку стеклопакета и высунул дурную от разгулявшихся мыслей голову на улицу.

Так и не стемнело толком. Над городом перемешались снеговые тучи, дымы из труб и автомобильные выхлопы. Накопившее в себе свет сразу всех городских огней, грязно-розовое небо светилось. В сравнении с ним однозначно белым казался нападавший за вечер снег, балансирующий тонкой стенкой на каждой веточке за окном. В снегу глохли все звуки, и, хотя за стенами двора пролегала оживлённая улица, внутри стояла тишина, как в деревне.

Я поёжился, запоздало вспомнил, что стою у открытого окна в одних трусах, и затворил раму. Чего-то хотелось… Порылся в холодильнике – не пожалеет ведь Саша для старого друга, скажем, полбанки сгущёнки? Я взял из кармана своей куртки сигареты, устроился на подоконнике в кухне, съел несколько ложек сгущёнки и стал курить, выдыхая дым за окно и стряхивая пепел в снег на карнизе.

В доме напротив горели пять или шесть окон последних полуночников. Я не любитель разглядывать чужие окна – их вид всегда будит во мне тоску. Но иногда во время прогулок всё равно невольно замечаю на другой стороне улицы потолки и люстры, верхний угол оклеенной обоями стены, встроенную подсветку или старую люминесцентную лампу. Как бы ни ухищрялись хозяева, большинство окон остаются безнадёжно тусклыми, как будто обитающие за ними люди пытаются поделиться с тобой какой-то своей печалью.

Хотя в Сашкином дворе народ изобретательнее – одно из окон, которое до сих пор светилось, было занавешено норвежским флагом. Ткань для флагов хорошо пропускает свет, окно притягивало взгляд. Идея была популярна в доме – ещё одно окошко закрывал флаг ВВС с размашистым жёлтым солнышком. Я потушил окурок в снегу и отправился спать.

Глава 5

Сашка разбудил меня лёгкими пинками.

– Вставай, Виталик Алексеевич, нас ждут великие дела и прочий геморрой!

– Пшёл отсюда, дай сон эротический досмотреть!

– В обед клиенты приедут, для которых у нас ни хрена не сделано, и сон твой станет явью!

Я перевернулся на другой бок, слегка придавив кота. Кот заверещал и спросонья тяпнул меня за руку. Я взвыл:

– Ах ты, морда ангорская!

– Давай, кто первый сегодня до офиса доберётся, тот и будет генеральным директором? Так сказать, кто первым встал, того и кресло!

– Как это низко – играть на чувстве долга и ответственности, – с оханьем я скатился с матраса.

– Ага, я ещё на одном чувстве сыграю. На минутку – еда в холодильнике последняя и через две минуты я начинаю её есть!

Я осторожно побился о паркет головой, потом приподнялся и лениво отжался раз двадцать.

Небо наливалось яркой утренней лазурью. Мы ехали в офис, и я вёл машину, а Саня, как обычно, тихо офигевал от того, как я веду машину.

– Там не было поворота!

– Гайцов там тоже не было.

Я свернул в боковую улицу, пролетел переулок и вырулил на какие-то задворки.

– Я бы на месте страховых компаний тебя на порог не пускал.

Саша преувеличивает – за все время, что я вожу машину, я ни разу её не стукнул. Так же как за всю свою фанатскую жизнь ни разу не побывал в ментовке. Я либо везуч, либо осторожен, либо храним каким-то исключительно ответственным ангелом.

– Ты ещё с Ксюшей не ездил!

– Да Ксюша твоя вообще обезбашенная, я давно это по твоим рассказам понял!

– Всё, хорош возмущаться, погнали! Устроим всем разнос, страшно неохота снова всё делать самому.

Это был максимум, на что меня сейчас хватало – поддерживать более-менее жизнеутверждающий вид днём, чтобы не маячить с кислым видом перед Саней круглые сутки. На работе мне это с горем пополам удавалось, зато ночи я всецело посвящал рефлексии.

Сашка бухла дома не держит, и это печально, а может быть, хорошо. Единственную найденную мною бутылку коньяка я постеснялся распечатывать, а ломиться куда-то среди ночи… нет уж, хватит с меня! Я закрыл кухонный шкаф и вернулся на обжитый мною подоконник.

Никогда в жизни я столько идиотских поступков подряд не совершал. И, похоже, не могу остановиться.

Интересно, знает ли Ксюша о моей женитьбе? Я почти перестал с ней общаться в последние месяцы. Грустно ли ей от этого или ей безразлично? Несколько шагов наобум, как под градусом, и вот я уже бесконечно далеко от неё. Хотя был ли я когда-нибудь действительно близко?

Ксюша, милая Ксюша! Знала бы ты, как меня задрало делать одну и ту же ошибку. А потом снова и снова возвращаться в условия нерешенной задачи. Я даже не пытаюсь вырваться из этого круга, и никому не даю себя вытащить.

Я всё ещё не спешу домой. Я уже не боюсь разговора, которым всё закончится. Я не боюсь одиночества – я не успел от него отвыкнуть. Тем не менее, какая-то фобия выработалась. Если я вернусь и так покурю пару ночек, то …

– А ты бросай курить, – предложил Саня. Я обернулся к дверям.

– Я что, уже говорю вслух?

– Последнюю фразу – да.

– Клиника, – вздохнул я, загасил окурок и закрыл окно. – А других вариантов нет?

– Тогда переезжай. Но это куда глупее. И вообще, попробуй спать по ночам!

– Это не так-то просто. Такие события в жизни…

– Интересно, мне одному кажется, что ты решил себя сжечь за месяц?

– Не, это ещё период полураспада! Неужели уже есть результат, и я стал тем самым другим человеком, которого все жаждут во мне увидеть?

– Да чмом ты стал! Я тебя за десять лет таким никогда не видел! По-моему, ты настоящий по-прежнему лежишь внутри тебя нынешнего в глубокой отключке. А налицо – сложные щщи², кислый вид и нытьё по поводу конченой жизни!

– Когда я ныл?!

– Уверен, что десять минут назад ты здесь именно этим и занимался, – Саша фыркнул. – Только ты себе врешь, и мне зачем-то тоже.

… На другой день я вернулся домой. Там никого не было.

Глава 6

Всю ночь за окном стучала капель, оттепель добивала первую очередь снега, и, когда я наутро выглянул в окно, его уже почти не осталось. Пока ещё эту позорно-невнятную погоду маскировали грязные сумерки, словно природа стыдилась содеянного. Я проснулся с мыслями в голове, а когда просыпаешься уже с мыслями, обычно возникает ощущение, что вообще не спал.

Утро плевалось в лицо слипшимися ещё в полёте клочками мокрого снега; едва опустившись на какую-нибудь поверхность, он уже таял, с рифлёной крыши павильона у остановки текли ручьи. Машину пришлось оставить аж за квартал до офиса. Стягивая одной рукой на шее воротник куртки и нашаривая другой в кармане сигареты, я перебежал дорогу и притормозил, чтобы закурить. Внутри горла словно прошлись наждачкой; страдая от позывов откашляться его кусками, но продолжая машинально затягиваться, я зашагал дальше.

Бесполезно выкручивать душу, как поломойную тряпку: ничего нового я не выжму – я так и не начал ни жалеть, ни раскаиваться. Только сейчас я понял настоящую причину бессонницы (сегодня и предыдущие дней десять): я снова и снова копаюсь в памяти, пытаясь разгадать – что же такое было мною сделано, сказано или услышано, что так подкосило меня? Мои пьяные размышления, двухнедельное гнетущее затишье, чьи-то слова переплелись в памяти в какой-то Гордиев узел, который я пилю тупым столовым ножом.

– Здравствуйте… А Виталика я могу увидеть?

Когда за моей спиной открылась дверь, я стоял у окна, разбирая на подоконнике зажевавший бумагу принтер. Услышав её голос, я почувствовал какое-то головокружение, глубоко вдохнул, чтобы прийти в себя, и обернулся.

– Привет, Настя.

– Нам нужно поговорить.

Я кивнул и двинулся к двери, слишком резко, потому что сначала споткнулся о шнур принтера, а потом налетел на угол стола. Все вольно или невольно наблюдали за этим и все, конечно, знали суть дела, и от этого за нас с ней было как-то обидно.

– Спустимся, – предложила она, когда мы вышли в коридор.

Мы молча дождались лифта, спустились и вышли из здания на шумный Лиговский. Я не взял куртку, в свитере было холодно. Мы сели в мою машину и так же молча доехали до набережной Обводного канала. Я припарковался и развернулся к ней.

– Когда мы пойдём разводиться?

…как кувалдой. 1:1.

– Я сейчас паспорт восстанавливаю. Как сделаю, так сразу.

– Что с паспортом? – безразлично поинтересовалась она, глядя за лобовое стекло.

– Потерял. Тебя куда-нибудь отвезти?

– Нет, – она взялась за ручку двери, но не открыла её. – А хочешь знать, почему я тебя опередила?

– Да, – сказал я, не слишком уверенный в своём ответе.

– Потому что я ни минуты не хочу оставаться рядом с человеком, который не хотел появления на свет собственного ребёнка, – тут её голос подскочил и сорвался, – пусть его даже и не было!

– Я этого не говорил.

– Да? Скажешь, и избавиться от него не предлагал?

– Это же не помешало тебе выйти за меня замуж.

Она хотела что-то сказать, уже глотнула воздуха, но не произнесла ни слова.

– Насть, – я не люблю ни оправдываться, ни разъяснять кому-либо свои поступки, но сейчас я знал – это обязательно нужно сделать. – Мы все ведь стараемся всё делать по-своему. И когда что-то идёт не так, с этим сложно смириться сразу.

Я говорил, но не фиксировал внимание на её глазах. А она смотрела на меня, как на умалишённого.

– Ты просто ненормальный. У тебя в жизни всё через задницу было и будет. Ты себя, видите ли, заставлял смириться! Это, чтоб ты знал, не беда и не проблема! Это – то, ради чего люди живут! Знаешь, действительно хорошо, что всё так получилось, а то я бы совершила самую страшную ошибку в жизни! – она выскочила из машины.

Дверца осталась открытой. Пахло снегом и выхлопами. Холод пробрался по салону, внутри которого всё, включая меня, будто вымерло. Я включил дворники, они со скрипом зашарили по стеклу, как спасатели в горах, надеющиеся отыскать под лавиной кого-нибудь живого. На перекрёстке набережной с проспектом на моих глазах образовалась и рассосалась пробка. Я вспомнил, что мне снилось в последний день моей жизни с ней – про машину и мост. Разогнаться бы сейчас, пробить перила… Машина, наверное, даже под воду целиком не уйдёт. А я приду в себя.

– Эй, до Солидарности подвезёте?

Я обернулся на голос. У открытой двери стояла пожилая пара.

Кофе бы сейчас выпить. С молоком. Или лучше с виски. Я стал вспоминать, есть ли на проспекте Солидарности место, где можно выпить кофе.

– Садитесь.

Глава 7

Вечером снова разболелась голова – сначала слабо, потом всё ощутимее. Казалось, будто во лбу над бровями просверливают дыры и закручивают в них шурупы. Около получаса я терпел, но потом всё-таки проглотил таблетку, последнюю – пол-упаковки ушли за неделю. Головные боли меня доставали и раньше, я спасался от них свежим воздухом, кофе и темнотой, но сейчас привычная методика давала сбой. Теперь я только пытался заставить себя не глотать колеса каждый день.

Итак, я протолкнул пилюлю глотком холодного чая и снова углубился в работу последних двух часов. Это имело не слишком много смысла, поскольку все эти два часа я просто тупо втыкал в излучающий едкое белое сияние дисплей, однако корявый план продвижения, испещренный «и т.д.», «и пр.», «и др.» ничем оживить не мог. Я предпочитаю без необходимости не грузить себя работой дома, однако сегодня такая необходимость была, ибо рабочий день прошёл так же, как эти два часа. Присланные клиентом мне в помощь желаемые и действительные графики продаж не помогали, а только шокировали меня своим несоответствием. По яркому экрану покатились цветные круги, и я согласился на уступку организму – отложил ноут и лёг на диван, завернувшись в плед.

Зря. Легче не стало. Я долго лежал, не в силах ни подняться, ни заснуть. Голова ещё работала, а вот тело уже сдалось. Усталость накатывала волнами, но не могла остановить заезженную пластинку размышлений, что сама собой завелась, стоило мне хоть немного отвлечься.

Я думал, что так теперь заканчивается для меня каждый вечер. Каждый чёртов вечер, когда моя квартира сжимается до размеров шкафчика, а глухие звуки телевизора за стенкой действуют на нервы, как близкие взрывы. Раньше я крайне редко вот так валялся на диване, не пытаясь занять руки или голову. Теперь все составляющие жизни словно полиняли под воздействием этой тяжелой зимы, словившей антициклон, страдающей припадками оттепели. Я всё больше работаю, но от этого все меньше толку. Почему я вообще должен что-то делать в свои законные пять часов между очередным безвкусным ужином и сном? Все то, чем я занимал себя, никому не нужно, теперь даже мне. Работа, взятая на дом дабы убить это пустое время, на самом деле, выедая мне мозг, убивает меня самого.

Щёки горят. Температура поднимается. Хотя нет, уши горят тоже. Значит, кто-то вспоминает недобрым словом… Можно даже предположить, кто.

Всё уже разрешилось. Отбой тревоги. Отчего же тогда так тоскливо, и почему в поджидающее меня грядущее я смотрю как в мутную воду, в которой ни за что не найдёшь оброненного? Я родился в конце января, меня ведёт по жизни Уран – планета перемен и катастроф. И я чувствую его радиоактивные волны, которые прошибают голову в самые острые моменты, заставляя крушить все ожидания, в первую очередь, мои собственные.

****

…Бормотание не смолкало. Изредка я улавливал знакомые слова, но речь казалась бессмысленной. Мучил холод, как будто я спал на улице. Я сплю???!

Меня словно подбросило над офисным креслом, над столом и клавиатурой компа, на которой я так удобно устроился. Я захлопал глазами, как филин, вытащенный на свет из дупла, и ошалело огляделся. Таня за соседним столом работала, не обращая на меня внимания, как и Женевьева, сидящая за столом напротив. Гарик, похоже, и сам спал, а Сашка, говоривший по телефону, заметил мое движение, глянул в мою сторону и продолжил разговор. Я бросил взгляд на часы – я не помнил по крайней мере последнего часа. Я час дрых на работе и никто – никто из ребят! – даже не думал меня будить.

Я не привык спать днем и теперь чувствовал себя ещё хуже прежнего. Мутило, знобило, и опять болела голова. Я тихо выскользнул из офиса, дошёл до конца коридора, где стоял кофейный автомат. Скрючившись от гуляющих по коридору сквозняков, я вцепился в горячую пластиковую чашку, как в последнюю соломинку. Через силу отхлебнул кофе с ароматом помойки при овощном магазине и прислонился к стенке, потому что сесть здесь было некуда. Темное стекло шкафчика отражало мою хмурую физиономию – в отражении не очень хорошо были видны глаза, зато круги под ними – загляденье.

Сон отступил, вместо этого появилось ощущение, что кто-то выдергивает из-под меня ковер. Я откинул голову назад, на стенку и прикрыл глаза, но тут заметил, что по коридору ко мне идет Таня.

Нынешняя её прическа призвана символизировать болото – волосы выкрашены во все оттенки зеленого, уложены кочками и подколоты желтой искусственной лилией. Я засмотрелся, и не сразу въехал в то, с чем она пыталась до меня достучаться.

Верная, проверенная во всех бурях, дизайнер Таня работает с нами со времен открытия «Фишки», стойко пережив все тяготы старта малого предприятия, отсутствие заказов, задержки зарплаты и залеты раздолбая-директора без малейшего опыта работы, то есть меня. Когда наши дела пошли на лад, она пару раз пыталась свалить, но всякий раз быстро возвращалась, угнетенная долгими согласованиями, дресс-кодами и штрафами за опоздания, противными всякой творческой натуре.

Если Тане я готов прощать опоздания, прически-болота и зубовный скрежет, когда клиенты просят что-то исправить в выстраданном макете, то огненно-рыжий дохляк Гарик, от хипстерского шмотья которого за версту разит анашой, умудряется бесить меня по всем фронтам. Я бы давно забил его дыроколом, но в те моменты, когда я к этому наиболее близок, он вдруг выдает очередное гениальное решение, и я откладываю расправу на потом. А застенчивая поначалу и не в меру веселая теперь Женевьева до сих пор не имеет внятных обязанностей – я держу её за исключительную внимательность и любовь к бумажной возне.

…Следом за Таней я вернулся в кабинет, оглядел коллег, выбирая, на кого обрушить груз ответственности за очередной свой косяк, и неожиданно даже для самого себя остановился на Женевьеве.

Я опомнился, только когда она, пунцовая от возмущения, выскочила из-за стола, схватив по дороге сумку и куртку, и яростно хлопнула дверью.

– Жень! – заорал я вслед, – Жень, ну, блин!

Я обернулся к остальным, встретился с метавшими молнии глазами Сашки, с ошарашенным взглядом Гарика и обратился к Тане:

– Танюх, ну сбегай за ней, пожалуйста!

– Сам беги, – буркнула она, протискиваясь мимо меня к своему столу. – Ты ж на неё наорал.

Я выскочил в коридор. Чья-то любопытная физиономия высунулась на шум из-за дальней двери и, увидев меня, тут же исчезла. Женевьевы уже не было и в помине. Я ругнулся, достал из кармана сигареты и пошел в курилку.

Через минуту нарисовался Саня.

– Ещё уволится, – вздохнул я. – Очень вовремя!

– Ты сам-то не охренел?!

– Да я знаю, – я набрал Женевьеву, но очень скоро услышал отбой. – Ну, психанул раз, ну что теперь!

– Брось, Виталь, ты вообще стал психованный после развода!

– После развода? О, да, это был развод! Меня развели, как лоха. Меня до сих пор не отпускает это чувство, когда тебя будто что-то цепляет и тащит волоком. И знаешь, что самое удивительное? Что теперь я о нем почти жалею! Я позволил себя убедить в том, что не так уж хреново мне и было. А главное – это все могло длиться и дальше! Мне просто тупо повезло!

– Так пользуйся этим, блин!!!

Глава 8

Я решил сделать уборку. Учитывая, насколько редко меня посещает подобное желание, его появление сейчас отдавало позерством. Но, в конце концов, она отсюда выехала уже давно, значит, уже можно. Я и так постоянно чихаю от висящей в воздухе пыли.

…В книжном шкафу я обычно вытираю только края полок. Хотя, говорят, сами книги тоже нужно проветривать. Я доставал их стопками, проводил по полке тряпкой, потом ставил обратно по одной. Странное дело – каждый раз, когда я брал книгу в руки (я в этот момент вытирал те полки, что на уровне глаз, где стоят мои любимые произведения), секундной вспышкой в голове всплывало всё её содержание. В основном это были современные романы, хулиганские истории, романы-путешествия. Некоторые из них я прочёл ещё в зеленой юности, и теперь, оглядываясь назад, могу сказать, что они даже в некотором роде определили мой путь. Другие попались мне позже, но тоже оказались близки настолько, как будто их написал я сам. Я моментально вспоминал, где я их читал и каким тогда был, и оттого казалось, что я бережно ставлю на полку куски собственной жизни.

Пожалуй, более странную подборку литературы, чем у меня, сложно себе представить. Читаю я бессистемно и могу показаться жутко необразованным, если, конечно, действительно существуют люди, осилившие в школьные годы всю русскую классику, с тем, чтобы в молодости основательно взяться за классику зарубежную и с последовательным занудством штудировать её от Гомера к Мольеру и от Стендаля к Фаулзу. Я же могу долго распинаться о книге, которую никто в глаза не видел, охотно пообсуждать какой-нибудь недооцененный шедевр, заикнуться парой слов о вписавшем себя на скрижали истории классике и стыдливо сменить тему, когда речь зайдёт о Толстом или Достоевском, дочитать творения которых у меня не хватило терпения.

Я еще раз окинул взглядом книги и взял одну – достойный повод забить на уборку.

На стену в глубине утонувшей в сумерках комнаты легли слабые отсветы – за окном, где-то далеко за лежбищем крыш садилось невидимое солнце. Оно не показывалось весь день и только теперь окрасило ветрено-малиновым истончившейся слой туч на краю горизонта.

Я лежал на диване, уперев подбородок в поставленные друг на друга кулаки, и смотрел на полосатый зимний закат. Страницу я не переворачивал уже полчаса.

Я изменился за последние пять-семь лет. Или даже за последние два-три года. Вот откуда возникла эта странная ностальгия, когда я перебирал книги. Их читал другой парень, молодой и по отношению к миру наглый. Этому парню никогда бы не пришло в голову обращать внимание на чьи-то взгляды, кроме собственных, из уважения молча улыбаться, слушая откровенную херню, или компромиссно натягивать на себя приличествующую случаю маску ради какой-то туманной цели, а то и без цели вообще. Я не задумывался о том, что и как мне ответят, вываливая свои мысли, пусть даже друзьям, ни фига со мной не согласным. Что примечательно, друзей у меня тогда было больше.

Тогда я был собой. А теперь я непонятно кто.

Я не знаю, как я проглядел это превращение в тыкву. Вначале веришь, что становясь старше, станешь умнее, сильнее, увереннее… А по факту на тренировку ума идет печальный опыт, нарастающие сомнения обгоняют уверенность, силы обернулись в злость, которой выжигаешь себя изнутри за эти сомнения. А мелкие страхи сложились в одну большую баррикаду на пути.

Я просто сдулся, позволил потоку подмыть подо мной песок и унести себя с берега. Все это время я занимался тем, за что раньше мог бы себя только презирать. Я выдумывал себе работу, чтобы коротать вечера в пустом офисе, женился, в глубине души ненавидя невесту за это свое решение, разводился, притворяясь, что мне тяжело. Притворялся не для неё – для самого себя, чтобы не считать себя тем, кем все равно стал. Я мерил жизнь прожитым временем, делил дни на выходные и рабочие, четко понимая, что можно в первые, и чего нельзя во вторые. То есть по всем симптомам это был уже не я.

Глава 9

К вечеру поднялся ветер, швырявший в стены и окна заряды мокрого снега. Получив свою порцию по роже, я потушил окурок и вернулся в комнату, где оказался тут же припахан к переноске мебели.

На ёлку накрутили три или четыре разных гирлянды и уйму мишуры, отчего она даже при погашенной люстре заливала светом всю комнату. На моем столе ждали своей участи полтора десятка бутылок. На кухне Таня и Анюта, подруга Макса, напевая какую-то новогоднюю попсу, синхронно стучали ножами и возводили на блюдах горы бутербродов, а Карась с обреченным видом чистил картошку. Стоило заглянуть туда на минутку за какой-то фигней, как мне вручили нож и копченую рыбину, а девчонки под разными предлогами слиняли к зеркалу.

…Сашка сидел на ступеньке рядом с моей дверью и наблюдал, как я медленно ползу вверх по лестнице, глядя себе под ноги, из-за чего я и заметил его в последний момент.

– Привет! Мы что-то забыли сделать?

– Мы, по ходу, забыли, какой сегодня день!

– С наступающим, – буркнул я. Маячившее на дворе последнее утро декабря, белое и унылое, не располагало к веселью. Как и все, что ему предшествовало.

– А еще мы забыли, что встречаем Новый год у тебя. Но я вовремя вспомнил и приехал помочь подготовиться. Я всех уже обзвонил и пригласил к тебе! Ты рад? Ну, у тебя еще будет время обрадоваться. Давай, погнали за жратвой, всюду очереди!

Саша, как всегда, оказался прав – именно вечериной и надо было ударить по депрессняку, вызванному долгожданным, но малоприятным походом с Настей в ЗАГС – на сей раз за разводом. Я не собирал у себя друзей уже целую вечность, и сейчас именно их присутствие заставляло меня шевелиться, суетиться, накручивать себя для праздника, который я бы и не заметил, останься я один.

Саня, Андрюха, Таня, Макс с Анютой, Карась с Диной, Данька с Машей, Димас… Под жизнерадостные частушки «Здоб-ши-Здуб» мы вырываем друг у друга кастрюлю «оливье» и посыпаем хату мандариновыми шкурками, ржем и в последнюю минуту ловим опасно кренящуюся елку, и мне легко удается забыться в этом праздничном хаосе знакомых, привычных, да и вообще родных лиц.

…Многоцветное мельтешение на экране сменилось видами заснеженного и спящего в черноте предновогодней ночи Кремля.

– Ключ на старт! Виталя, президент уже балакает, распечатывай шампунь!

– Дорогие россияне…

– А где штопор?

– Это был трудный год…

– Не то слово, дайте штопор!

– Он был отмечен значимыми событиями…

– Латыш, ты разучился праздновать! Какой, на хрен, штопор! Дай сюда, я вторую открою!

– Но трудности не могут сломить нас…

– Только цельтесь не в меня!

– И не в люстру, плиз!

Чпок!

– Мы готовы к новому…

– Подставляйте!

– Оставим в прошлом году…

– В прошлом!

Часы выдержали театральную паузу и ударили в первый раз.

– Желания загадывайте! – завизжали девчонки, разводя на тарелке целый костер из бумаги.

Второй удар. Часто-часто мерцает ёлка. Потрескивают свечи. Друзья молча замерли со стаканами, перебирая в голове прошлое и будущее. Этот момент неизменен, где бы он меня не застал. Глядишь на чёрный циферблат, и звон колокола отмечает каждую проносящуюся в мозгу мысль. Но желание у меня будет одно: похоронить в прошлом этот тяжёлый затянувшийся год обломов и обманов, забыть всё, забыть, наконец, к чертям эту Ксюшу, потому что сколько можно…

Одиннадцать!

Я хочу, чтобы Ксюша была со мной.

– С Новым годом!!! – бокалы со звоном и треском сходятся над столом; расплескав друг на друга половину шампанского, мы обнимаемся, все разом что-то говорим, не слушая друг друга, и пляшем под гимн на диване. А когда мы похватали куртки и припасенные петарды и высыпали на набережную Обводного, небо уже сияло и грохотало над всем каналом. И этот грохот от вспыхивающих и рассыпающихся под облаками разноцветных планет и фонтанов окончательно заглушил бубнящий в голове надоевший монолог.

Когда все уже обменялись дежурными бутылками, коробками конфет, свечками, книжками и неликвидом магазина «Приколись и делай ноги», из-под ёлки вылез Макс:

– Так, а для хозяина сей гостеприимной норы у меня есть особенный презент!

Я, уже получавший от Максима именную бейсбольную биту, тапки с рогатыми головами оленей, самопальный абсент и коробку на сто презервативов, не на шутку насторожился.

– Я уже вижу что-то красно-белое!

– Извини, цвета не наши! Но ты за него поддавливаешь, я знаю! Из-за Шкртела³, – и Макс вручил мне «розу» «Ливерпуля».

Я развернул шарф. Белым по красному шла надпись «You’ll never walk alone»⁴.

– Мы с тобой, Латыш. Мы с тобой всегда, – обняв меня за плечи, вполголоса прокомментировал Максим. – Гулять в нем по улице не обязательно, но ты хотя бы просто повесь на стенку и читай иногда, что тут написано.

***

Я засыпал и просыпался, выходил пускать фейерверки, садился с друзьями за стол, мыл посуду, играл в карты и «мафию», готовил закусь, спасал от гостей кота и даже играл им на гитаре, не задумываясь, как это звучит. О чем-то спорил, пил, смеялся… потом снова приходил сон.

Между двумя пробуждениями друзья разошлись, и когда я в очередной раз открыл глаза, в квартире я был один. Провожал ли я их, помнил ли, как они уходили? За окном всё это время бушевала метель, и сейчас с улицы доносился тихий тоскливый вой. На фоне мутного от снега окна чернел, сонно мигая огоньками, островерхий силуэт ёлки. Навскидку было то ли 11 утра, то ли часа 4 вечера – день снежный, тёмный, не определишь времени. Я перевернулся на живот, нежно обнял подушку…

– Виталик, не засыпай, пожалуйста, я хочу с тобой поговорить.

Меня будто кольнули иголкой в спинной мозг, я дернулся и подскочил на постели. Комната была пуста. Я не сразу в это поверил. Тот же гаснущий день в прорехе между шторами, серовато-голубой свет, постпраздничная разруха и тёмная ёлка. Мне было немного не по себе: я поднялся и обошёл всю квартиру, чтобы убедиться в своем одиночестве. Настин голос больше не тревожил меня. Или это была не Настя?

Я нашёл свои штаны, закинул постель одеялом, включил ящик на какой-то глупый новогодний концерт. Заглянул в холодильник. На полках выстроились бутылки растительного масла и кетчупа, пакеты с майонезом и сливками, банки с соусами и даже фляжка с манговым сиропом – и ничего из того, что можно было бы всем этим заправить.

Вылезать за продуктами было лень, и я решил заказать пиццу (судя по горе плоских коробок, сваленных рядом с мусорным ведром – не первую). Ну да – сегодня уже третье января.

…Машина медленно тащилась по наезженной темной колее, сквозь унылый мелкокалиберный снегопад. Водитель попытался свернуть во двор, наехал на сугроб, снова сдал назад и со второй попытки вполз в подворотню. Я, особо не спеша, прошёл через всю квартиру на кухню, как раз, чтобы увидеть, как тачка тяжело вываливается из арки и долго елозит вперед-назад, прежде чем вписывается между машинами соседей. С коробкой пиццы и пакетом с пивом в руках из неё вылез Диего – паренек из «молодежки» – подосновы, хорошо знакомый мне по бару и по сектору.

Я нажал кнопку на домофоне, налил воды в чайник и включил его, и распахнул дверь на лестницу как раз, когда Димка вскарабкался на мой четвертый.

– Привет! Ты что, водить разучился или уже накатил утром?

– О-па, Латыш! С наступившим! Да, погода дрянь…

– Проходи, раздели со мною завтрак. Сам-то ешь то, что развозишь?

– Ваще полдник у нормальных людей! А ты думал? Отгрызаю от каждой пиццы по куску, а потом склеиваю её сыром.

– Падай. Пиццееды подождут.

– Спасибо. А ты у меня сегодня последний на доставке. Так что с удовольствием.

– …Да не только сейчас. Блин, как сказать-то? Вот раньше все куда-то стремились, ДнепроГЭСы всякие возводили, пятилетки за три года выполняли, и не для себя, а ради какого-то будущего, далекого, даже не своего! А сейчас как-то стухли, расселись по офисам и успокоились.

– Ты не жил в те времена, – деликатно  напомнил я, с усилием проглотив вставшую поперек горла от таких новостей пиццу. – Может, все немножко не так было.

– Да какая, к черту, разница, как было! Главное – красивая легенда живет! Я хочу, чтоб про меня потом тоже была красивая легенда, типа – он стремился, боролся, добивался! А не развозил пиццу, лазал с дружками, работал-работал-работал и сдох!

– Ну, ты подыхать-то не торопись под грузом пиццы, а попробуй для начала записаться куда-нибудь на БАМ – может, там ещё кто ковыряется?

– Не, я на БАМ не хочу. Я просто хочу иметь стремления, но не такие, чтобы типа на квартиру заработать или кем-то стать, а…

– Общественно-полезные.

– Да.

– Хочешь воспламениться какой-нибудь светлой идеей?

– Да, но те идеи, что пока подкидывают, мне не нравятся. Они недостаточно светлые. У них жирная, тёмная тень. А ты? Неужели у тебя никогда не возникает желания что-то сделать для мира?

Я стал вспоминать. Вспомнил, как пару раз помогал рисовать баннеры для перформанса на «вираже», и как один раз сажал деревья на субботнике. Больше память ничего не подсказывала, а на попытки найти в прошлом что-то вроде идеи штурмовать космос или изобрести лекарство от рака вообще отозвалась обиженным молчанием.

– Нет, идею я тебе не подскажу. Хотя, знаешь что? Ты её придумай сам и сам воплоти. Это лучше, чем какая-нибудь многолетняя и многомиллиардная стройка, которая потеряет смысл прежде, чем закончится.

– Нет, не лучше. Я хочу участвовать в чем-то большом и важном. Чувствовать себя его частью. Частью чего-то, что я бы никогда не осилил один. Понимаешь? В смысле, понимаешь, в чем кайф?

– Не понимаю. Я бы чувствовал себя винтиком, гайкой, шайбой…

– По твоему мнению, это плохо, когда речь идет о чем-то грандиозном?

Я улыбнулся:

– Мое мнение обычно никому не нравится.

– Вот от этого-то мне и грустно. Правильно говорят, что сейчас люди разобщены. А все потому, что все стали настолько сложные, что тусят сами по себе, и нет никакого единства.

– Странно, что человеку, который ходит на «вираж» Петровского не хватает единства!

– Ну, знаешь… Кто бы говорил. Ты ведь и сам, между прочим, не все заряды поддерживаешь!

Старая история, когда меня пропалил за молчанием шибко рьяный паренек как раз из объединения Диего. Неужели у них все объединение такое?

– Я не поддержал один-единственный заряд, с которым был не согласен. За меня никто не будет решать, что мне заряжать, а что нет.

– Вот видишь. Ты не можешь прийти в согласие даже со своими товарищами-фанатами! Если для тебя принципиально важно иметь исключительное мнение по любому поводу, ты не боишься, что в конце концов останешься со своими мнениями один?

Глава 10

– Привет передовикам потребительского очковтирательства!

– Как ты это выговорил после праздников-то… – буркнул я, глядя на жизнерадостную и пунцовую от мороза физиономию Макса. – А тебе и работы нет?

– Да у меня сегодня авария была в центре, ну заодно и прогулять решил чуток! Как дела идут, много лесов перевели на макулатуру?

– Да хреново! Клиенты будто до сих пор лежат под елкой лицом в салат. Аренду повышают… Тут еще повестка в суд пришла…

Макс присвистнул:

– Ты-то как умудрился вляпаться?

– Да хачик один перед новым годом хотел заказать раскрутку своего ресторана, а Виталя его послал, – ответил за меня Саша.

– Я не послал. Я в этом кабинете не посылаю никого и почти никогда. Я просто отказался этим заниматься.

– А тот накатал жалобу в суд – директор рекламного агентства из межнациональной ненависти отказался меня обслуживать!

– Как амеры прям!

– Ну, здесь не Америка, и пусть на этот раз это сработает на руку нам, – заметил Саня.

– Я бы не очень на это рассчитывал! – фыркнул Максим.

– Да я выиграю, – не очень уверенно отозвался я. – Он хрен что докажет, а мне и доказывать не надо.

– Однако ближе к тридцати ты перешел в новый формат и уже доказываешь что-то уже в суде, а не на кулаках! – заметил Макс, откидываясь на спинку кресла и с хитрым прищуром глядя на меня.

– Правильно, а то и не дотянешь до тридцати-то, – вставил Сашка.

– Да не, вряд ли. Скорее всего, однажды, лет через семьдесят, от игры нашего любимого «Зенита» я прямо на секторе словлю инфаркт. Я, между прочим, с лета ни разу не дрался. И, знаешь, не жалею! Я и тогда б не стал, если б на нас не прыгнули. Я вообще драться не очень люблю.

– Будто я люблю! – хмыкнул Макс. – Это суровая необходимость! И не важно, где ты дерешься – на словах в суде или на кулаках в переулке. Суть одна – не будь жертвой! Бей первым. Пострадавших никто не жалеет. Пострадавшие всегда сами во всем виноваты. Чем человек слабее, тем больше он виноват. Если он молодой, то он кругом виноват! Потому что с пещерных времен изменилось не так уж много. Инстинкты остались те же. Особенно инстинкт пинать слабого и оправдывать сильного, чтобы и тебе от него не прилетело.

Запищала напоминалка в телефоне раздолбая Гарика. Раздолбайство не мешало ему со всей ответственностью подходить к обеденному перерыву. Женевьева и Таня ушли в закусочную следом за ним.

– Как днюху отмечать планируешь? – поинтересовался Макс.

– Соберемся у меня или где-нибудь. А потом уеду. Не знаю пока, куда. В Прагу, скорее всего. Той зимой еще хотел, думал Ксюшу прихватить. Но тогда сорвалось, а теперь… теперь она вряд ли захочет поехать.

– Виталь, я давно тебе хотел сказать – завязывай ты думать об этой Ксюше. Ты так скоро крышей поедешь. Ну не будет уже ничего! Сколько лет вы уже знакомы? Ещё до того, как начался этот невразумительный роман? Пять? Шесть? («Пять», – буркнул я). Если сразу не склеилось, то дальше уже бесполезно откачивать эти дохлые отношения! Чем дальше, тем меньше ты помнишь. А поскольку память первым делом отсеивает негатив, то, пережевывая эти светлые фильтрованные воспоминания, ты всё больше жалеешь о том, что было. Оправдываешь её, потому что хочешь вернуть прошлое. Но ты не вернешь.

– Может быть. Но я ничего не теряю.

– Ты теряешь время. Может быть, свое лучшее время. Забей болт и живи дальше! Из-за неё ты нормальных баб не видишь.

– Я вижу. А ты видел, к чему это привело.

– Сань, подключайся! У тебя на глазах человек хренью страдает, а ты уткнулся в свой комп.

Саша выглянул из-за монитора.

– Если тебя с нею связывает хоть что-то ещё, кроме секса и футбола, можешь смело на ней жениться!

– Что скажешь, Латыш?

****

Напряжение в сети скакало, и время от времени тусклый свет становился ещё тусклее, отчего в углы ложились серые тени. Я ещё не пробыл дома и часа, а мне уже хотелось уйти отсюда куда подальше.

Книжка не лезла в голову. Я то бесконечно читал одну и ту же строчку, то пробегал взглядом целые абзацы, не попуская их через мозг, теряя нить повествования. Я закрыл книгу и покосился на гору грязной посуды в мойке. Потом, стряхнув в мусорное ведро подгоревшее рагу, добавил к ней еще пару тарелок, заварил кофе и подошел к окну.

Дом напротив, увешанный громадными сосулями (неологизм от губернаторши. Оно и верно – уменьшительный суффикс тут ни к чему), будто осел в землю под тяжестью снега на крыше. За ним снеговыми горами сгрудились облака. Дымила невидимая мне труба теплоцентрали и густой розовый дым резал пополам морозную черноту. Я отхлебнул кофе и удивился тому, как быстро он остыл.

В этот момент свет погас. Глухая темнота вспыхнула за стеклами домов на той стороне улицы, и несколько секунд передо мной стоял, дыша холодом в лицо, мрачный призрак блокадного города, который неохотно исчез, когда лампочки вспыхнули снова.

Если мне и прежде было неуютно, то теперь все во мне умоляло «пойдем отсюда!». Конечно, мороз минус двадцать два, но ведь можно просто покататься на машине. Свет снова моргал, с лестницы тянуло дымом какой-то ядреной «Примы». Тьфу, черт, не могу больше! Если можно уехать, зачем заставлять себя терпеть? Я натянул джинсы и свитер, накинул дубленку, взял ключи… Кот появился в дверях, непонимающе и недовольно глянул на меня и уплелся назад в комнату.

На первом этаже парадного я увидел то, чего давненько уже не видел – заросшую густым инеем входную дверь. Сел в машину, немного прогрел мотор, выехал на улицу и остановился. Никуда не хотелось. Но все окна снова разом погасли, и подгоняемый их темными взглядами, я нажал на газ.

Глава 11

Девушка пела, прикрывая глаза, меняясь с каждым выдыхаемым ею звуком. У неё был чуть надтреснутый приятный голос, французские слова песни птицами срывались с её тёмных губ. Она закидывала голову назад, выгибалась, её длинные руки извивались и ломались, и я не представлял, как ещё можно двигаться, исполняя эту песню.

Она, стоящая у микрофонной стойки, на притулившейся в углу зала маленькой сцене, заполняла собою всё – умолкли разговоры, затаились официанты, стих стук вилок о тарелки. Есть сейчас было настоящим кощунством, слов всё равно никто не стал бы слушать. Это были её минуты.

Ресторан полон, за столиками теснятся компании, и только за моим у самой сцены свободно. Я давно закончил ужинать, сижу, откинувшись на спинку кресла, вытянув под столом ноги и насыщая окружающее пространство табачным дымом, не отрываясь смотрю на неё. Впрочем, нет – иногда закрываю глаза, и тогда всем моим сознанием целиком владеет её голос.

Её изящное тело обтягивало короткое чёрное блестящее платье, лицо обрамляли длинные гладкие волосы с чёлкой до бровей. Песня закончилась, волшебство оборвалось, и в этот же момент воображение заработало в привычной для себя манере. Я попытался вытряхнуть из головы плоды его бурной деятельности, но в этот момент девушка попрощалась со слушателями и скрылась за баром.

– Вы прекрасно поёте. Я слушал вас весь вечер.

– Спасибо, – рассеянно отозвалась она.

– Вы позволите угостить вас кофе или коктейлем?

Она резко вскинула голову, бросив на меня пронизывающий взгляд. Конечно, ей это предлагают каждый вечер, и её это уже наверняка достало. Но вспыхнувший было в её глазах гнев тут же исчез. Не на что злиться. Просто кофе. Или просто коктейль. Ничего лишнего.

Мимо прошли двое хорошо поддатых мужчин, плотоядно покосились на неё. Она отвернулась и тихо покачала головой:

– Не здесь.

Мы вышли на ярко освещённое крыльцо ресторана, за пределами которого царила чёрная, непрозрачная зимняя ночь, пронзённая белыми иглами заиндевевших ветвей. Я оставил певицу, кутающуюся в пальто, на пятачке у входа и направился к стоянке. Последний виски я запил двумя чашками «американо» и теперь вполне мог сесть за руль. Мой «опель» оказался зажат между «лексусом» и «инфинити», и я, отчётливо чувствуя спиной её взгляд, сел в машину, подкатил к крыльцу, вышел и открыл ей дверцу. Она улыбнулась и, шутливо жеманясь, грациозно опустилась на переднее сидение.

Я притормозил у полуподвального бара на той же улице.

– Здесь?

– Если ты не против, давай где-нибудь на Петроградке остановимся? Упс, – она смущённо сжала губы, – я успела перескочить на «ты».

– Тем лучше!

По заснеженному Троицкому мосту мы добрались до Петроградской стороны.

– Шумно здесь. Или сойдёт?

Она кивнула. По углам заведения расселись две или три компании, но у стойки, освещенной узкими, как перевернутые бокалы, зелёными лампами, было пусто. Я взял из её рук пальто. Под ним оказался длинный вязаный кардиган, почти полностью скрывавший её блестящее платье. Она торопливо сняла и его тоже, но потом, поежившись и нерешительно оглядевшись, надела снова.

Мы заказали выпивку, после чего на несколько секунд повисло неизбежное молчание, которое первой нарушила она.

– Витя… э-ээ Виталик…

– Друзья зовут меня Латыш.

– Латышу надлежит быть высоким блондином! – улыбнувшись, заметила она. Впрочем, без укора в том, что я не высокий и не блондин.

– Это от фамилии.

– Ты всегда так вечера проводишь?

– Нет. Но и не слишком редко. А что? – надеюсь, она сейчас не начнёт строить выводы вслух.

– Да так… Ты так уверенно выбрал, куда ехать. А как называется это место?

– «Чёртово болото». Люблю его именно за название. По крайней мере, честно.

Бармен поставил перед нею «дайкири», передо мной – «манхэттен». Беседа затухла, не успев разгореться.

– Сейчас всё будет! – ответила на мои мысли Марго (мы все же сообразили познакомиться, перед тем как выпить). – Главное говорить о чём-то, а отвечать можно и невпопад. Ты под этой лампой зелёный, как Шрек.

– Зато не выгляжу занудой. Почему ты со мной поехала?

– Снегу много. Что ты делал до этого?

– Разводился, лечил головную боль, думал об одной девушке. Ты понимаешь, о чём поёшь?

– С пятого на десятое. Я плохо знаю французский. От кого ты скрываешься?

– От зимы и от людей, которые мне не звонят. А ты? От прошлого?

– А также от настоящего.

– Разве сейчас не настоящее?

– Нет. Оно там, за дверью, поджидает нас. А мы сидим в болоте, как партизаны.

Мы пересидели две из трёх весёлых компаний, много чего переговорили и выпили и, когда вышли из бара, часы успели досчитать до половины третьего пополуночи.

Я довез её до угла Малого проспекта, откуда виднелась фабричная кирпичная труба. Настойчиво отказавшись от моих предложений подвезти её ближе к дому, она пропала в снежном тумане улицы.

Глава 12

«Если бы сейчас было лето, я сказал бы, что вот-вот пойдет дождь», – подумал я, не отрывая глаз от монитора. Электрический свет действительно стал желтее, а со стороны ему не было никакой помощи – за огромным окном низко над городом клубилась мокрая предгрозовая темнота.

День прошёл, только его и видели. Один из тех, что нипочем не вспомнишь, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. Память не заморачивается и их хранением, словно на них стоит пометка «после прожития сжечь».

Сегодняшний спас Макс. Он вломился в нашу офисную нору так, что дверь жалобно крякнула петлями, которых едва не лишилась, а остановить его смогло только самое удобное клиентское кресло, сгодившееся в качестве отбойника. Причём в руке у него уже дымился огромный картонный стакан чая с нашей кухни на этаже – Макс пришел потрендеть и деликатно давал понять, что в ближайший час его выставить не удастся.

– Опять работу прогуливаешь?

Макс покачал головой и продемонстрировал руку в лангетке.

– Сачкую на законных основаниях. Хоть наш начальник участка и орет, что меня уволит, каждый раз, когда я что-то себе ломаю или разбиваю.

Приглушенное фырканье, как при стереоэффекте, раздалось со всех сторон – даже раздолбай Гарик нырнул за свой ноутбук, и ирокез на его макушке трясся.

Макс удивленно огляделся.

– Чего они?

– Помнишь, после Махачкалы у меня рука была сломана, костяшки на обоих кулаках в хлам и глаз подбит? А у нас тогда клиентом была сеть медицинских клиник, там баба была руководитель. Такая вежливая и строгая, как английская королева. И еще с нею таскался какой-то их начальник – такой суровый въедливый мужик. И вот прикинь: я все встречи перебросил на Саню, сам сижу, держу под глазом компресс, и тут эти двое внезапно подваливают. Женька их в холле увидела входящими в лифт, обогнала по лестнице, но мне деваться уже некуда – они идут по коридору! Так пока они с Саней беседовали, я в этом шкафу сидел.

– Тебе повезло, что тогда было лето! – давясь смехом, вставила Женевьева.

– Ага. Хотя на женщине этой и была какая-то курточка, и больше всего я боялся, что она решит повесить её в шкаф!!!

Макс согнулся пополам и захохотал.

– Ну, как твой суд? Выиграл?

– Выиграл. Уйму крови у меня выпили. Хорошо, адвокат толковый оказался, хоть и взял нехило за одно-то заседание.

– Только Виталик так может, – улыбнулась Таня. – Вместо того, чтоб принять заказ и заработать, поднять бучу, судиться, раскошелиться сам и этим гордиться.

Максим усмехнулся.

– Вот такой вот у меня коллектив, – я развел руками. – Никакой субординации!

– Если бы в «Фишке» была субординация, – не поднимая глаз от бумаг, заметил Саша, – то сегодня ты бы тут застал только приставов, озверевших клиентов и веревку, спускающуюся в окно до тротуара.

– Виталик Алексеевич, вас к телефону! – крикнула мне Женевьева и, озарив лицо корпоративной ухмылочкой, через два стола и проход швырнула в меня трубкой.

– Уволить бы вас всех, – вздохнул я, ловя её.

Поговорил, открыл ежедневник, сделал запись. Написал на кислотно-зеленом стикере «19 янв. заглянуть в ежедневник!» и приклеил его на комп.

– Саша, напомни мне, чтоб я завтра подготовился к встрече послезавтра.

– Он всегда так делает? – спросил Макс Сашу.

– Всегда. И слава богу. А то будем разбрасываться клиентами, и не будет ни шиша,   – Саня хрюкнул,   – как у Латыша!

Макс снова заржал, поскольку слышал Сашину любимую хохму впервые, хотя повторял он её в среднем раз в неделю.

Глава 13

– Меня теперь так часто называют циником, что я сам, в некотором роде, признал за собой такую черту. Чтобы от тебя отвязались всегда лучше прикинуться законченным циником. Но по мне – уж лучше цинизм, чем лицемерие, которое сейчас стало настоящим стилем жизни.

– Лицемерием мир страдал со времен своего сотворения. Для тебя это открытие? Разве в нём появилось что-то особенное?

– Единообразие мыслей: прекрасное – прекрасно, ужасное – ужасно. Фальшивое участие, прикрывающее любопытство… фальшивый патриотизм, который маскирует озлобленность, фальшивая толерантность, прячущая трусость, фальшивые стремления, потому что стыдно за настоящие… Помнишь, в детстве делали игрушки из папье-маше – кусочки газет в несколько слоёв на клею, а внутри она пустая.

– Да? Но есть люди, на которых посмотришь и думаешь – ну неужели так сложно соврать, чтобы не демонстрировать всем, какое ты дерьмо на самом деле?

– Это просто тяга к комфорту.

– Нет. Это тяга к сохранению своей психики. Чтобы всё не казалось слишком безнадежным.

– А не лучше всё же знать, кто рядом с тобой обитает, чего хочет и способен ли подложить свинью, если представится такая возможность?

Марго обернулась и медленно обвела взглядом зал, в голубоватом мареве которого скользили силуэты.

– Знаешь, зачем, по-моему, люди ходят в ночные клубы? Именно за этим. Никто ничего ни о ком не хочет знать. А здесь так долбит музыка, что никакие серьёзные разговоры вести невозможно. Что сегодня так тихо?

Как раз в этот момент заиграла моя любимая, божественно длинная «Калифорния». На танцпол потянулись парочки, и я, поскольку уже достаточно расслабился, соскочил с барного табурета, сдёрнул с такого же Марго и утащил в центр круга.

Стоило мне её обнять, как меня внезапно потянуло к ней. Я уже заглядывал ей в глаза и улыбался абсолютно недвусмысленно, прижимался к ней всё теснее… Она немного отстранилась, но не сразу, и мои намерения понять, я думаю, успела.

– Ты знаешь, вообще-то я замужем.

– Я уже догадался.

– И что, это ничего не меняет?

– Меняет, конечно. Никогда прежде не уводил чужих жён!

– У тебя всё впереди… А ты и вправду циник!

– Да ладно! А я-то считал, что это романтика…

Сквозь последние аккорды песни уже прорывалось монотонное клубное туц-туц-туц. Марго сделала шаг назад.

– Мне надо отойти.

– Мне тоже.

Она скрылась в направлении лестницы, а я пошел в чил-аут. Туда доносились все звуки с танцпола, но зато никого не было. Чил-аут был стилизован под библиотеку с книжными шкафами, кожаными диванами и камином, где подрагивали электрические отблески. Я устроился в глубоком кресле, вытянул ноги, запрокинул голову назад, на мягкую спинку, уставившись в тусклый светильник, а потом закрыл глаза.

Что я снова делаю? Зачем?

Напряжение в теле спадало медленно – в икрах, в подкошенных алкоголем коленях, под ширинкой, в пустом желудке… Только голову никак не отпускало. Мысли покинули её, и лишь одна – невнятная и потому самая дискомфортная ещё блуждала по закоулкам мозга.

Я поднялся, подошёл к окну. За ним отвесно падал тяжёлый мокрый снег, ложась на освещённые прожектором машины, а дальше начинался тёмный двор. В ближайшем крыле длинного дома не светилось ни единого окна. Я почувствовал, как я устал. За спиной раздался стук каблуков – в «библиотеку» вошла Марго. Я молча взял её за руку и повел к гардеробу.

Ночь была сырой. Снег, едва попав на одежду, на волосы, на любую поверхность, превращался в воду. Частые капли чертили кривые траектории на окнах машины, дворники бессмысленно размазывали их по лобовому стеклу, еще больше ухудшая видимость. В мутной серо-синей субстанции ночи угадывались грозные силуэты домов. Где-то впереди маячила оранжевая мигалка снегоуборщика.

– Так куда едем? – не оборачиваясь, во второй раз поинтересовался бомбила.

– Куда едем? – это уже я – Марго.

– Куда хочешь, – разделяя слоги, отчеканила она, глядя перед собой.

Ну и ладно. У меня, правда, родился ещё один вопрос, но задавать я его не стал.

– На Подольскую.

Всю дорогу я мысленно отпихивался от неуклонно атакующего сна. В десяти сантиметрах от меня происходили какие-то сложные мыслительные процессы, параллельно которым её пальцы отстукивали «морзянку» по сидению.

– Приехали.

Марго молчала и не смотрела на меня.

Я вылез из машины, минуту стоял у раскрытой дверцы. Она не двинулась с места. Понимал, что надо что-то сказать, но она отвернулась к окну. Ну и чёрт с тобою.

Я сунул водителю пятихатку в окошко.

– Девушку отвезите, куда попросит.

Холодно попрощался с ней, Марго что-то пробормотала в ответ. Закрывая дверцу, я услышал, как на вопрос таксиста она сдавленным голосом ответила: «На Дворцовую».

И к лучшему, что она со мной не пошла – я еле тащу ноги, не столько поднимаюсь, сколько подтягиваюсь за перила. Этажи выше третьего погружёны во мрак, только в слабом сиянии из-за окон блестят капли на стеклах. Отвратная сегодня погода; и чего её понесло на Дворцовую, она же живет на другой стороне…

Ответ был настолько же малореален, насколько и очевиден. Пропуская ступени, я скатился по темному пролету и дальше вниз. Слава Богу, ключи от машины в куртке. Пришпорив всех лошадей своего «опеля», я за несколько минут домчался до набережной. Такси не было и в помине, зато я сразу же увидел её – она уже приближалась к середине реки.

«Чёрт, что я делаю?» – отвлечённо и в который уже раз подумал я, забираясь на мокрый каменный парапет. С тех пор, как на Неве встал лёд, не прошло и недели. Я спрыгну, и он провалится. По нему можно идти, но он не выдержит удара. Я прыгнул, спружинившись. Лёд внизу намерз буграми, на него намело липкого снега. Бежать среди торчащих, сросшихся в торосы, льдин было нереально, и я просто шёл насколько возможно быстро за маячившей впереди женской фигурой.

В морозные зимы моего детства мы, забив на родительские запреты, бегали по льду каналов, Фонтанки, да и Невы вблизи берегов. Но хотя я достаточно худой, во мне всё же не те 30 кило, да и к центру реки у меня уже тогда хватало ума не шастать.

Лёд под ногами стал тоньше – не знаю уж, какие рецепторы подали мне такой знак. Марго впереди стала забирать вправо. Она явно намеревалась обойти полынью, не собиралась она в ней топиться. И хотя я в душе не чаял, что погнало её ночью на невский лед, болезненно остро понял, что если один человек идиот, другому едва ли стоит мешать ему в этом.

Теперь я уже чувствовал подо льдом течение. По левую руку чернела полынья. Я сбавил шаг. Мне уже было плевать на Марго, я пожалел, что помчался за нею. До участка прочного льда вдоль берега Петроградки оставалась несколько сотен метров. Не знаю почему, но я боялся кричать. Ведь это нужно было сделать уже давно! Я окликнул её. Марго обернулась.

Её лицо помертвело, она застыла, как вкопанная. «Уходи оттуда!!! Назад!» – срывающийся на нечленораздельный визг, её крик прорезал ночную тишину. Стараясь не слишком резко переносить вес с одной ноги на другую, я двинулся к ней. Эта дуреха, напротив, не шевелилась, и я видел, как темнеет снег у неё под ногами. Я даже загадывал мысленно, что произойдёт быстрее: наружу прорвется вода, или я всё же доберусь до Марго? Снег стал всхлипывать под моими шагами, видимо, успел подтаять. Оставалось десять шагов… Лед будто пульсировал под давлением воды. Семь шагов… Если не удастся, нас никто никогда не найдёт, течение здесь мощное… Три шага… Я схватил её за руку и потащил назад.

Возвращаться было в тысячу раз хуже – ведь теперь я вел ещё и Марго, – и пару раз ледяная поверхность реки проседала под нашим весом, и каждый раз эта секунда была похожа на падение вместе с лифтом. Тупой непроходящий страх отпустил лишь тогда, когда мы добрались до крепких ледяных глыб, образовавших корку вдоль берегов, а ещё через сотню лет мы оказались у лестницы и наконец-то ступили на гранит.

– Дура безмозглая, …! – я выругался. Честно говоря, у меня чесались руки, но я ограничился тем, что сильно встряхнул её за плечи.

Её лицо было мокрым – всю дорогу я слышал, как она позади хлюпала носом, но меня это ни тогда, ни сейчас не особенно трогало.

– Какого тебя сегодня понесло на лед?!

– Не сегодня.

– ?

– Я возвращаюсь так уже во второй раз.

Она закрыла лицо руками в перчатках и зарыдала.

– Ты к-куда? – икая, выдавила она, когда я впихнул её на переднее сиденье и сел за руль. В ботинках хлюпало, сигарет в машине не нашлось.

– Отвези меня домой.

– Утром отвезу.

– Чего ты хочешь?

– Уж не тебя, не переживай! Мало ли – вдруг чужая дурь передается половым путем, – и, поймав её взгляд в зеркале, буркнул. – Выпить я хочу! Замерз. И фиг знает, что сейчас делать.

Куда ехать, какое место может быть в это время не слишком людным и бухим, а главное – открытым, я не знал, поэтому ничтоже сумняшеся порулил к «Тиролю», надеясь, что наши (в частности, Ксюша) до четырех утра пятницы там не зависают. Все ещё как будто начинало светать, но я знал, что эта подготовка к рассвету будет бесконечно долгой.

Остановившись у освещенного тусклым зеленым фонарем входа в «Тироль» я повернулся к Марго:

– Почему?

– А ты знаешь, как тяжело одной?

– Ты же замужем.

– Это не так уж много значит. На самом деле, я одна. А скоро могу остаться совсем одна.

– Ну и что? – фыркнул я. И меня вновь передёрнуло от её ответа.

– Это самое страшное, что может быть.

Я фыркнул.

– Я тоже один. Я недавно развелся, а любимую женщину не видел несколько месяцев. Однако я пользуюсь мостом.

– Ты мужчина.

– А ты трусиха и слабачка. Всё, хорош разводить сырость, пошли греться.

– Привет, Катюш! Давай, мне кофе с коньяком, этой барышне коньяк с кофе. А из еды есть что-нибудь?

– С кухни уже ушли все. Картошка фри с наггетсами есть, будешь?

…– Днем я пою с детьми в музыкальной группе детского садика, вечером – в кабаках. Но для своего – я работаю уборщицей в том же садике. Когда я в первый раз попробовала петь, я по дурости сказала ему правду.

Она помолчала немного, царапая вилкой по ободку тарелки.

– Может, тебе просто стоит поехать к нему сейчас?

Она покачала головой.

– Всё уже рухнуло. Всё начало рушиться еще задолго до того случая. Он не устраивал скандал, нет. Раз я пою за деньги – значит, я хочу легких денег, мне лень работать по-настоящему. Пою в ресторане – ищу клиентуру. То есть практически в шаге от выхода на панель. Логика! Он просто сказал, что такая женщина не имеет права воспитывать ребенка. И я испугалась. И забросила это, хотя денег порой даже на автобус не было. Я по полтора часа зимой с ребенком шла утром в свой садик. Я все поступки в жизни разложила по полочкам – это он одобрит, это он не одобрит. Что он скажет, если я в его присутствии включу эту песню? Не будет ли скандала, если пойду в гости?

Он считает, что я живу для него. Ну и, может, чуть-чуть для сына. Когда он хочет меня запугать, он грозится уйти. Он грозится уйти, но на самом деле уйти придется мне – комната его. Жить мне негде, значит, ребенка с большой долей вероятности оставят ему. Соседи с радостью подтвердят, что я где-то шляюсь по ночам. А если он у меня отберет Мишку, тут моя жизнь и кончится.

– Зачем тогда усугублять и без того дерьмовый расклад?

– Да я так больше не могу! – глухо провыла она, загнав этот вой куда-то внутрь, точно она стеснялась. – Я устала – и бояться, и бороться. За него – всю жизнь борюсь за него! За сына, за эту пропащую жизнь. Я устала быть скромной нищей интеллигенткой, я устала пытаться превратить в дом эту засранную коммуналку, где мне не дают спать в пять утра и расписывают матюками мою дверь. Знаешь, что страшнее всего? Возвращаться туда после работы. Потому что это такое стремительное падение. В садике – репетиции сказок, синички и стрекозы на стенах, песенки про ёжика резинового… и-ик!… в шляпке малиновой… – она втянула носом воздух. – А потом – обратно в этот ад!

Рот её искривился, она поспешно схватила чашку, сделала огромный глоток, поперхнулась.

– Знаешь, – прокашлявшись, повернулась она ко мне; в её расширенных глазах блестели слезы, – что меня больше всего страшит? Приходит группа на пение – 15 малышей, все хорошенькие, как куколки, а у меня каждый раз промелькнет мысль – а кого из них ждет такая же судьба? Ведь она кого-то подстерегает. Кто окажется на дне? И мне всегда кажется, что это будет мой сын.

И я думаю – зачем это всё? Зачем стараться, если в этом поганом мире все равно все испоганят и испохабят? Зачем учить детей доброму и хорошему, когда уже через несколько лет они поймут насколько добрый и хороший человек слаб, и насколько сильны все остальные.

Она вскинула голову, грустно посмотрела на меня:

– Лучшие люди в мире – это те, кому от трёх до шести. Будь моя воля, я б остальных в глаза не видела.

– Твой сын тоже однажды вырастет.

– Этого я и боюсь, – невесело хохотнула она.

– А что твой муж?

Она отмахнулась.

– Ты тоже сейчас скажешь, что я во всем обвиняю других.

– И в чем же он виноват?

– Он хороший. В плохом смысле слова. Мне его не в чем упрекнуть. А у него куча поводов.

У него есть своя теория для поддержания душевного спокойствия – не изменять принципам, честно трудиться, терпеть и принимать все, как есть. Правда, из этого последнего принципа у него есть исключение, и это – я. О боже, как я хочу, чтобы какие-нибудь друзья однажды затащили его в эту забегаловку, чтоб он увидел меня!

– Настоящую?

– То, что от неё осталось.

– А потом, когда выступление заканчивается, тебя настигает секира совести, и ты бежишь домой сквозь метель по льду и готова провалиться от стыда на этом самом месте?

– Не всегда, – буркнула Марго. – Только когда мне кажется, что Лёха прав.

– Откуда ж мне было знать про ваши страсти!

– А петь мне нужно, – добавила она, помолчав. – Чтобы сохранить эти остатки себя. Это единственная возможность хоть немного украсть той жизни, которой я никогда, наверное, уже не буду жить. Он говорит, что я гоняюсь за красивой жизнью. Другие говорят… А хоть бы и так! Почему нельзя? Я, что, приговорена ко всему этому?! – она повысила голос и тут же замолчала, покосившись на пересчитывающую бокалы Катю. Скривила невеселую мину – А может, получится кого-нибудь подцепить! Кого-нибудь чуть менее требовательного и чуть менее нищего. А что? Лёхе моему я все равно нафиг не сдалась. Вдруг получится? Что мне терять?

– Самоуважение.

– Вот ты бы пожил в коммуналке, где соседи при тебе в твою кастрюлю с супом плюют, я бы посмотрела, какое у тебя бы осталось самоуважение!

– Но у тебя, видимо, осталось, раз ты сегодня сократила путь через реку.

– Не надо об этом больше. Пожалуйста.

– Прости.

– Расскажи теперь ты о себе. Раз уж сегодня ночь откровений. Я перед тобой наизнанку вывернулась.

Она все еще мелко дрожала. Но наконец-то подцепила на вилку палочку остывшего фри и отправила в рот.

– Я так поняла, жена и любимая женщина – это разные люди?

Я молча кивнул, отпил кофе и хлебнул из бокала, хотя обычно делаю наоборот.

– Почему ж не женился на любимой женщине?

– Потому что я не хотел ни на ком жениться.

– А как же…

– А то вы, девочки не знаете, как это бывает! – съязвил я.

– Если любишь ту, другую, зачем расстался с ней?

– Так вышло.

– Ничего не выходит само по себе, без нашего участия.

– Мы давно знакомы. Оба болеем за «Зенит». Ходим на один сектор, в один бар, ездим на выезда («ужас какой!» – простонала она). Только года через два до меня постепенно дошло, что я люблю её…

– …и жить без неё не можешь, – не слишком тактично шмыгнула носом Марго.

– Нет. Я как раз думал, что могу.

Что легко могу жить без неё. Я никогда в жизни никого не любил до самозабвения. Я всегда помню о себе. Ксюша не стала исключением.

Что, я это тоже сказал вслух? Это всё ты виновата. Ну да ладно…

Однажды мне надоело это скрывать, и я сказал ей об в этом. Она мне ничего не ответила – ни тогда, ни через месяц, ни через год. Сейчас я понимаю, что ей попросту нечего было мне ответить, но почти два года я грелся надеждами на то, что она раздумывает, боится, стесняется, кокетничает, но всё-таки тоже хоть что-то ко мне чувствует.

Заблуждения, кстати, тоже офигенно плодородная почва для счастья. Они дали мне несколько месяцев счастливой неопределенности. Ведь мы толком не были вместе. Но мне тогда казалось, что были.

– Так кто виноват в том, что вы расстались? Кто из вас первый съехал влево?

– Она… Вне футбола мы виделись не слишком часто. Я упустил момент, когда у неё кто-то появился. Заметил только, когда он начал Ксюху со стадиона встречать. Однажды я позвонил ей – и он взял трубку.

– Почему же ты не вмешался тогда, сразу?

– Противно. Ничьим сторожевым псом быть не собираюсь. Да и она уже не в том возрасте, когда гормоны в голову стреляют. Сделала выбор – ну и вали к нему.

Марго развела ладошками, показывая, что логика моя неоспорима.

– Это уже потом, – добавил я. – Поначалу я был уверен, что этот хрен скоро свалит в туман и все будет по-прежнему.

– А у тебя тогда кто-то кроме неё был?

Я взял со стойки уже почти пустую чашку, поднес её ко рту и ждал, пока ленивая капля кофе доползет по стенке до цели.

…«А она смотрит на тебя. Бывшая твоя, что ли?» – она спросила вполголоса, все же достаточно громко для того, чтобы расслышать за соседним столом в тихом кафе. Я кивнул. Кивнул машинально, не осознавая, что сам согласился с тем, что Ксюша для меня уже что-то прошлое, не задумываясь, что только что ради случайного человека легко открестился от неё.

Я теперь даже не вспомню, как выглядела та моя спутница. Не могу понять, почему тогда хотя бы парой слов не перекинулся с Ксюшей. Не могу отделаться от навязчивой мысли, что окончательно потерял её именно тогда.

– Да какая теперь разница!?

– А хочешь прямо? Из всего, что я от тебя об этой Ксюше услышала, у меня о ней сложилось не самое лестное впечатление.

– Ну, знаешь, в нашем возрасте под тридцать идеальных не бывает.

– Почему тогда не попробуешь всё исправить? Ведь ничего бесповоротного не произошло.

– Да потому что ей это не нужно. Я ей не нужен, – признался я Марго, себе, знакомым лицам, глядевшим с фотографий на стенах. – Я несколько лет себя обманывал, дольше уже не получится.

– Но развелся-то ты из-за неё.

Я воззрился на Марго, словно скальпелем вспоровшую нарост последствий, чтобы продемонстрировать мне причину.

– Она тут ни при чём.

– Она тут при всём. Ты хотел оставить себе возможность для реверса. И дать ей ещё шанс.

Наклонив голову, она заглянула мне в глаза и прищурилась.

– Скажи, твоя жена – она тебе что, была отвратительна? Усложняла твою жизнь? Действовала на нервы? Нет? А что тогда тебя отпугнуло, ребенок? Вряд ли. По-моему опыту, рождение ребенка отражается на жизни мужчины по минимуму. Так вот, если б не было никакой Ксюши, ты бы разошелся?

– Да. Я люблю быть один.

– Врешь ты все. Одиночество никто не любит. Просто одни могут его терпеть, а другие нет. Позвони ей. Что тебе мешает?

– Не знаю. Она странная стала. Она почти не ходит на футбол.

Марго захохотала.

– Она стала нормальной! Странной она была!

Фыркая в чашку, она допила свой кофе. От прежнего отчаяния в ней не осталось и следа.

– Обманываешь ты себя или не обманываешь, но ты ещё надеешься. А надеяться и ничего при этом не делать – глупо и мучительно

Из-за стойки я видел, что Катя снимает кассу. Погасли светильники в углах зала. Значит время уже к шести. Я поднялся.

– Я могу помочь тебе снять квартиру на месяц. На первый месяц. Маленькую, но отдельную. Хочешь, живи там одна с сыном, хочешь с мужем. Может, что-то этим удастся изменить. Я, правда, не знаю, что тут ещё можно сделать.

– Спасибо, Виталик. Но нет, не нужно. Всю жизнь ты меня тянуть не сможешь, да я бы этого и не позволила, а месяц ничего не изменит.

– На, – я записал на салфетке свой номер. – Если вдруг захочешь где-нибудь ночью затусить, потрещать за жизнь, или чтобы я снял тебя со льдины, послушал твое пение или навешал твоему благоверному, звони. Интим не предлагаю, но и не откажусь, а так звони, если будет грустно.

Она кивнула и спрятала салфетку в карман.

– Ты не позвонишь, – констатировал я. – Такие, как ты, никогда не звонят.

Глава 14

Взъерошенные клочья облаков мчались быстро, будто гнались за чем-то невидимым с земли. Они выныривали из пухлого покрывала смога, пролетали по чистому черному клочку неба и исчезали за тучами с другой стороны. В тучи упирался угол дома с эркерами с обеих сторон и голубыми стенами, краска с которых отслаивалась, как омертвевшая кожа. Но дом это не смущало – он был горд, как и полтора века назад, когда вырос на этом месте и, наверное, считал, что все это время держит на своей крутой старой крыше дымчатое городское небо. К стене дома льнули ветви старой осины.

Я стоял под этими стенами и под осиной в коротком, шагов на сто, переулке и мне так нравилась эта картина со строгим зданием, деревом и облаками, что я достал телефон и попробовал сделать фото. Мобильник моей художественной задумки не оценил ввиду недостаточной светочувствительности, и я, постояв и посмотрев ещё минутку, отправился дальше.

В заваленных снегом и до весны заросших ледяным рельефом улицах стояла глухая ночная тишина, хотя было всего восемь вечера: слишком тесно тут жмутся друг к другу слишком высокие дома. Я не доставал руки из карманов – перчатки уже не спасали, джинсы тоже начали понемногу примерзать к ногам; но всё равно не спешил и, пройдя по Воскова, сел на лавочку в маленьком сквере.

Завтра у меня праздник. Завтра и у всего города праздник, если к окончанию страшных времен вообще применимо это слово. Но и мне самому что-то не весело. Ещё один год прошёл, и вот мне 28. Я припоминаю, что произошло за этот год, и на ум приходят только лишь потери.

Настоящая тоска накатывает, не когда вспоминаешь лицо или имя. До боли бывает жаль моментов, потерявших шансы на повторение.

…Сезон уже закончился, но в ту зиму мы продолжали ходить в «Тироль»: смотрели АПЛ⁵, смотрели хоккей, а то и просто стихийно собирались по вечерам безо всяких там договоренностей. Вероятность встретить там Ксюшу стремилась к абсолюту, и когда я прогуливался зимним вечером, ноги сами несли меня на 8-ю Советскую. Устав после этого марш-броска от холода и темноты, я заруливал хлебнуть кофейку или пива, и поднимаясь по узкой, освещенной сквозь замерзшее стекло уличными огнями и отблеском зеленой вывески лестнице, чувствовал легкое замирание сердца – здесь ли? Увижу ли я от дверей знакомый затылок с небрежно подколотыми тёмными волосами? Этот женский голос, что доносится на лестницу сквозь закрытую дверь – не Ксюшин? Это не её тонкая фигурка на табурете у барной стойки? Волнение легкое, потому что она почти всегда там была. Если нет, я садился, недолго ждал – и она почти всегда приходила.

Самыми лучшими были вечера, когда после этих посиделок я провожал её домой. Развалившись на заднем сидении в темном салоне «Лады» или «Шкоды» мы что-нибудь жарко обсуждали, и за нами еще неслись отголоски оставленного в «Тироле» веселья. В забрызганные грязью окна кидался рыжий свет фонарей и знакомых вывесок – таксисты всегда везли нас одной и той же дорогой. Я перебирал в ладони и сжимал тонкие горячие Ксюшины пальцы и, когда мы смеялись о чем-нибудь, опускал голову ей на плечо, и невозможно было быть ближе, чем мы тогда.

Когда это чудесное путешествие на другую сторону Невы заканчивалось и такси въезжало в темный петроградский двор, мы ещё несколько минут целовались в машине, потом вылезали и ещё так же долго и нежно прощались у парадного.

– Поднимешься? – иногда спрашивала Ксюша. – Поужинаем.

Но ужинали мы чаще всего только в середине ночи.

Напротив Ксюшиного дома уже тогда не то сносили, не то реставрировали здание в русском стиле – какие-то исторические бани, и если я просыпался ночью, подходил к большому трехстворчатому окну и смотрел на темные руины. Третий этаж стоял уже без крыши, без задней стены, зимой за пустыми рамами окон лежал снег. Даже через улицу и сквозь стекло от дома веяло холодом.

Я отворачивался от этой мрачной картины. У противоположной от окна стены белела постель, толстый матрас с ворохом белья держался на кованых металлических ножках. Из-под одеяла выглядывало плечико Ксюши, её темная голова на подушке. Ночуя у неё, я часто ловил бессонницу. Иногда вставал и бродил по комнате, а Ксюша спала. И, хотя порой я специально перелезал через неё, толкал её, шумел, – ни разу не проснулась.

Эх. Так было… Тут я задумался. Четыре раза? Пять? Больше… или меньше? Тут бы мне и остановиться. Но я остановился посреди тротуара и вспомнил, что четыре или пять раз в ту зиму – это столько я провожал Ксюшу домой. И да – пару раз она предложила подняться к ней в квартиру. Мы пили чай, она жарила яичницу или оладьи (один раз – яичницу, один раз – оладьи), разговаривали…

…Как-то раз в середине ужина я поднялся со своего места – меня словно что-то толкнуло в тот момент, я словно глотнул отравленного адреналином воздуха; в любом случае этот импульс был настолько внезапным, что я не успел придумать, как ему противостоять. Я обогнул стол, наклонился к лицу сидящей Ксюши, не очень-то в него всматриваясь, успел поймать только удивленный взгляд и поцеловал её. И целовал долго, и она все это время была какой-то отрешенной, как будто находилась не здесь и думала совсем о другом. В ту же секунду, когда меня уже прошибло до судороги мучительное сомнение, её рука обвила мою шею.

Всего один раз.

Вот и думай после этого, жестока или милосердна наша память, что множит счастливые моменты, растягивая их в недели, один единственный случай – в целую счастливую зиму. Еще я вспомнил, что после той ночи проводить Ксюшу мне больше ни разу не удалось.

После дня рождения я в виде подарка самому себе обычно отправляюсь в какое-нибудь небольшое путешествие – это вроде как традиция, ибо мало что может меня так порадовать, как путешествие. На днях мне попались недорогие билеты маршруту Прага-Дрезден; и я подумал – что, если предложить Ксюше поехать со мной? – и на всякий случай зарезервировал по два туда и обратно.

Идея была слишком заманчивой, чтобы не попытаться воплотить её в жизнь. Однако Ксюшин номер опять отговорился тем, что, мол, телефон абонента выключен, посеяв во мне сомнения: не шифруется ли Ксюша от меня? Но я послал эти сомнения куда подальше и решил идти до конца, то есть к ней домой. Оттого-то я и бродил по Петроградке уже битый час, но если вдруг оказывался на её улице, то торопился свернуть в первую же арку.

Я не спешу, просто гуляю, да и что я ей сейчас скажу? Просто: поехали со мной, вот так, ни с того ни с сего? Вечер длинный, просто бесконечный… Поехали как друзья? Никуда не годится – глупо, нелепо, да и друзья мы с ней, откровенно говоря, не очень-то близкие, если к нам вообще применимо это слово. «Составь мне компанию», – вот как надо. Ничего не обозначаю заранее, просто неохота ехать одному.

Отсюда до её дома на Большой Пушкарской пять минут быстрым шагом. Уже девять вечера, должна же она когда-нибудь бывать дома!

Я шёл не торопясь, тишину глухих улиц юга Петроградской стороны нарушал только шорох нападавшего за день снега под моими шагами. В окнах горели финские пирамидки, огни в комнатах были приглушены шторами.

Сверху, над крышами прокатился глухой дальний звон, очевидно, из Петропавловского собора. Осевшие на землю рыхлые бурые сумерки сделали город неузнаваемым, и я представил, что так же будет снежным вечером в Праге, когда мы с Ксюшей будем бродить по Малой Стране или в переулках вокруг Староместской площади, скользя на булыжниках. А когда замерзнем, будем пить глинтвейн или svareno vino в кабачках, где у входа горят факелы. И так же будет бить колокол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все персонажи и события вымышленные; любое совпадение с реальными людьми или событиями случайно (прим. автора).

Вернуться

2

Щи, щщи – сленг. лицо

Вернуться

3

Мартин Шкртел, словацкий футболист «Ливерпуля», до 2008 года – игрок «Зенита»

Вернуться

4

Гимн клуба «Ливерпуль». Соответствует строке из гимна «Зенита» – «Ты не будешь один никогда»

Вернуться

5

Английская Премьер-лига

Вернуться