Алексей Албаров
Труфальдина с Лиговки

Предисловие

На автомате откатала зарядку, ополоснулась под душем, сварила кофе и кашу. Есть не хотелось. Через силу ела кашу. Только пригубив кофе, поняла: опять накатило. В голове уже шевелились мысли о никчемности дальнейшего существования. «Зачем тебе жить? Война тебя изнасиловала, пережевала и выплюнула…»

Привычно добавила вслух:

– …отобрав всех, кто тебе был дорог.

Опять потекли мысли: «Почему меня не убили в Польше? Зачем мне жить дальше?»

Возникло пронзительное осознание одиночества.

Зажмурилась, потрясла головой – пыталась подавить гнетущее чувство. Сосредоточилась.

В Польше мне помогла цель, пусть и на ближайшее будущее, ее надо было выполнить. Это дало возможность какое-то время продержаться. Потом встреча со своими. Среди них я впервые за долгие годы почувствовала себя своей – небольшое лесное озерко, которое будто бы смыло часть грязи и боли.

В Центре демобилизации я была не одна, рядом были девчонки, наши, русские, простое общение, когда не надо следить за каждым словом. Ценное для общения, потому что общалась именно я, Лариса Савельева, а не баронесса или какая-то другая моя маска. Отвлекали, пусть и мелкие, споры с начальством о правах и возможностях девчонок. Сколько радости было у них, когда в кладовке нашли две швейные машины и стали шить и перешивать одежду. Я тоже шила, в основном другим, шила, стараясь ни о чем другом не думать.

Меня забрал отец, отвез в свою огромную квартиру, я слонялась по ней, по телефону говорила с мамой. Затем несколько дней бродила по Москве. Пару раз съездила в Центр демобилизации, подбросила девочкам продуктов. Приехал брат Борька, правда, его дома практически не было, но все же общение. Да и оформление документов отвлекало.

Получила паспорт и военный билет. Борис уехал. Что дальше? Ходить по городу больше не хотелось. Вот опять подкатила депрессия. Нужны новая цель, общение. В Москве никого знакомых нет. Все девчонки, бывшие в Центре, уже демобилизовались или отбыли к новому месту службы.

Я доела кашу. Чтобы чем-то заняться, решила подробнее обследовать квартиру. Квартиру отцу выделили перед самой войной, мебель была казенная. Собственно, обжитыми, хотя тоже относительно, были только три комнаты: спальня родителей и комнаты брата и сестры. Мама с сестрой еще в январе сорок второго года переехали к отцу в Новосибирск, а брат еще раньше, осенью сорок первого, эвакуировался вместе с университетом. Когда он вернулся из эвакуации, студентов отправили на какие-то работы. Фактически в квартире давно никто не жил. На два дня Борька появился, но мы почти не общались, его и дома не было, у него свои дела, свои знакомые по университету. И вот уже две недели я одна.

Жила я в комнате сестры. Вначале решила поселиться в кабинете отца, там стоял большой диван, обтянутый кожей. Но в первую же ночь вернулся старый кошмар, который давно уже не снился, поэтому перебралась в комнату сестры. В кабинет с той ночи не заходила, поэтому решила начать обследование с него.

Стараясь не смотреть на огромный кожаный диван, – скорее всего, он и был причиной кошмара, – занялась столом. Действуя так, как учили, достаточно быстро обнаружила тайник в книжном шкафу. Он был пустой, если не считать разбитого фужера. Надо думать, когда забирали прежних хозяев, толкнули фужер, он упал и разбился, вот его и оставили. Закрыла тайник и решила посмотреть книги. Больше всего по философии, филологии, истории, несколько собраний сочинений, в основном русская классика. Пересилив себя, осмотрела диван.

Кухню обследовала раньше, так же, как и комнату прислуги, – первоначально хотела пожить там, но зашла консьержка, объяснила, что здесь так не принято. Консьержка пришла, чтобы представить Зину, женщину лет пятидесяти, которая по договоренности с мамой присматривала за квартирой и раз в неделю делала уборку.

Осмотрев подсобные помещения, вошла в гостиную. Заглянула в пианино, обследовала стол, горку с посудой, сервант. Хотела осмотреть массивные стулья, но внимание привлек камин, облицованный изразцами. Внимательно обследовала и его – кажется, ничего особенного, но чувствовала: что-то с ним не так. Провела рукой по плиткам, сбоку одна слегка поддалась, нажала на нее – ничего, но плитка немного вдавилась и осталась в таком положении. С другой стороны такая же плитка с синей птичкой – нажала на нее. Едва успела подхватить вазу, падающую с поднимающейся верхней полки камина. По бокам были ниши и неглубокая ниша посередине над камином. В одной из боковых ниш стояли початая бутылка грузинского коньяка и два фужера. В среднем отделении лежали книги – Троцкий, Бухарин. И Библия. Библия была на старославянском языке, а я пыталась когда-то читать религиозные книги на старославянском языке, но шло тяжело: язык знала плохо.

Так, этот тайник при обыске не нашли. Покрутив томик Бухарина, положила его назад, книгу Троцкого разорвала и сожгла в камине – за нее точно по головке не погладят. Попробовав еще раз, как работает механизм, сложила в тайник наган, патроны, кинжал и другие ножи. Подумала и убрала ордена, оставив только медаль «За отвагу».

Надела военную форму без знаков различия, только с медалью. Сложила в вещмешок кое-что из вещей, две банки тушенки, две буханки хлеба и поехала на вокзал. Билет удалось купить сразу, но пришлось подождать отправления поезда. Несколько раз подходили с проверкой документов.

Утром я шла по родному городу и не узнавала его. Теперь это был серый деловой город, еще не оправившийся от войны, следы которой были видны на каждом шагу. Петровский град утратил свою веселость и помпезность. Захотелось увидеть что-нибудь родное из детства, пошла в Летний сад, но и здесь ждало разочарование – любимых с детства статуй не было, уборщик пояснил, что их спрятали от обстрелов. Внутри меня что-то еще сильнее сжалось.

В их старой квартире жили незнакомые люди, правда, одна комната была оставлена за их семьей. В комнате были свалены вещи, из мебели была только никелированная кровать. Соседи пояснили: зимой всю деревянную мебель и часть книг сожгли. Собственно, из библиотеки осталась всего одна книга – Лев Толстой «Детство. Отрочество. Юность».

Мои детство, отрочество и юность прошли в Ленинграде, но сейчас это другой город. Мелькнуло в голове: может, кто-то из знакомых сейчас в городе? Нас было три подруги – Алевтина, Наташа и я. В театральном училище нас звали «три богатырши», в июне сорок первого всех зачислили в разведшколу. Там наши пути разошлись. Живы ли мои подруги?

Ближе была квартира Наташи.

Открыла соседка, узнала, испуганно оглянулась:

– Заходи.

Прошли в ее комнату, она рассказала, что Егор, отец Наташи, еще осенью сорок первого погиб, его корабль на Ладоге немцы разбомбили. А зимой и Зину бог прибрал. Помолчала.

– А про Наташку приходили расспрашивали.

– Кто? – спросила я.

– Кто-кто, сама знаешь. Кто следует.

Она на меня не смотрела, но иногда поднимала глаза, и ее взгляды ясно говорили: шла бы ты отсюда.

В квартире, где в большой коммуналке жила Алевтина с родителями, все жильцы были новые. Одна женщина вспомнила, что про жильцов их комнаты кто-то из прежних соседей говорил, что они еще до блокады съехали.

Решила навестить Элеонору Витольдовну. В квартире оказалась только Ольга, младшая сестра Пашки. Она рассказала, что ее вместе с другими детьми эвакуировали зимой через Ладогу. А когда она вернулась, то ни матери, ни Элеоноры Витольдовны уже не было. Не удалось узнать, где их похоронили. От Паши пришло письмо, что он подполковник, командир полка штурмовиков.

– Сейчас полк дислоцируется в Чехословакии, – четко выговорила Ольга. По тому, как она это произнесла, я почувствовала, что ей нравится слово «дислоцируется».

Было уже поздно, переночевала в комнате Элеоноры Витольдовны.

Утром открыла банку тушенки, позвала Ольгу, перекусили, остатки тушенки и почти целую буханку оставила ей. Возвращаться в свою квартиру не хотелось, решила съездить на дачу к Павлу Эдуардовичу.

Когда немного отъехали от города, из окна вагона пригородного поезда увидела, что тут тоже шли бои. От станции до дачи было чуть больше километра лесом. Вот поворот дороги, за ним дача. На поляне напротив дачи, где когда-то собирали землянику, остовы обгоревших машин. Сработал какой-то рефлекс, боковым зрением зафиксировала: с дачей тоже что-то не то, ворота нараспашку, но движения нет, звуки, обычные для леса. Привычно определила: стандартные немецкие армейские грузовики, трехосный и два двухосных, еще два «опеля», автофургон и автобус, скорее всего, штабной. Вероятно, штаб и взвод охраны. Поглядела направо – дачи не было. Сосны на участке стояли свечками без вершин, обгорели.

Вошла через распахнутые ворота и увидела пепелище и закопченный кирпичный фундамент вместо дома.

Было жарко и пыльно, подошла к пруду: купальня с баней на берегу тоже сгорели. На полянке остатки двух сгоревших армейских немецких палаток. Огляделась – никого нет, разделась и подошла к пруду, но не могла ступить в воду. Потом почувствовала взгляд, слегка повернула голову. Неподалеку стояла женщина, худая, даже скорее изможденная, вот только глаза – из них как будто исходил свет, и он проникал насквозь.

– Не надо здесь купаться, – сказала женщина. Затем ее взгляд уперся в крестик на моей груди. – Ты жила…– Потом поправилась: – Часто бывала на этой даче.

Это был не вопрос, а констатация факта.

На секунду замолчала, даже глаза прикрыла:

– И сама ты, как эта дача, выжжена внутри. Одевайся, пойдем со мной.

Я закрыла глаза, как бы заглянув внутрь себя: точно, внутри все будто выгорело. Оделась, пошла за женщиной. Шли вдоль деревянного дачного забора, как ни странно, он не пострадал. Сгорело и обгорело только то, что было за забором. Может, поэтому провожатая и сказала «как дача, выжженная внутри». Тропинка свернула в лес, минут через десять мы вышли на опушку леса к небольшой старой церкви. Над церковью возвышался простой деревянный крест. У входа была скамейка, доска на двух чурбаках, дверь храма деревянная, новая.

Женщина молча кивнула в сторону двери. Я вошла в церковь. Чисто, видно, что за храмом ухаживают, но все очень убогое, стены обшарпанные, окна забиты досками. Сумрак немного рассеивался светом, исходящим из окна под куполом. Через щель деревянного щита на окне падал луч света, он освещал разномастный иконостас.

Внимание привлекла одна из досок, на которой был едва виден лик. Я подошла ближе и коснулась иконы. От иконы исходило тепло. Потемневшая доска обгорела с одного угла. Она была не закопченной, не обгоревшей, а именно потемневшей. Это был лик Богоматери. Я не могла отвести глаз, казалось, что лик всплывал из окружавшей его темноты. Печальный и близкий. Вспомнила, эта икона раньше висела в комнате Даши, жены хозяина дачи. Как она уцелела во время пожара? Я поцеловала икону и прижалась к ней лицом. Мои слезы стекали по иконе. Я почувствовала, как тепло от образа проникло в меня, внутри что-то шевельнулось, будто пробивался росток, продираясь через сковывающую обгорелую корку.

Я вгляделась в икону: из глаз Богоматери скатились слезинки. Я подставила руку – слезинки пали на кожу, и оттуда, куда они упали, что-то неосязаемое, теплое разлилось по всей руке.

У меня появилось непреодолимое желание забрать образ. Но руку как будто оттолкнуло, икона снова начала темнеть, одновременно пришло осознание, что этот образ – не только центр местного иконостаса, но и сердце всего этого храма. Он принадлежит всему, что здесь есть, и это связано с чем-то страшным.

Когда вышла, на скамеечке сидела женщина, но не та, что сюда привела.

– Полегчало? – спросила она. – Многим помогает. Она же чудотворная, плачет. В пожаре не сгорела и от немцев укрылась.

– Вы местная?

– Нет, мы тут недавно, наша деревня сгорела, когда бои шли. А тут дома уцелели. А людей нет.

– Почему людей нет?

Женщина рассказала. Когда пришли немцы, в дачном доме расположился штаб. Машины стояли в сторонке через дорогу, на участке они не поместились. Их кто-то сжег, часового убили. Немецкий начальник приказал согнать народ из ближней деревни, требовал сказать, кто сжег машины. Никто не сказал, а может, и не знали кто.

Он приказал загнать людей в домик у пруда и сжечь его. Дверца домика выходила в пруд, люди начали через нее вылезать. Немцы их в пруду расстреляли. Так они в пруду и остались, пока немцы не ушли, потому в нем никто не купается и рыбу не ловит. А когда крыша домика провалилась, оттуда будто вихрь огненный взметнулся, перекинулся на дачу. Она и вспыхнула, немцы, кто в ней был, едва выскочить успели. Обгорели сосны.

Я вспомнила. Домик – это скорее баня с большим предбанником, там часто сидели компанией. Из предбанника была дверца прямо в пруд. После бани прямо в пруд – или отплываешь, или ныряешь, там холодные ключи со дна бьют. Встряхнула головой, отгоняя воспоминания.

– Кто это рассказал?

– Дак нескольких человек немцы не поймали, они со стороны видели. Да и трое первых из люка успели переплыть пруд и уйти в лес.

– А женщина, которая меня привела?

– Это Матрена, она у нас за старшую. Она местная, но ее тогда в деревне не было. – Немного помедлила. – А сын с дочкой и свекровь сгорели. Говорят, она вначале как бы не в себе была, все у пруда сидела или бродила. Это она икону на пепелище нашла. Вот после этого и начала церковь восстанавливать, потом и народ начал ей помогать.

Я достала деньги, что были со мной, банку тушенки и буханку хлеба.

– Берите.

– Да ты что, тут же много.

– Я же не вам лично, а на храм.

– Ну, тогда спасибо, я все Матрене передам.

Вернулась в Ленинград, никуда больше не заходя, отправилась на Московский вокзал.

Часть I. Детство, отрочество и юность

В вагоне сняла вещевой мешок, он был почти пустой, но нащупала что-то твердое, достала, это была книга «Детство. Отрочество. Юность».

Родилась я еще в Петрограде, но помню только Ленинград, в котором прошли мои детство, отрочество, юность.

Глава 1. Детство

Мое первое воспоминание – огромный коридор коммуналки. Длиннющий коридор, на стенах которого висело все что угодно: корыта, одежда, вязанки лука, еще какие-то продукты. Нас, детей, больше десятка, и постоянно все в коридоре. Днем, когда взрослые разбредались по делам, можно было поиграть на огромной кухне. Когда на кухне собирались взрослые, иногда мы забирались под столы, их было, кажется, пять, три стояли вдоль стенки в ряд, и мы играли под ними. Мне было хорошо, потому что самый главный у нас – Витька. Он учился уже во втором классе, моя мама ему помогала в учебе, и поэтому он меня всегда защищал. Это было интересное время: папа учился в институте, мама сидела дома со мной и братом, которому тогда было около двух лет. Она давала частные уроки, так как жили мы бедно. Смутно помню, что иногда уроки она давала за какие-нибудь продукты, которые студентам присылали родные из деревни, а в иных случаях и вообще бесплатно. Многие студенты были из деревни, кто-то из них с детства воевал, иностранные языки для них были как бич божий. Наша комнатенка совсем маленькая, поэтому играть с братом выходили в коридор, тем более, когда мама давала урок.

Мне было интересно, и мама понемногу учила и меня. Когда мне исполнилось пять, мама начала учить меня уже всерьез, вторник у нас был французский; когда рядом не было никого из взрослых, мы с мамой говорили только по-французски. Четверг был немецкий. Кроме того, мама учила меня шить. Это было необходимо, одежды в то время не было, покупали на толкучке старые вещи. Их нужно было ремонтировать или перешивать. Через некоторое время мама купила швейную машинку «Зингер». Я слышала, как они говорили о ее покупке с папой. Мама говорила, что закрывают швейные мастерские, поэтому машинку можно купить дешево. Папа ответил: «Да. – Помолчал и добавил: – Кончился нэп».

Чтобы подышать воздухом, мама выводила нас на прогулку. Дворы были как колодцы, иногда из одного в другой попадали через подъезды, их называли проходными. И в подъездах, и во дворах было тяжело дышать. В сыром воздухе висел тяжелый запах котов, помойки и гнили. Потом мы шли в парк и играли там, это был праздник. Шли по улицам, они тоже пахли, все по-разному. Парк был не очень далеко, но и не близко. Там был совсем особый воздух – легкий, им было приятно дышать. В парке мама интересно рассказывала о статуях – древних богах и героях, о деревьях, кустах и цветах. Она читала стихи, их она знала очень много. Особый праздник – это когда мы выбирались из дома вчетвером с мамой и отцом, он обычно брал брата на руки или меня сажал на шею, пока мы добирались до парка или в какое-нибудь другое место.

Я задремала, мне приснилось, что я играю на пианино, затем пришли какие-то люди, сказали, что должны унести пианино. Я начала их убеждать, что пианино нельзя вынести, для этого надо сломать стену. Они ответили, что разберут пианино, в руках одного появилась кувалда, и он ударил по инструменту. Я проснулась – наверное, поезд резко затормозил, поэтому и раздался грохот, разбудивший меня.

Когда мне было лет шесть, папа окончил институт, его взяли на работу инженером на завод, и нам дали комнату побольше в другой коммунальной квартире. Из обстановки новой комнаты особо дорого мне было пианино, на котором мама часто играла. Это пианино мне и приснилось. Она и нас с братом начала учить играть. Пианино было солидное, старое и какое-то иностранное. Оно уже стояло в комнате, когда мы в нее въехали. Вынести его было невозможно, раньше эта комната была больше, как говорила наша соседка Евлампия, «цельная зала», ее разгородили пополам. Большая дверь осталась в другой комнате, а через нашу маленькую пианино было не пронести. У меня к нему сразу возникло уважение и гордость за маму, что она на этом чуде так хорошо играет. Наверное, это пианино повлияло и на меня, потому что мне вначале хотелось просто потрогать его, посидеть за ним, а потом и научиться играть.

Еще в памяти остался ковер над кроватью, на котором висели гитара и шашка отца. Однажды я залезла на кровать и хотела вытащить шашку. В это время вошла мама, она вдруг закричала: «Не трогай, не трогай это!» – и медленно осела на пол. Я очень испугалась. Может быть, поэтому я обратила внимание, что на шашке, да и на гитаре тоже всегда было много пыли, их протирал только папа, а он делал это редко. С ней, этой шашкой, помню еще такое: Остап Семенович, когда мы только въехали, наорал на маму. Назвал ее как-то по-собачьи и добавил «смоленская», тогда я не поняла, что он говорил о Смольном институте. Только позже узнала, что мама была смолянкой, пусть и не доучилась до старших курсов. Мама его наверняка сама бы морально придавила. Но папа был дома, он услышал и выскочил из комнаты с этой самой шашкой наголо. Закричал:

– Я красный командир, да я сейчас тебя, куркуля, недоделанного…

Потом немного отдышался:

– Еще, – говорит, – раз услышу, ты у меня, Петлюра хренова, в ГПУ пойдешь.

Поэтому Остап Семенович хранил с нами нейтралитет.

Мама продолжала давать уроки, на их время меня с братом выставляли в коридор, как и в прежней квартире, да и так мы часто играли там.

Я снова задремала, а когда проснулась, мы уже подъезжали к Москве.

Недалеко от дома в сквере присела на скамейку, огляделась – почти напротив скамейки через дорогу за забором высилось трехэтажное здание школы.

Опять потекли воспоминания. Через год после переезда в новую квартиру я пошла в школу. Появились новые знакомые и друзья. Хотя папа получал хорошую по тем временам зарплату, жили мы все равно бедновато. Нас выручала швейная машинка. В начале тридцатых годов и мальчишки, и девчонки ходили в основном в синих халатах, на ногах резиновые тапочки или парусиновые баретки на резиновой подошве. Мама сама шила нам с братом одежду, перешивала пальто. Мы выглядели аккуратно одетыми, а многие ребята ходили так, как будто на них надели мешок, только дырки прорезали для головы и рук.

Года через полтора в школе начались преобразования, создали комсомольскую ячейку, а потом пионерский отряд. Когда я об этом рассказала маме, она испугалась, сказала, чтобы я не вздумала никуда вступать без ее разрешения. На следующий учебный год в нашем классе начали формировать звено октябрят. Меня в него не звали. Помня наставление мамы, сама я не просилась. После Нового года на перемене меня поймала девушка-комсомолка, она была вожатой в звене нашего класса, и сказала, что, хотя я и не из пролетарской семьи, меня могут принять в октябрята. Когда я сказала, что должна спросить разрешения у мамы, она очень рассердилась, обругала меня гнилой интеллигенцией.

Мама, выслушав мой рассказ, посоветовалась с папой. Она перешила его гимнастерку, сделала ей подкладку. Получился модный в то время френч «сталинка». Носил папа его по торжественным случаям. Вот в этом френче с орденом на груди он сходил в школу и поговорил с комсомольцами. Потом комсорг школы вызвал меня, поругал за то, что я не рассказала, что мой отец красный кавалерист «да еще и на Гражданской войне был комэском», награжден орденом Красного знамени. Потом добавил: «Ладно, тебе скоро исполнится десять лет, лучше сразу вступишь в пионеры».

В пионеры меня приняли в начале следующего учебного года. К тому времени у нас в школе уже был не отряд, а целая пионерская дружина. Первое время мы практически ничего, кроме пионерских собраний, не проводили, было скучно, но через некоторое время к нам пришли несколько новых вожатых. Стали устраивать походы, организовывали помощь пожилым участникам революционного движения, устраивали походы в театры и клубы, в школе заработал агиткружок. Мы пели песни, ставили речевки и сценки на стихи Маяковского и других современных поэтов. Было весело и интересно.

Дома я начала активней помогать маме по хозяйству и научилась шить. Шить стало интереснее, появились журналы моделей сезона, платьев для индивидуального заказа. Даже в «Комсомольской правде» появилась рубрика «Мы хотим хорошо одеваться». Модными стали «соколки» – трикотажные футболки в полоску с цветной шнуровкой, мы их все носили – и ребята, и девушки. На улицах появились мужчины в бостоновых костюмах, женщины в крепдешиновых платьях в обуви из натуральной кожи и на каблуках. Платья были не прямые, как раньше, а приталенные, юбки косого кроя. К концу тридцатых годов почти все наши знакомые уже одевались в зимние и демисезонные пальто, у них было несколько платьев, юбок и блузок, по две пары обуви. Но все равно большинство людей одевались плохо, даже у женщин одежда неприглядная, в основном белых, серых, коричневых и черных тонов.

Все больше было разговоров, что наша страна окружена врагами. Мы должны быть готовы дать им отпор, заработали военно-спортивные кружки, сдавали нормы ГТО. Проводились военные игры. Как и другие пионеры города, мы участвовали в сборе средств на самолет – Родине от города Ленинграда. Хуже было, что началась активная антирелигиозная борьба, я очень боялась, что кто-нибудь увидит крестик, который носила. В то время никак не могла понять: как это – бога нет? С детства слышала «бич божий» или что-то подобное. Если есть бич, то должен быть и бог, а иначе чей это бич?

Из школы вышла группа людей, даже летом работают и учатся. Сказала себе: «Ларка, кончай хандру, учиться, учиться и учиться! На свете так много всего, чего ты не знаешь. Господь сохранил тебе жизнь, а сколько молодых людей погибло». Опять вспомнилась Танюня, девушка в концлагере. Стоп, кончай воспоминания! Я встала и пошла домой.

Глава 2. Семья и дача

Когда осматривала кабинет, за диваном увидела ковер. Когда вернулась из Ленинграда, достала его. Да, тот самый, что висел на стене с шашкой и гитарой. Когда я стала старше, начала понимать, что мои родители – абсолютно разные люди. Отец – инженер, а потом и главный инженер завода, огромный, громогласный, светлые пшеничные волосы, густые усы с лихо закрученными кончиками, голубые глаза. Он любил вспоминать, что был простым деревенским пареньком, а стал инженером, крупным начальником. Первое время часто появлялись его родственники и односельчане. Особенно мне запомнился его брат, дядя Семен. Он был очень серьезный и рассудительный. Рассказывал про урожаи, про какой-то кооператив по Чаянову. Мне он напоминал памятники, не те, что в Летнем саду, а монументальные, которые встречались на улицах. Иногда с ним приезжал его сын Федор, он был года на четыре старше меня, но такой же серьезный, как его отец. Мой отец всегда ставил их в пример: «Вот видишь, какой парень серьезный, и отец его крепкий хозяин, они там в деревне такое развернули – с заграницей собираются торговать». И еще был брат у отца, дядя Игнат, но он был неродным братом. Дядя Игнат был очень веселым, с ним приезжали его сын Кешка, он был года на два старше меня, и дочка Нюрка, на год меня моложе. Дядя Игнат любил возиться с нами, мы часто с ним ходили гулять по городу. С ним и его ребятишками было очень весело. Я радовалась, когда они приезжали. Кроме них, бывали разные другие деревенские люди.

Изредка из Москвы приезжал папин дядя, он был очень большим начальником. Его жена нас не признавала, они у нас не появлялись, я слышала, что она не любит мою маму. Обычно папа один ездил на встречу к дяде. Его я видела только раз. Когда я подросла, дядя приехал с детьми, и папа взял нас с Борькой на встречу с ними, но это другая история.

Мама немного ниже среднего роста, стройная, хорошо сложена. Ее темно-каштановые волосы обычно были заплетены в косу, которую она укладывала на голове. Она была очень аккуратной, я не помню ее непричесанной или небрежно одетой. Она редко улыбалась, но во взгляде ее обычно были теплота и доброжелательность. Очень тактичная, интеллигентная, она редко вспоминала о своем прошлом и не рассказывала о своих родственниках, как-то сказала, что они погибли во время войны. Редко появлялся кто-нибудь из ее дальних родственников. Единственные, кто мне в то время запомнились, Павел Эдуардович, мама называла его кузеном, а я – дядей Пашей, и Алена – мама называла ее племянницей. Позже я познакомилась с Элеонорой Витольдовной, мама говорила, что она ее троюродная тетя.

Дача – это оазис. Кажется, мне, а может, маме врачи порекомендовали чаще бывать за городом. У дяди Паши была дача недалеко от города. Примерно с моего пятилетнего возраста мы начали туда выезжать летом. Ехали по железной дороге, а затем километр с небольшим шли пешком. Дача была огорожена забором, участок был большой, на нем росли деревья, в основном сосны, было где побегать, поваляться на траве, на участке росли малина, смородина, крыжовник и еще какие-то ягоды. На участке мы даже собирали грибы.

Дядя Паша был врач, и не просто врач, а профессор Военно-медицинской академии, мама говорила, поэтому ему и оставили дачу. Он имел военное звание, но в форме я его видела всего несколько раз в городе. На дачу он приезжал только в штатском. Позже я поняла, что другие дачники боялись военных. Там часто говорили по-французски, я вскоре тоже свободно начала говорить. На даче жили Даша, примерно того же возраста, что и мама, Ксения – девочка-подросток и мальчик Коля.

Даша с Ксенией всегда жили на даче, они любили детей и играли со мной, но я никогда не видела их веселыми, улыбались они нечасто, глаза у Ксении обычно были печально-испуганные. Когда изредка приезжал папа, Ксения уходила, Даша тоже старалась с ним не встречаться. Папа, обычно шумный и компанейский, на даче был тих. Спали Даша с Ксенией в одной комнате. Пару раз я была свидетелем припадков у Ксении, ее начинало трясти, взгляд становился безумным. Это проходило минут через десять-двадцать, но однажды она потеряла сознание.

К нам дачные жильцы относились хорошо, тем более, как сказала Даша, нам с Борькой удавалось расшевелить Колю. Коля был старше меня года на три или четыре, он был тихий, серьезный и казался испуганным. Когда однажды он играл с Борькой и засмеялся, я заметила, что Даша даже всплакнула, но радостно.

Позже, когда я пошла в школу, мне стало интересно, где они учатся. Оказалось, что километрах в трех в поселке была школа, Даша или Ксения водили туда Колю. Ксения тоже училась там. С ними дополнительно занимались дядя Паша и Даша. Я и Борька иногда тоже принимали участие в этих занятиях. Дядя Паша учил математике, физике, химии и биологии, а Даша – языкам, литературе и музыке. Она очень хорошо читала стихи Пушкина, других старых поэтов, но в особенности поэтов Серебряного века. Именно дядя Паша привил Борьке любовь к физике, поэтому он перед войной и поступил на физфак МГУ.

На мои вопросы об их родственных отношениях с дядей Пашей мама сказала, что Даша – жена дяди, а Ксения и Коля – их приемные дети. Иногда на дачу приезжала Алена, с ней Даша и Ксения общались доброжелательно. Алена тоже хорошо ко мне относилась. Именно Алена, когда мне исполнилось семь лет, отвела меня к Элеоноре Витольдовне. Та меня расспрашивала про школу, что я читаю сама или читают мне, играю ли я и на каких инструментах, посадила за рояль. После этого я пришла к ней с мамой, с мамой она разговаривала холодно, но в результате я стала ходить к учительнице музыки, которая учила меня не только музыке, но и танцам, пению и давала список книг, которые надо прочитать. В основном книги были старых писателей, было много сборников стихов, некоторые стихи она мне задавала учить. Также примерно раз в месяц с мамой или Аленой я ходила в гости к Элеоноре Витольдовне. Она меня экзаменовала. Я ее побаивалась.

Когда я еще училась в начальных классах, обратила внимание, что приезжие из деревни были расстроены и угрюмы. На мои расспросы мама сказала, что я еще маленькая, чтобы понимать такие вещи, но достаточно большая, чтобы знать: никому об этом не надо рассказывать. Когда мне было восемь лет, отца уволили с работы, исключили из партии, он сидел дома расстроенный и, кажется, напуганный, хотя мне раньше казалось, что он ничего не боится. Он, всегда такой сильный, вдруг стал слабым, казалось, даже ростом стал меньше, кончики его усов уже не смотрели вверх, обвисли.

Мама оказалась сильнее. Она не кричала, но говорила жестко, уверенно. Случайно я услышала, как она говорила папе: «Ты же всегда стоял на линии, выступал против оппозиции, никаких связей с Промпартией не имел. Если дядя откажется помочь, скажи ему, что вслед за тобой могут заняться и им». Собрала чемодан и выпихнула папу за дверь. Нам она сказала, что у папы заболела его мама, наша бабушка, он уехал ее навестить в деревню. Потом попросила меня снять гитару с ковра. Затем сама сняла ковер вместе с шашкой, завернула его и унесла. Похоже, с тех пор до настоящего момента я этого ковра с шашкой и не видела.

Через два дня я проснулась ночью от громкого стука в дверь. У нас в это время было уже две комнаты в коммуналке. Поэтому к нам с братом пока не входили, но вот дверь открылась, зашли военный и штатский, они оглядели комнату, потом ласковым, но каким-то приторным голосом начали расспрашивать, где папа. Брат испуганно молчал, я сказала, что папа уехал в деревню к бабушке. Через полчаса они ушли, мама успокаивала нас, но мы с братом так и не заснули до утра. На следующий день мама ушла. Потом пришла Алена, взяла чемоданчик, который мама собрала раньше, и отвезла нас на дачу к дяде Паше. Там я услышала очень странные слова – я подошла к кухне, но еще не вошла, когда Ксения сказала Даше, что это наказание за то, что он служил Антихристу. Я развернулась и ушла. Не знаю почему, я почувствовала, что это она о папе. Через некоторое время к нам подошла Даша, и мне и Борьке надела на шею крестики, сказала, чтобы мы их поцеловали, и поцеловала нас обоих в голову.

Потом приехала мама, забрала меня и отвезла к Элеоноре Витольдовне. Элеонора приняла нас хорошо, предлагала маме тоже пожить у нее. Тогда мама сказала, что это ее крест, она его должна нести сама. Элеонора, уходя на работу, давала мне задание почитать, написать сочинение, поиграть на рояле. Она тоже жила в коммунальной квартире. Там я познакомилась с Пашкой, который жил в этой коммуналке, мы с ним играли, там еще были ребята, но они были маленькие. Пашка был на год младше меня, но гораздо сильней. Зато я знала много историй и рассказывала ему или читала, потом Элеонора сказала, что я молодец, приучила Пашку читать, он начал брать книги у нее и у Карла Ивановича, старичка, который жил в этой же квартире. Про него мать Пашки другой соседке сказала, что он живет с книгами. Действительно, у него вся комната была заставлена шкафами с книгами, едва уместились стол и диван. Я вместе с Пашкой стала тоже заходить к Карлу Ивановичу, он обрадовался, узнав, что я немного говорю по-немецки. После этого он со мной разговаривал только на немецком языке. Кроме того, он часто вставлял фразы на латыни и говорил, что культурный человек обязательно должен знать латынь. Элеонора тоже старалась говорить со мной на немецком или французском. Она относилась ко мне хорошо, и я рискнула задать ей мучавшие меня вопросы:

– Можно ли мне, пионерке, носить крестик?

– Кто тебе его дал? – спросила она.

– Даша.

Элеонора помолчала и сказала:

– Носи и береги, тебе дал его человек, угодный богу.

Тогда я задала второй вопрос:

– Элеонора Витольдовна, кто такой Антихрист?

Элеонора удивленно поглядела на меня.

– Зачем тебе это?

– Но он плохой?

– Да.

– Разве мой папа ему служил?

– Откуда ты это взяла? – спросила она.

– Ксюша так сказала.

Она помолчала. Потом сказала:

– На нашу страну пала страшная кара. Многое происходило в это время, но сейчас ты этого не поймешь. Только никому больше об этом не говори.

– Даже маме?

– Ты хочешь причинить ей боль?

– Нет.

– Тогда ей тоже не говори, ей будет больно это слышать.

Прошло два месяца, вернулся папа, его восстановили на работе и прекратили какое-то персональное дело. Папа с мамой были очень рады, мы все опять жили вместе. Вскоре у нас родилась сестренка.

После этого к нам в гости первый раз пришла Элеонора Витольдовна. Похвалила меня и начала экзаменовать брата. Я обратила внимание, что папины родственники к нам больше не приезжали, и никаких разговоров про них мама с папой не вели. После этого на даче, когда папа приехал, Даша, которая раньше старалась не встречаться и даже не смотреть на него, внимательно поглядела и перекрестила его, мне показалась, что даже Ксения смотрела из окна, когда мы входили на участок.

Я не удержалась и спросила:

– Папа, почему Ксения с тобой не разговаривает?

Он минуту помолчал и сказал:

– Относись к ней бережно, она пережила очень большое горе, не дай бог никому такого.

Я удивилась, что папа упомянул бога. А мама Пашки сказала, что Антихрист – враг божий.

Тогда я спросила:

– Папа, а кто такой Антихрист?

Что сморозила глупость, поняла сразу, надо слушать Элеонору Витольдовну, потому что не только маме, но и папе вопрос причинил боль. Папа сказал:

– Ларка, подрастешь – узнаешь, но только никого больше об этом не спрашивай. Ты ведь волновалась, когда меня не было? Из-за таких вопросов могут быть большие неприятности у меня и у мамы, да и у всех нас.

Глава 3. Юность

Я вошла в кабинет отца, на столе лежала книга, которую я привезла из Ленинграда, открыла ее. Глава первая, учитель Карл Иваныч. Соседа Элеоноры Витольдовны тоже звали Карл Иванович, собственно, он тоже был учитель, он преподавал в институте математику и механику. В памяти всплыли эти события.

Однажды вечером в ноябре 1937 года папа пришел очень взволнованный, они с мамой что-то обсуждали. Мама начала собирать чемоданы. Сказала мне: «Собирайся, поедем к Элеоноре Витольдовне». У нее был такой вид, что я не стала ничего спрашивать. Мы приехали, Элеоноры еще не было, она пришла через полчаса.

Мама попросила:

– Можно Ларка поживет у вас? Дядю Александра забрали.

Элеонора кивнула:

– Пусть остается.

Мама ушла. Элеонора дала мне белье: «Стелись», – указала на диван.

Когда звонили или стучали в дверь, я вся замирала: наверное, за мной. Через два дня ночью в дверь забарабанили. Мы с Элеонорой сели – она на кровати, а я на диване.

Элеонора сказала:

– Давай одеваться.

Мы оделись. По коридору топали сапоги. Послышался громкий голос: «Закрой дверь и сиди тихо». Кто-то другой сказал: «Пускай выходит, нам понятые нужны».

В нашу дверь грохнули:

– Выходи.

Я решительно шагнула к двери. Элеонора меня остановила.

– Это же за мной, – тихо сказала я.

Но она шагнула к двери, открыла ее и вышла, я пошла следом. Мужик в коридоре сказал мне:

– Больше не надо, сиди в комнате.

Ноги стали ватными. Придерживаясь за стенку и мебель – ноги подкосились, я рухнула на диван. По спине полз липкий холодный страх, постепенно заполняя всю меня. Часа через три пришла Элеонора. Я так и продолжала сидеть. Элеонора сказала:

– Забрали Карла Ивановича. Он же старый, преподавал в институте, совсем безобидный человек.

Постепенно меня отпускало. Я сказала:

– Враги маскируются. – И долго не могла забыть взгляда, которым посмотрела на меня Элеонора.

Как ни странно, после этого я перестала нервно реагировать на звонки и стук в дверь. В школе уже было несколько собраний, на которых исключали из пионеров и из комсомола детей врагов народа или дети отрекались от своих родителей – врагов народа. Иногда я думала: а что я сделала бы на их месте? Исчезли двое самых любимых наших пионервожатых.

Но жизнь продолжалась. Куда пойти учиться? Я попала в театральное училище на отделение хореографии следующим образом.

У Даши родилась дочь. За Ксенией ухаживал парень из их поселка, близко она его не подпускала, но уже разрешала помогать по дому и на участке. Николай поступил в институт и перебрался в город. Папу повысили, он стал главным инженером завода, нам дали отдельную трехкомнатную квартиру.

Все мы бредили Испанией, я тоже мечтала по окончании школы поступить в военное училище, а потом поехать драться за свободу Испании. Учила испанский язык. Но в десятом классе мои мысли начали принимать другое направление, да и незадолго до окончания школы Республика в Испании пала.

Изменения затрагивали не только людей. Когда мне было четырнадцать лет, мы с папой и мамой сходили в «Мюзик-Холл», мне очень понравились джаз, который играл ансамбль Утесова, и песни Шульженко. После этого я еще пару раз уговорила папу с мамой сходить в этот театр. В тридцать седьмом году его закрыли: носитель буржуазного искусства. Но эти три посещения кардинально изменили мою жизнь. Я начала ходить в театры. У нас в школе был драмкружок, кроме того, еще пионерами мы постоянно ставили представления по стихам Маяковского и других советских поэтов. Постепенно вместо прежней школьной буффонады и речевок мне стали нравиться музыкальные спектакли с песнями и танцами. Мои мысли все больше обращались к театру. Общаясь с Элеонорой Витольдовной и ее окружением, в котором многие принадлежали к миру искусства, я с раннего возраста слушала их разговоры. Вместе с Элеонорой я бывала на встречах артистов и других людей искусства. На одной из таких встреч познакомилась с Борькой. У Элеоноры были хорошие отношения с его родителями, а особенно с дедом. Борька был из музыкальной семьи, сам он готовился стать альтистом, хорошо играл на других инструментах. Имя его было не совсем Борис, но он просил называть его так. Это, правда, не мешало большинству знакомых звать его Бобкой, а иногда и Бобиком, честно говоря, про себя я тоже звала его так. Но вслух всегда звала его Борей или Борькой, может быть, поэтому он был втайне, по крайней мере он так считал, в меня влюблен и очень смешно вздыхал. Но в то время я любила героических личностей, к ним он явно не относился. Надо отдать ему должное, он был красив специфической еврейской красотой – высокий, худощавый, интеллигентный, с шикарной шевелюрой. Он был на год или полтора старше меня, учился в консерватории, и около него все время крутились девчонки. К реальной жизни он был не очень приспособлен, поэтому перед самой войной какая-то бойкая девица женила его на себе. Из разговоров в доме Бориса я поняла, что тот джаз, что я слышала, не совсем джаз. Я-то считала, что ансамбли Александра Цфасмана, Якова Скоморовского, Леопольда Теплицкого и Георгия Ландсберга играют настоящий джаз.

В эти годы активно появлялись новаторские музыкальные театры: Малый оперный театр, оперная студия консерватории и музыкальный театр, в которых экспериментировали молодые композиторы и режиссеры, – все это очень привлекало меня. Но главное – я бредила Утесовым и Дунаевским, была очарована опереттой и спектаклями «Мюзик-Холла». Музыкальные фильмы Пырьева и в особенности Александрова смотрела по многу раз.

Я попала под обаяние Шульженко, ее огромного мастерства, ее внешнего облика, ее пластики, отточенности ее движений.

Я обожала Шульженко, но, будучи девочкой рациональной, понимала, что так петь я вряд ли смогу. А вот истории Марины Ладыниной и Любови Орловой меня очень интересовали. Одна вышла из простой деревенской семьи, другая была дворянкой по происхождению, но обе много трудились, пробиваясь к своей цели. Я хорошо танцевала, у меня неплохой голос, я играла на пианино, хотела освоить рояль. Родители отговаривали меня, но я уперлась, и они дали свое согласие. Я поступила в театральную студию на танцевально-музыкальное отделение. Честно говоря, меня не хотели брать, но помогли связи Элеоноры Витольдовны.

Глава 4. Театральная студия

В 1939 году я окончила школу и не без помощи хорошей знакомой, дальней родственницы Элеоноры Витольдовны, поступила в театральную студию. В училище у меня появилась подруга Алевтина, Алька. Она училась со мной в одной группе в театральной студии, и мы как-то быстро с ней сошлись. Алька была из семьи эстрадных артистов, не обделенных талантом людей, абсолютно безалаберных. Обычно они появлялись дома только ночью, поэтому мы часто по вечерам тусовались в их большой комнате в коммуналке. Я ее познакомила с Борькой, мы часто бывали вместе или втроем, или еще с кем-то из ребят. Бывая у Бориса дома, мы часто слушали разговоры о музыкальном мире, да и вообще о культуре, которые вели его родители и их гости. Иногда родители Альки объявлялись дома пораньше, часто с гостями, и затевали вместе с нами сабантуй, много рассказывали об эстрадном мире Ленинграда. Гости у них были веселые и разбитные и пили в основном не чай.

Честно говоря, если бы Борька, блюдя мою честь, вовремя не уволакивал меня, провожая до самой двери нашей квартиры, то невинность я потеряла бы гораздо раньше. Одно время он старался не пускать меня к Альке и сам странно выглядел, когда встречался с ней. Я ничего не могла понять, пока Алька как-то не спросила, не обижаюсь ли я на нее за то, «ну за то, ты, что, не понимаешь, так получилось, переспали с Бобкой». Я была ошарашена. Алька начала меня успокаивать: она на него не претендует, он ведь мой парень, «ну, понимаешь, тебя не было, выпили, но это не он, это я сама его затащила, ты на него не думай, он твой, это так, один раз». Состояние мое было очень непонятное, я поглядела на Альку: вид у нее был как у нашкодившего щенка. Она всхлипнула и вдруг прижалась ко мне, я ее обняла. Она начала меня целовать.

– Ну не дуйся, прощаешь?

– Прощаю, – сказала я машинально.

– Тогда скажи ему, что все по-старому. Вроде ничего и не было.

Она оценивающе посмотрела на меня:

– Кстати, ты чего ходишь монашкой? Ты ведь комсомолка, тогда тебе это даже уставом предписано.

– Ты что несешь?

Она достала из сумки книжечку.

– Вот видишь, устав комсомола. Читай, вот.

Я прочитала. Она стала прятать книжку в сумку. Чувствую, кровь прилила к лицу. Про себя повторила: «и занимается общественной работой». Перехватив ее руку, повернула:

– Это же старый Устав РКСМ!

– Ну да, Российского коммунистического союза молодежи.

– Он же устарел!

Но Алька уже трещала о чем-то другом.

У меня в мозгах был полный ералаш. Я слышала про «чубаровское» дело, но это было давно, больше десяти лет назад. Сейчас семья – ячейка общества. Поглядела на Альку, махнула рукой, говорить с ней на эту тему было бесполезно. Понравился парень, ну пошли и перепихнулись – он же мне нравится, что тут такого – вот и вся ее философия.

Некоторое время натянутость в наших отношениях с Алькой и Борькой сохранялась, но потом пошло все по-прежнему. У нас была еще одна подруга Наташа, Ната, она тоже училась с нами, но на актерском отделении – вот та костерила Альку почем зря. Честно говоря, и мне потом перепало от Натки: как я могу до женитьбы спать с Сергеем! А что было, когда однажды влезла Алька, это вообще страшно вспомнить. Наташка четко знала, что найдется человек, верный сын нашей компартии и Родины, с которым она создаст семью. И у них будет не менее четырех детей – двое мальчиков и две девочки.

Наташу на курсах звали комиссаршей или Ильей Муромцем. Первое прозвище она получила, так как ее несколько раз приглашали играть роль комиссарши, конечно, это было не кино и даже не какой-то серьезный театр. Где-то ей из реквизита подарили кожаную куртку, в которой она часто ходила осенью и весной. Она довольно-таки высокая и плотного сложения, ее и прозвали Ильей Муромцем. Из-за этого нашу троицу называли тремя богатыршами, так как мы все были повыше среднего роста и отнюдь не субтильные. Алька обладала типичной для того времени спортивной фигурой, поэтому ее часто приглашали на всякие около спортивные шествия и мероприятия, очень популярные в то время. Да и мужики на нее слетались как мухи на мед. В этой троице я была самая маленькая, из-за чего получила еще одно прозвище – Дюймовочка, аукнувшееся мне позже.

Я часто заходила к Элеоноре Витольдовне, напомню, она жила в коммунальной квартире. Кроме всего прочего, интерес представляло наследство Карла Ивановича, которого забрали в тридцать седьмом году. Через две или три недели после ареста его комнату открыли и начали освобождать от вещей. Много книг успели перенести к себе Элеонора и Пашка. Книги были на разных языках, да и на русском много, каких в библиотеке не найдешь. Эти книги определили судьбу Пашки и в моей жизни оставили существенный след. Пашка прочитал книги Жуковского и Можайского, потом нашел еще что-то и загорелся воздушными полетами. Он пытался объяснять мне принципы воздухоплавания, честно говоря, ничего не поняла, да мне было и не до этого. Пашка вступил в аэроклуб, ездил за город. Мы, конечно, все восхищались Чкаловым, перелетами, полетами в стратосферу, но для меня это было примерно то же, что и полеты к Аэлите на Марс из романа Алексея Толстого. Если бы кто-нибудь сказал мне, что очень скоро я буду прекрасно разбираться в самолетах, кораблях и во многой другой технике, я бы только покрутила пальцем у виска. Я была человеком искусства, чистым гуманитарием.

В 1940 году Пашка поступил в летное училище и еще учился на летчика-истребителя. Это было время, когда многие молодые люди стремились стать сталинскими соколами. Летчик – это было так романтично и очень перспективно. Иногда, когда их отпускали в увольнительную, у Пашки собирались его приятели-курсанты. Тогда я и познакомилась с Сережей, мы начали встречаться, он стал моей первой серьезной любовью и моим первым мужчиной.

Сережа должен был окончить училище в 1942 году, а я свое – в 1943-м. Мы строили планы: после моего окончания института-студии мы поженимся, я уеду к Сереже туда, где он будет служить. Он будет летать, а я устроюсь в театр или школу, в крайнем случае буду вести кружок любителей театра.

Это были счастливые годы, мы учились, общались со многими интересными людьми, в том числе и с великими актерами. Молодые, мы влюблялись, за нами ухаживали. Ходили в музеи, в театры, просто бродили по городу и окрестностям. Так протекала моя беззаботная юность, которая закончилась очень быстро в июне 1941 года.

Часть II. Война

В мае 1941 года папу перевели на работу в министерство, он уехал в Москву. В начале июня мама с братом и сестрой тоже перебрались в Москву, Борису надо было сдавать вступительные экзамены в МГУ. Отец договорился с горсоветом, за нами оставили одну комнату в квартире, чтобы я могла окончить театральное училище.

Экзамены за второй курс уже сдала, но пока не уезжала к своим в Москву. Курсантов еще не отправили в летние лагеря, поэтому задержалась в Ленинграде, надеясь в воскресенье встретиться с Сережей.

Все наши планы изменились 22 июня 1941 года. Я кинулась к летному училищу. Мне удалось перекинуться несколькими словами с Сережей. Их должны были перевести на ускоренную программу и вскоре досрочно выпустить офицерами.

Затем в свое театральное училище, там собрались те из нашей группы, кто еще не уехал из города, чтобы обсудить, что делать.

Некоторые говорили, что надо подождать, другие, что надо сформировать артистические бригады, часть ребят настаивала, что надо идти на фронт, кем пошлют.

Мы договорились на следующий день пойти в военкомат.

На следующий день встретились у военкомата, правда, треть тех, кто собирался, не пришли. Пришло девять ребят и двенадцать девушек. Ребят почти всех отправили на комиссию, а девчонок просто начали прогонять. Мы не уходили, офицер распорядился собрать с нас заявления с просьбой зачислить в армию и направить на фронт.

Написали заявления, большинство считало, что заявления взяли, чтобы от нас отвязаться. На следующий день мы опять ходили по разным учреждениям. Тем более мой Сережа будет громить врага, а я что? Нет, добьюсь, но нам всюду отказывали. Да еще и ругали: «Без вас дел по горло, а тут еще вы крутитесь под ногами».

Глава 1. Разведшкола

Назавтра все повторилось, поэтому я очень удивилась, когда вечером, вернувшись домой, обнаружила повестку в военкомат.

У военкомата собрались десять наших девушек, нас по очереди вызывали на собеседование. После собеседования восемь из нас получили направление на медкомиссию, был указан адрес поликлиники, куда надо было явиться для прохождения комиссии.

В поликлинике было очень много народа, но Алевтина выяснила, что мы идем отдельным списком, а не в основной очереди. Около 12 часов мы уже прошли комиссию, всех признали годными к службе в армии. Капитан раздал нам повестки с указанием, куда надо прибыть завтра, в 09:00, объяснил, что брать с собой ничего не нужно, нам выдадут все, что положено.

Утром мы собрались во дворе одной из школ, через полчаса приехал автобус, начали выкликивать фамилии. Выкликнули двух наших девушек и пригласили в автобус.

Потом подъехала полуторка, картина повторилась, но, кроме тех двух, никого из наших девушек не вызвали.

Затем опять автобус, тут выкрикнули нас – меня, Алевтину, Наташу и еще двух девушек из училища, вместе с еще пятью другими девушками посадили в автобус с зашторенными окнами. Ехали часа три.

Вышли из автобуса в парке у какого-то старого особняка. Позже узнали, что это была бывшая барская усадьба, которую отдали военным, в последнее время в ней был дом отдыха для офицеров.

Все вещи у нас забрали, а нас отправили в душ. Кроме меня еще у трех девушек были крестики, их разрешили оставить. После душа выдали белье, форму и сапоги, по коробке со всякой мелочевкой. Достали наши вещи, разрешили забрать книги, расчески, зубные щетки и еще кое-какую мелочь. Покормили, отправили в казарму спать.

Утром построение, зарядка, завтрак.

После завтрака нас построили и объявили, что мы теперь курсанты диверсионно-разведывательной школы, из нас будут готовить диверсантов для борьбы с немцами на временно оккупированной ими территории.

Меня это сообщение обрадовало, это было так романтично. Вспоминала Виталия Баневура («Красных дьяволят»), Аркадия Гайдара (его «Р.В.С.») и еще что-то про разведчиков.

Нам объявили, что мы – десять человек, образуем отделение. Над нами поставили еще одну девушку – Галину, командира нашего отделения. Жили мы в двух комнатах: в одной пять коек, в другой шесть.

Началась общая подготовка, интенсивная физическая и строевая. Первую неделю единственной мыслью было где-нибудь прилечь и заснуть. Все мышцы болели. Потом ничего, втянулись.

Нас всех готовили для разведывательно-диверсионной работы в полевых условиях. Кроме физической подготовки обучали владению оружием: винтовкой, карабином и револьверами. Первое время учили только разбирать и собирать оружие, чистить его.

Знакомили с поведением в лесу, как в нем ориентироваться, благо на территории был достаточно большой участок леса. Особо за ним не следили, поэтому он вполне мог сойти за дикий лес.

Через неделю нашу Наташу назначили помощником командира отделения.

Начались занятия по подрывному делу, первоначально изучали виды взрывчатки, виды мин, взрывателей и общую теорию взрывного дела. В лесу учились выживанию и маскировке.

Через два дня на третий начали ходить на полигон, примерно в четырех километрах от школы, начались стрельбы. Кроме того, по дороге на полигон было поле, на котором нас учили поведению на открытой местности, способам маскировки и передвижения.

В конце второй недели нас начали знакомить с радиоделом, устройству и работе на рации «Белка». Учили азбуку Морзе. Начались занятия по рукопашному бою.

На пятнадцатый день пребывания в школе был торжественный день, мы принимали присягу.

Вскоре начались изменения. Курсантов в школе прибавилось, за усадьбой в саду установили палатки, в них вынесли кровати из комнат, а в комнатах устроили двухъярусные нары. Наше отделение теперь помещалось в одной комнате.

Привезли новое оружие, наши автоматы, пистолеты ТТ и пулеметы Дегтярева, а также немецкие винтовки, автоматы и пистолеты.

Появились новые инструкторы, начались собеседования. Потом перед строем курсантов зачитали приказ по школе: создавались два новых подразделения по подготовки разведчиков и радисток.

Через две недели снова произошли изменения. Нас распределили по трем основным направлениям: для нелегальной работы в городских условиях на территории, занятой врагом, разведывательно-диверсионной деятельности и радисток.

Мы с Алькой попали на городское направление, а Наташа осталась на разведывательно-диверсионном отделении, ее назначили командиром отделения. Теперь у нее один треугольник в петлицах.

Многие занятия шли совместно. Часть радисток готовили для работы в городских условиях, их тоже совместно с нами учили устанавливать слежку и уходить от нее и многим другим вещам. Все проходили азы диверсионной деятельности, обращению с оружием, поведению и маскировке в лесу, обращению с взрывчаткой и полевой разведке. Также изучали целый ряд общих вещей, таких как отличие родов войск, виды немецкой формы и знаков различия, разновидности немецкой техники и прочее.

Были и отличия. В конце 80-х годов нравы в СССР существенно упростились, в частности одно время была мода носить значки со всякими идиотскими надписями, в том числе «тренер по сексу». А вот для многих из нашей группы в 41-м стало неприятным известие, что придется пройти подготовку по этому самому сексу. Несколько девчонок вообще захотели перевестись в диверсанты, их такому учить не собирались. Собрали комсомольское собрание, отношение было разное, даже чуть не дошло до драки, когда одной девушке, активно объяснявшей, как это необходимо, другая сказала:

– А тебе зачем, ты и так уже со всеми мужиками в лагере переспала.

Обсуждай не обсуждай, но как потом сказал Шурик в фильме Гайдая: «Надо, Федя». Так нам и сказали: «Вы теперь люди военные, приказ обсуждению не подлежит».

Меня некоторое время даже мучил вопрос, следует считать «тренера по сексу» моим вторым мужчиной или нет и не есть ли это измена Сереже.

Главное – мы боялись, что война закончится, и мы не успеем на нее. Но война продолжалась, более того, вести с фронтов приходили все хуже и хуже.

Глава 2. Новое направление

В школе появились новые преподаватели и инструкторы. Опять начались собеседования и тестирования, новые медицинские обследования. Нас отвезли в военный госпиталь, предупредили, что это специальные тесты и ощущения могут быть необычными и даже неприятными. Ощущения от анализов действительно были необычные, более того, все проспали почти сутки, а я и еще две девчонки и того больше.

Часть девушек куда-то увезли, в том числе Альку. Меня тоже хотели отправить с той же группой, но затем включили в другую вновь сформированную отдельную группу. В нее вошли девчонки из нашей группы и из группы радисток. Дополнительно начали изучать скорописи и тайнописи, тренировали память. Серьезно начали изучать немецкий язык, в том числе учили различать диалекты. Учили ориентироваться в темноте методом прослушивания соседних помещений и развивали многие другие навыки.

В конце июля меня вызвали в медпункт школы, сказали, что надо искупаться, потом сделали укол. И велели пройти в соседнюю комнату. Там стояла кушетка, голова закружилась, я села на нее. Мне что-то надели на голову, кто-то стал меня ласкать, на меня волнами накатывало возбуждение, а затем я провалилась в сон.

Через некоторое время я проснулась или пришла в себя. Мне начали задавать вопросы, я отвечала вначале медленно, растягивая слова, делая большие перерывы между ними, постепенно речь становилась более бойкой и связной. Скоро я уже отвечала на вопросы в нормальном темпе.

– Молодец, девочка, – сказал инструктор.

Тогда до меня дошло, что мы с ним разговариваем по-немецки. Я и до этого хорошо знала немецкий, но не в совершенстве, сейчас общалась абсолютно свободно, более того, у меня появился диалект, характерный для жителей Пруссии. Что меня еще удивило, он меня расспрашивал о немецком городе, в котором я не была, раньше о нем даже не слышала, а сейчас рассказывала про этот город, более того, в памяти всплывали картины улиц города, мелькали какие-то лица.

На следующий день после завтрака мне дали одежду – какую-то странную, типа ночной рубашки до колен, но из плотной материи. Мы вышли и сели в автомобиль, когда мы поехали, я заснула. Когда проснулась, автомобиль стоял. Подошел человек и позвал меня с собой. Он подвел меня к входу в какой-то подвал и сказал: «Идите вниз». Я открыла дверь, вошла, коридор был слабо освещен. Кто-то начал задавать вопросы, я так и не поняла кто, отвечаю я или ответы берут прямо из головы. Через некоторое время я опустилась на песок, насыпанный на полу, и заснула. Когда проснулась, то не могла понять, где я. Потом встала, пошла по коридору. «Не туда», – слова как будто прозвучали прямо в голове, я повернула в другую сторону. Так несколько раз уточняли маршрут, пока я не подошла к двери, открыла ее и вышла на лестницу, поднявшись по ней, оказалась в комнате. В комнате за столом сидел мужчина. Он спросил, как я себя чувствую. Хотя я была какая-то заторможенная, ответила, что чувствую себя нормально.

Мужчина позвал меня с собой, мы вышли на улицу и сели в автомобиль. Через полтора часа подъехали к школе. За время поездки я полностью пришла в себя. Выяснилось, что в школе я отсутствовала двое суток.

Начались занятия по тренировке памяти, она и раньше у меня была хорошая, я помнила много стихов, партитуру музыкальных произведений. Теперь приходилось делать другое: давали лист, сплошь заполненный текстом, его надо было прочитать и затем воспроизвести. Начинали с того, что давали прочитать три раза, потом два раза, а затем надо было воспроизвести после одного прочтения, увеличивали количество листов. Учили быстро писать, надо было воспроизвести на бумаге текст, причем не только текст, а схемы, чертежи, карты с нанесенными на них знаками. Работали со схемами и картами, их тоже надо было запомнить и воспроизвести.

Многим девушкам воспроизведение схем и топографических карт давалось с трудом. Мне помогло старое увлечение моделями одежды, в тот период я не только научилась рисовать модели и схемы раскроя материала, но и просто много рисовала. Учили пользоваться и специальными фотоаппаратами. Кое-кто даже начал задавать вопрос, зачем надо восстанавливать материал по памяти, если его можно сфотографировать, последовал ответ, что не всегда можно пронести фотоаппарат.

Прошли две недели занятий по тренировке памяти, меня удивляло, что порой я вспоминала вещи, которые не могла знать, это было полезно для работы, но странно. Я уже могла воспроизводить до десяти страниц текста со схемами и картами, чертежами и рисунками.

Обострились некоторые чувства и даже предчувствия.

Учеба проходила в сжатые сроки, гоняли нас по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Середина августа, подготовка должна была длиться еще месяц или два. Для меня все закончилось быстрее, чем для других из нашей специальной группы. Мне сказали, что есть возможность внедриться в очень перспективное место, так как я одна из лучших в группе, кроме того, учитывая мое театральное образование, решили забросить меня. Следующие две недели меня готовили уже к конкретной ситуации, я должна была добраться до города Баробск и в нем устроиться в театр.

Шла подробная подготовка легенды, забрасывать меня должны были под собственным именем, поэтому надо было проработать, как оказалась на оккупированной территории, маршрут, по которому добралась до Баробска. Сам город, план Баробска. Документы и деньги, которыми пользовались на оккупированной территории, где получила первичные оккупационные документы, где их мне поменяли. Объяснить, почему пришла именно в Баробск. И еще множество всяких мелочей, на которых чаще всего и сыпались разведчики.

Глава 3. Баробск

Уже больше двух месяцев идет война. Мы вылетели на самолете, приземлились на площадке, обозначенной кострами. Потом марш-бросок. Заночевали в деревне, дальше с сопровождающим ехали на телеге. Через три дня мы добрались до небольшого города.

Мы – это я и Олеся, по легенде, моя подруга по Питеру. Хотя познакомились мы только в разведшколе, она проходила подготовку в отделении радисток. По легенде, родители Олеси пригласили меня, горожанку, отдохнуть в селе, в которое мы приехали перед самой войной. Так как немцы продвигались в Белоруссии очень быстро, то мы оказались на оккупированной территории. Затем в селе появились полицейские преимущественно из западных областей, вошедших в состав СССР после раздела Польши. Среди них много националистов, они убили в селе семью этнических поляков, да и к русским отношение у них плохое. Более того, существует угроза даже для Олеси, так как у нее питерская прописка. Поэтому мы перебрались в районный центр, это и есть тот небольшой город. В нем живет дядя Олеси, он служит у местного бургомистра. Дядя обещал выправить нам оккупационные паспорта – аусвайсы. Но если к Олесе отношение жены дяди еще терпимое, то ко мне значительно хуже, лишний рот никому не нужен.

Баробск – областной центр, там выпускают газету на русском языке. Дядя передаст мне газету «Баробские новости», в которой напечатана статья о театре. Если что, показать, откуда про театр узнала. Решила попробовать устроиться в театр, благо к этому времени оформили аусвайс.

Добрались до дяди Олеси, за пару дней он оформил аусвайс, помог найти попутчиков до Баробска.

Вот я в Баробске, добралась до конспиративной квартиры, ее хозяйкой была учительница. Она жила с матерью и двумя детьми. Ее паренек проводил меня к Ане, которая должна была поддерживать со мной связь. Она работала в кафе неподалеку от театра. Поэтому с ней легко было связаться. Ко мне также мог подойти связной, у него должен быть специальный знак, кроме того, он должен был назвать пароль.

На следующий день меня отвели на квартиру к девушке, которая работала в театре, она повела меня знакомиться с начальством.

По дороге она рассказала, что до войны в Баробске было два театра: драмтеатр и театр юного зрителя. С приходом немцев была создана объединенная дирекция театров и студий. В драмтеатре в основном шли концерты, пытались ставить и спектакли, ТЮЗ переориентировали на легкий жанр, оперетты, водевили и концерты в основном в таком же жанре.

Кроме двух театров еще были места, где проходили выступления. Наиболее известной площадкой был «Супер Сузи», бывший Дворец культуры какого-то завода, при нем немцы даже завели собственный кордебалет. Были еще большие площадки, но, что они собой представляли, девушка не знала.

Меня принял заместитель директора объединенной дирекции театров Корней Степанович, он сказал, что им нужны симпатичные девушки, которые к тому же пусть не окончили, но обучались театральному мастерству.

Он дал мне направление в общежитие и в поликлинику. Сказал, что на устройство мне отводится два дня. А на третий я должна прибыть в дирекцию театра к нему.

В общежитии меня сфотографировали, выписали удостоверение с фотографией, отвели место в комнате, где было четыре кровати, я оказалась третьей из ее жителей. Потом отправили в театральную поликлинику, там осмотрели, взяли анализы. Велели прибыть завтра с утра натощак.

На следующий день после поликлиники я вернулась в общежитие, в столовой при общежитии перекусила. У коменданта мне вместо моего старого выдали новый аусвайс. Я пошла побродить по городу, несколько раз меня останавливали патрули, проверяли документы. Отметила, патрули были как немецкие, так и из русских полицейских, а также смешанные.

На следующий день я пришла в театр. В общежитии мне рассказали, что в театре существует основной состав и ряд студий. Замдиректора направил меня в студию № 4.

По ходу дела мне объяснили, что артисты делятся на восемь разрядов: два первых – главные, или звезды, ведущие или примы, и остальные с первого по шестой разряды.

Так как я уже училась в театральном, мне присвоили не последний – шестой, а пятый разряд.

Студию возглавляла Апполония Вольдемаровна Аппель, кроме того, был худрук Василий Всеволодович Никитин. Две актрисы и актер первого разряда, актер и актриса второго, актриса третьего и остальные, со мной пятнадцать человек, три парня и двенадцать девушек с четвертого по шестой разряд. Реально занятия вели Вероника Раскольная, актриса первого разряда, Геннадий Скальский, актер второго разряда, и Ирэна Потишебска, актриса третьего разряда.

Девчонки сказали, что Апполонию поставили начальницей, так как она фольксдойч, худрук – мужик талантливый и может много сделать, но сильно зашибает, а Генка сволочь, только и смотрит, как бы на тебя залезть или начальству в койку подложить.

Вероника была худощавой блондинкой, довольно сексапильной, она учила нас танцам и движениям, предусматривающим проявление наибольшей сексуальности. Геннадий ставил довольно бездарные танцевальные композиции типа канкана, гусаров и номеров для варьете. Ирэна, похоже, была действительно талантливой актрисой, небольшого роста и не очень красивая, она как-то сразу выделялась среди других, она преподавала актерское мастерство. Основным направлением студии была подготовка танцевальных коллективов. Причем явно подразумевались достаточно фривольные танцы.

Впоследствии я действительно убедилась, что Никитин был очень хороший худрук, потому что из той порнографии, которую ставил Скальский, он небольшими изменениями делал номера, которые после дошлифовки Вероникой и Ирэн становились действительно сильными.

Вероника и Ирэн часто работали вместе, одна устанавливала общую позу и выражение, а другая дополняла легкими изгибами тела, получалось действительно мастерски. Уже после меня к нам в студию поступила здоровая какая-то угловатая девушка. Когда она вышла в тренировочный зал в трусах и обтягивающей майке, Апполония раскудахталась:

– Что, они сойти с ума?! Это же коров.

Она часто косила под немецкий язык, который знала довольно посредственно.

Вероника заставила перепуганную девчонку несколько раз повернуться и выставила ее так, что Апполония ахнула. Чисто нордический образец прекрасной Гретхен.

По жизни Вероника была стервой, нам всем от нее перепадало прилично.

Ирэн общалась только по рабочим вопросам. Мне показалось, что она немцев не любит, и я попыталась повести с ней разговоры с целью вербовки, как нас учили.

Вначале она отмалчивалась, а как-то раз сказала:

– Паненка, как у вас говорят, у тебя еще молоко на губах не обсохло. Когда тебя жареный когут клюнет в дупу, тогда и розмовим.

Девушки особо не распространялись, но вскоре я узнала, что кроме относительно приличных площадок: двух театров, «Супер Сузи» и еще нескольких кафе и ресторанов, были места, где с девушкой могли сделать что угодно: избить, изнасиловать. Самыми крупными такими заведениями были развлекательные центры «Гамбург» для среднего командного состава и «Колизей» для солдат, называли еще несколько площадок поменьше, в основном в ресторанах и кафе.

Еще был «Гранд Отель», в котором имелось несколько площадок для выступлений, но те, кто там бывал, о том, что там происходит, особенно не распространялись. Типа если попадешь, то сама узнаешь.

Еще одним «подарком» были учеба и тренировки в общежитии. Там шло изучение немецкого языка, поведения в обществе немецких офицеров и физическая подготовка. Проводили физическую подготовку несколько тренеров: четверо мужчин и две женщины.

Выяснилось, что актеры находились практически в крепостном состоянии, аусвайс действовал только неделю, потом требовалось продление. Денег актерам выдавали мало, на питание давали талоны в столовую при общежитии. В общежитии был строгий пропускной режим, могли запретить выпускать и человек становился пленником, существовал карцер. Была разработана система наказаний. За плохую учебу или поведение выставлялись штрафные баллы. Когда их количество превышало определенный рубеж, то вызывали в спортзал, заставляли сходить в душ, потом голышом раскладывали на полу и пороли розгами.

Самой страшной карой для актрисы было включение во фронтовую бригаду, из поездок часто либо не возвращались вообще, либо в таком состоянии, что было страшно даже подумать.

Кроме того, актрису могли сослать в штрафную бригаду, никто особо не рассказывал, что это, но этого явно боялись.

Общежитие было четырехэтажное, буквой Т, но средний отсек выше первого этажа был перекрыт. Первый этаж был служебным, в нем располагались столовая, залы для занятий, гардеробные и кабинеты. В средней части буквы Т – поликлиника. Если смотреть от входа в общежитие, то в левом конце коридора был переход в столовую, а справа в спортзал. На остальных трех этажах коридор над поликлиникой был перекрыт. Слева в конце коридора душ, справа туалеты. На втором этаже жили артисты первой и второй категории, комнаты на этаже были поменьше, в комнате жили по одному или по двое. Аналогично на третьем этаже артисты третьей и четвертой категории, комната на двоих. Артисты последних категорий жили на четвертом этаже, в комнатах на четверых человек, но комнаты больше примерно в полтора раза.

В соответствии с моей категорией меня поселили на четвертом этаже, но пока нас в комнате трое.

Глава 4. Цена информации

Дней через восемь Аня сказала, что в ресторанчике «У Эммы» собирается компания офицеров, которые, когда выпьют, начинают обсуждать интересные вещи. Они снимают девочек, поэтому в компанию легко попасть. Там крутится одна наша девчонка, но она плохо знает немецкий язык.

Вечером 10 сентября я была свободна, зашла в кафе к Ане, и она меня познакомила с Ингой. Мы с ней отправились в ресторан. Нужной нам компании еще не было, мы присели за столик. К нам тут же подошла девушка, спросила у Инги, кто я такая. Инга ответила, что я на один вечер, меня рекомендовал Оскар. Девчонка скривилась, подозрительно глядя на меня, но отошла. Мы отбились от нескольких предложений немецких офицеров, пока не пришла нужная компания. Инга указала мне – попробуй захомутать вон того капитана. Компания немного посидела, выпила, начались танцы, один обер-лейтенант из компании подошел к нам.

– О, фрейлейн Инга.

Инга заулыбалась, представила меня – Лори. Мы пересели к их столику. Посидели, выпили, потанцевали. Капитана звали Густав, он был хорошим партнером в танцах, хотя не говорил по-русски, а я делала вид, что плохо понимаю по-немецки, он красиво ухаживал, оказывал знаки внимания. Офицеров было пятеро: майор, два капитана и два обер-лейтенанта. Второй капитан – Отто – предложил: поехали к ним в гостиницу. Инга сделала вид, что раздумывает, но мне показала – надо. Девушка Отто сразу согласилась, поехали. Две девчонки не хотели ехать. К нам быстро подошла девушка, которая спрашивала, кто я такая. Переговорила с девчонками, одной, похоже, пригрозила, другую быстро поменяла. У офицеров были две машины, мы расселись в них и поехали. В гостинице мы разместились в довольно большом номере. Отто со своей девушкой ушел. Мы продолжали веселиться, завели патефон, танцевали. У Густава был хороший голос, он и еще один офицер пели. Танцы становились все горячее. Исчезла Инга со своим обер-лейтенантом. В номере была туалетная комната, я сходила туда, выпила три стакана воды и сунула пальцы в рот, стало легче.

Вернулся Отто с девушкой. Веселье продолжалось. В третьем часу майор предложил расходиться. Мы прошли в номер Густава. Он спросил по-немецки, как я себя чувствую, я потрясла головой, не понимаю, я изображала пьяную, но не очень. Густав посадил меня на кровать, обнял, стал ласкать. Ну что, покаталась, надо и саночки возить. Собственно, раздевал меня Густав, я ему помогала. Когда я была раздета догола, он дал мне тапочки, подвел к умывальнику, подмылась. Густав был симпатичным и опытным мужчиной, кроме того, он так мило за мной ухаживал весь вечер, совсем не как за проституткой, немного расслабилась, надо было показать, что мне приятно, честно говоря, это было несложно. Он умело ласкал меня. Физически это было приятней, чем наши опыты с Сергеем. И не так казенно, как с инструктором.

Потом он опять повел меня к умывальнику, мы подмылись, он надел трусы, дал трусики мне. Мы легли в постель, он еще немного меня поласкал и заснул. Я лежала, стараясь дышать ровно и не шевелиться. Заснула я под утро. Казалось, только закрыла глаза, а Густав уже трясет меня. Мы оделись, спустились в кафе, он заказал себе и мне кофе с бутербродами. Потом вручил мне сверточек и проводил до выхода.

В общежитии я развернула сверточек, там была плитка шоколада, банка шпрот и несколько бумажек, в общей сложности двадцать марок. Все же проститутка. Упала на кровать, впилась зубами в подушку, хотелось выть.

Дверь хлопнула, пришла с завтрака Виолетта, остановилась, разглядывая содержимое свертка, подсела ко мне, обняла. Немного помолчала, спросила:

– В первый раз?

Потом добавила:

– Жизнь наша такая. Ты только не увлекайся и это убери, нечего на виду держать.

Днем, выбрав час свободного времени, забежала на конспиративную квартиру, записала то, что считала интересным из вчерашних разговоров. Через несколько дней Аня сказала, что за эту информацию мне объявили благодарность.

Через день после физических занятий в спортзале мы ушли в душ, на выходе из него в раздевалке часто стояли два тренера: Фол и Ганс. Они оставили меня и еще одну девушку. Нам не дали одеться, приказали идти в зал. Девушка молча стащила из стопки мат и легла на него, мне показали: делай то же, я попыталась что-то выяснить. Фол сдернул мат, Ганс ударил меня и повалил на пол. Пока я приходила в себя, они привязали мои руки к ручкам мата. Фол навалился на меня, я попробовала сжать ноги, он коленом надавил на живот, потом не спеша взял меня. Когда он закончил, Ганс еще был с другой девушкой. Фол взял спортивную деревянную палку и несколько раз ударил меня по животу. Бил профессионально, было больно, но ничего не повреждено и синяков нет. Потом похлопал по щеке:

– Если пошла по мужикам, то нечего ломаться. Или ты только с офицерами, а нами брезгуешь. Быстро в душ.

Я зашла в душ, села и заплакала. Вошла вторая девушка.

– Ты чего ревешь, давай быстрее мойся, а то еще получишь.

Мы вышли из душа, она сказала:

– Делай, как я.

Прошли в зал, она и я вслед за ней склонились в глубоком поклоне.

– Спасибо, господин инструктор, – сказала она.

Я что-то пробормотала.

Меня ударили палкой, толкнули. Я упала, потом за волосы приподняли, поставили на колени.

– Говори четко и ясно.

Я сказала:

– Спасибо, господин инструктор.

– Свободны.

Я встала, мы еще раз поклонились.

Пошли, оделись, отправились в жилую зону.

Меня душило чувство обиды и злости. Да, я была готова к тому, что придется вступать в половые акты, что могут изнасиловать, но чтобы вот так. Навстречу попалась Марта, или, как ее за глаза звали девчонки, баба Марта. Для нас она в свои пятьдесят лет была бабушкой. Она была одной из воспитательниц, часто защищала девушек и помогала решать некоторые вопросы. Она настаивала, чтобы мы ее звали просто Марта, а не как других воспитательниц: фрау Анна или госпожа Энти.

Марта затащила меня в дежурку, говорила какие-то слова, обещала разобраться с «этот мерзавец». Напоила чаем, в который плеснула чего-то покрепче. Посудачила про тяжелую женскую долю. Когда я вошла в свою комнату, меня еще трясло, но первоначальный стресс ушел.

Одна девчонка из нашей комнаты была с большим приветом, со второй – Виолеттой, у меня сложились нормальные отношения.

Я спросила ее о тренерах.

Она усмехнулась:

– А тебе что, непонятно? Им не нужны актрисы, нужны проститутки, тренеры – это один из способов воспитания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.