Владимир Дивинский
Об пол

Земля

– Дядя.

– Да?

– А ты… чего?

Маус улыбнулся сквозь тяжёлое дыхание. Дети ему всегда нравились. Своими удивлёнными глазами и внутренним светом.

На девочке был комбинезон с лягушонком, тихонько шуршавший, когда она ходила вокруг Мауса по лестничной клетке. Он присел отдохнуть, а она спускалась с верхнего этажа, вот и встретились.

Он проверил, как стоят костыли, прислонённые к стене, и обратил внимание на смешные, торчащие во все стороны волосы девочки. Они у детей светятся в солнечных лучах. Только стёкла в подъезде мутные, зелёные. Света не хватает даже на то, чтобы заставить сиять одного-единственного ребёнка.

– Ну вот, отдыхаю.

– Да не, дядя. У тебя ноги…

– Ну, да, нету ноги.

– А так разве можно?

– Можно. По-всякому можно. И без руки, и без ноги, и совсем без всего. Есть такой парень, Ник Вуйчич, у него нет рук и ног.

– Ву-у! – засмеялась девочка, когда не смогла выговорить фамилию.

– Ага.

– И без головы можно, дядя?

– Не, без головы всё-таки нельзя.

– Лина! Лина! – тонкий, высокий голос сверху. И громкое шуршание пакетов.

– Мама вон твоя идёт.

– Ты зачем убежала, Лина?

– А у дяди ноги нет! Смотри, мама!

– Тише ты!

– Ну мама!

– Тихо! Тихо, тихо…

Над головой Мауса раздался хлёсткий звук затрещины. Затем хныканье Лины, и мимо него, фыркая и смотря сверху вниз, пролетела тощая женщина с кучей пакетов.

– Вам помочь? Лифт-то не работает! – громко спросил Маус.

Получилось так, будто он спугнул её криком, заставив ещё сильнее ускориться.

– Ну, кому-то, наверное, и без головы нормально.

Надо подниматься.

Маус выдохнул, хватаясь за перила и костыль, набрал воздуха и двинулся вниз, отдыхая около нарисованных на стенах цифр этажей. Один раз чуть не упал, живот противно и со свистом ухнул вниз от страха.

Зачем он так сказал? Ведь и правда, наверное, пугает людей. Заросший, небритый и пыльный.

И какие плюсы могут быть в том, что лифт сломался?

Вопросы были важные. Маус решил отдыхать не у нарисованных цифр, а на балконах, к которым вела каждая новая лестничная клетка.

На одном из таких оказалось даже кресло.

Одно из тех настоящих русских кресел – странной формы, скрипучее, со странными узорами на обивке и жутко неудобное. Повсеместно встречаются эти кресла на старых балконах, в заброшенных домах и квартирах пожилых родственников, посреди поля в деревне или на автобусных остановках, вечно заставленные вокруг бутылками и пыльные, как сама древность.

Так или иначе, именно в него опустился Маус, раскуривая сигарету.

Итак. Плюс того, что лифт сломался… В том, что теперь можно вот так сидеть и смотреть на двор. А то ведь окна его квартиры выходят на гаражи.

А людей, похожих на мать той девочки, он уже привык не любить. Защитная реакция, о чём-то подобном они с Терапевтом говорили.

Можно ли это исправить?

Маус проводил взглядом пушистую белую собаку, которая катилась через дворовые одуванчики где-то внизу, громко пыхтя.

Сложно сказать.

Он в последнее время старался тщательно разбирать каждый вопрос в своей голове. Чтобы из этой головы не уходило спокойствие. Но сейчас нужно было спускаться вниз. Он прошёл только половину.

И ещё нужно стараться не думать о том, что придётся подниматься наверх.

Нашлёпки костылей стучали по ступенькам. И подошва на ноге тоже, но немного в другой тональности. Маус попытался поймать ритм и снова чуть не упал.

Кажется, это был 'Golden Brown'.

В любом случае скоро он увидел дверь. А когда открыл её, быстро сунув костыль в проём, то утонул в солнце.

Мимо проплывали листья и сухость асфальта, которая нашла физическое воплощение. Он снова закурил, пропуская курьера.

Почему от курьеров никогда не пахнет едой?

Стоило выйти на улицу, как на Мауса сразу же посыпались тайны.

Он застучал дальше, перед этим прицельно атаковав окурком урну. Успешно.

Собака никуда не исчезла. Она подбежала к Маусу и ткнулась носом ему в колени. Тот, громко расхохотавшись, скрючился и принялся чесать её за ухом. Зверь довольно урчал и тёрся пушистым боком о ногу, пока не умчался вслед за криком хозяйки. Маус встретился с ней глазами и тут же опустил взгляд. Надо было хоть одеться нормально.

Но она вроде ничего. И смотрела спокойно. Даже немного неуютно.

Двор представлял собой крышу подземной парковки, заросшую ковылём и одуванчиками. Сбоку ещё торчали детские площадки, на которых никогда не было детей, и помойка. Помойка эта – абсолютно аномальное место.

Маус раньше, а изредка и в настоящее время, находил там уникальные, притом абсолютно функциональные вещи. Например, проигрыватель для винила.

Возможно, кто-то частями избавлялся от прошлой жизни, наплевав на состояние своего хлама и не желая мучиться даже с продажей. А Маус давал этому хламу второй шанс.

Или он живёт на останках чужой жизни, а его собственное существование – рудиментарно.

Нет, первый вариант лучше.

За помойкой был магазин. Маус задумчиво стоял под гудящим кондиционером, выведенным на улицу. Предстояло решить, как собрать такой пакет продуктов, который его не перевесит. При этом его должно было хватить на неделю.

Наконец, он двинулся вперёд, балансируя около стендов с кефиром и аккуратно подцепляя рукой отвратительную на ощупь, но зато холодную пачку яиц.

Когда он уложил-таки её в корзину и вскарабкался по костылю наверх, то глазами снова встретился с хозяйкой. Собака, привязанная к парковке для велосипедов, виляла хвостом людям, которые выходили из стеклянных дверей.

– Как вас зовут?

Он улыбнулся и принялся убирать свою корзинку с прохода, морщась от того, как она скребёт по кафелю.

– Маус.

– Правда?

– Ну, так друзья зовут. А по паспорту я…

Пахнуло холодом. И паспорт, и Фамилия-Имя-Отчество, и вся эта куча документов, из которых, кажется, сейчас склеены все люди, были как будто из прошлой жизни. И эта жизнь слишком уж чётко и резко отделялась от настоящей.

– Может, будет секретом? – снова улыбнулась девушка.

– Почему бы и нет. А вас?

– Так нечестно. Узнаем позже.

– А как тогда я буду искать вас?

– А зачем?

– Ну как же… – Маус разглядывал вино по акции. – Сейчас я испорчу момент, буду долго себя корить, а потом лайкать все ваши фотки, которые найду.

– План провалился на третьем пункте, поскольку я нигде не сижу. Но могу дать телефон, чтобы вы загадочно пыхтели в трубку перед тем, как я лягу спать.

– Устраивает.

Он протянул руку и слушал, как девушка щекочет её фломастером.

– Ну всё. Теперь не отвяжетесь. Если будете стесняться слишком долго, я обижусь.

Она поймала взгляд Мауса и всё-таки взяла вино. Двинулась к кассе. Маус же отправился за сушками.

«Неплохо, – дробилось по слогам в голове. – Не. Пло. Хо».

– И давай на «ты», – снова окликнула его девушка. Он проверил, чётко ли написан номер на руке.

– Правда?

– Ага.

– Ну, ладно. Я позвоню!

– Конечно.

Он понял, что нога онемела. Но отдыхать в витрине с молочными продуктами будет слишком иронично. Так что Маус направился к выходу, продолжая стучать, но теперь уже, кажется, 'Riders on the Storm'.

Дальнейший путь лежал в кишечного (кто был на вскрытии, тот поймёт) цвета здание с мутными окнами и синей табличкой у входа. А ещё с огромной дверью на пружине, с которой он долго пытался справиться, но в итоге просто с виноватой улыбкой просочился вслед за мощно пахнущим мужчиной в синем «адидасе».

– Уберите пакет со стойки, пожалуйста, молодой человек.

– Добрый день! А куда?

– Да откуда я знаю, куда. Перестаньте стойку заваливать.

– Ну мне держать тяжело.

– Перестаньте.

Переложил пакет в другую руку. Тот противно жёг кожу.

– Я из пятьдесят третьего дома. У нас лифт сломался.

– Какой подъезд?

– Так он там один.

– Номер какой у подъезда?

– Так нет там номера.

– Слушайте, если есть какие-то проблемы, напишите на сайт. За лифт отвечают другие люди, я ничем помочь не могу.

– А где их искать?

Два зеленоватых глаза выплыли из кучи архивных книг в окошко для общения с клиентами.

– Номер. На стене лифта. Звонить пробовали? И кнопочка. Со звоночком. На неё тоже можно нажать и всё выяснить.

– Бумажка оторвана, а кнопку выдрали. Я бы иначе и не пришёл.

– А я виновата в этом или что? Очередь не задерживайте!

– А здесь никого нет…

– Ну, меня тогда не отвлекайте. Подписку на «Вечернего Комсомольца» будете брать?

– А почему только вечерний?

– Утреннего и дневного, – глаза шмыгнули взявшимся из ниоткуда носом, – не завезли. Всего вам доброго.

Маус пожал плечами и задумался, как выходить обратно. Мужчина в «адидасе» заходил за лотерейными билетами и уже испарился. Однако снова повезло. В этот раз помощь пришла в лице старушки с гремящей тележкой.

«Я, наверное, издаю столько же шума», – подумал Маус. И рванул на свободу.

– Вы меня спасли!

Кажется, она испугалась.

Раньше на месте магазина был парк. Как-то забылся факт его существования, но сейчас парк был бы как нельзя кстати. Маус решил отправиться на одну из недетских площадок, конкретно – на довольно удобные качели, на сиденье которых кто-то заботливо менял пакетик.

Только пойдёт он туда другим путём. Через канаву, в которую когда-то должна была лечь теплотрасса. Сейчас там прыгают дети. Маус вспомнил, как сам смотрел через отцовское плечо за прохождением первой Call of Duty, а потом бежал во двор бить нацистов.

Через эту самую канаву были перекинуты три деревянные двери с торчащими ручками. Маусу это почему-то жутко нравилось.

Как, в общем-то, и всё на улице сегодня. Надо почаще выходить.

Но особенно – в низком тембре простучать по двери костылём. Что-то похожее было в 'Another One Bites the Dust'. Такой же низкий основной ритм.

Потом – десяток метров по узкой тропинке, через весь пустырь. И качели. Жалко, что никого нет.

Хорошо! Даже качели не скрипят. Кто-то смазал.

Он откинулся на маленькую спинку и закрыл глаза. Когда нос достаточно нагрелся, Маус резко выгнулся, напрягая поясницу. Та загудела, постепенно расслабляясь через боль. Волшебные ощущения. Ещё можно закурить.

Вытащил зубами сигарету из пачки и долго закуривал, рассматривая огонёк. Подняв глаза, увидел четырёх персон, идущих к площадке, а точнее – к трём кускам торчащего из пыльной земли забора. Компании, постоянные, как сама вселенная, всегда располагались именно здесь, несмотря на наличие скамейки.

– Сегодня Иванна точно не выйдет?

– Не знаю. Но она бесит.

– Мешаем, что ли? О! Добрый вечер.

– Привет, – Маус махнул рукой, затягиваясь и пуская дым из ноздрей.

Ребята – два парня с подругами – надоевшим Маусу взглядом осмотрели обрезанную штанину джинсов и тихо уселись на привычное место, шипя пивом из банки.

– У вас огоньку не будет?

– Лови, – Маус кинул зажигалку.

– Мы можем уйти, если мешаем.

– Нормально. Я давно людей не видел.

– Редко выходите?

– Ты долбоёб? Какое «выходите»? – зашипела одна из девушек.

– Да всё нормально, вы чего! Что, сейчас какие-то слова для меня новые изобретать?

Заулыбались.

– Да, редко. Повезло, квартира на двенадцатом этаже.

Свистнули.

– И как вы? Справляетесь?

– Куда я денусь.

Было время, когда не справлялся. Совсем. Да, Маус?

– Может, помочь чем-то?

Он задумался.

– Докурю – пакет поможете донести. Тяжёлый, сволочь. Если не трудно?

Переглянулись.

– Не, нормально.

Парень с серебряной цепью, как бы невзначай блестевшей из-под воротника спортивной кофты, пригнул бритую голову, напряжённо взглянув на Мауса, и, уперев локти в колени, спросил:

– Доёбывается кто-нибудь?

– Да вроде нет.

– Я просто слышал. Бывают случаи.

– Не так часто выхожу, чтобы нарываться.

– А раньше нарывались? – с улыбкой спросила девушка в обтягивающих шортах. Маус как зацепился за эти шорты, так и не мог отлипнуть.

– Естественно, – по слогам ответил он, стряхивая пепел с сигареты. – Я раньше был самый борзой туристический агент на районе.

– Ну понятно.

Маусу досталась лишняя банка пива и отсыпь из огромной пачки крабовых сухариков. Он стал наблюдать, как розовеет небо. Логично, вышел ведь где-то в середине дня.

Он думал о том, что впечатления от каждого вечера и заката разные. И всё это в какой-то математической закономерности зависит от того, как именно он смотрит на свет. Если из окна, помешивая кофе, то он видит только, как комната тонет в синеватой темноте и единственным белым пятном остаётся сиплый телевизор.

А с темнотой приходит гадость.

Вот сейчас вечер выглядит очень даже ничего.

Пока он об этом думал – плавно и медленно продолжал разговор.

Ребята все были из одного колледжа. Учились на технических специалистов в области сельскохозяйственной техники.

Здание было в двух шагах, но Маус понял, что очень смутно помнит очертания этой коробки с тремя гипсовыми колоннами. Единственный её плюс был в густой стене тополей по периметру, под которыми пускали туман разнокалиберные студенты.

Сам он всегда ходил мимо, через череду ларьков с цветами и специями до автобусной остановки, и оттуда – в медицинский институт, на другой конец города. Быстро отщёлкивая ритм двумя огромными кедами. Уже не тягомотину, а какую-нибудь 'Bad Religion'. Или Jimi Hendrix.

Тяжело вздохнув, в последний раз захрустел сухарями, выбросил пустую банку в давно переполненную урну.

– Кто поможет встать, девушки?

Отозвалась та, что в шортиках. Маус довольно ухмыльнулся, как бы невзначай крепко обхватив её за талию, а в благодарность быстро и незаметно поцеловал в угол накрашенных губ. Ему стало весело.

– Вы чего там возитесь?

– Ловлю равновесие.

Дверь в подъезд была распахнута настежь, из неё неслись клубы строительной пыли и тихий разговор на фоне шума какой-то строительной всячины. Маус в качестве дани принёс двум рабочим в синих комбинезонах и с красными шеями солнечного света и ветра, размахивая руками на отвратительной маленькой лестничке около груды почтовых ящиков.

– Ох, ебать, мужик. Ты на каком этаже?

– На двенадцатом.

– И как?

– Мы его дотащим, если что, – сказал парень с цепью, размахивая продуктовым пакетом.

– Аккуратнее с кефиром, – успел сказать Маус, прежде чем его подхватили и начали восхождение.

– На шестом этаже кресло, кстати. Покурим.

– Хороший план!

Маус улыбнулся красному солнцу, когда те, кто его нёс, пробегали мимо одного из балконов. «Если честно – соскучился до безумия», – подумал Маус.

– Пришли! Хорошего вечера.

– И вам. Спасибо большое.

– Мы будем к вам приходить. Пока лифт не починят.

– Ну, я не вижу причин отказать. Только сильно не ломитесь.

– Тогда – до скорого. Не болейте.

Маус помахал рукой и принялся возиться с замками. Потом плюхнулся на кресло с колёсиками и, скрипя, тяжело покатился на нём на кухню. В кресле удобная яма, прямо под задницу. Только на нём в последнее время по квартире и перемещается.

Холодильник теперь напоминал картины импрессионистов – всё занято цветом, формой и образом. Маус налил себе кефира в кружку с отломанной ручкой и поехал на балкон – провожать вечер.

Тут у него всё схвачено. Ногу на коврик. Пушистый, уютный. Руку – на проигрыватель. Там пластинка: платиновые хиты Queen.

На полную громкость. И наблюдать. Он любит, чтобы всё было так. Громко, бурно, солнечно. Раньше не любил, а теперь любит.

Музыка отличная, и кефир – тоже (что удивительно).

«Всё хорошо», – внезапно осознал он. Даже не хочется залезать поглубже в подкасты, стримы и ленты. Слушать всё и сразу, перебирать и нервничать.

Хочется сидеть здесь и смотреть на солнце, которое уже почти зашло, глотая день и плюясь в Мауса спокойствием. Остались только облака цвета сахарной ваты, которую ты робко протягиваешь кому-то на первом свидании, небо и крыши панелек, на которых собрались птицы, чтобы обсуждать политические новости.

Хотя понервничать придётся – приятно и весело понервничать, набирая с дурацкой улыбкой номер. Но сначала он примет душ – из воды и остатков «Чивас Ригала». Чтобы потом звонить во всеоружии, развалившись на кровати в халате, под тихую музыку Jefferson Airplane.

Откуда у него «Чивас Ригал»?

Терапевт ведь притащил. Точно. Подарок за второй успешный год работы над личностью Мауса. Это было максимально иронично тогда, максимально иронично будет и сейчас.

Маус аккуратно расставил на стиральной машине вискарь, тарелочку с нарезанным лимоном, гранёный стакан (за неимением специального) – и, кряхтя, отвинтил два крана с блестящими отростками, замерев перед тем, как ухнуть в плещущуюся неизвестность. Так, наверное, чувствуют себя спортсмены перед гимнастическим прыжком. Только хуже, выпить-то не дают: сбивает телесные балансы.

А вот курить в ванной – плохая идея. После того, как один раз так сделал, он испробовал около двенадцати различных способов выгнать вонь из щелей между кафелем, но ни один так и не помог. Пришлось потом громко чихать и хмуриться следующие три дня, ибо мокнул Маус каждый вечер, а если пропускал процедуры – жутко нервничал.

Всё, вода!

Музыку сделал ещё немного громче. И сразу, целиком, – под воду. Под задумчивое пускание пузырей ноздрями созрел вопрос – правильно ли прошёл день?

Вынырнул, расплёскивая брызги, сверкавшие в свете старой, неэкологичной лампочки.

День был такой, каких уже давно не случалось, пожалуй, со многими людьми в этом доме.

А может, и нет.

Ему вдруг стало чудовищно интересно. Прямо так, со стаканом в одной руке и лимоном в другой, слушать внимательно и через стену пытаться разобраться, как прошёл день у всех его соседей. У пушистой Лины, например.

Не вышло. Он услышал только новости по телеку, который постоянно вопит в соседней квартире. Новости скучные: о войне, законах и моделях со вторым и третьим размером.

У Мауса из ниоткуда вылезло ощущение, что он уже сотни раз всё это слышал. Он залил его ещё одним стаканом виски и принялся аккуратно стучать по полу костылём в ритм 'White Rabbit', чтобы отвлечься от телевизора.

Но вот что занятно – даже когда он стучал до кровати, размахивая полотенцем в свободной руке, идея узнать, как там дела у соседей, не перестала быть менее интересной.

Зарывшись в плед, он перевернулся на бок, разглядывая процесс вызова и включив громкую связь.

Гудки, в отличие от звука проигрывателя, не заполняли комнату. Не имели под собой какой-то физической основы. Телефонные гудки – это скорее сигналы внутри головы самого Мауса. Резкие и противные, шаркающие напильником прямо по шейным позвонкам. И ещё напильник такой холодный, из школьного кабинета труда зимним утром.

– Вот! Точно! Телефонные гудки – это тот шум, который издаёт дебил-одноклассник холодным напильником! Он начинает что-то обтачивать прямо рядом с твоим правым ухом, а учитель в это время объясняет, что вообще надо делать, – начал говорить вслух Маус, пока ждал ответа.

– Так. Неплохо. А кто это? – отозвались в трубке.

– Человек, который всё испортит. И ещё я покупал кефир. И стеснялся взять вино, помните?

– Абсолютно справедливо стеснялись. Вино отвратительное. И насчёт того, что ты всё испортишь, – у меня ещё ни один разговор не начинался так интересно.

– То есть я испортил свой план всё испортить?

– Да. Ты великолепен.

– Убеди меня.

За неделю до начала подъёма

К Маусу прибыл, как обычно разливаясь каскадом шуток по всей прихожей, Терапевт.

Он грохотал, рассказывая последние новости и описывая своё настроение, вынимая подарки и вешая джинсовую куртку на крючок в прихожей. Его красные руки будто бы набирали скорость перед тем, как поднять в воздух огромную тушу. При этом он казался парадоксально слабым посреди неразобранных куч зимней одежды и лыжных ботинок.

Может, он сбрасывал какой-то защитный слой в квартире Мауса или просто носил одежду на три размера больше.

– Мы похожи на стрёмную гей-пару! – хохотал он.

– Нет.

– Тебя тоже преследует ощущение, что прошло больше времени? Раза в четыре.

Теперь бритый налысо Терапевт остался в клетчатой рубашке и джинсах, которые были заляпаны сзади точками асфальтовой грязи. Он наматывал узкие овалы по клетчатому (опять-таки) полу недавно отмытой кухни.

– Тебе нравится виски? – спросил Маус.

– Никогда раньше не пил «Чивас Ригал».

– Хантер Томпсон делал так: он заказывал огромную гору рубленого льда и заливал её этим самым вискарём, а потом ел длинной вилкой[1] с кучей лимонного сока. Это называлось «Чикагский Вулкан», что-то в таком духе… Короче, живая легенда, а не бутылка.

– Я понял, – продолжал Терапевт, перебрасывая из ладони в ладонь дешёвые солнечные очки с круглыми зелёными стёклами, – из-за чего возникло ощущение, что я так долго тебя знаю. Просто у меня всё получилось.

– А сегодня мы будем работать?

– Мы никогда не работали, Маус.

– Да, помню. Мы думали и…

– И говорили.

Терапевт наконец опустился на стул.

– Ты мне друг. Хотя не исключено, что это стокгольмский синдром, – сказал Терапевт.

– В каком плане?

– В том, что я, без тени самолюбования, тебя спас. И отдал тебе часть своего больного сердца.

Маус в ответ промолчал, убирая бутылку «Чиваса» в шкаф. Время придёт, а сейчас Терапевту нужны чай и отсутствие разговоров о чём-либо вредном.

– Курить хочется, – проговорил Терапевт.

– А нельзя?

– Ну вот так. Пришла хуйня, откуда не ждали.

– Всякое в жизни бывает. Я знаю, о чём говорю, – ответил Маус.

– Да. Ты в этом точно лучше разбираешься.

– Ты будешь чёрный или зелёный? – Маус потом долго будет спрашивать себя, зачем он сменил тему. И не поймёт.

– Чёрный и без сахара. И завари нормально.

Терапевт откинулся на стуле и спросил:

– Сколько тебе лет?

– Ты уже спрашивал. На первом сеансе, когда я ещё через весь город пёрся в тот дебильный кабинет. С пальмой.

– Я её выбросил.

– Уважаемо, – хмыкнул Маус.

– Ну, так сколько?

– У меня нет возраста. Где-то между двадцатью годами и тысячей световых лет.

– А что ты ответил в первый раз? – задал вопрос Терапевт.

– Что я не знаю.

– Но ты и сейчас не знаешь. Ответь мне, что изменилось?

– Сейчас я не боюсь.

Маус нажал кнопку на чайнике и повернулся, не пытаясь спрятаться от ветра из окон глаз Терапевта.

– Да. Мне добавить к этому нечего. Ты перестал бояться себя, своего возраста и своего обрубка. Себя. Понимаешь?

– Да. И… других. Теперь я только злюсь, но я и над этим работаю.

Молчали, пока не вскипел чайник. После этого уселись морщиться над огромными чашками, громко пыхтя и заедая кипяток слоёным печеньем.

– Что завтра будешь делать, Маус?

– Пройдусь.

– Будешь задавать вопросы?

– Да. Как и всегда.

– Сколько ты сидел дома?

– С момента последнего выхода? Два месяца. Да и тот раз вряд ли считается. Спустился на лифте, допрыгал до почты, забрал газету.

– А завтра ты собрался марафон бежать?

– Нет.

– Именно. Никто не требует от тебя пародировать «Мирного воина» и прыгать через себя. Просто кайфуй, как мы с тобой кайфовали. От каждого действия. А ещё лучше – от того факта, что его совершаешь именно ты. Человек, в которого никто не верил. И не забывай включать голову.

– Ты верил.

– А по-другому и не могло быть. Завтра у тебя будет охуенный день. А сегодня – прекрасный вечер.

Потом они перетащили свои туши в гостиную-спальню, где стали смотреть «Королевство полной луны». Маус всё думал, почему маленькие копии фильма блестят каплями на щеках Терапевта. И понял, наверное.

Он к этому человеку приполз жутко давно. И сейчас старался вспомнить каждый сеанс. Получалось.

Знакомые говорили, что человек этот – странный и ненадёжный. «Он абсолютно не учитывает твои особенности, – писал кто-то в отзывах, – просто давит мыслями и идеями. Много ругается и может вести себя отвратительно».

Именно поэтому Маус к нему и пришёл. Замучался чувствовать, как его нежно гладят люди, воняющие на километр медицинским спиртом и успокоительным.

На первом сеансе Терапевт ушёл в другую комнату, и Маус ждал, что он вернётся с пачкой тестов Роршаха или другой гадостью. А он принёс кальян и брусничный табак – кислый до ужаса. Но посидели хорошо.

На втором они сидели на подоконнике, вытащив ноги в практически идентичных пыльных кроссовках на улицу, и Терапевт допрашивал его:

– Ну красивый же закат? Красивый?

– Наверное.

– Ты мне объясни, чем вчерашний закат отличается от сегодняшнего? Как ты это понимаешь?

– Для меня они в последнее время все одинаковые. Я всё тот же. Проблем только больше, – давил он тогда. Глухо, из-под лёгких, не вынимая сигареты, зажатой между зубами.

А Терапевт заглянул в глаза и сказал:

– Ты просто идиот.

– И… – Маус поперхнулся, – что же мне делать?

– Купить стильные костыли. Не из уродской фанеры, а нормальные, которыми ещё отпиздить можно. И начать думать головой. Не бывает одинаковых закатов и одинаковых дней. В один день ты глушил водку, в другой день плакал об ушедшей юности, в третий – ел пюре в стаканчике.

– Но ведь, по сути…

– По сути, ты теряешь время. Все хотят, чтобы такие люди, как ты, сидели тихо и никому не мешали. Не смущали респектабельных уродов на улицах, не пугали детей и не жаждали перемен, а гнили в таких же квартирах, как у тебя.

На этом моменте Терапевт вроде достал пиво, протягивая Маусу банку:

– Мы с тобой всё поменяем.

Пошли финальные титры. Маус приобнял Терапевта за плечи и понял, что тот всхлипывает, надувая грудь чуть менее широкую, чем корма грузового корабля.

– Ну ты чего, придурок?

– Просто внезапно понял кое-что. Точнее… много чего.

– Расскажешь? – спросил Маус.

– Кто кого тут лечит? Разберусь, Маус. Отстань.

Терапевт криво ухмыльнулся и рванул в прихожую, а потом глубоко нырнул в джинсовую куртку с липовыми нашивками «Космических войск», подальше от глаз Мауса.

– Так мы друзья или нет?

– Друзья. Не заставляй меня убеждать тебя в этом, ладно? – ответил Терапевт.

– Ну так расскажи, в чём проблема?

– Я не буду тебя такой хуйнёй напрягать. Даже не пытайся.

– Почему? Это несправедливо, я два года тебе по мозгам ездил.

– Всё. Нормально, – тихо проговорил Терапевт.

Молча пожал руку, а потом с разбегу порвал темноту подъезда грохотом лифта.

После написал, что хотел бы увидеться через пару дней. И извинился. Маус так и не понял, за что. Ещё внизу стояла приписка:

«Если ты так не хочешь, чтобы я от тебя отставал, то выполни последнее задание. Очень простое. Пойми, ради чего ты начал жить по-новому».

Этаж 1. Настоящий момент

– Не знаю, зачем я всё это вспоминаю и рассказываю. Ты можешь использовать это против меня, наверное, – сказал Маус.

– Не могу. Вы оба – шикарные люди. По крайней мере… мне так кажется. И ещё пока ты говорил… мне снова захотелось тебя увидеть, – ответила хозяйка пушистой белой собаки.

– Правда?

– Да. Ты завтра выйдешь? Я снова буду с собакой…

– Ну… Я так и понял. С собаками вроде каждый день гуляют.

– Да, точно.

– Прости. Если лифт не будет работать, то я вряд ли смогу спуститься. Но если хочешь – приходи ко мне.

– Соседи к собакам нормально относятся?

– Не знаю, я с ними не разговариваю. Мне иногда кажется, что в соседних квартирах вообще людей нет, только техника периодически работает.

– Вот и у меня так же.

– Знаешь, раз у меня отняли лифт… Я хочу пойти и познакомиться с некоторыми соседями.

– Хорошая идея.

– И буду ждать тебя.

– В два.

– Да!

– А теперь спать.

– Я очень давно не говорил по телефону.

– И я.

– Хороших снов.

– Тебе тоже. Только вот… Мы так и не выяснили, как кого зовут.

Значит, это неважно. Маус завернул улыбку в одеяло, проваливаясь в сон.

Этаж 2

Человек, долгое время обитающий в одном конкретном месте, обрастает ритуалами. Маус, например, ещё не открыв глаз, принимался каждое своё позднее утро взбираться на костыли, чтобы стучать на них по коридору.

Просыпался он уже над почти наполненной, громко шипящей ванной. Оглядывал кафель и повторял вечернее мытьё до мельчайших деталей.

Вылезал. Шершавое полотенце, стираные вещи. Вот теперь – начало дня.

Обнимаясь плечами с растянутой футболкой, двинул на кухню. Упёрся локтями в пару подставок, приваренных к плите, и разбил в сковородку пару яиц. На соседнюю конфорку – маленькую и самую грязную – турку с кофе.

Опустился на стул с колёсиками. Подъехал к окну, что выходило на груду коробок, упакованных в балкон.

Почему нам настолько насрать на хорошие идеи?

То есть мы только их и ждём, а потом пинаем в один из кухонных шкафчиков, которые развешаны во всех типовых домах и у него тоже имеются.

Получается, все хорошие идеи или растворяются в специях, купленных в отпуске двадцать лет назад, или достаются тараканам, строящим утопическое сообщество. А больше в этих шкафчиках, как правило, ничего и не найти.

Серьёзно. Маус следил, как шкворчит глазунья, и понимал, что помнит имена Нобеля, Сахарова и Гиммлера, но не знает, кто придумал мыльные пузыри. Или тапочки. Или первую виниловую пластинку.

Да, эта информация есть, и она, наверное, доступна, но никому не нужна.

Маус оценил риски сгорания яичницы, если он полезет гуглить, и предпочёл не нарушать мировые алгоритмы, а просто поесть.

И абсолютно правильно предпочёл, поскольку успел поймать кофе и не испачкать плиту ещё больше.

Температура из кружки разлилась по щекам и животу.

Он ненадолго отвлёкся, засыпая стол крошками бутерброда с малиновым вареньем, пытаясь попутно вспомнить, откуда оно взялось. Кажется, кто-то безликий, воспользовавшись предлогом родственной связи, стыдливо поставил чуть треснувшую банку под дверь. Ещё и пачку денег на банку положил.

Маус многозначительно крякнул. Даже для самого себя многозначительно.

Еды, в принципе, всегда хватало. О его ноге многие знали. Кто-то действительно подсовывал под дверь «подарки» и быстро убегал. Причём «подарком» было, как правило, что-то бесполезное и безвкусное. Кто-то передавал лично в руки. И вдогонку пытался совать деньги. Да и пенсии хватало, чтобы сходить в магазин. Или можно было попросить сходить за него какую-нибудь старушку-соседку в платье с цветочками летом или вязаной шапочке зимой.

Снова двинулся на балкон, стратегически задержавшись у разобранного и обращённого в хаос дивана.

Кряхтя на колене, он привёл постель в порядок, а затем с наслаждением потянулся, достав макушкой до маленькой полки, которая каждое утро норовила уничтожить его череп. Хрустнул скелетом и достал помятую пачку сигарет вместе с полупрозрачной дешёвой зажигалкой. Возобновил путь до подъезда и лестничной клетки с бетонным балконом.

Устроился. Музыку включил через наушники, в трёх местах перемотанные изолентой. Один из последних альбомов Lana Del Rey принёс с собой копну пахучих листьев, слегка царапающих лицо. Брызги воды вокруг сделанного кем-то рукастым пирса из широких, тяжёлых и серых досок. И ещё кирпичную пыль на руках после того, как забрался в какие-то брошенные всеми развалины сельскохозяйственного назначения. По утрам мозги Мауса преобразовывали музыку в воспоминания, вполне возможно, даже не в его воспоминания.

А по вечерам Маус просто пускался в пляс внутри своего тела, на кончике сигареты.

Внезапно в музыку втиснулась его тощая учительница ОБЖ. Вспомнил пыльный класс, душную зиму за окном, которое было вечно покрыто ледяной пылью, даже в мае, и капающий умывальник.

– Сигареты – это факелы, которые освещают путь в ад!

Ещё из умывальника шла жидкость, похожая на традиционный американский кисель, который сектанты мешали с цианидом калия на том самом выступлении Джима Джонса, считавшего себя реинкарнацией Иисуса, Будды и Ленина.

Ну… Факелы и факелы. Хоть какой-то источник освещения, знаете ли.

Маус вытащил из гиперболически огромного кармана шорт пепельницу и водрузил её на бетонную плиту, которая служила границей балкона и атмосферы Земли.

А то просто вниз кидать, когда докуришь, – совестно.

Последний раз затянулся.

Подумал о том, сможет ли перетащить кресло с шестого этажа на свой, двенадцатый. Нет, не сможет. Но хотелось бы, поскольку сейчас нога устала только сильнее.

А ещё стояла липкая и тёплая погода, выматывающая из людей на улице всю душу и способность соображать.

Он подумал, что может проведать Лину и её маму. Просто посидеть у них, впитывая вечную прохладу бетона, или вежливо выкурить ещё одну сигарету на балконе. Поговорить. Извиниться за что-нибудь.

Так вроде бы принято у приличных, привычных глазу людей. Они заходят в твоё поле зрения, расшаркиваются на пороге – долго так, старательно, чтобы комья грязи долетели до самых твоих сакральных фантазий. А потом начинается:

– Я хочу извиниться… Я был не прав… Прошу меня простить изо всех моих душевных сил.

И собеседник, преисполняясь жалости, благородства и снисходительности в одной закатанной банке, рассыпается в ответ хорошими пожеланиями и дельными мыслями.

Поскольку Маус разволновался не на шутку, то стучал по клеткам кафельного подъезда что-то тягуче-джазовое, в духе The Ink Spots.

Потом аккуратно развернулся на половине шага, нырнул в свою квартиру и вернулся оттуда с купленной вчера вместо вина шоколадкой.

Наконец-то постучался в дверь.

И ещё раз.

Открыла та самая вчерашняя женщина с лестницы. До последнего момента Маус почему-то немного сомневался в её родственных связях с Линой.

Женщина была в лёгком платье в цветочек и поправляла тонкими пальцами каштановую шишку на голове. Пальцы эти периодически ещё складывались вместе, а руки крестились на груди – буквально на пару секунд. Затем снова взлетали наверх, будто искали горы потерянных внезапно вещей.

Так рассеянные школьники идут поздно вечером с секции карате. В постоянных и нервных поисках проверяют, не вывалились ли из куртки телефон и связка ключей со смешным брелоком.

Покрасневшие карие глаза женщины без всяких обходных путей осматривали пустую штанину Мауса.

Бледное лицо и тонкие губы. На лбу остался небольшой след от муки.

– Давайте без вступительных речей. В чём нуждаетесь, что продаёте? Или, может, на гармошке будете играть песни про Афган? – спросила женщина.

– Я… в соседней квартире живу. Мы на лестнице виделись.

– Мне показалось, что именно на лестнице вы и живёте. Ну что же, я очень рада, что у вас всё-таки есть квартира. Этаж вы себе под стать выбрали.

– Хм.

– Вы не ответили на вопрос. Ни на один.

– Да я в гости…

– Слушайте, не заставляйте меня нервничать.

– Просто мы никогда плотно не пересекались, вот я и подумал, что стоит, наверное, чаю вместе выпить.

– Я всё сказала.

– Я шоколадку принёс! Для Лины. Мы с ней болтали вчера. А если она захочет, я ей Вуйчича принесу, у меня все его книги есть.

– При чём тут Вуйчич?

– Он крутой, – пожал плечами Маус.

– Мне плевать… Заходите. Только недолго, я готовлю пюре для Лины.

Он перешагнул порог, с громыханием опустился на тумбочку и сдёрнул пыльный кроссовок.

– Вам помочь?

– Да я уж привык, спасибо большое.

И правда. Разного рода незнакомцы часто даже не подозревали, с каким гением эквилибристики имели дело. И уж тем более не имели понятия о том количестве абсолютно безумных ситуаций, в которые он попадал в гордой позе горной ласточки и с оттопыренной задницей.

Мауса окружала просто очередная тесная прихожая, заваленная жизнью. «От той помойки во дворе наши квартиры ведь мало что отличает», – задумался он внезапно, но отложил эту мысль до следующей сигареты.

Маус хотел бы понимать человека по тому, какой именно хлам этот человек вываливает. Но не умел.

Он решил не мешать маме Лины на кухне, а помогать его не позвали. Поэтому аккуратно прошёлся по двум закатанным в пастель комнатам.

В комнате Лины стояла милая детская кроватка, какие каждое утро под окнами Мауса покупали онемевшие от счастья отцы с дёргающимися глазами, когда тот был совсем пацаном. И ещё голубые или розовые коляски.

Сама девочка сидела на зелёном коврике с динозаврами и лечила зайцу большое пушистое ухо. Маус притулился рядом, помог как умел, попросил зайца надевать шапочку, прежде чем идти гулять.

– Хочешь почитать Ника Вуйчича? – смеясь, спрашивал Маус.

– Нет. Я мультики буду смотреть.

– А когда подрастёшь?

– А я тогда у мамы спрошу. Ты когда будешь с ногой, дядя?

– Не знаю, милая. Правда не знаю.

На подоконнике сушились детские ботиночки. Ношеные, не как у Хемингуэя. Но Маус всё же поискал глазами ружьё, когда женщина позвала его на кухню. Оно было на месте, в комнате. Торчало из приоткрытого сейфа, нелепо вставленного между тяжёлой советской шторой и кроватью. Чистой, не отлёжанной чьими-то тяжёлыми чреслами, белым пятном бьющей Мауса в глаз, кроватью.

– Она не капризничала? – спросила женщина.

– Она замечательная.

– Вы какой чай будете… Простите, не помню имя доброго соседа, жрущего за мой счёт.

– Маус. Подлый объедала Маус. Чай буду зелёный, некрепкий и с двумя ложками сахара. А вы?

– Я буду коньяк.

Она сердито насадила дохлую дольку лимона на край стакана и пила маленькими глотками. Некоторое время они пытались зацепить какую-нибудь отвлечённую тему, потом Маус смотрел, как женщина, ища пальцами одной руки потерянную мелочёвку в карманах, выключает другой рукой верещащий чайник.

И только потом понял, что все его мысли старательно, изо всех сил глушат.

Телевизор визуально казался в разы больше, чем был на самом деле. Тяжело опёршись на холодильник, он транслировал какой-то российский музыкальный канал.

– От чего вы пытаетесь меня отвлечь? – Маус ткнул в телевизор указательным пальцем.

– От тупых вопросов? – спросила женщина.

– Тогда не получится.

Женщина вытащила сигарету и подлила ещё чаю. Маус засуетился, вынимая из кармана шорт зажигалку, но её взгляд положил его руку обратно на стол, к чашке с зелёным слоником.

Он несколько раз вздохнул и всё же вытащил зажигалку. Закурил.

– А чья кровать в той комнате?

– Действительно, без вопросов не получится. Вам правда это интересно?

– Да.

– Вы отвратительный.

– С чего вдруг?

– Очень просто: для меня всё ненормальное – отвратительно. А нормальные соседи домогаются, визжат или вызывают полицию. В крайнем случае они призывают вступить в сообщество очередных идолопоклонников. А вы! Пьёте чай и, видите ли, интересуетесь, чем я, нахрен, живу. Ну не дерьмо ли чистой воды?

– Для визгов у меня голос неподходящий. В Бога я не верю, в полицию тоже, а чтобы домогаться, нужно прочно стоять… – Маус сделал грозную паузу. – На ногах.

– Мне вас вовсе не жаль, кстати говоря.

– Мне себя тоже… – задумался на полуфразе Маус и покрепче затянулся. Какую-то мысль хотел для этой сигареты оставить. Какую?

Значит, вечером придётся обязательно вспомнить.

– Это кровать такого же отвратительного человека, как вы… Маус.

– Мне… нужно вам соболезновать?

– Соболезнуйте ему. И всем тем необычным, артистичным, творческим и романтичным, что вились вокруг него.

Он хотел сказать что-то деловое и саркастичное, в стиле допросов в «Твин Пиксе», но она продолжила сама, некоторые слова жуя зубами, сжимавшими сигаретный фильтр.

– Вы меня не поймёте. Он студент, и я студент: вместе мы – почти здоровая ячейка общества. Он рисует, я готовлю тирамису на остатки зарплаты. В квартире воняет пастелью, – рассказывала женщина. – Потом родилась Лина… Вы знаете, в честь кого названа моя дочь? В честь Дэвида Линча. Он прокрался в паспортный отдел и всё изменил, сука… На нём ещё была рубашка, как у этих усатых художников в детских книжках. Которые я одна покупала для дочери вместе с питанием, лекарствами и этой чёртовой ванночкой, которая свалилась с девятого этажа. А он рисовал. Проводил время. Вдохновлялся дочерью. В общем… он ушёл сам. Я только дала понять, что ему здесь не место.

Маус украдкой потушил сигарету об облупленную плиту. Дым окружал женщину, как в бездарных триллерах, пахло серединой летнего дня.

«Зачем вы с ним так? А как же дочь… Она же должна понять, что такое счастье!» – обязательно сказал бы он.

Но сколько людей уже ей это сказали? Сразу, понимая суть ситуаций и людей из этой истории.

Маус не хотел переворачивать то, что в него самого вдалбливали… Но, может быть, некоторые пары имеют право на несчастье?

Они молчали, снова курили, потом женщина поднялась, чтобы наполнить ещё один стакан. В этот момент Маус неловко вскарабкался на костыли. Сквозь зубы спросил:

– Можно?

И аккуратно обнял её, старательно балансируя, а потом вовсе упёршись в холодильник спиной.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Это неважно. Я просрочила паспорт, чтобы у меня не спрашивали имя и возраст.

Он ослабил руки, она продолжала тихо дышать ему в плечо.

– Спасибо, Маус. Только зачем? То есть, конечно, вы хотели меня подбодрить, и мне впервые спокойно за последние два года, но всё-таки… Зачем?

– Потому что я хочу чего-то хорошего, наверное… Для себя и для всех людей. Мой Терапевт сказал мне, что я достоин. И вы достойны… Наверняка просто этого никто не понимает. Пока что.

– Вы из-за ноги так плохо излагаете мысли?

– Мне казалось, что неплохо.

– И всё-таки вам нужно подтянуть навык. Так что заглядывайте. А сейчас пошёл прочь, Маус.

– Как вас всё-таки зовут?

– Алиса.

– Богиня утренней зари?

– Ну и идиот же вы.

Она вымученно улыбнулась, пока он подбирал свою конечность и ломился на выход. Спиной он услышал, как мама Лины прерывисто зарыдала, стуча кулаком по кухонному столу.

И ещё в квартире было чисто, и свет проникал через сияющие, идеально вымытые окна.

* * *

И зачем он мучился с покрывалом?

Маус как раз выправлял последний из четырёх пушистых уголков, лежавших на диване, когда девушка постучала, а собака положила лапы на дверь.

Ещё он вымыл пол, разъезжая по линолеуму на всё том же стуле, и, согнувшись, вымылся сам, долго фырча над умывальником. Скривившись, осмотрел кухню и принялся брызгать из крана на тарелки, а потом стал протирать пыль мокрой тряпкой.

В общем, было много воды.

Теперь Мария – так звали девушку, как оказалось, – лежала на всклокоченном одеяле и аккуратно объедала ветку винограда. Принесла с собой вместе с другими продуктами, от которых Маус попытался вежливо отказаться.

Он валялся рядом, проигрыватель тихонько играл Морриконе.

Кажется, у него появилась идея, к кому пойти завтра.

– Только в моей квартире Святая Мария может есть виноград лёжа.

– Какие сложные отсылки. Не для свидания.

– А у нас оно было?

– Вот как, значит. Хам по имени Маус.

Он улыбнулся, тихонько разглядывая её и солнечный свет. Да. Угол освещения в его квартире действительно меняет слишком многое. Сейчас, например, они с Марией по очереди ловят оранжевые блики, отбрасываемые обычным вечером на серых людей, и им хорошо. Только от винограда ещё сильнее хочется воды, и нужно будет сходить на кухню.

Мимо вихрящейся в солнце пыли. В детстве Маус думал, что именно так и выглядят молекулы.

Мимо букета из пшеницы, торчащего из советской вазы. Ещё один артефакт, вежливо оставленный под дверью после поездки на дачу, где он провёл даже слишком много времени – с разбитыми коленками и красной шеей.

И мимо нагромождения советских шкафов со странными полосами и нелепой подделкой под каштан.

Шкафы готовили тщательные засады – в квартирах, до которых не дошли хозяйские руки. В подъездах, под картинами депрессивных импрессионистов и иконами. И особенно – на чернеющих под дождём дачах.

Огромные системы, олицетворяющие стабильность. Когда-нибудь они объединятся, вознесутся к небесам и образуют маленький город с типичным советским названием. Шкафец. Шкафыть. Шкафск.

Маус ужаснулся тому, куда могут привести мысли о красоте Марии и солнечном свете. И, кряхтя, отправился на кухню за графином. Тот отбрасывал на клеёнку кухонного стола радужный блик, в который Маус некоторое время тыкал подушечкой пальца.

Вдруг почувствовал, что Мария тоже здесь, рядом. Аккуратно обняла его за плечи.

– Солнце заходит.

– Тогда давай смотреть на него.

И собака задумчиво обнюхивает костыль. До этого она спала в прихожей после прогулки.

Долго стояли. Потом Маус опустился на табуретку, не выпуская рук Марии и нежно проводя пальцами по прожилкам на кистях её рук.

– Ты доволен, Маус?

– Да… Ты точно не можешь остаться?

– Я завтра уеду на пару дней. Но обязательно навещу тебя, когда вернусь. Снова сходим в магазин за кефиром.

– Конечно. Я буду ждать.

– Давай.

Она, пригнувшись, нырнула в темноту подъезда. Как Терапевт.

Его тоже придётся ждать. Долго. Чувствовал Маус, что гораздо дольше, чем девушку с бескрайним лесом в глазах вместе с собакой.

Нырнул от тревог подальше, чтобы не поймали. Растёр по телу новое мыло, пахнувшее на этот раз летним лагерем на берегу моря, в котором ему не удалось побывать. Потом долго массировал ногу и нижнюю часть спины, выгнувшись улиткой и плюясь холодной водой.

Захватив с собой варенье и батон, доковылял на балкон и курил – последний раз за день. Под заранее приготовленную, чтобы смотреть с девушкой на солнце, но оказавшуюся ненужной, чтобы смотреть с девушкой на солнце, полупрозрачную пластинку Chris de Burgh.

И танцевал плечами, кистями рук и кончиком сигареты. Как обычно.

Через некоторое время очнулся и спешно перетащил туловище в кровать. Если уснуть в кресле – утром всё будет отваливаться.

Этаж 3

Маусу, как главному меломану в компании, много раз дарили будильники с бодрой музыкой. Поменять её было нереально, как он ни старался. Так что оставалось только недоумевать, почему в эти будильники вшивают исключительно дерьмо вроде поп-панка из нулевых.

Будильников этих – в бо́льшей своей массе почему-то ярко-розового цвета – у него валялась целая куча. Раньше было ещё больше, но где-то половину он оставил аккуратной пирамидкой около двери соседки, когда ещё жил с родителями.

Выставил максимальную громкость, время – три часа ночи, а потом – проснулся и наслаждался. А заодно – испортил отношения с этой соседкой на очень долгое время.

Правда, портить уже было особо нечего. И было весело. Но будильники жалко: соседка их разбила вдребезги и вышвырнула на помойку.

Маус вспомнил обо всём этом, как обычно, стоя без трусов над шипящей ванной. Вспомнил, наверное, по той причине, что уже давно вообще не занимался механическим пробуждением самого себя.

Ему просто хотелось проснуться утром. Этого уже было достаточно. А когда нырял в ванной, хотелось вынырнуть. Тоже важно. И хорошо.

Это утро было с чем сравнить. С каждым новым утром в больнице, например. Или в углу квартиры родителей. И там, и там ему хотелось спрятаться за холодильник или капельницу, но не проснуться.

Хорошо!

Лёгкие щекотало уважение к себе. Хотелось от этой щекотки сделать что-то глупое, и он, внутренне хохоча, взял на кончик языка немного шампуня.

Невкусно. Шумно прополоскал рот, вытащил пробку в ванной, чтобы слить воду, и двинул на кухню в одном полотенце.

На полпути осознал, что полотенце его раздражает и завтракать в нём он не будет. Двинул обратно переодеваться.

Так, вот теперь точно – свежие макароны с сыром и кетчупом. И кофе.

А вечером можно будет ещё раз достать подарочный «Чивас», налить на дно стакана и проводить солнце.

Он двигал челюстями, вилкой разрывая длиннющие канаты из расплавившегося сыра, и думал, почему так много мыслей у него уходит на еду.

Раньше он вообще на неё внимания не обращал. Врубал что-нибудь на ютубе, поглощал и продолжал жить.

Да и вообще все нормальные люди так сейчас делают.

Возможно, это ещё один способ убедиться в полезности собственной жизни. Ты готовишь еду и думаешь, сколько добавить соли. Ты потребляешь еду. Ты моешь посуду. Ты выполняешь действия. А значит, ты – человек.

Чтобы быть человеком – достаточно чётко понимать весь процесс засыпания соли в кастрюлю с лапшой. Остальное – следствие глобализации. Так, получается.

Домыслил Маус уже на балконе – неторопливо раскурив одну сигарету в кресле.

Перед гаражами, заполонившими оконный пейзаж, копались в искалеченной «шестёрке» знакомые ребята. Те самые, с детской площадки. Попутно слушали что-то ритмичное и остывали с помощью пива из ларька рядом.

Маус ухмыльнулся и, глубоко затягиваясь, вытащил телефон. Набрал номер, который ему дали перед тем, как запихнуть в квартиру.

Одна из девушек внизу, визгливо возмущаясь, полезла в открытую дверь машины, симпатично выгнувшись, и вернулась со светящимся прямоугольником телефона.

Как же давно он никому не звонил. Писал, отсылал мемы, но не звонил.

– Это Маус. Вы мне как-то помогли на двенадцатый этаж забраться. Я вас вижу.

– А мы вас нет! Вы на балконе?

– Ага. Покурить выхожу в это время. Придёте в гости?

– Давайте. Во второй половине дня?

– Да, часа в четыре.

– Что-нибудь взять? Может, па́рить будете?

– Никогда не пробовал. Лучше просто пива на всех.

– Хорошо, Маус. Попарить мы всё-таки принесём, вам понравится.

– Хорошо. А почему обращаетесь на «вы»? Из-за ноги, что ли?

– А вы меня ещё раз поцелуете? – девушка не ответила на его вопрос.

– Ну…

На фоне разговора в трубке послышался смех, чей-то голос, а затем гудки – звук отбоя.

Маус улыбнулся и пошёл одеваться. Решил всё-таки навестить соседей снизу, из интереса.

На подъездной лестнице, упёршись руками в исписанную телефонными номерами и ругательствами бетонную плиту, Маус снова закурил.

Сигареты и еда – вот две основы существования человека.

Сигареты двойственны по своей природе, ибо могут запустить необратимый процесс убиения. Что даже забавно в некотором роде.

Но при этом именно они помогают людям держаться за скользкий и холодный мир вокруг. Прочнее врастать и давать какие-нибудь плоды.

Какие плоды давал бы Маус?

Он улыбался губами, сжимающими фильтр, и смотрел на клочья, плывущие по раскалённому небу над серыми домами и ковылём, которым был покрыт двор. Ковыль этот мог больно царапать щиколотки. А облака, наверное, были очень мягкими.

Если бы Маус давал плоды, на нём росли бы облака, пожалуй. Апельсинового, вечернего цвета. Давать что-то более реальное, но менее лиричное он вряд ли способен.

Марии наверняка бы понравились облака.

Он хотел было потушить сигарету о пепельницу, но понял, что пепельницы нет. Спёрли.

Чертыхнулся, аккуратно засунул окурок обратно в пачку и мерно застучал вниз.

Копия его лестничной площадки. Даже сломаны те же самые почтовые ящики. Маус поверил на секунду, что на одном из мятых конвертов, в которых по утрам мужчина в комбинезоне разносит скуку, он увидит собственное имя. Потом его аккуратно отодвинет плечом трёхногий Маус и отстучит разными кроссовками обратно, в тёмную дыру квартиры.

Передёрнуло. Он заколотил в дверь, чтобы скорее задуматься о чём-то другом.

Дверь открыл лысеющий юноша с хилыми бакенбардами и в розовой рубашке. Он испуганно посмотрел на Мауса, затем оглядел пространство вокруг себя – собранную по каталогу прихожую, которую заполняли три шкафа-купе и огромное количество коробок из-под обуви – дорогой, но максимально незаметной, и сказал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вилкой такое, скорее всего, есть крайне неудобно. Чтобы узнать, каким именно столовым прибором пользовался Хантер Томпсон, посмотрите кинокомедию «Там, где бродит бизон», основанную на его автобиографических романах. – Авт.

Вернуться