Ребекка Торн
Карта убийцы

Rebecca Thorne

The Grief House

Copyright © Rebecca Thorne, 2024

© Саксин С.М., перевод на русский язык, 2024

* * *

Посвящается моим друзьям, которые помогли мне встать и идти вперед:

Кевину Уигноллу

Крису Уитейкеру

Тому Вуду

Саймону Кернику

В данном аспекте любопытен вопрос веры, включающий и детскую веру в чудеса, и слепую надежду стариков; во всем мире нет ни единого человека, который ни во что не верит. Можно предположить – и не так-то просто это опровергнуть, – что люди верят во что угодно, невзирая на степень экзотичности.

Ширли Джексон[1], «Солнечные часы»

Часть I

Шут[2]

В «Болото надежды» Блю привело горе. Мать ушла из жизни почти три года назад, однако до сих пор было нелегко избавиться от ее глубоко укоренившихся привычек, поэтому Блю, как и она, дважды похлопывала себя по груди, проходя мимо кольца деревьев[3], приветствовала каждую сороку и избегала оживленных шоссе.

Над полями вдоль дороги парили крокусы, почва была насыщена беспрестанной моросью. Блю ехала не останавливаясь – только один раз справила нужду за массивным дубовым пнем – до тех пор, пока местность вокруг не стала равнинной, а север не остался далеко позади.

Блю еще никогда не бывала так далеко на юге. Из родного Блэкпула она выезжала не дальше Центральных графств, где когда-то устроила демонстрацию в старом театре шахтерского городка. Выступление организовала ее мать – как организовывала и большинство остальных до тех пор, пока Блю от них не отказалась.

Однако мать не сдавалась, называя это «призванием». Блю отвернулась от своего «призвания», отказалась от «цели жизни», отвергла «благословенных ду́хов» – и как только она могла так поступить?

«Думай о тех, кому ты нужна, – говорила мать. – Они надеются на то, что ты укажешь им путь».

Но Блю больше не могла никому указывать путь.

Сегодня была пятница. В понедельник исполнится ровно три года со дня смерти матери, и Блю по-прежнему ощущала в груди эту боль. Горе наполняло ее так, как вода наполняет легкие тонущего. На протяжении многих месяцев у нее из головы не выходила жизнь матери: та жизнь, которую она вела с дочерью, и другая, непостижимая и неведомая, которую вывела на первый план ее смерть.

Блю была переполнена горем, чувством вины, одиночеством, глодавшим ее изнутри. С этим не могло справиться ничто. И вот, когда на горизонте снова замаячила скорбная дата, она ввела в поисковой строчке в интернете запрос «где вылечить горечь утраты близкого человека» и обнаружила «Болото надежды».

Сайт заверял в том, что это спокойная гавань, где можно справиться с болью утраты – прогулки в лесу, легкая физическая активность, ежедневные сеансы психотерапии: в общем, безопасный приют.

…Вдалеке из топей появился силуэт, дразня обещанием жилья. Здешний ландшафт обманывал взор, скрадывая расстояние до здания; дорога петляла и извивалась, нисколько не ценя время Блю. Мимо мелькали поля: там брошенный прицеп, здесь старая жестяная ванна, используемая в качестве корыта для воды. Коров, овец и свиней не было видно. Ванна была переполнена.

«Болото надежды» сияло – светлые каменные стены служили маяком в серой дымке. Внешне здание напоминало скорее старинный особняк, чем приют: два этажа, окна с белыми переплетами, крыша, крытая темно-серым шифером, и две дымящиеся трубы. Блю по-прежнему жила в крошечном муниципальном доме, доставшемся в наследство от Девлина. Она спала в кладовке у входа. Просторная спальня принадлежала матери.

Въехав в ворота, девушка проследовала по вымощенной гравием дорожке, обсаженной ольхой и березой. Промежутки между деревьями открывали вид на сорок акров поместья; вдоль левой границы извивался вышедший из берегов ручей. На прошлой неделе хозяева прислали ей на электронную почту напоминание захватить с собой резиновые сапоги.

Мистер и миссис Парк были фасилитаторами[4]. Блю называла их хозяевами. Так это больше походило на увеселительную поездку, на обычный отдых. Мысль о том, что чета Парк – фасилитаторы, напоминало Блю, что это не каникулы, что ей предстоит работать над собой, а думать об этом не хотелось. Она опасалась, что если начнет об этом думать, то повернет назад.

Вот почему смерть матери оказалась такой жестокой.

Блю сбросила скорость до черепашьей. Зажмурившись, напомнила себе, что это необходимо, что без помощи не обойтись, однако сердце жужжало в груди словно пчела, а пересохший язык лип к нёбу. В ее горе вплеталось еще что-то, пустившее упрямые корни глубоко, словно бурьян, но Блю поспешила заверить себя в том, что это безопасное убежище, где не случится ничего плохого.

В комнате наверху горел свет, и у окна стояли две фигуры: белая женщина, черная женщина. Вторая промокнула глаза рукавом оранжевого джемпера. У Блю мелькнула мысль: она тоже гостья?

В другое окно открывался вид на лестницу и узкую полоску коридора. Кто-то стоял наверху спиной к Блю, и ей был виден лишь неясный силуэт, расплывчатое пятно светлых волос, голова, наклоненная так, словно ее обладатель подслушивал сквозь стену.

Перед домом стояла новенькая серебристая «Тойота-Приус», заляпанная грязью. Справа от входа расположился черный «Рейндж-Ровер». Блю поставила свою машину, старенькую и видавшую виды, под ольху, заглушила двигатель и вышла. Изменение звукового фона привлекло внимание женщин: они посмотрели вниз, отпрянули от окна, и через минуту входная дверь открылась. На пороге стояла одна из женщин. Блю узнала миссис Парк по фотографии на сайте: возраст пятьдесят с небольшим, мягкие черты лица, широко расставленные зеленые глаза и копна светло-русых волос, тронутых сединой. Женщина буквально излучала спокойствие – выражением своего лица, позой, тем, как она стояла, наблюдая с терпением профессионального педагога за тем, как гостья достает из багажника свой рюкзак, словно та была ее любимой ученицей, а не совершенно незнакомым человеком. Полная противоположность матери.

– Я так понимаю, вы мисс Форд? – Ее лицо согрелось сдержанной улыбкой, а морось украсила светлые волосы крохотными бриллиантами.

Блю почувствовала себя неопрятной; удобный спортивный костюм, надетый в дорогу, показался дешевым и грязным по сравнению с чистым льняным сарафаном миссис Парк. Смахнув с брюк засохшие крошки, она заправила за ухо выбившуюся прядь темных волос.

– Зовите меня просто Блю, – сказала Блю, стараясь показаться дружелюбной и надеясь, что хозяйка не будет настаивать на рукопожатии. Несмотря на то что прошло уже несколько лет с тех пор, как она перестала раскладывать Таро, девушка по-прежнему старалась не прикасаться к рукам других людей.

Миссис Парк взяла Блю за плечо, и та даже сквозь толстовку ощутила исходящий от ее ладони жар.

– Добро пожаловать. О господи, какой необычный…

Блю опустила взгляд, так, что веки скрыли радужную оболочку глаз. Солнцезащитные очки остались в бардачке; она пожалела о том, что не держит их в руке. На языке уже крутились привычные объяснения, однако в отличие от большинства тех, кто впервые увидел необычные двухцветные глаза, миссис Парк смутилась, словно странной внешностью обладала именно она.

– Извините, я вас смутила. Как это ужасно, я забылась…

– Нет-нет, ничего страшного, все в порядке, – поспешила заверить Блю, однако взгляд по-прежнему держала опущенным.

– Пожалуйста, проходите в дом, там теплее и суше.

Глядя на миссис Парк, жизнерадостную и обходительную, Блю подумала, что, возможно, ей все же удастся здесь расслабиться.

Они прошли в прихожую, с вешалками и крючками для верхней одежды. На скамейке ровными рядами выстроились резиновые сапоги. В углу стоял черный чемодан, достаточно большой, чтобы вместить взрослого человека. Блю предположила, что он принадлежит женщине в оранжевом джемпере или мужчине, который стоял на лестнице.

Миссис Паркер провела ее в дом.

Зал оказался огромным, открытым, с лестницей в центре. Здесь действительно было сухо, а вот насчет тепла миссис Парк ошиблась: хотя обстановка создавала соответствующее ощущение – небрежно брошенные на диваны вещи, бархатные гардины, огонь в камине, – в помещении царил холод.

– У вас очаровательный дом, – пробормотала Блю, вспоминая вежливые фразы, которые говорят в таких случаях.

Миссис Парк улыбнулась в ответ, сморщив кожу в уголках глаз.

– Это георгианская эпоха. Мы постарались сохранить все как было.

Блю попыталась найти утешение в пламени камина и запахе дыма, однако холод крепко вцепился в кости.

– Позвольте проводить вас в вашу комнату, – сказала миссис Парк, – после чего я познакомлю вас со своим мужем и остальными гостями. Сюда, пожалуйста.

Блю поднялась следом за ней по лестнице, застеленной зеленой ковровой дорожкой. Пол на лестничной площадке был того же цвета, стены были более светлого оттенка, абажур также зеленый.

– Этот цвет успокаивает, – заметила она, поднявшись наверх. – По крайней мере, я слышала об этом.

– Ваша комната в конце коридора.

Блю проследовала за миссис Парк.

– Сегодня будет день отдыха: первый и последний день пребывания здесь всегда такие. – Миссис Парк проследила за тем, как Блю положила свой рюкзак на кровать; сумку с резиновыми сапогами она поставила на пол. – Пока что кроме вас здесь еще трое гостей – Сабина, Джего и Милтон. Еще один человек должен подъехать сегодня вечером, а последние двое присоединятся к нам завтра рано утром. Занятия мы начнем, только когда соберутся все. – Хозяйка застыла у окна с выжидающим лицом, словно собираясь услышать, какая комната хорошая.

В то время как в холле доминирующим цветом был зеленый, спальня была полностью белой. Цвет новых начинаний, цвет Шута. Блю никогда не умела раскладывать себе. Она совершенно разуверилась в своих силах, однако вера матери оставалась непоколебимой, и она очень радовалась таланту дочери. Как и те, кому гадала Блю: они выслушивали ее – они испытывали облегчение, слушая ее рассказ о том, что показали карты, а это, в свою очередь, приносило облегчение ей; она думала, что делает в этом мире что-то хорошее, дарит людям радость.

Нет, белый цвет не приносит облегчения. Воистину, цвет Шута.

Миссис Парк склонила голову набок.

Одно из окон выходило на фасад, из второго было видно разлившийся ручей и густой лес.

– Вам нравится? – спросила она, как и предполагала Блю.

– Очень мило. – Какое имеет значение, нравится ли ей эта комната? Это дом миссис Парк. Ее мнение значит больше. Блю поймала себя на том, что ее гложет знакомый вопрос: «А что сказали бы карты?»

Но она завязала с этим.

Мать называла ее маленькой богиней. Последний приятель Блю (это было еще тогда, когда она пыталась поддерживать отношения) высказал предположение, что у нее нейроразнообразие[5], и это явилось подарком, это все объяснило, но затем именно из-за этого ее бросили, и она снова ощутила себя никчемной неудачницей.

Блю отыскала это слово в интернете. Нейроразнообразие – широкий термин, охватывающий все то, что, с ее точки зрения, было не совсем в порядке у нее в голове.

– Что-нибудь не так? – спросила миссис Парк, и Блю очнулась от своих размышлений. – Понимаю, это пугает – приехать в такое место, – продолжала хозяйка, ошибочно истолковав ее временное отключение от окружающего мира как горе или страх, – но мы позаботимся о вас, обещаю! Это моя работа – ухаживать за людьми, помогать им. Внизу есть гостевая книга, можете сами прочитать, что про нас написали. Полагаю, это вас успокоит.

Она обняла Блю за плечи, как могла бы сделать любимая тетя, учительница или подруга, однако Блю не смогла бы сказать, какая из этих ролей лучше всего подходила миссис Парк. У нее не было тети, в школу она не ходила, а подруг никогда не имела.

– Итак, – сказала миссис Парк, – я оставила на комоде папку с информацией для вас. Как вам известно, здесь нет ни компьютеров, ни телевизоров, ни каких-либо электронных устройств.

– Да, знаю. Я оставила все дома – кроме телефона.

– Захватите его с собой, когда будете спускаться вниз. Я покажу вам сейф, и мы его уберем. Поверьте, это будет громадная разница.

Блю знала, что ей придется расстаться с телефоном. Странно было даже оставить дома переносной компьютер; утешала лишь мысль о том, что в «Болоте надежды» все равно нет интернета.

– Хорошо, – сказала Блю.

Кивнув, миссис Парк сказала, что будет ждать внизу, и удалилась.

Оставшись одна, Блю еще раз обвела взглядом свою комнату. Помещение было роскошным, очень далеким от всего, к чему она привыкла. Девушка подождала, когда на нее снизойдет обещанное ощущение уюта, однако комната упорно не выдавала его. Голые балки образовывали полосы глубоких теней на высоком потолке, на котором не было ни паутины, ни даже пылинки. На зеркале не было ни единого пятнышка грязи. За окном виднелась ольха; ее сережки висели на ветвях обмякшими мертвыми пальцами.

Вдалеке через поле шел мужчина. Он нес под мышкой большую черную сумку, длинный тонкий чехол висел у него за спиной. Мужчина был выше шести футов роста и обладал шириной в плечах, его свинцово-серые волосы космами торчали из-под шапки. Блю предположила, что это, должно быть, мистер Парк, и мужчина, словно услышав ее мысли, застыл на месте. Он посмотрел на дом, переводя взгляд с одного окна на другое, в конце концов остановился на том, которое было над входной дверью, и выражение его лица изменилось. Блю показалось, что в нем проступила боль, однако она находилась слишком далеко, и полной уверенности у нее не было. Она постаралась убедить себя, что это было облегчение. А может быть, просто усталость. Подняв руку, мужчина потер переносицу, словно пытаясь избавиться от головной боли или нежелательного, неприятного видения.

Внизу зазвонил старый телефон.

Три с половиной года

Телефон стоял на рабочем столе на кухне: бакелитовый, со спиральным шнуром и диском для набора номера. Звонил он редко, и Блю играла с ним; других игрушек у нее не было. Она не находила странным ни отсутствие игрушек, ни то, что, когда весь мир перешел на электронику, ее мать продолжала пользоваться телефоном, которому было уже больше тридцати лет. У нее не было знакомых семей, и поэтому она не могла ни с чем сравнивать.

– Соусница и ложка или две крышки от сковород? – улыбаясь, спросила мать.

Мать и дочь были совсем разные. У Бриджет Форд глаза были янтарными, в то время как у Блю – бирюзовыми с оранжевой каймой; кожа Бриджет была молочно-белой, а у Блю напоминала цветом кленовый сироп; у Бриджет был протяжный акцент американского Юга, а у Блю – чистейший престонский, – однако обе носили одежду, похожую на обертку от карамелек, – яркую, мятую и грязную.

Отвернувшись, Бриджет склонилась к буфету, в котором хранилась бакалея. Под дверцей духовки виднелся подтек прогорклого масла, которому было больше лет, чем Блю.

– Пусть круг откро-оется, но не-е-е сломается, – произнесла нараспев Бриджет. – Пусть боги-и-ня наполнит миром твое сердце. – Ногой она выбивала ритм, и Блю принялась кивать в такт ему.

Ей было три с половиной года. Задержавшаяся в развитии, она только-только начала говорить, неделю назад изумив мать длинной цепочкой слов, чуть ли не целым предложением, словно ей хотелось сперва удостовериться в том, что она уже может говорить, и лишь затем попробовать. Казалось, даже в трехлетнем возрасте Блю не хотела разбивать матери настроение своими потенциальными неудачами.

Моменты плохого настроения были просто ужасны.

– Радостно встречаясь, радостно расставаясь, радостно встречаемся вновь, – напевала Бриджет, теперь уже громче, поскольку она выпрямилась.

На вид Блю можно было дать столько же лет, сколько и ее брату Боди, хотя тот был старше. Он стоял, прислонившись к косяку двери кухни, с выражением презрения на лице, весьма впечатляющим для такого маленького ребенка. Их младшая сестра Алондра, сокращенно Арла, сидела у матери в ногах, и Блю опасалась споткнуться об нее.

Этого не произошло.

– Итак, что у нас будет? – спросила мать, продолжая притоптывать в такт своему мотиву.

У нее на шее висели хрустальные бусы с крупной галтовкой бирюзы, а на ее худых запястьях звенели браслеты. Сегодня на ней было летнее платье, доходившее до середины лодыжек, сшитое из полос оранжевой и ярко-желтой хлопчатобумажной ткани. Когда Бриджет резко поворачивалась, платье взмывало в воздух. Лицо ее было худое, с морщинами под глазами и на шее, а в длинных волосах белели седые пряди. Блю находила мать прекрасной.

Она сравнивала ее с другими женщинами, которые получали деньги в центре занятости. Они стояли в очереди: Блю в своем единственном чистом платье и Бриджет Форд во многих слоях одежды и украшений. Она была там самой яркой, самой красивой, самой доброй. Блю не понимала, почему ее брали с собой в такие поездки; двух своих других детей Бриджет никогда не брала.

Лицо Боди, вечно грязное, застыло в постоянной гримасе. У Арлы кудряшки липли ко лбу, как казалось Блю, благодаря воде, но, возможно, потому что кожа у нее была сальной. Блю предполагала, что с ними остается кто-нибудь из соседей, потому что иногда, когда очередь оказывалась долгой, они с матерью отсутствовали по несколько часов. И хотя с Арлой особых проблем не было – ее можно было на целый день оставить в самодельном манеже из старой ванны, – за Боди был нужен глаз да глаз. Он был способен на дьявольские поступки.

– Принимаю волевое решение, – сказала Бриджет Форд. Голая лампочка над головой оставляла ее лицо в тени. – Я беру крышки от сковород, тебе отходят соусница и ложка. Итак, повторяй за мной: «Пусть круг откро-оется, но не-е-е сломается».

Поставив соусницу на стол, она вложила деревянную ложку Блю в руку. Ее теплые пальцы обвили пальцы дочери.

– Пусть богиня наполнит миром твое сердце, – прошептала мать в маленькую раковину ушка Блю. – Радостно встречаясь, радостно расставаясь, радостно встречаемся вновь. – Она поцеловала девочку в щеку; та ощутила запах мыла, исходящий от материнской кожи, аромат мятной зубной пасты изо рта и терпкий запах волос.

– Пусть круг откроется, но не сломается, пусть богиня наполнит миром твое сердце.

Бриджет начала ударять крышками от сковород, а Блю стала стучать ложкой по соуснице: они затеяли «Оркестр семьи Форд», любимую игру матери.

Бриджет постукивала ногой по липкому от грязи линолеуму в такт крышкам от сковород. Она принялась кружить по кухне, отчего ее юбка поднялась колоколом: многочисленные слои пестрой ткани скользили Боди по лицу. Не имея музыкальных инструментов, тот не топал ногой.

– Барабанщица, а ты не собираешься танцевать? – рассмеялась Бриджет, кружась в танце и ударяя крышками над головой.

Браслеты сползли до самых локтей: такими тонкими были у нее запястья. Мать и дочь повторяли припев, все быстрее и быстрее, до тех пор пока у Блю не заболели руки и не закружилась голова.

– Радостно встречаясь, радостно расставаясь, радостно встречаемся вновь. Пусть круг откроется, но не сломается!

Блю стучала ногой по ножкам стула и трясла головой, зачарованно глядя на мать. Лучи света играли на седых прядях танцующей Бриджет. Арла сидела на полу у духовки, и когда мать стала смеяться громче и закружилась быстрее, подстраиваясь под темп, выстукиваемый Блю, малышка залилась беззвучными слезами, словно радость была чем-то страшным.

Смех и пение прекратились.

Мать перестала кружиться, хотя Блю продолжала стучать ложкой по соуснице до тех пор, пока мать не взяла ее за руку. Бриджет не стала поднимать Арлу. Она никогда ее не поднимала. Вместо этого она села на свободный стул, выдохнула всю жизнь из своих легких и положила голову на складной столик. Слезы младшей дочери лишили ее сил.

Разочарование сжевало последние остатки беззаботного веселья Блю, и пот, выступивший у нее на груди, стал холодным и липким.

– Попить? Сока? – спросила Блю, пытаясь подбодрить свою дорогую маму.

Бриджет отвернулась, положив щеку на стол, и сосредоточила взгляд на желтых обоях, отрывающихся от сырой стены кухни.

Веселье закончилось. Мать Блю могла подняться через несколько минут, а могла просидеть так до тех пор, пока не стемнеет. Если бы она улеглась на толстый матрас на полу, на котором они спали вместе, Блю прильнула бы к ней, дожидаясь, когда мать вернется оттуда, где она скрылась. Но Бриджет свалилась на стол. Возможно, Блю придется самой ложиться спать, самой вставать утром, а мать так и будет сидеть в той же самой позе. Теперь переносить такие моменты стало проще: Блю уже могла сама открыть холодильник и достать нарезанный сыр.

Боди покинул кухню, однако Арла оставалась на полу у духовки.

Освоив дар речи, Блю стала по-другому воспринимать окружающий мир. Теперь она острее чувствовала брата с сестрой, отмечая то, что их потребности во многом совпадали с ее собственными, хотя удовлетворялись они иначе. Мать кормила детей по отдельности, хотя Блю не понимала почему; через день утром она в одиночестве завтракала овсянкой за столом на кухне, а в те дни, когда ее не кормили, предположительно завтракали Боди и Арла, хотя Блю никогда этого не видела, чему была рада. День без завтрака сам по себе уже был достаточно плохим; смотреть на то, как другие едят то, что ей не положено, явилось бы мучением.

Это чувство голода заставило Арлу расплакаться? Блю посмотрела на безучастную мать. Может быть, ей покормить маленькую сестренку, если мать не может? Малыши едят сыр?

Спустившись со стула, Блю открыла холодильник и оглянулась, убеждаясь в том, что шум не разбудил мать. Не разбудил. От вскрытой упаковки тронутой зеленой плесенью ветчины пахнуло сладковато-приторной вонью. Взяв три ломтика сыра в оранжевом целлофане, Блю освободила их от упаковки. Три ломтика она взяла на тот случай, если вернется Боди; Блю знала, что мать есть не будет.

– Ты видела, как мама танцевала? – спросила Блю, опускаясь на корточки рядом с сестренкой.

Она не знала, сколько Арле лет; девочка внешне не менялась, сколько Блю ее помнила, оставаясь ребенком, младше нее самой. Она ощутила сладкий запах молока в дыхании Арлы и более слабый неприятный запах от ее подгузника.

Малышка перестала плакать; это было хорошо.

– Сыру?

Блю протянула сестренке ломтик, однако та его не взяла, поэтому она, сложив, отправила его себе в рот и принялась жевать. Первоначально ей хотелось крепко обнять Арлу, однако теперь, когда та успокоилась, Блю передумала. Ей не нравилось прикасаться ни к кому, кроме мамы: ей не нравилось то чувство, которое это вызывало у нее в сердце. Странное, неприятное, пугающее: столкновение с чужой аурой, не принадлежащей ей.

Ее осенила мысль: маленькие дети любят молоко. Поднявшись на ноги, Блю вернулась к холодильнику.

В дверце стояла стеклянная бутылка со смятой красной крышкой из фольги, на дне еще оставалось на два дюйма белой жидкости с комками. Блю достала бутылку. Повернув голову, мать посмотрела на нее остекленевшими глазами.

– Не пей это… – прошептала она, не отрывая щеки от стола.

– Это я не для себя.

– Тогда зачем ты достала бутылку из холодильника?

Блю уже собиралась было ответить, но тут, о чудо, мать выпрямилась, и ее глаза стали нежными.

– О моя любимая, моя милая и любимая, ты хотела предложить попить мне? – сказала Бриджет. – Но не надо – молоко прокисло. О моя милая и любимая, извини, извини!

Глаза у нее наполнились слезами, но Блю сказала, что молоко не для нее, ей пришлось повторить это дважды, прежде чем мать остановилось.

– В таком случае для кого? – недоуменно произнесла Бриджет.

Блю оглянулась на сидящую на грязном полу Арлу, которая колотила ножками по тому месту, где линолеум вздулся пузырем.

– Для малышки.

Королева Кубков[6]

Блю понимала, что скоро ее позовут вниз и попросят оставить телефон в сейфе; поэтому намеревалась по максимуму использовать последние минуты общения с высокими технологиями. Бесполезно: сигнал сети отсутствовал, подключения к интернету не было.

Мужчина в поле, словно очнувшись, направился к дому широким шагом. За его спиной что-то шелохнулось – качающиеся силуэты в ветвях близлежащего леса, тени, истаявшие словно облако дыма. Где-то поблизости трижды пролаяла собака, громко и хрипло, после чего наступила тишина. Блю ощутила, как по телу побежали мурашки. Она не подозревала о том, что здесь будут собаки. Если бы она знала…

Блю отвернулась от окна, уверенная в том, что брызжущие слюной твари вот-вот вырвутся из дома и устремятся к своему хозяину. Бросив телефон в карман, девушка вышла из комнаты. Нужно будет спросить у супругов Парк о собаках. Если здесь есть собаки, большие собаки, как ей быть? Уехать? Бежать? Но Блю устала бегать.

Вверх по лестнице и дальше по коридору миссис Парк разговаривала по телефону. Блю напомнила себе, что у хорошего хозяина собака хорошая, точно так же как у хорошей матери хороший ребенок.

«Моя умерла почти три года назад». В последние несколько месяцев эта мысль преследовала Блю навязчивым эхом, и она думала, надеялась на то, что однажды перестанет вести счет дням.

Соседняя дверь распахнулась. Блю вздрогнула от неожиданности.

Из комнаты вышла молодая женщина.

– Извините, я не хотела вас напугать.

Это была та гостья в ярко-оранжевом джемпере, таком броском, что Блю непроизвольно сделала вывод: целеустремленная, игривая, любопытная.

У женщины были тонкая шея, коротко стриженные темные волосы и легкий немецкий акцент, смягченный временем и практикой. Ее огромные черные глаза напоминали глаза оленя, выхваченного светом фар.

– Вы спускаетесь или поднимаетесь?

– Спускаюсь, – ответила Блю, обезоруженная внешностью новой знакомой и близостью их тел в тесном коридоре.

– Я тоже. Меня зовут Сабина, – сказала женщина, и Блю с ужасом подумала, что сейчас ее поцелуют в щеку, как это делают европейцы (она видела это по телевизору), однако женщина этого не сделала.

– А я Блю. – От Сабины исходил аромат ванили и меда. – По-моему, мистер Парк вернулся. Я собиралась спуститься вниз, чтобы поздороваться.

– Вы только что приехали?

– Да, а вы?

– Час назад.

– Вам сказали захватить телефон? – спросила Блю, показывая Сабине свой, и та кивнула, добавив, что без телефона ей будет не по себе.

Блю мысленно отметила, что это прекрасный способ растопить лед: общение без необходимости объяснять, почему ты здесь и кого потеряла.

– Мне пришлось оставить номер стационарного телефона, – добавила Сабина, – на тот случай, если я кому-нибудь понадоблюсь.

– Мудрый ход, – заметила Блю, у которой никого не было.

Ей было тяжело поддерживать отношения из-за своих дурацких причуд. Ее последний кавалер сказал, что от них у него мурашки по спине бегают. Неужели она не может это прекратить? Сделать над собой усилие и вести себя нормально?

На самом деле Блю всю свою жизнь старалась делать именно это.

– Это всего на одну неделю. Справимся.

– Да, наверное, – согласилась Сабина.

Блю отметила, что глаза у собеседницы по-прежнему опухшие, а рукав джемпера вытянут в том месте, где она его нервно теребила. Манжета была испачкана тушью для ресниц.

– По крайней мере все мы в одной лодке, – сказала Сабина.

Блю не поняла, что она имела в виду – сотовые телефоны или горе.

Миссис Парк повысила голос, и женщины повернулись на звук.

– О, я понимаю. Честное слово, я очень сочувствую. Мне очень хотелось бы сделать больше. Можно было предположить, что после предыдущего раза власти займутся этим…

Сабина вопросительно подняла брови. Пожав плечами, Блю показала жестом: «после вас».

– Вы думаете, кто-то отменил бронь? – поинтересовалась Сабина.

– Из-за погоды?

– Может, сдрейфили. – Сабина издала нервный смешок, и Блю поняла, что не только ей хочется удрать отсюда.

Тучи разошлись, и показалось солнце. Проникнув в окно георгианского особняка, его луч выхватил висящие в воздухе пылинки. Это была первая пыль, которую Блю увидела в «Болоте надежды». Пыль ляжет на какую-нибудь мебель? Как долго она там пролежит, прежде чем ее безжалостно изведут?

– Замечательный дом, вы не находите? – спросила Сабина. – Чем-то напоминает сельскую гостиницу.

Единственными гостиницами, в которых останавливалась Блю, были самые дешевые заведения, с общим санузлом на четыре номера и одиноким ломтиком поджаренного хлеба на завтрак, с таким тонким слоем джема, что разобрать его вкус не представлялось возможным.

– Да, здесь очень мило. – Блю захотелось узнать, в каких замечательных гостиницах останавливалась Сабина, приходилось ли ей есть в ресторанах, а не в дешевых забегаловках, покупала ли она вино и нравилось ли ей его пить.

– Как только будете готовы, просто позвоните. – Голос миссис Парк доносился из противоположного конца открытого зала. – Мы будем рады вас принять, когда вы будете готовы. Я вам очень сочувствую – подумать только, случилось такое!

– Определенно, кто-то отменил бронь, – шепнула Сабина, когда они спустились вниз.

Там у огня сидели двое мужчин. Один смуглый, темноволосый, широкоплечий, с мускулистыми руками, положивший щиколотку левой ноги на колено правой. Похоже, он не заметил появления женщин, как не замечал второго мужчину и огонь в камине. Руки и глаза его были приклеены к телефону.

Второй мужчина был старше; спина его изогнулась, и подбородок лежал на груди. Из ушей торчали густые кусты волос; иссеченное морщинами лицо было бледным, под стать бесцветным волосам, и у Блю мелькнула мысль, что это та самая фигура, которую она увидела в окне, когда только приехала.

Второй мужчина оглянулся на вновь пришедших, но даже не предпринял попытки встать или заговорить. Когда Блю уже собиралась представиться сама, в комнату вошел мужчина, которого она видела в поле; за ним по пятам следовал терпкий запах дождя. Мужчина снял промокшие дождевик и шапку и сменил сапоги на шлепанцы.

Обе женщины непроизвольно отступили назад. Мужчина был на целую голову выше их, а взъерошенные мокрые волосы придавали ему сходство с диким зверем.

– Вы, должно быть, Блю и Сабина. – Его голос прозвучал неспешным рычанием, исходящим из глубины горла, и в нем присутствовали едва уловимые гнусавые нотки Сомерсета. – Я Джошуа Парк. Добро пожаловать в «Болото надежды». Прошу прощения за свой вид, но что поделаешь – дождь. – У него было загорелое обветренное лицо, а под серьезными серыми глазами виднелись мешки.

– Ужасно, просто ужасно, – послышался голос миссис Парк.

– Похоже, Молли задерживается, – продолжал мистер Парк. – Предлагаю расположиться поудобнее перед камином. Я приведу себя в порядок, а потом устрою вам обзорную экскурсию.

При последних словах у него в глазах сверкнули искорки, и Сабина облегченно выдохнула, словно ей требовалось подтверждение наличия у великана чувства юмора, для того чтобы нормально дышать.

– Вы уже познакомились с Милтоном и Джего? – продолжал мистер Парк, проводя женщин к камину.

Мужчина в годах сохранил полное безразличие, и даже когда мистер Парк представил женщин, он едва шелохнулся, лишь поднял свои похожие на белых гусениц брови, услышав имя Блю.

Джего оторвался от экрана телефона. Он был красивым. И знал это.

– Привет, привет! – сказал он, растягивая гласные, как это принято в государственных школах. – Прошу прощения за бестактность – просто нужно было отправить кое-что в эфир, пока эти ребята не отобрали у меня телефон.

– Здесь нет связи, – заметила Сабина, проверяя, есть ли у нее на телефоне полоски.

– Предварительная подготовка, да? Как только связь появится, свежие данные будут загружены. Автоматически. У меня установлено специальное приложение.

– Какие свежие данные?

– О, ну, «Инстаграм»[7], «Твиттер». – Повернувшись к собеседнице, Джего взъерошил свои густые каштановые волосы. – Я собирался выложить что-нибудь в тикток. Но не придумал, что именно. Вдохновения нет.

– Вы блогер?

– Бизнесмен. Ну, точнее, предприниматель. Социальные сети имеют решающее значение, это животворящая кровь всего предприятия.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Сабина.

Блю захотелось узнать, уловил ли Джего тонкую насмешку, а когда поняла, что не уловил, ей стало его жаль.

– Здоровое питание, борьба с аллергией, инклюзивность… в настоящий момент это самый успешный товар, да?

Сабина села в самое дальнее от Джего кресло.

– Рада с вами познакомиться, – обратилась к Милтону Блю.

Извинившись, мистер Парк удалился приводить себя в порядок. Он скрылся в дальнем конце коридора, где миссис Парк прижимала к уху телефонную трубку. Муж на мгновение задержал ладонь у нее на плече, жена в ответ погладила ее своей, и дверь закрылась.

– Это ваше настоящее имя? – спросил Милтон. Он дышал с присвистом, и это стало еще более заметно после того, как он заговорил. У него на коленях лежала темно-синяя морская фуражка, и он рассеянно поглаживал околышек.

– Да… – начала было Блю.

– Милтон – тоже любопытное имя, – перебила Сабина, кивая на соседнее с собою кресло.

Блю уселась в него.

Радость от того, что кто-то встал на ее защиту, быстро потускнела от опасения, что пожилой мужчина обидится, но Милтон просто хмыкнул, и на этом все закончилось.

– Что вы думаете о мистере Парке? – громким шепотом спросила Сабина.

– Он очень… – Не найдя подходящего слова, чтобы описать хозяина, Блю остановилась просто на: – Большой.

– Большой. Да. – Сабина кивнула так, словно это было мудрое слово. – Он не попросил у нас телефоны.

– Он промок насквозь. Наверное, побоялся испортить.

– Может быть, про них забудут. – Прозвучавшая в голосе Сабины надежда была почти осязаема.

– Вы так думаете? – оживился Джего.

– Возможно. – Блю не смогла скрыть улыбку.

– Не смейтесь! – строго произнесла Сабина, но сама также рассмеялась. – В наши дни это что-то противоестественное – быть без телефона. Где вы живете?

– В Блэкпуле, – сказала Блю, чувствуя себя чужаком среди чужаков. В анонимности был некоторый комфорт. – А вы?

– В Лондоне, последние шесть месяцев. А вы, Милтон?

– Они их отберут, – сказал Милтон. Его водянистые глаза пристально глядели из-под косматых седых бровей; радужные оболочки были настолько бледными, что казались бесцветными. – Они их всегда отбирают.

– Вы имеете в виду наши телефоны? – спросила Блю.

– Вы уже бывали здесь? – в тот же самый момент спросила Сабина.

– Если вам нужен телефон, берите с собой два, – сказал Милтон. – Тогда вы отдадите запасной, его запрут в сейф, а ваш останется у вас.

Щелкнув пальцами, Джего повернулся к нему.

– А это умный ход! Вот как мне надо было поступить.

– Вы сделали именно так? – спросила Сабина.

– Я уже слишком стар для подобной ерунды. Это просто совет, на тот случай, если вы приедете снова.

В зал вошла миссис Парк.

– У нас отмена, – без обиняков сказала она. – Сегодня вечером должна была приехать одна дама из Корнуолла, но погода там кошмарная; у нее в доме на полфута стоит вода. Бедняжка, вы можете себе представить, какой это стресс? – Скорбно покачав головой, миссис Парк объяснила, что сегодня вечером их будет всего шестеро, а остальные гости приедут утром. – Надеюсь, они смогут сюда добраться, – добавила она.

– Кто еще должен приехать? – спросила Сабина.

– Дама и ее взрослый сын, из Шропшира, – сказала миссис Парк, и в этот момент у нее за спиной появился ее муж с вульгарным подносом в руках, на котором стояли чайник, чашки и блюдо с галетами.

Супруги Парк уселись на диван и принялись пить чай, разговаривая ни о чем. К галетам никто не притронулся, а Милтон ни разу не поднес чашку ко рту. Как узнала Блю, Сабина работала в немецкой IT-компании, подрядчике «Гугла». Чета Парк заведовала пансионом для тех, кто пережил горе, уже восемь лет, а до этого миссис Парк работала медсестрой, а мистер Парк был удалившимся на покой мельником. Джего оказался инструктором по фитнесу, продвигающим через «Инстаграм» торговую марку спортивного питания, не вызывающего аллергию. Милтон отмалчивался.

– Вы работали в социальном обеспечении, Милтон? В Ковентри? – настаивал мистер Парк.

Кивнув, пожилой мужчина пробормотал что-то похожее на «да» и кашлянул в платок. Его узловатые пальцы то и дело принимались поглаживать околышек фуражки.

У Блю возникло странное ощущение, что это ложь.

– Ну а вы, Блю? Чем вы занимаетесь? – спросила миссис Парк.

Блю с ужасом подумала, что ее хозяйка узнала, что она много лет назад гадала ей по картам. У нее возникло непроизвольное желание прикоснуться к волосам, к лицу, к запястью, чтобы убедиться в том, что черные волосы по-прежнему длиной по плечи, что дырка в проколотом носу затянулась, а татуировка сведена.

– Я работала в хосписе…

– Вы медсестра? – не дал ей договорить Джего. – Классно!

– Санитарка, – поправила Блю, чувствуя, что даже это большая натяжка. Она выносила мусор, мыла полы, передвигала мебель и аппаратуру из одной палаты в другую. – Но я взяла отпуск на несколько недель.

Миссис Парк бросила на нее сочувствующий взгляд; Блю ощутила на себе его вес, словно ей на плечи накинули одеяло, вроде бы, чтобы ей было уютно, но слишком тяжелое, давящее.

– В последнее время мне приходилось очень сложно. Ухаживать за больными, видеть, как они умирают. Среди них были очень молодые, а я просто… ну… я…

Блю умолкла, поймав себя на том, что у нее горит лицо впервые с тех пор, как она оказалась здесь. Остро прочувствовала, как же много осталось недосказанным.

Ее внимание привлек вой ветра, заставив ее посмотреть на лестницу. По ступеням пробежала тень. Блю решила, что это за окном мечутся черные тучи. Или пролетела большая птица.

Что, если, сказав правду, она разбудила воспоминания? Дала миссис Парк понять, что та ее знает, что эта женщина читала про «Божественную Незабудку» в каком-нибудь журнале? Вроде бы миссис Парк была не из тех, кто читает про потусторонние миры и провидцев, но как знать? И все это по-прежнему есть в интернете, доступное любому, кто станет искать Блю по ее бывшему сценическому имени. Сердце девушки заколотилось как бешеное.

Пламя в камине громко треснуло, брызнув искрами.

Сабина испуганно подскочила, как и Джего – пылающее палено свалилось с решетки в очаг. Горящие угли просыпались на ковер. Милтон принялся отгонять дым фуражкой, Сабина затоптала угли белыми кроссовками, а затем, схватив брезентовую рукавицу, запихнула дымящееся полено обратно в огонь, удостоившись за это искренней похвалы от мистера Паркера.

Одна только миссис Парк даже не шелохнулась.

– Наверное, это очень тяжелая работа – ухаживать за умирающими, – сказала она, не отрывая взгляда от Блю и не замечая ни грозовых туч, ни носящихся теней, ни брызг искр. – Это ведь так важно – помогать им уйти из жизни с миром.

Джего уставился в телефон, Сабина смущенно опустила взгляд, Милтон снова от всей души кашлянул. У Блю мелькнула мысль: разве разговоры о смерти в обители горя запрещены? Впрочем, быть может, на всех подействовали слова о том, что важно уйти из жизни с миром.

Так или иначе, Блю залилась краской от неожиданной похвалы.

– Не менее важно и то, чем вы занимаетесь здесь, – сказала она.

Развернувшись к хозяевам, Милтон посмотрел на них так, словно их связывало что-то личное. Не очень приятное.

Императрица[8]

Молли уютнее всего, когда дом полон гостей. Она стоит на кухне, и ее беспокойство начинает смягчаться, словно сливочное масло при комнатной температуре. Вечер четверга – ее любимое время. Время, когда пространство наполняется словами благодарности отъезжающих гостей, смешанными со слезами. Молли принимает их поцелуи, объятия, слова признательности, в то время как на самом деле ей хочется удержать их, вернуть обратно, сказать, что они могут остаться еще, она будет рада, если они останутся, чтобы переложить свою сердечную боль в ее надежные руки, и она будет ее лелеять, заботиться о ней, следить за тем, чтобы эта боль оставалась навсегда. Однако гости уезжают, частично исцеленные, а Молли остается вдвоем с мужем.

Хотя на самом деле боится она оставаться не вдвоем с Джошуа.

Сейчас Молли слышит его голос. Она ушла, сказав, что нужно готовить ужин, но ее вторая половина (как ей нравится это выражение, такое правдивое) осталась в зале. Громкий голос Джошуа, болтающего с Милтоном, Джего и девицами, доносится сквозь стену.

Девицы. Разумеется, они женщины, Молли это прекрасно понимает, однако горе приносит беззащитную уязвимость, превращая взрослых, умудренных опытом людей в маленьких детей. Сколько взрослых заливались слезами на ее сеансах? Столько, что всех и не упомнить, хотя некоторых Молли помнит поразительно отчетливо.

Например, Адриан Бакли, не сумевший пережить смерть соседки. Он приехал в «Болото надежды» через полтора года после этого и признался Молли в том, что не открывал больше никому: он скорбел не по соседке, а по той жизни, которая могла бы быть у них, если бы у него хватило мужества откликнуться на ее робкие попытки завязать отношения. Адриан Бакли слишком боялся выставить себя на посмешище, разбить дружбу, получить отказ, и вот теперь он был сражен горем. Он стоял на коленях перед креслом Молли, заливаясь слезами, обнимал ее, прижимаясь щекой к груди, и рыдал, а она гладила его по спине, гладила по волосам, утешала его так, как утешала бы ребенка, если бы у нее был свой ребенок. Молли помнит его голову у себя на груди, помнит его безутешную потребность в ее материнских чувствах, бездонную пропасть тоски, заново разверзшуюся у нее в душе.

Молли давно усвоила, что больше всего людям нужен не универсальный утешитель, а зеркало. Эхо. Тем, у кого под тяжестью боли подгибаются колени, нужен человек, который поможет им стоять твердо. Тем, кто потерялся, нужно напомнить, как ориентироваться по карте. Ну а тем, кто, как Адриан Бакли, чувствует себя беззащитным, сломленным, потерявшим надежду, нужен родитель, который снова сделает их взрослыми, возмужавшими, самостоятельными. И Молли поочередно бывает всем этим: она становится именно тем, что нужно ее гостям. И – о, как ей это нравится!

И вечером по четвергам, оставшись одна с мужчиной, которого она любила больше двадцати лет, Молли становится собой до мозга костей.

Однако сегодня пятница, четверо из пятерых гостей приехали, и нужно заниматься ужином. После ужина надо будет провести гостей по дому и исподтишка оценить Джего, Сабину и эту Блю со странными глазами, чтобы понять, какой будет нужна каждому из них она, Молли. И оценить Милтона тоже. Ему довелось сильно страдать; Молли переживает, что недавний кризис может оказаться последним и привести к очень плачевным последствиям. Милтон завсегдатай: за последние три года он здесь уже в четвертый раз. Молли ощущает потребность сесть и обдумать это, оценить, что она почувствует, если Милтон больше никогда не вернется, однако сейчас не время потакать собственным слабостям.

В настоящий момент гостям нужно, чтобы их накормили, поэтому Молли станет для них кормилицей. Она снимает фартук с крючка у холодильника, собирает волосы в хвост, берет миски с порезанным репчатым луком, морковью и сельдереем и принимается за работу.

Смех проникает сквозь стену, словно он чувствует запах жареного лука и хочет его попробовать. У Джошуа дар веселить людей; это помогает им расслабиться. Молли знает, что они с мужем – хорошая пара, идеальная пара. У Джошуа есть любимая шутка по поводу их командной работы. Он придумал ее после того, как потянул спину, когда тащил неподъемный чемодан: они с Молли все равно что диазепам и трамадол: один снимает напряжение, другая облегчает боль.

Молли улыбается всякий раз, когда вспоминает это.

Софрито[9] готов, и Молли добавляет мясо. Подрумянивает его со всех сторон, затем заливает кастрюлю пивом и кидает туда нарезанные помидоры и специи. Без горчицы (по просьбе Джего). Кухня заполняется паром, окна запотевают, скрывая дождь. Будь проклят этот дождь!

По крайней мере он не такой сильный, как у той бедняжки из Корнуолла, которую затопило так, что она никуда не может выбраться. Молли полностью вернет ей деньги. Джошуа станет причитать из-за аванса, но Молли вернет все до последнего пенса, и женщина из Корнуолла будет ее боготворить.

Молли утешает себя тем, что по крайней мере четверо гостей добрались, а завтра подъедут еще. Чем больше в этом доме народу, тем лучше.

Молли застывает с пакетом с клецками в руке. Когда она начала называть дом «этим», а не «своим»? Молли не может вспомнить и старается не думать об этом. Ей нужно готовить ужин.

Четверка Мечей[10]

Блю отдала свой телефон.

Милтон остался сидеть у камина, а мистер Парк тем временем проводил остальных гостей по коридору, который привел на кухню. Там он открыл маленькую дверцу, показывая встроенный в кирпичную стену сейф.

– По крайней мере выглядит надежно, – заметила Блю.

– Форт-Нокс[11], блин, – проворчала Сабина.

– Мы вернем телефоны в последний день, – сказал мистер Парк.

– А если случится какая-нибудь катастрофа? – спросила Сабина.

– Не случится.

– Ну а если случится?

Серые глаза зажглись весельем.

– В холле есть такое старинное приспособление, которое называется стационарный телефон, а у нас в личных покоях, это вон там, есть компьютер с выходом в интернет. – Мистер Парк кивнул на зеленую лакированную дверь в противоположном конце кухни.

– Исключительно на чрезвычайный случай, – вздрогнув, добавила миссис Парк. – В конце концов, это наше жилье. – Последнюю фразу она произнесла таким тоном, будто стеснялась того, что ей требовалось ограждать свою личную жизнь.

– Мне сейчас никак нельзя быстренько выйти в интернет? – спросил Джего. В тусклом освещении кухни его загар казался желтушным, а лицо превратилось в резкие контуры и черные тени. Несмотря на упругие мышцы и модную прическу, вид у него был нездоровый. – У меня установлено приложение, оно автоматически загружает обновления и…

– Телефоны необходимо отключить, – мягко, но настойчиво произнес мистер Парк, протягивая ладонь.

– Без него вам будет замечательно, – подхватила миссис Парк. Поверх сарафана она надела фартук в красную клетку. – Эту неделю вам будет чем заняться. За вами будут так хорошо присматривать, что про телефон вы даже не вспомните. Почти все гости радуются возможности отдохнуть от него.

– Да, точно, могу себе представить, – кивнул Джего, однако плечи его поникли, а руки спрятались в карманы.

Кухня, просторная, с низким потолком, была оформлена в сельском стиле – деревянная мебель, раковина со шкафчиком внизу, обеденный стол и стулья из сосновых досок, излучающая тепло плита…

С миссис Парк произошла поразительная перемена: она сбросила с себя образ психотерапевта словно змеиную кожу. В обсыпанном мукой фартуке, с волосами по плечи, схваченными такой же красной повязкой, она превратилась в олицетворение жены фермера. Красный цвет отражался у нее на щеках, придавая им пухлый, румяный, неестественно здоровый вид. Воздух был наполнен ароматом жареного мяса с обилием специй.

– Ужин пахнет бесподобно, – заметила Сабина. – Что в кастрюле?

– Говядина с пивом, – застенчиво промолвила миссис Парк.

Она сказала, что ужин будет готов не раньше чем через час, что оставляет достаточно времени для осмотра приюта. Извинившись, мистер Парк скрылся за зеленой дверью. С тоской посмотрев на свежий хлеб на столе, Блю пожалела о том, что не притронулась к галетам. Чувство голода ударило сильно. Блю рассудила, что лучше покинуть кухню, пока еда продолжает готовиться, чем застрять в ней, терзаясь наполняющими воздух аппетитными ароматами.

– Я так понимаю, Милтон к нам не присоединится? – спросила Сабина.

– Присоединюсь, – донесся из коридора сиплый голос.

Никто не слышал появления Милтона – его шаги заглушали мягкие подошвы обуви и резиновые наконечники на ножках ходунков. Фуражку он держал в руке.

– Вы похожи на Рика Граймса[12], – заметила Блю. – Из «Ходячих…»

– Не знаю такого, – не дал ей договорить Милтон и, развернувшись, вышел из кухни, оставив дверь открытой, тем самым приглашая всех следовать за собой.

Коридор делил дом на две части: кухня справа, две просторных комнаты слева, а в конце – дверь с изображением инвалидного кресла.

– Здесь проводятся комплексные занятия, – сказала миссис Парк, когда они вошли в первую комнату. Она была голая и стерильно чистая, словно операционная. В дальней стене располагалось окно – стеклянный холст, изображающий промокшие под дождем поля и лес за ними.

– Очаровательный вид, – пробормотала Сабина.

Вдоль полей протекала речка, через которую был переброшен красивый каменный мостик. Начинающаяся за ним тропинка скрывалась в густых зарослях подлеска.

– Мы будем заниматься йогой, художественным творчеством… – продолжала миссис Парк.

Деревья перевешивались через речку, склонялись над полем, протягивали свои раскидистые ветви к дому, маня тех, кто внутри.

– …лечебными танцами и целительным ясновидением…

Их пальцы-веточки указывали на Блю.

А комната слишком большая, слишком светлая, слишком сильно контрастирующая с миром за окном. На протяжении нескольких месяцев Блю думала только о том, как попасть сюда, кое-как вытерпеть эту неделю и отправиться в путь. Это должно было помочь ей двинуться дальше и стать нормальным человеком, ведущим нормальный образ жизни, с нормальными друзьями и нормальной работой. Однако Блю не задумывалась о том, с какими сложностями это будет сопряжено. Она не умеет заниматься йогой, во имя всего святого, не умеет танцевать, до конца жизни не прикоснется больше к магическим кристаллам и определенно не сможет спать в доме, где со всех сторон напирают деревья и вода.

И собаки – Блю спохватилась, что забыла спросить, сколько их, какого они размера, позволят ли им подходить к ней, и у нее волосы встали дыбом: она услышала их шумное дыхание, почувствовала на ноге их липкую слюну…

– Цапля! Смотрите, там, у мостика! – Подбежав к окну, Сабина указала на большую серую птицу у воды. Цапля неподвижно застыла на длинных желтых ногах; ее оперение сливалось с каменной кладкой мостика.

Джего присоединился к Сабине у окна.

– Ого! – воскликнул он. – Она права, смотрите, на берегу!

В воздухе кружили вороны, готовясь рассесться по деревьям. Заходящее солнце растянуло тени в длинные черные полосы, пересекающие поле и подходящие прямо к самому дому. «Впустите! – говорили они. – Впустите нас!»

– Здесь обитает много птиц. Зимой по пути в жаркие страны тут останавливаются скворцы. Вам когда-нибудь приходилось видеть стаю скворцов? – спросила миссис Парк.

Сабина тотчас же сказала, что ей всегда этого хотелось, Джего сказал, что в детстве видел скворцов постоянно, а Блю захотелось провалиться сквозь землю.

– Их иногда можно встретить в Блэкпуле у причала… – Блю попыталась отвлечься, присоединиться к разговору, однако слова показались ей опилками.

Приблизившийся к ней с непроницаемым лицом Милтон шепнул:

– Вы можете ничего этого не делать, если это не ваше. При только одном упоминании о чертовых терапевтических танцах я посылаю миссис Парк куда подальше.

Паника ослабла, и Блю облегченно выдохнула, смущенная тем, что ее страх оказался таким очевидным.

– Спасибо, – шепотом ответила она, на что Милтон пробурчал что-то невнятное.

– Смотрите, а вот канюк, на телеграфном столбе, – указала миссис Парк – бурое оперение практически сливалось с деревом.

Изумленная Сабина уставилась на хищную птицу; миссис Парк радостно переводила взгляд с восхищенной гостьи на канюка и обратно.

– Если хотите, можете посидеть со мной у камина, пока они занимаются этой ерундой, – кашлянув в локоть, предложил Милтон. – Но только если вы этого хотите.

Блю попыталась прошептать еще одно «спасибо», но поймала себя на том, что у нее в горле застрял комок. Эта маленькая любезность так напомнила ей отчима, что она не смогла ничего сказать. Подобные воспоминания всплывали редко, и Блю поняла, что нужно завернуть их и убрать подальше, пока они не захлестнули ее с головой.

– Сейчас я покажу вам кабинет психотерапии, – сказала миссис Парк.

Эта комната оказалась такой же, как и предыдущая, но с затененными стеклами в окнах, поэтому внешний мир отвлекал не так сильно. Восемь кресел были расставлены в круг.

– Мы проводим что-то среднее между групповой терапией и индивидуальными сеансами, – объяснила миссис Парк, и хотя прямо за окном уселась птица с желтым хохолком, Сабина не обратила на нее внимания.

– По мне, лучше танцевать, – пробормотала она.

* * *

После ужина Сабина извинилась, сказав, что хочет вымыть лицо и переодеться. Блю предположила, что она хочет смыть перспективу психотерапии, страх исповеди перед незнакомыми людьми.

Поскольку народа было мало, миссис Парк решила, что уютнее будет устроиться на кухне; самом теплом помещении во всем доме.

– Это благодаря плите, – объяснила миссис Парк, когда Блю стянула с себя свитер и повесила его на спинку стула.

Посреди круглого стола, рядом со свежеиспеченной буханкой хлеба, наполняющей воздух тонким сладковатым запахом дрожжей, стоял стеклянный кувшин с водой.

Шаркая ногами по каменным плитам пола, Милтон добрался до стены, прислонил к ней свои ходунки и опустился на ближайший стул. На стене висели полотенца с вышитыми крестиком пословицами: «Настоящий друг – на всю жизнь» и «Не стесняйся плакать – не все слезы плохие». На подоконнике стояли фотографии в рамках. На двух из них были молодые черные лабрадоры, и нервы тисками сжали желудок Блю. По крайней мере это были не немецкие овчарки. Ее мать очень боялась немецких овчарок.

– Это ваши собаки? – Блю оглянулась по сторонам, ища миски с водой, миски с кормом, и несколько успокоилась, не найдя их. Вероятно, на кухню собак не пускают. Хотелось надеяться, что их также держат подальше от гостей.

– Черные лабрадоры! – с мальчишеской радостью воскликнул Джего. – Я обожаю черных лабрадоров! Когда я был маленьким, у нас в семье всегда были лабрадоры.

– Мило и Юпитер, – трогательно произнесла миссис Парк. – Да, у нас два щенка. – Склонившись над плитой, она взяла кастрюлю и сняла крышку.

От аппетитного запаха у Блю потекли слюнки: мясо, пиво и клецки. Собаки смотрели с фотографий так, словно и они отчаянно проголодались. Их густая черная шерсть делала зубы еще белее, высунутые языки казались кроваво-красными, глаза неестественно горели, готовые выскочить из орбит, налететь на Блю и сразиться с ней за всю до последней крошки обещанную еду, и ей пришлось отвести взгляд.

– К сожалению, они умерли, – продолжала миссис Парк. – Несколько лет назад.

– Какое несчастье! – пробормотала Блю, стыдясь нахлынувшего облегчения. – Но мне показалось, будто я слышала… впрочем, это неважно.

– Потеря собаки – страшное горе, – сказал Джего.

– Бывают потери и пострашнее, – сказал Милтон. – Гораздо страшнее.

– Что, как вам показалось, вы слышали? – Неподвижно застыв у плиты, миссис Парк ждала ответа.

– Собачий лай. Я решила…

– Должно быть, это с улицы. Кто-то выгуливал собаку. Здесь, на равнине, звуки разносятся далеко. Так что это была чья-то чужая собака.

– Да, конечно, – поспешно согласилась Блю. – Это большое несчастье, что ваши собаки… ну, вы понимаете.

Сняв с рук варежки-прихватки, миссис Парк прижала их к груди, откинулась назад на разделочный стол и вздохнула.

– Такое случается в жизни, – сказала она, отворачиваясь к окну.

Сначала Блю подумала, что миссис Парк хочет посмотреть на фотографии собак, но ее взгляд скользнул дальше, в окно, через мокрые поля, к опушке леса. Там, из земли, торчала небольшая каменная глыба. У Блю мелькнула мысль: не там ли похоронены собаки?

– Они не кусались? – спросила она.

Милтон поперхнулся смешком. Румянец схлынул со щек миссис Парк; она посмотрела на Блю так, словно та переступила черту, и Блю мысленно проанализировала свой вопрос, гадая, не был ли он неподходящим, слишком фамильярным. Но прежде чем она смогла извиниться – она должна была извиниться? Своим вопросом она переступила черту? – вмешалась Сабина.

– Кто-нибудь заходил в мою комнату? – спросила она, и это оказалось так неожиданно, что никто не ответил. Все недоуменно переглянулись, а Сабина добавила: – Наверху? Заходил? Сменить полотенца, белье, еще за чем-нибудь?

– Все мы находились здесь, вас не было всего несколько минут. – Блю налила ей стакан воды из кувшина. – Присядьте на минутку, вы чем-то взволнованы.

– В чем дело? – спросила миссис Парк, однако вперед не шагнула, продолжая прижимать прихватки к груди.

Сабина покачала головой.

– Дверь в мою комнату была открыта.

– Открыта? – удивилась миссис Парк. – Разве я не дала вам ключ?

– Да, я заперла дверь, но она была…

– Распахнута настежь или просто не заперта? – спросил Джего.

– Распахнута настежь.

– Наверное, это ветер – сквозняк. Скорее всего, это произошло, когда Джошуа вернулся домой. – Миссис Парк постаралась сделать вид, будто это пустяк, на который не следует обращать внимания, однако краска ей на щеки так и не вернулась.

– Что-нибудь пропало? – спросила Блю.

– Никто не мог ничего взять, – сказала миссис Парк. – Все мы находились внизу. – В ее голосе прозвучала обида.

– Не мог ли мистер Парк открыть дверь? – предположила Блю.

– Ее распахнул сквозняк, – упрямо стояла на своем миссис Парк.

– Вы точно ее заперли? – спросил Джего.

Милтон молчал.

– Я думала, что заперла, – посмотрев на Блю, сказала Сабина, – но, может быть… Я точно не помню – я заперла дверь, перед тем как мы спустились вниз?

Блю помнила шок от ее внезапного появления, исходящий от нее аромат ванили, игру света у нее на скулах, но не могла вспомнить, что она говорила, что делала.

– Сожалею, – пробормотала она, – я не могу сказать…

И миссис Парк, уже в третий раз:

– Определенно, это был сквозняк.

Пожав плечами, Сабина села за стол напротив Блю.

– А может быть, это было привидение, – рассмеялась она. – То, которое открывает двери, как в «Призраке дома на холме»[13].

– То привидение двери закрывало, – поправила Блю, радуясь тому, что у них с Сабиной есть хоть какая-то общая почва.

– Вы тоже ее читали, да?

– Смотрела по телевизору, – сказала Блю.

– Про «Болото надежды» можно сказать многое, но вот привидений здесь точно никогда не бывало. – Миссис Парк поставила кастрюлю на подставку рядом со свежим хлебом. Повесив фартук на крючок, она сняла с головы повязку и убрала ее в ящик. Освобожденные волосы рассыпались, и она в белом хлопчатобумажном сарафане снова стала похожа на психотерапевта. – Вы ведь ничего не видели, да? – спросила она у Милтона.

– Пока что не видел, – ответил тот.

– Гости никогда не жаловались на то, что двери живут своей жизнью? – спросила Сабина, бросив искоса взгляд на Блю.

Уловив намек, миссис Парк улыбнулась.

– Только когда случаются сквозняки.

Миски наполнились содержимым кастрюли, испускающим аппетитные ароматы. Миссис Парк взяла нож, готовая разрезать хрустящую корку хлеба, и в этот момент к ним присоединился мистер Парк.

– Масла нет? – спросил он.

– Вот. – Миссис Парк пододвинула мужу голубую масленку. – Ты поднимался наверх? Сабина обнаружила дверь в свою комнату открытой.

Поскольку у мистера Парка был набит рот, он молча покачал головой, хмуро обведя взглядом присутствующих.

– Блю считает, это был призрак, – сказала Сабина, пнув под столом Блю по ноге. Она рассмеялась, увидев на лице у Блю изумление.

– Да я не…

– Шутка, – успокоила ее Сабина. – Но кто-то же открыл дверь – я ее точно закрывала.

– Дом очень старый, – сказал мистер Парк. – Кто знает, что может таиться в…

– Джошуа! – остановила его миссис Парк. – Не слушайте его; это он просто так болтает.

– Беда всех старых зданий – изоляция. – Мистер Парк указал вилкой на потолок. – Как ни утепляй крышу, стены и оконные проемы, сквозняк все равно найдет дорогу. Они хитрее мышей, эти сквозняки.

Словно по сигналу, порыв ветра налетел на дом, в окна ударил дождь, опрокинув опиравшуюся на стекло фотографию в рамке. Изображенная на фотографии черная собака никак на это не отреагировала.

– Погода ухудшается, – заметил Милтон, обращаясь скорее к кастрюле, чем к кому-либо из присутствующих. – Станет еще холоднее.

– Если ночью замерзнете, в ящиках дивана есть дополнительные одеяла, – сказала миссис Парк.

– Не надо учить их, как маленьких детей, – сказал мистер Парк, хотя, поскольку рот у него был набит мясом, возможно, он хотел сказать «душить».

– А если ночью к нам явятся привидения? – улыбнулась Сабина.

– Никаких привидений не будет, – сказала Блю.

– Откуда такая уверенность?

– Привидений не существует.

– Приятно это слышать, – сказала миссис Парк. – Здравомыслящая женщина.

– Миллионы людей утверждают, что видели привидения; вы полагаете, все они сумасшедшие? – сказала Сабина, кладя столовые приборы крест-накрест на тарелку.

– Нет, не сумасшедшие, – сказала Блю. – Мозг у них работает очень эффективно. – Она помолчала, изучая своих слушателей, убеждаясь, что никого не обидела. Люди ведут себя странно, когда речь заходит о сверхъестественном. – Мозг преобразует окружающую обстановку во что-то понятное. Например, отразившийся от предмета свет попадает в глаз, оптический нерв передает эту информацию в головной мозг, а тот преобразует ее в изображение. Делает он это быстро, но не всегда безупречно.

– Вы хотите сказать, что порой это преобразование оказывается неверным и мы видим то, чего нет? – сказал Джего. Он ел вдвое быстрее остальных и уже расправился с содержимым тарелки. Миссис Парк положила ему добавку.

– Ну да, типа того, – подтвердила Блю. – Вы замечаете краем глаза тень, но вы не смотрите прямо на нее и видите лишь краешек. Ваш мозг преобразует это нечеткое изображение во что-то понятное. Наиболее понятный образ, при этом не вызывающий отрицательных эмоций, это человек, поэтому мозг, скорее всего, преобразует тень в человеческое лицо или силуэт. И только когда вы повернетесь к тени, станет понятно, что это что-то другое или что там вообще ничего нет. – Она смущенно умолкла, представляя, что подумала бы мать.

– Полностью согласна, – сказала миссис Парк, составляя тарелки в стопку. – Мозг – замечательная вещь, но иногда он работает… странно. Возьмем, к примеру, психическую травму: мозг всеми силами старается поместить событие, причинившее ее, в долговременную память. Для этого он стремится засунуть его повсюду – как правило, в краткосрочную память. Обратная сторона в том, что это событие начинает всплывать в памяти по малейшему поводу, и человек заново переживает свою реакцию на эту травму. Единственный выход – научить мозг выбрать событие, обработать его и должным образом сохранить в памяти.

Блю подумала обо всех неприятных воспоминаниях, запертых у нее в голове – ее собственных и тех, которые она, сама того не желая, унаследовала от других.

– А до тех пор, – продолжала миссис Парк, – событие будет вызывать образы, зрительные и чувственные, и, в самых тяжелых случаях, будет вас обманывать, заставляя думать, будто рядом кто-то или что-то, чего на самом деле нет.

Небо потемнело, и дождевые капли на стекле стали черными.

– Блю, с вами все в порядке? – Миссис Парк положила Блю руку на плечо. – Вы побледнели.

Пять лет

Бриджет Форд жгла пучки шалфея, чтобы очистить ауру убогой квартиры в Престоне. Она потратила большие деньги на магические кристаллы, благословленные шаманом из Непала. Она вырезала на свечах символы и зажигала их в определенные моменты лунного цикла – треугольник с маленьким треугольником внутри для защиты; три круга в пирамиде для мира; закрученная по часовой стрелке спираль для духовного перерождения.

И была убеждена в том, что Блю особенная.

Когда Блю исполнилось пять лет, Бриджет отвела ее к целителю-провидцу, жившему на окраине Блэкпула, единственному из всех, кто согласился принять ребенка. Запоздалый подарок на день рождения дочери – визит стоил половину недельного пособия, поэтому ей пришлось почти целый месяц питаться одними объедками (которых было мало), чтобы накопить достаточно денег. Блю могла сосчитать ребра матери под тонкой желтой футболкой.

Маленькую Арлу оставили дома в пустой ванне, одетую в мокрый комбинезон, перепачканный грязью. Боди проводил мать и сестру до автобусной остановки, недовольно пиная асфальт и волоча ноги. Для него во всем этом не было ничего хорошего.

В автобусе мать расчесывала Блю волосы пальцами. Это наполнило девочку спокойствием и нагнало на нее сон, и она прильнула своим маленьким тельцем к матери. Боди стоял в проходе и в крутых поворотах старался удержать равновесие, не хватаясь за поручни.

Его глаза, темные, почти черные, следили за сестрой подобно южному полюсу магнита, охотящемуся за северным. Боди сутулился, шаркал ногами, совсем не улыбался, и Блю чувствовала, что он вечно на нее злится, словно она отобрала у него место на единственной кровати, словно эта поездка к целителю была ее идеей.

Ей очень хотелось, чтобы и он также остался дома в ванне.

Они вышли из автобуса за две мили до нужной остановки, чтобы сэкономить деньги на обратную дорогу. Дальше они пошли пешком. Бриджет напевала что-то себе под нос и здоровалась со всеми встречными, хотя никто ей не отвечал. Блю держала ее за руку, а Бриджет время от времени считала до трех и подбрасывала дочь в воздух. Когда у Блю устали ноги, мать усадила ее на закукорки, и девочка крепко обвила ее ногами. Боди плелся сзади, смотря Блю в спину так пристально, что та уткнулась лицом матери в плечо.

Им потребовался почти целый час, чтобы найти нужный дом: у Бриджет был только адрес, и она сверялась с картой на каждой автобусной остановке, мимо которой они проходили.

Дом оказался весьма скромным, из красного кирпича с двумя комнатами на первом этаже и двумя спальнями на втором, на улице, застроенной такими же домами. Было уже время обеда, однако окна оставались зашторенными. Объявление, приклеенное скотчем к почтовому ящику, гласило, что «Рекламным агентам здесь не рады». Фасад представлял собой галерею с бирюзовыми буддами, китайскими иероглифами из гнутого металла и головами животных, вырезанными из дерева. В то время как у остальных домов за окнами были ящики с цветами, здесь на окнах висели ржавые «музыкальные колокольчики»[14].

– Определенно, это то самое место. – Мать поискала звонок или дверной молоток, но ничего не нашла. Она уже собралась постучать кулаком в окно, когда Блю наконец увидела.

– По-моему, это язык, – сказала она.

На стене была закреплена обезьянья голова, с разинутым ртом. Глаза сверлили девочку насквозь, и той это не понравилось. Она отвернулась, но у нее за спиной стоял Боди.

Крепче схватившись за руку матери, Блю закрыла глаза.

Мать нажала на высунутый язык, и где-то внутри раздался звонок.

– Должно быть, вы мисс Форд, – произнес фальцет, и Блю, открыв глаза, увидела толстого, лысого, смуглого мужчину в длинном пурпурном халате. На носу у него восседали очки с круглыми, как полная луна, стеклами, а двойной подбородок был гладким, словно навощенным.

– Проходите, проходите! – нараспев произнес он. – Я, Чародей Девлин, к вашим услугам. А вы, моя маленькая леди, должно быть, Блюбелл Гайя Форд. – Поклонившись, мужчина отступил в сторону, пропуская гостей в дом. Он был такой толстый, что места почти не осталось, и Бриджет и Блю пришлось протискиваться мимо него.

Девлин угостил их чаем с печеньем. Боди встал у двери в сад, скрестив руки на груди, и ни к чему не притронулся. Он так пристально, с такой злобой смотрел на печенья, что Блю испугалась, как бы они не пропитались его ненавистью и не испортились. Брат умел сделать так, чтобы ее еда становилась отвратительной на вкус.

Кухня оказалась гораздо чище, чем дома у Фордов, и в ней вместо прогорклого жира пахло тостами и кофе. Девлин наблюдал за своими гостьями, похлопывая себя по животу. Он сказал, что сам есть печенье не будет, но они просто обязаны угоститься; затем он поболтал с Бриджет о погоде, о том, как они сюда добрались, заливаясь краской всякий раз, когда та смотрела ему прямо в глаза. Блю взяла четвертое печенье и положила его в карман, на потом.

Девлин проводил их в комнату в глубине дома. Воздух в ней был насыщен запахом благоуханий и воска.

– О господи, как же здесь красиво! Ты только посмотри на эти хрустальные шары, Блюбелл, ты только посмотри на… О боже, это алтарь? А это руны? О, они просто потрясающие! – Бриджет металась от стола к маленькому столику, разглядывая маятники, разложенные на кусках бархата, резные чаши, похожие на сложенные крылья, заполненные десятками разноцветных гладких камешков. Стены были обиты бордовым бархатом, а крошечные кусочки хрусталя вокруг лампы на потолке преломляли неяркий свет в радугу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Джексон, Ширли (1916–1965) – американская писательница, классик литературы XX века.

Вернуться

2

Значение в картах Таро: начало чего-то нового.

Вернуться

3

Кольцо деревьев – элемент английского ландшафтного дизайна XVIII – начала XIX века, круг с посаженными в нем деревьями, как правило, буками или соснами.

Вернуться

4

Фасилитатор (модератор) – человек, обеспечивающий успешное групповое общение.

Вернуться

5

Нейроразнообразие – концепция, которая в противовес общераспространенным представлениям о том, что некоторые расстройства нервного развития по своей природе являются патологическими, утверждает, что главной проблемой являются социальные барьеры.

Вернуться

6

Значение в картах Таро: развитая интуиция, сострадание, улучшение отношений. Также указывает на женскую фигуру, чувственную и наполненную добротой.

Вернуться

7

Здесь и далее: 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Вернуться

8

Значение в картах Таро: плодородие, власть, материнство.

Вернуться

9

Софрито – средиземноморский соус. Готовится из чеснока, лука, перца и помидоров, обжаренных или тушенных на оливковом масле.

Вернуться

10

Значение в картах Таро: передышка, отдых, опустошение, усталость.

Вернуться

11

Форт-Нокс – американская военная база в штате Кентукки, на территории которой находится хранилище золотых запасов США.

Вернуться

12

Рик Граймс – вымышленный персонаж серии комиксов «Ходячие мертвецы» и снятого по ним телесериала.

Вернуться

13

«Призрак дома на холме» – готический роман ужасов американской писательницы Ш. Джексон; также по книге снят одноименный телесериал.

Вернуться

14

«Музыкальные колокольчики» – декоративное украшение, выполненное обычно из металлических трубок или бамбука, иногда с колокольчиками, бусинами и другими элементами; издают мелодичные звуки при порывах ветра.

Вернуться