Кристина Устинова
Истории из прошлого

Посвящается родителям и обществу, в котором мы живем.

Арбайтенграунд (Южный округ), 2000 год.

Примечание: С 1905 года в стране образовалось Окружное Детективное Бюро (ОДБ). ОДБ в городе всего семь, по одному на каждый округ; есть также отделения в Клайнсланде и Нордеграунде. Основная задача организации – контроль над деятельностью частных детективов. Для этого им надо было поступить в любое отделение Бюро, пройти специальные курсы, при выполнении которых на выходе выдавались лицензии, наручники и оружие, а также право на его хранение. Шло разделение на «клерков» и «частников». «Клерки» работали в самом здании ОДБ, на начальство, и имели прямой контакт с полицией. Их основная сфера (но не единственная) – уголовные дела. «Частники» за свои деньги покупали помещение под офис, нанимали секретаря и вели собственный бизнес. Их сфера заключалась в гражданских делах или делах более интимного характера: измены и так далее. Им никто не запрещал расследовать и уголовные дела, хотя это редкость из-за отсутствия прямого контакта с полицией и нехватки технологий. К тому же, преградой была слишком большая ответственность. Все детективы должны быть занесены в базу ОДБ и иметь специальный штамп в паспорте. Ведение детективного частного бизнеса без штампа было незаконным и грозило лицу от трех до семи лет лишения свободы. После распада НРП (Народной рабочей партии, 1921–1990 гг.) ОДБ как отдельный правовой орган сохранил свой статус.

До 2003 года в Арбайтенграунде можно было свободно купить оружие. Единственное условие: предоставить заключение от психиатра и нарколога, а также достигнуть совершеннолетия.

Тексты песен написаны автором. Все права защищены.

Глава 1

Иэн, или Первое дело

За несколько дней до экзамена в ОДБ меня лишают водительских прав.

Как сейчас помню, на дворе пятница, третье марта – мой день рождения, двадцать четыре года. Я заглядываю в бар. Бесспорно, напиваюсь. Со мной только коллеги по офису. Друзьями их назвать трудно, они просто за компанию – точнее, хотят нажраться на халяву. Вообще, мне за руль садиться – мы еще на работе договорились, что я их отвезу по домам. Но они пьют много и долго, в итоге уговаривают и меня. Если честно, я не особо сопротивляюсь. Спустя год курсов в ОДБ хочется чуть-чуть снять напряжение. Экзамен начнется в понедельник.

В общем, я в баре всего два часа, а умудряюсь выпить, как мне кажется, литров пять крепкого алкоголя. Коллеги вызывают такси и разъезжаются по домам, а мне машину оставлять не хочется. Тогда я встаю и, словно пивной бочонок, ковыляю к выходу. План таков: сесть в машину, уснуть на задних сидениях, а потом проснуться, выпить в баре кофе и уехать по-быстрому домой. Но тут на парковке я сталкиваюсь с Салливаном Мерфи. В руках у него сумка – видать, занимался в спортивном зале за углом. Я киваю ему и хлопаю себя по карманам: сигареты потерялись, а возвращаться в бар за ними не хочу.

– Курить есть?

Внезапно я икаю и едва не падаю, но Мерфи придерживает меня и усаживает на лавку, садится рядом. Он молча закуривает и протягивает мне сигарету. Я затягиваюсь и говорю:

– Ты куришь? Как на это реагирует Пол?

– Мы с ним расстались, – говорит Мерфи и улыбается.

Снова молчание. Мне хочется о многом спросить своего соседа, особенно об его сожителе, но в голове как-то пусто, и я задаю первый пришедший на ум вопрос:

– Мы бок о бок живем, а я не знаю, почему ты пошел в ОДБ.

– Захотелось.

– Да брось! Ну почему же? Я вот устал от рутины, а ты?

Молчит. Внутри я чувствую, как гнев стесняет легкие, нечем дышать. Хочется выбить из рук Мерфи сигарету, чтобы он взбесился и сказал крепкое словцо. Идеальный повод для драки! Но нет. Вдохнув поглубже, я говорю:

– Салли, мы же друзья…

– Иэн, – наконец говорит он спокойно, но твердо, – тебе чего надо? Полтора года не общались, а теперь ты говоришь, что мы друзья.

– Ну да, – отвечаю я. – Мы хотя и не близкие, но друзья…

– Хватит придуриваться. Я, по-твоему, дурак? Не вижу, как ты меня сторонишься? Особенно после того, как я привел к себе Пола, ты меня… – он усмехается, – избегаешь.

Я тушу сигарету и вскакиваю.

– Я? Тебя? Кому ты вообще сдался? Ни черта я тебя не избегаю, тоже мне… Ик!

Мерфи молча выбрасывает окурок и идет к зеленому форду. Во мне ликует внутренний демон, я не трогаюсь с места и жду, когда Салли обернется.

– Че, боишься?

– Не вижу в этом никакого смысла, – бросает он через плечо.

– Ты просто типичный, трусливый педик – вот и все.

Мерфи игнорирует меня. Ну нет, я не дам ему так просто уйти. Придется сменить тактику:

– Салли, подвези меня до дома.

Он садится в машину и заводит мотор. Я не унимаюсь:

– Хм, у тебя форд… Моя «Ковалевская» лучше.

– Каждому свое, Иэн.

Мерфи трогается с места, и форд укатывает в ночь.

Я вздрагиваю и сажусь в машину. Так как начало марта, на улице еще холодина. Салон моей «Ковалевской» превратился в морозилку, а окна и лобовое стекло покрылись инеем. Лучше мне поехать домой – все-таки не до такой уж степени я пьян, да и до дома мне ехать пять минут. А то под утро окоченею здесь, на морозе.

Прошло уже два года после тех событий, но в воспоминаниях иногда проскальзывают смутные проблески, как моя машина трогается с места и набирает скорость. Время подходит к десяти вечера, на дорогах никого, видно только силуэт форда впереди. Я давлю на газ.

Этот момент невозможно забыть. Отметка спидометра достигает девяноста километров в час, и вдруг в голове словно просветление. До меня доходит вся ситуация, весь абсурд происходящего, и я жму на педаль тормоза. Но поздно: «Ковалевская» врезается в форд. Я подаюсь по инерции вперед и ударяюсь грудью о руль. Мерфи отталкивается, съезжает с тротуара и едва не сносит пожарный гидрант. В груди щемит, ноги становятся ватными. Я выползаю из машины на четвереньках, осматриваю выбитую фару на «Ковалевской» и встаю. В голове проносится такая мысль: «Интересно, Салли жив или нет?» Мерфи сам дает ответ на вопрос, выскакивает из машины. Вроде бы цел, только побелел, как полотно. Он бьет меня кулаком прямо по лицу, и после этого я ничего не помню…

***

Вообще, тот вечер не запомнился мне в таких подробностях, кроме, пожалуй, самой аварии. Остальные детали рассказал позже Мерфи. Как бы то ни было, вернемся к делу.

Я просыпаюсь и понимаю, что не могу нормально дышать. Воздух со свистом проникает через разбитый нос. Я его трогаю: на нем повязка, вся в крови. Вокруг меня алкоголики и бичи: они храпят на соседних койках. В воздухе витает запах спиртного, перемешанного с мочой и сыростью. Солнечные лучи едва проникают в камеру через маленькое решетчатое окошко сверху. Кроме храпа и сопения, ничего не слышно. Ни единого звука.

Я поднимаюсь с койки и подхожу к решетке. В костях ломит, кровь стучит в висках, во рту – помойка. Мимо проходит надзиратель. Я окликаю его; мой голос хриплый, хочется пить:

– Эй, выпустите! Какого хрена?

Надзиратель смотрит на меня, усмехается и со словами «Беренс, этот белобрысый очнулся!» уходит. Через несколько минут ко мне подходит немолодой мужчина, подстриженный под «ежик» и с морщинами на лбу. Он встает напротив меня, закуривает и говорит:

– Ну, с добрым утром, голубушка. Как спалось?

      Я хмурюсь.

– Прекрасно. Запахи родные и соседи тихие.

Беренс усмехается:

– Я рад. Жаль только, что нельзя тебе продлить аренду. Ты помнишь, как и почему здесь очутился? Как ты подрезал того парня, Салливана Мерфи.

– Помню, помню… Я был пьян. Признаю, ошибся. Я заплачу столько, сколько нужно.

– То есть, ты сразу же заплатишь пятнадцать тысяч марок?

Слова застревают у меня в горле.

– Чиво-чиво?..

Теперь самое главное – возместить Мерфи убытки. Мне говорят, что он написал заявление. Более того, меня лишат водительских прав на год. И еще: пока я лежал без сознания, механики, к которым обратился Мерфи, подсчитали убытки на пять тысяч марок. Плюс десятка в государственную казну за вождение в нетрезвом виде.

Мне под силу уплатить штраф, ведь у меня есть накопления в тридцать тысяч марок. Поэтому я даю слово сегодня же расплатиться. И меня отпускают.

У самого выхода я слышу слова Беренса:

– Вот же пьянь, а. Господи, я бы сажал таких насильно в реабилитационный центр, но, видите ли, без согласия мы не можем – демократия, черт возьми!

Мне так и хочется крикнуть ему грубое словцо в ответ, но нет, не сейчас. Не в таком положении.

В принципе, административка не помешает моей репутации в ОДБ, но как же машина?.. Целый год без нее ездить придется на трамваях и автобусах. На ровном месте устроил себе проблему, за которую расплачиваться придется год, пока снова не получу права. Ладно… сейчас нужно извиниться перед Мерфи. Что он мне плохого сделал? Ничего.

Короче, я возвращаюсь на трамвае домой, беру часть своих сбережений и смотрю на часы: двенадцать дня. К счастью, в эту субботу в ОДБ нет занятий – мы должны учить теорию к экзаменам. Скорее всего, Мерфи дома, решаю я и стучусь в квартиру напротив. Действительно, Салли открывает мне двери. Судя по мешкам под глазами, он явно не спал. Мерфи скрещивает руки на груди и спрашивает довольно-таки спокойно:

– Протрезвился?

Я киваю и тут же морщусь – головная боль дает о себе знать:

– Салли, извини. Ну, за вчерашнее. Сейчас отдам деньги.

Я вручаю ему часть заначки, а десятку кладу в карман. Мерфи пересчитывает наличные и со словами «В следующий раз обращусь прямиком в суд» захлопывает дверь перед самым носом, а я иду к себе. Прежде чем оплачивать штраф, надо хотя бы протрезвиться.

***

Вот так оно бывает в жизни: вроде бы не общаешься с человеком, а потом вас связывает судьба, и жизнь в корне меняется. Так же произошло со мной и Салливаном Мерфи.

Мы знакомы два года, с тех пор, когда он переехал сюда, на Андреплатц. До того, как я подал заявление в ОДБ, наше общение сводилось только к коротким диалогам за перекуром. Мне о Мерфи известно немногое: например, то, что он из Ирландии. Мы с ним похожи: он такой же мигрант из Соединенного Королевства, только из Белфаста, а я – из Лондона. Квартира ему досталась от покойного дяди по отцовской линии. Мерфи работает в турагентстве, а так он необщительный, мало что о себе рассказывает. В какой-то степени Мерфи по-мужски красивый: высокий, широкоплечий, темноволосый ирландец. Он был бы кумиром многих девушек, если бы не был педиком.

Мой ум не настолько извращенный, чтобы сразу об этом догадаться. Истина открылась тогда, когда он привел к себе на квартиру фитнес тренера, накаченного бородатого немца. Конечно же, это меня привело… в смятение, как минимум.

Мы стали реже общаться. Не то чтобы я ханжа, отнюдь, но все же голубизна для меня чужда. Неуютно стоять напротив человека, у которого может встать от одного вида голого мужского торса. Нет, Мерфи не настолько озабоченный, да и в целом он относится к таким вопросам спокойно. Салли не бьет себя гордо в грудь, но и не стесняется говорить: «Я голубой, и что с того?» По правде сказать, его сложно вывести из себя. Однако, как бы то ни было, мы перестали общаться даже во время перекура, я просто обходил соседа стороной.

Так мы не общались полгода, пока не встретились в здании ОДБ.

Если честно, я пошел туда от скуки. Не люблю рутину – офис, компьютер, одни и те же рожи каждый день. Вот я и записался туда. В принципе, для детектива нужны только четыре вещи. Во-первых, положительный результат медкомиссии. Во-вторых, отсутствие судимостей. В-третьих, хорошие результаты на курсах, которые включают физическую подготовку и знания в области криминалистики. И, в-четвертых, самое главное, сдать экзамен. Через это проходят все, и не важно, на кого ты пойдешь – на «клерка» или «частника».

Здание южно-окружного ОДБ расположено как раз в двух остановках от меня – десять минут на трамвае, улица Йозефа Ковалева.

Все началось двенадцатого марта девяносто девятого года. Как сейчас помню, день морозный, но солнечный, снега нет. Я прохожу в офис, где впервые знакомлюсь со своим будущим начальником, мигрантом из Ирландии, Колином Даффи. Этот худощавый мужичок в очках встречает меня как нового ученика: сдержанно, но радушно. Я говорю ему о своем желании вступить в ряды детективов, показываю все документы и свидетельствования, пишу заявление. После подписей всех бумаг Даффи говорит:

– Занятия проходят по субботам и воскресениям, с четырех до семи. Так специально сделано для тех, кто работает пятидневку. На курсах ученики проходят теорию, стрельбу и просто поддерживают физическую форму. Раз в две недели у нас будет практикум. На нем мы объезжаем полицейские участки и морги.

Я выхожу из кабинета в предвкушении насыщенной и вместе с тем нелегкой жизни, когда придется выбираться из зоны комфорта, бежать на тренировки, а еще разбираться с преступниками… Но, думаю, оно того действительно стоит. По крайней мере, работа уж точно не будет скучной.      И тут начинается самое интересное: едва я выхожу из кабинета Даффи, как вижу напротив кулера Мерфи, с таким же договором и печатью сбоку. Я вскидываю брови:

– Салли? Что ты здесь делаешь?

Он переводит взгляд сначала на меня, затем на мой лист с печатью, хмурится и уходит.

***

Пожалуй, буду краток: мне на него плевать, ему на меня плевать – и все тут.

Лучше расскажу о своей жизни за девяносто девятый год. Да, поначалу было очень тяжело: работа, затем курсы, тренировки. Каждый вечер приходишь уставший и в полном изнеможении, голова пухнет, ноги дрожат – и засыпаешь словно убитый. Более того, в перерывах на обед на работе приходилось учить теорию по криминалистике. Я чувствовал себя студентом, у которого каждая минута на счету. Много раз у меня возникало желание вот так взять и все бросить. В принципе, такая возможность была, ничего меня в ОДБ не держало. Но нет, мне совесть не позволяла этого сделать.

Я смотрел на своих коллег, особенно на тех, кто работает в офисе дольше меня: семь, десять, пятнадцать лет… Они словно зомби, их смысл жизни таков: дом, работа, телевизор, сон. И все! Да, они на выходных ходят гулять с друзьями, в кино, в театры, но чем они занимаются большую часть своей жизни? Подыхают в душном офисе, портят зрение за компьютером, пьют литрами кофе и получают максимум по десять тысяч в месяц – и то, если работать сверхурочно. Все однотипно, никакого разнообразия.

Все стабильно.

Нет, это не про меня. Я уехал из Англии в Арбайтенграунд, понимая, что там меня ждет: сложный язык, оформление документов и черная работа не по специальности. Мне повезло, я почти сразу устроился в офис, где есть удобное кресло, где можно улучшить свои знания языка.

Но сейчас я уже полноценный житель Арбайта. Так почему бы не воспользоваться свободой и не найти более веселую, хотя и рискованную работу?

Вот поэтому я не бросил курсы и старался совмещать учебу и занятия.

***

…Но вот экзамены на носу. В этот важный день мы – толпа из пятнадцати новобранцев – собираемся в актовом зале. На сцену поднимается Даффи в костюме и в наступившей тишине говорит:

– Итак, друзья мои, вот вы и прошли курс по подготовке членов ОДБ. Теперь вам пора показать себя в деле, чему вы научились. Сразу говорю: не рассчитываете на мою помощь. Вы должны научиться самостоятельно раскрывать дела. Обращаться в ОДБ или в полицию можно только по особо крупным вопросам или когда нужно что-то найти по базе. Взаимодействовать друг с другом нельзя. Бывало такое, когда дело по воле случайности приходилось раскрывать двоим. Но в девяноста девяти процентах случаев каждый сам за себя. У всех задания будут разные. Мы посмотрим, насколько быстро и успешно вы умеете раскрывать преступления, у вас на все про все есть максимум неделя. Конечно же, этот срок, если кому-то попадется дело чрезвычайной важности, может и растянуться, но это уже из ряда вон выходящая ситуация. А пока я дам каждому отдельно мелкие задания, как раз для новичков: кражи, измены, преследования… И все в таком духе. Помните, что это запросы реальных людей, они ждут от вас помощи. При успешной сдаче экзамена вас ждет не только настоящая лицензия, но и денежное вознаграждение.

Мы аплодируем. Даффи берет кипу заявлений и раздает каждому по листу. Я вытягиваю, словно лотерейный билет, заявление и читаю его:

«Меня зовут Бриджет Мэри Таузинг. Я проживаю в Южном округе, на Артиллерийской улице, дом 83. Телефон:****

Обращаюсь к Вам с жалобой: пятого января девяносто девятого года, по времени примерно с 19:00 до 20:00, были украдены из моего дома сбережения: сто тысяч марок. В указанное выше время я не находилась дома, пребывала на работе. Домой я пришла около 20:06 и увидела в спальне изменения: документы раскиданы по полу, окно открыто, подоконник в грязи, а денег нет. Проводили экспертизу, никаких биологических материалов, даже в грязи, не обнаружено. Улик также нет. Я обращалась в полицию, но прошел год, а дело так и не раскрыли.

Очень прошу Вас помочь разобраться в этой ситуации.

С уважением,

Б. М. Таузинг.

Дата: 01.03.2000 г.

Подпись…»

***

…Мы сидим с моей клиенткой на кухне и пьем чай. Дом в страшном состоянии. Я прихожу и сразу замечаю трещины на стенах. Пока Бриджет наливает чай, прямо на стол, где стоит корзинка с печеньем, падает штукатурка. Ругаясь себе под нос, хозяйка дома выбрасывает корзинку и разбитый сервиз. Кстати, Бриджет – далеко не красавица. Полная, с грязным пучком волос и в заляпанном халате, она рассказывает мне все в точности, как было написано в заявлении. Затем я спрашиваю Бриджет, кого она подозревает. Оказывается, своего бывшего мужа, Дитмара Таузинга. Сбережения совместные, супруги их копили на ремонт дома. Набралось почти двести тысяч марок, а после развода бывший потребовал свою долю. Бриджет пришлось отдать ему часть денег, на том они и разошлись, а она дальше продолжила копить на благоустройство дома. Для нее Таузинг стал главным подозреваемым по трем причинам: во-первых, он единственный, кто знает, где лежали деньги. Во-вторых, он не являлся в полицию на допросы. И, в-третьих, его пытались найти по номеру машины, который Бриджет хорошо помнила, но, как выяснилось, супруг продал Вольво. Конечно же, по мнению моей клиентки без крайней нужды никто не станет продавать машины, и она думает, что у Таузинга проблемы с деньгами.

Я записываю все показания в блокнотик и затем говорю:

– Расскажите, есть ли у него друзья, родственники?

Она морщится и машет рукой.

– Родственников у него много, но они все в Германии, а вот здесь, в Арбайте, у него есть один друг.

– Может, у него ваш муж?

– Его допрашивали, но безрезультатно. Он говорит, что в последний раз видел Дитмара, когда тот продал ему Вольво. Я говорю: «Но у тебя же была неплохая “Ковалевская”, куда ты ее дел?» А он мне сказал так: «Сломалась, а Диту машина не нужна, вот он ее мне и продал, как другу, в три раза дешевле». Больше он ничего не говорит и не знает.

– Как его зовут?

– Менно Раух.

– Вы знаете его адрес?

– Хе, я своего мужа от него привозила домой после попойки, так что знаю… если он, конечно, адрес не поменял. Раух проживает в Коммунистическом районе, дом сто десять, квартира двадцать два, второй этаж. Он также может быть на работе – это в Андреплатц, на стройке кондитерской.

Я откладываю блокнот и встаю.

– Хорошо, спасибо за информацию. Кстати, у вас есть фотографии Дитмара и Рауха?

Она уходит в зал и возвращается со снимком.

– Дитмар слева, а Раух справа.

Я смотрю на Рауха – лысого, большеглазого человека со шрамом на лице, обнимающего за плечи бородача в клетчатой рубашке. Бриджет отдает мне фотографию, и мы вместе идем осматривать место преступления. За год, понятное дело, хозяйка дома привела все в прежний вид, но она дала мне второй снимок. На нем изображена спальня через несколько часов после преступления. Действительно, все как в заявлении: подоконник грязный, окно раскрыто нараспашку, а на полу лежат бумаги. Деньги находились в шкафу, на самой нижней полке, рядом с документами. Я осматриваю полку – никаких дырок или хотя бы царапин. Тут два варианта: либо действовал профессиональный вор, либо слишком дотошный любитель.

В общем, с блокнотом сведений и фотографией на руках я выхожу на улицу, сажусь в автобус и еду до Коммунистического района.

***

Проходит минут тридцать, скоро я подъеду до назначенного пункта. Все мои мысли обращены к заметкам, пока меня не отвлекает шум за приоткрытым окном. Автобус едет как раз по Андреплатц. На улице стоят двое мужчин и разговаривают на повышенных тонах; у одного из них в руках наручники, а на поясе кобура. Я вглядываюсь повнимательнее, и до меня доходит…

Это Мерфи и Раух.

Я выскакиваю из автобуса и бегу к ним. Между тем Раух говорит:

– На каком основании вы меня арестовываете?

– Вы подозреваетесь в краже, – отвечает Мерфи, – так что дайте мне возможность вас спросить…

– Господи, да сдался мне этот кошак!

– Что ж, потерпевшая утверждает обратное.

Я подбегаю к ним и, тяжело дыша, говорю:

– Герр Раух?.. Вы пройдете со мной?.. Очень важное дело…

Мерфи поворачивается ко мне и приподнимает бровь, а Раух, воспользовавшись моментом, бежит к Вольво. Уезжает. Мерфи садиться в свой форд и говорит:

– Запрыгивай.

Я сажусь в машину, и мы едем за Раухом. Вольво съезжает на встречную, но сталкивается с мопедом. Машину заносит, и она врезается в витрину ювелирного магазина. Прохожие с воплями отпрыгивают в стороны, выходит побелевший владелец и машет кулаками. Мы останавливаемся. Из Вольво, шатаясь, кое-как выползает на четвереньках Раух и начинает ржать. Громко, чуть ли не истерически. Мы берем его под руки и усаживаем на заднее сидение. Я даю ему пощечину, и он затихает. Мы едем до полицейского участка. Там его и допросим, в безопасной для окружающих обстановке.

Я тем временем говорю:

– Вот это встреча, конечно! Что ты тут делаешь, Салли?

– У меня к тебе аналогичный вопрос.

– Но я спросил первым.

Мерфи вздыхает.

– Мне дали задание узнать, кто украл у одной старушки манэки-нэко – японскую статуэтку кота-удачи. Потерпевшая рассказала, как к ней в гости заходил ее сосед, Раух. Он просил деньги в долг, она не давала, и он ушел, а заодно и кот исчез. Я спросил насчет места работы, старуха сказала, что Раух работает на стройке в Андреплатц. Вот я и приехал сюда, застал его как раз во время обеденного перерыва. А ты?

Я рассказываю свою историю. Мерфи кивает и прикрывает глаза.

– М-да, какое совпадение, что мы встретились. Главное, чтобы с таким совпадением не завалить экзамен.

– Не боись, мне Раух нужен как свидетель. Я его допрошу, а потом можешь хоть на каторгу его ссылать.

Мой взгляд падает на зеркало заднего вида: Раух сидит себе, уткнувшись в мобильник.

– Эй, – говорю я и отбираю телефон.

А там незаконченное сообщение с ошибками: «Приезжай в Анд-плтц, меня увезли 2 ООДДДБ быстреее…» Сверху подписано: «ДИТ Т.»

– Это кто? – говорю я. – Таузинг?

Раух скрещивает руки на груди и молчит. Тут я впервые смотрю ему в глаза: зрачки у него расширенные.

– Салли, – говорю я, – похоже, он под кайфом…

Внезапно Раух набрасывается на меня и обхватывает шею одной рукой, а другой царапает лицо. Мерфи тормозит, машина со скрипом останавливается посреди дороги. Салли бьет Рауха по рукам, но тот выхватывает у меня телефон и отправляет сообщение. Я морщусь и чувствую, как из обжигающей раны на щеке течет кровь. Мерфи вырывает телефон у Рауха и дает ненормальному затрещину.

– Быстро сел, гаденыш!

Тот корчит гримасу и отворачивается от нас полубоком, ковыряет дырку в сидении. Я усмехаюсь и трогаю щеку.

– Вот тебе и первая травма на работе.

Мерфи отдает мне мобильник, заводит мотор, и машина направляется в участок. Спустя несколько минут пиликает телефон, появляется новое сообщение: «Хорошо, я как раз в Птичьем квартале, скоро буду». Я читаю его вслух и говорю:

– Похоже, сегодня Вселенная на нашей стороне.

Мерфи смотрит на меня, и я замечаю в его глазах нечто, похожее на смятение.

– Иэн, ты уверен, что здесь нет никакого подвоха?

Не успеваю я ответить, как внезапно чувствую толчок сбоку, и форд едва не съезжает на тротуар. Мерфи выравнивает машину и подается вперед, устремив взгляд на дорогу. Я же смотрю в боковое стекло и вижу такую картинку: к нам сзади подбирается мерседес, а за рулем какой-то парнишка, сзади еще несколько молодых ребят, в том числе и Таузинг. Они кричат и улюлюкают нам вслед. Мерседес снова нас подрезает, но слабее. Я достаю пистолет и стреляю, попадаю в плечо Таузинга. Дитмар откидывается на сидение и с криком хватается за руку. Мерседес снижает скорость, но затем снова набирает обороты. Я еще раз стреляю: первые два раза промахиваюсь, а на третий попадаю в колесо. Парнишку заносит, он летит прямо к нам и буквально прижимает к тротуару. Мерфи цепляется в руль – да так, что белеют костяшки пальцев. Между тем я продолжаю стрелять, попадаю в лобовое стекло: оно трескается, осколки задевают лицо юного водителя. Кровь хлещет из ран фонтаном, часть носа вообще отвалилась. Парнишка выезжает на встречную полосу, где и останавливается. Теперь нас никто не прижимает, но поздно: Мерфи, разогнавшись по полной, уже не успевает затормозить – машина съезжает за угол и летит прямиком к помойке.

Форд наполовину погружается в мусорные пакеты. Я едва не ударяюсь о лобовое стекло. Мерфи вылезает из машины и с нескрываемым отвращением смотрит на мусор. Я выползаю на четвереньках и оглядываюсь: вокруг нас собирается толпа из любопытных зевак. Раух выходит из машины, но, похоже, он даже не собирается удрать: так и замирает на месте, пялясь в одну точку.

– Чего встали? – кричит Мерфи на толпу. – А ну быстро разошлись!

Люди уходят, мы остаемся втроем. Я кое-как поднимаюсь и прислоняюсь к дверце машины: в нос ударяет вонь от объектов и дерьма.

Салли прерывает молчание:

– Ладно, мне надо вытащить машину. Проследишь за Раухом?

Я киваю и встаю возле подозреваемого, пока Мерфи медленно дает задний ход. Под колесами хрустит и крошится мусор. Салли не позавидуешь: мало того, что машина в какой-то жиже, ошметках и огрызках, так она еще вся мятая, а сбоку вообще разодрана. Я говорю:

– Неужели мы поедем в полицию в таком состоянии?

– Да, но я потом отвезу машину в автосервис.

Я киваю, а про себя не перестаю удивляться спокойствию Мерфи, по крайней мере внешнему: я бы уже рвал волосы за свою машину.

Внезапно Раух кидается на меня и хватает за волосы. В глазах темнеет, ноги подкашиваются. Я обхватываю психа и роняю его на землю. Мерфи пытается нас разъединить. Раух царапает его руки до крови. Мы рычим и катаемся посреди мусора, словно три разъяренные крысы, молотим друг друга по спинам, как вдруг до нашего слуха доходит вой сирены.

В этот момент полицейская машина чуть ли не прижимается к форду. Навстречу выходит тот самый человек, что называл меня «пьянью», только в темных очках. Он буквально светится в лучах заходящего солнца и показывает свой значок. Солнечный свет падает прямо на него и отражается на моем лице. Я морщусь и прикрываю глаза рукой, при этом слышу громкое:

– Сержант Бартолд Беренс, южно-окружная полиция. Вы арестованы.

***

Как позже выясняется, полицию вызвали зеваки. Нас втроем привозят в участок и по очереди приглашают в комнату для допроса, однако Рауха сразу изолируют. Он настолько звереет, что чуть ли не вырывает кулер и пытается его кинуть в проходящую мимо женщину. Наркомана уводят, и я с облегчением вздыхаю: все становится тихо и мирно, никаких криков и брани. Только теперь от меня разит за милю, как и от Мерфи и Рауха. Салли же сидит рядом со мной. Брови нахмурены, губы поджаты – он мрачнее тучи. А ведь ему еще надо свою пахучую малышку помыть.

В общем, меня первым приглашает в комнату сержант Беренс, я иду за ним. Мы садимся напротив, он улыбается.

– Вот мы и снова встретились. Разве это не чудесно?

– Я весь свечусь от счастья, разве это не заметно?

– Ты поменьше язви и говори, в чем дело.

Я все ему рассказываю – четко и по полочкам, как оно было. В конце истории сержант неожиданно нагибается ко мне через стол. Взгляд такой пристальный – до глубины души. К тому же, Беренс молчит. Я смотрю ему прямо в глаза и жду. Наконец, он говорит:

– Молодец. А теперь предоставь это дело полиции.

– Ну уж нет, сержант Беренс. Это мой выпускной экзамен.

– И как же ты до него дожил, если так плохо знаешь теорию?

– В смысле?

– В прямом. ОДБ не имеет права мешать полиции, ясно? Все, ваша работа закончена, дальше с этим буду разбираться я.

– Но…

– И еще… – он встает и направляется к выходу. – Если вы будете путаться у меня под ногами, я вас опять арестую. А теперь – на выход.

Беренс отпускает меня и приглашает Мерфи. Странно… у меня такое ощущение, будто сержант чего-то недоговаривает. А может, решил насолить из-за личной неприязни? Не знаю. В общем, Салли допрашивают максимум минут пятнадцать. Когда он выходит, я спрашиваю, как прошел допрос. Мерфи пожимает плечами: мол, ничего особенного. Я рассказываю про угрозы. Он пожимает плечами.

– Если уж говорить про законы, то полиция также не имеет права препятствовать ОДБ… Хм, может, позвоним Даффи, уточним?

Я киваю, и Мерфи подходит к аппарату, набирает шефа. Даффи берет трубку:

– Алло. Это ты, Салливан? Что с вами случилось?

Мы объясняем ситуацию. В итоге Даффи говорит:

– М-да, похоже, дело принимает серьезные обороты. Ладно, сделаем так: вы продолжайте искать подозреваемых. Слова сержанта – ложь. Он не имеет права вас арестовывать, зная все обстоятельства. Ладно, с ним мы позже разберемся, а для вас двоих у меня есть такой совет: для быстрого завершения дел предлагаю вам на время объединиться. Да, это запрещено, но раз такая ситуация, ничего не поделаешь. Если что, экзамен пройдете оба, не волнуйтесь. Главное – раскройте дела.

С этими словами он вешает трубку. Мы с Мерфи переглядываемся. Я чувствую за спиной пронзительный взгляд сержанта Беренса. Игнорируя его, мы выходим на улицу, где царит вечерняя мгла, а по ногам дует морозный ветер. На часах десять вечера. Я на ходу закуриваю и говорю:

– Ну, что скажешь насчет идеи герра Даффи?

Мерфи пожимает плечами:

– А что, у нас есть выбор?

– Ладно, есть идеи… напарник?

Он усмехается.

– Давай лучше до завтра подождем. Уже поздно, я устал – тем более, никуда мы в такой час не попадем. Предлагаю так: до завтра Раух по-любому оклемается, можно будет его допросить. А ты как? Со мной или поедешь сразу в больницу, к Таузингу?

– Пожалуй, я с тобой, а то после погони у меня к Рауху появились вопросы. Нельзя это оставлять просто так.

Мы садимся в машину, Мерфи заводит мотор. Я пристегиваюсь и говорю:

– Раз уж судьба нас связала, то скажи, какие планы на будущее? После того, как сдашь экзамен.

Салли смотрит на меня и улыбается:

– Вообще, я хочу быть «частником». Хочу открыть свою контору, вести дела… Я деньги на это коплю.

– Но как же расходы? Заработок у тебя будет нестабильным…

– Иэн, надо что-то пробовать в жизни. Вот ты, например, почему пошел в ОДБ?

Я объясняю ему причину. Он говорит:

– Просто смотри, как бы так не получилось, что ты с одного офиса на другой перешел. Чем детективный «клерк» отличается от офисного? Практически ничем. Я изначально хотел быть им, но, когда ознакомился с обязанностями, то понял, что там, кроме расследований, еще работа с бумагами и формами для заполнения заявлений. Да и редко когда дело, посерьезнее измен или мелких краж. Короче, скука смертная.

Я ничего не отвечаю. Слова напарника заинтересовывают меня; надо будет уточнить у Даффи…

Мы заезжаем на круглосуточную автомойку, где Мерфи самостоятельно моет машину. Увы, но вид у нее становится еще хуже: жижа оставляет за собой большое пятно, от которого воняет. После автомойки мы едем домой, время приближается к полуночи. Уже у лестничной клетки Мерфи желает мне спокойной ночи и уходит.

Я улыбаюсь ему вслед. Несмотря на то, что Салли педик, он, в принципе, человек неплохой и не заносчивый.

Ну ладно, пора на боковую.

***

Ровно в десять Мерфи стучится ко мне, и мы едем в участок. На месте Беренса сидит другой человек. Он говорит, что у сержанта выходной. Я пожимаю плечами и требую встречи с Раухом: он как раз должен был прийти в себя. Нас ведут к самому дальнему изолятору, где сидит подозреваемый, весь помятый и жалкий на вид, поникший. От него разит помойкой.

Пожалуй, я не буду тратить время на описание допроса. Раух молчит, словно воды в рот набрал. Даже не говорит, откуда у него наркотики. Даже его телефон никаких результатов не дает. Тогда Мерфи предлагает узнать адрес больницы, куда доставили Таузинга и того парнишку, который сидел за рулем мерседеса. Полицейские пробивают для нас адрес (Ульрихштрассе), и мы едем туда.

Там выясняется следующее: Таузинг оправился от ран и всего час назад выписался. Никто не знает, куда он пошел. Парнишка, которого, кстати, по документам зовут Джакоб Христманн, пока лежит без сознания. Нас с Мерфи, как детективов, допускают к его вещам. Из карманов брюк я достаю телефон – обычный сотовый, ничего сверхъестественного. Первым делом мы проверяем контакты, среды которых есть интересные находки: «папа» и «больница Мария». В sms высвечивается сообщение от Таузинга, написанное полчаса назад: «Как выпишут, приходи к бате. Я буду у него на проповеди».

Мерфи прерывает молчание:

– Значит, отец Христманна – священник? Кажется, я догадываюсь, о ком идет речь. Детская больница при церкви Святой Марии, она находится на Северном округе. Скорее всего, Джакоб – сын преподобного Якова.

– Думаю, тогда мне стоит ехать туда из-за Таузинга. Ты как?

– Отвезу. Может, что-то насчет Рауха выясню, посмотрим. Все равно тот ничего не говорит.

Я киваю, и мы направляемся к выходу.

***

До больницы минут сорок, не меньше. Чтобы как-то скрасить поездку, я говорю:

– Кстати, откуда ты знаешь преподобного Якова и больницу Святой Марии? Я ни разу о ней не слышал.

Мерфи рассказывает, как одна из его многочисленных теток попала туда с тяжелобольным ребенком. Они пролежали в больнице месяц, мальчику делали операцию на сердце. Тетка и так сидела на валерьянках и была на грани нервного срыва, а тут еще вдобавок такой случай: молодой человек напился и наблевал в клумбы, прямо под окном. Поднялся скандал, хулигана арестовали. А в полицейском участке выяснилось, что этот молодой человек – сын преподобного Якова. Так Мерфи узнал и о больнице, и о безбашенном сыне священника.

Я закатываю глаза и думаю: «Боже, он молится за больных детей в то время, когда его сын бухает, как черт».

Некоторое время мы молчим. К полудню температура поднимается до пятнадцати, но открываешь окно – сразу сквозит. Глаза слипаются, аппетита нет. Мне ничего не остается, как расстегнуть несколько пуговиц и обнажить свой кругленький животик.

Мерфи говорит:

– О боже, разлегся тут, светишь своим пузом.

– Слышь, Аполлон херов, за своим пузом следи.

Я открываю глаза и стукаю его по прессу. Раздается глухой удар, руку пронизывает боль. Я дую на ушибленное место, а Мерфи сидит себе и смеется.

– Что за…

– Это защита, – он поднимает одной рукой футболку, и я вижу бронежилет.

– Ты странный человек, Салли. Кстати, ты мне так и не рассказал вчера, почему пошел в ОДБ.

Мерфи, не отрывая взгляда от дороги, расстегивает жилет и приподнимает его. Я не могу сдержать смачного ругательства: на животе у Салли следы от швов и несколько небольших, но глубоких шрамов.

– Полтора года назад на меня напали пьяные малолетки во время утренней пробежки в парке. Их было трое, я один. От первого отбился, а второй достал пневматический пистолет и попал мне в живот. Я почти месяц пролежал в больнице, у меня была дырка, операцию делали. Благо, органы не задело, жив остался.

Смутно вспоминается, что я два месяца не видел Мерфи – только его сожителя, и то изредка. У меня еще возникла мысль: а не переехал ли Салливан Мерфи? Потом он вернулся, и это как-то позабылось, а теперь вот – всплыло. Мерфи рассказал, как он восстановился спустя два месяца, а малолеток полиция никак не могла найти. Так прошло полгода, и Салли нанял знакомого частного детектива. Тот содрал с него очень неплохие деньги, зато работу выполнил. Дальше последовали суд, наказание, и сама история забылась, а на Мерфи след оставила – как в прямом, так и в переносном смысле. Он понял, что люди неплохо наживаются на расследованиях, да и работа нескучная, особенно у «частников». К тому же, Мерфи еще признался, что ему несколько спокойнее будет ходить с пистолетом и значком ОДБ. Салли стал заниматься тхэквондо и купил на всякий пожарный бронежилет. И кстати, от Мерфи ушел фитнес тренер. Тот не поддержал идею относительно ОДБ и, тем более, с частным бизнесом, – много рисков и вообще это очень затратное дело. Они расстались, Мерфи закурил, иногда не брезгует даже пиво выпить.

Он замолкает. Я также молчу. Мы едем по пробкам, тихо играет радио, а вдалеке можно услышать пение птиц. Солнце печет еще сильнее. Я прикрываю глаза и засыпаю…

***

Мы останавливаемся у ворот больницы и идем туда. Участок большой: три корпуса по разным концам территории, а по центру церковь. На входе висит табличка: «Северо-окружная детская больница при церкви Святой Марии». На территории много народу, особенно матерей с детьми. Мы показываем курсовые (то есть временные, на момент экзамена) лицензии охранникам, и те нас пропускают. Я прихлопываю себя по кобуре, а сердце стучит еще сильнее, стесняя легкие. Интуиция мне подсказывает: лучше не выпускать из рук пистолет. Она меня никогда не подводила. И вообще, интуиция – главное оружие детектива, она намного полезнее даже пистолета.

Мы заходим в церковь. Запах свечей, фрески на стенах, мозаики… Никого нет, кроме старенькой, практически беззубой уборщицы, которая моет полы между скамейками. При виде нас она улыбается и говорит:

– Вам чаво, голубчики?

– Здрасте, – говорю я и улыбаюсь. – Нам нужно поговорить с преподобным Яковом.

– Он щас на семинаре.

– Что за семинар, если не секрет?

– Это семинар, типа, – как у вас там, молодежи… «психиатрический»?

– Может, психологический?

– Во-во! Преподобный Яков учит девонек уму-разуму, те приходят покаяться там… Там еще пацанчики ходют, я так думаю, там какой-то общий сбор. Яков говорит, так он молодежь приучает к церкви, а то уже совсем в церковь не ходют.

Мы с Мерфи переглядываемся. Я слышал о семинарах в рамках церкви, но никогда там не был. Что ж, очень интересно.

– А где, матушка, эти семинары проходят? Мы тоже хотели бы их посетить, – говорю я.

– Справа, мальчики, в подвале. Только осторожнее, на ступенях скользко! Если чаво надо – зовите.

Старушка уходит во двор, а мы идем к подвалу. Дверь деревянная, с металлической ковкой. Первым спускается Мерфи, его рука тянется к пистолету. Уже на последних ступенях слышатся смех и рок. Я также берусь за оружие. У меня не так складывалась картинка при словах «церковные семинары». Мерфи стучится, никто не отвечает. Он стучится еще раз, и музыка затихает. У меня засасывает под ложечкой.

Наконец, дверь открывает сам преподобный Яков, в черной сутане. Вот только от него разит пивом, а за спиной ничего не видно. Зато слышны голоса – как женские, так и мужские.

– Добрый день, молодые люди. Вам что-нибудь нужно?

Мы показываем лицензии, и я говорю:

– Да. Нам нужен Дитмар Таузинг.

– У нас сейчас…

– Яков, ну что у тебя там?

Голос знакомый… До меня доходит: это сержант Беренс. Яков переводит взгляд сначала на меня, затем на Мерфи и уже хочет закрыть дверь, но нам ничего не остается как пройти внутрь. Не останемся же мы ждать конца семинара.

Перед нами предстает помещение с низким потолком, где из мебели только столики да диваны. В ноздри впивается сигарный дым, словно он так и ждал, когда его выпустят на волю. Беренс и Таузинг, голые по пояс, лежат на диване в обминку с тремя девицами. Кроме них еще есть девушки в компании с теми самыми парнями из мерседеса. На столах – шприцы, пиво, карты и магнитофон. При виде нас мужчины подскакивают, девушки вскрикивают и прижимаются к дивану. Я пытаюсь объяснить им про мирные намерения, но тут сержант достает пистолет. Мы отскакиваем в разные стороны. Пуля попадает в перила. Я стреляю в люстру, та падает прямо на диван, прижав одну из девушек. Сержант с бранью отскакивает, а Яков кидается на нас с кулаками, но я бью его в челюсть, и он падает. От разбитой люстры поднимается дым. Воспользовавшись моментом, мы бежим наверх: надо срочно вызвать подкрепление. У входа поджидают охранники. Они нацеливают на нас пушки. Я кричу:

– Идиоты, опустите. Мы из ОДБ!

Мы показываем лицензии, а между тем в церкви слышны выстрелы. Охранники стоят как вкопанные.

– Вызывайте полицию! – ору я.

Наконец, один из них бежит к будке, другие нас отпускают. Еще трое охранников заходят в церковь и через несколько секунд выводят преподобного Якова. Часть пуговиц от сутаны не застегнута, видно заляпанную майку. Только позже я понимаю, почему он так сделал, а пока мы направляем на него пистолеты.

– Братья! – кричит нам Яков и поднимает руки. – Это не то, о чем вы подумали…

– Среди больных детишек… – говорю я, сжимая пистолет до такой степени, что белеют костяшки пальцев. – Откуда у простого священника деньги на шлюх и мерседес для отпрыска?

– Сын мой…

– Сдавайтесь, – говорит Мерфи. – Вы обвиняетесь в нападении на стражей порядка.

Преподобный Яков улыбается:

– Я прошу прощения у вас и у Господа. Но не за себя, а за сержанта. На вас я не хотел нападать, я бежал к сержанту. Если уж на то пошло, то напали на самом деле вы. Вот ты, сын мой, послушай… – он делает шаг вперед, и теперь его с Мерфи разделают всего пять метров. – Давай не будем ссориться, ладно? Господь навряд ли хотел бы этого.

– Он навряд ли бы хотел, чтобы Его дети так себя вели в подвалах церкви.

– Это они, это те извращенцы… Попутал бес, попутал, – Яков вздыхает. – Ох, сын мой, давай будем милосердны.

– Поднимите руки вверх, и никто не пострадает.

Вместо подчинения Яков внезапно хмурится и изрекает, как на проповеди:

– Эх, гореть тебе в Аду, содомит!

С этими словами он достает из-за пазухи пистолет и стреляет Мерфи в живот. Салли падает на четвереньки, а затем лицом вниз. У меня сердце подскакивает и уходит в пятки. Я бегу к Мерфи и кричу:

– Салли!

Он, белее мела, кряхтит и поворачивает ко мне голову.

– Кажется, ребро сломано… А ты еще говорил, что жилет – странное решение.

Охранники окружают Якова и отнимают у него оружие. Не успеваю я наклониться к Мерфи, как из церкви выбегает Беренс, полностью одетый и вооруженный. Он направляет пистолет прямо на меня. Я отскакиваю от Салли и бегу к кустам. В ушах слышно только вой ветра и свисты пуль. Спрятавшись в тени листвы, я стреляю и попадаю в руку Беренса. Тот с бранью роняет пистолет и бежит в мою сторону. Рубашка темнеет от крови. Не успеваю я опомниться, как Беренс прыгает на меня, и мы кубарем катимся к деревьям. Картинка мелькает перед глазами, я ни на чем не могу сфокусировать взгляд – только слышу хрипы да крики мирных пациентов вдалеке. Кровь противника пачкает мне одежду, перемешивается с грязью и листвой. Мы останавливаемся, все плывет перед глазами. Я пытаюсь подняться, но Беренс, уже без оружия, садится на меня и хватает за горло. Я бью его дулом по голове, но он не ослабляет хватку. Тогда я отбрасываю оружие и царапаю руки. Из ран течет кровь, но нет! Горло сдавливает, мне трудно дышать – не то, чтобы кричать и уже тем более позвать на помощь. Лицо краснеет, глаза навыкат, рот жадно пытается поймать остатки кислорода. Сколько нужно на удушение? Минута? Две. Я раскидываю руки, пытаясь нащупать что-то с острым концом… Вот! Сучок. Я беру его и вонзаю заостренный конец в руку Беренса, грозясь проделать дыру. Наконец, сержант ослабляет хватку, а мои легкие могут нормально дышать. Я снова беру пистолет и бью Беренса прикладом по голове. Сержант падает на землю.

Я пользуюсь моментом и надеваю ему наручники.

Издалека, со стороны ворот до меня доходит вой полицейской сирены. «Наконец-то, – думаю я, – приехали!»

***

В итоге всех, кто находился в подвале, арестовали. Нас с Мерфи осматривают врачи, допрашивают в полиции – в общем, привычная процедура, так сказать. Вскоре, спустя почти неделю после ареста, до нас доходят подробности жизни подозреваемых – Яков строил на девочках очень неплохой бизнес, воруя каждый лишний пфенниг из благотворительности. Беренс не просто так его покрывал – он был его постоянным посетителем «на семинарах» и вдобавок получал неплохие деньги. А у Джакоба Христманна были связи на черном рынке, где он закупался наркотой и делился ею со знакомыми – вот откуда она оказалась у Рауха.

И кстати, о нем же. Догадки Бриджет не подтвердились – деньги на ремонт украл не Таузинг, а Раух из-за своей лени. Дело в том, что он всю свою жизнь не работал и жил на шее у матери, а год назад она померла от инфаркта. Раух устроился на стройку и получал на руки совсем немного. К тому же, со слов соседей, он любил выпить. Но тут еще завязалась проблема с кредитом на машину, который до конца жизни оплачивала мать. И, между прочим, она специально брала кредит на такой неплохой подарок на день рождения сына. Раух забил на кредит, и в итоге из-за долгов у него изъяли «Ковалевскую». Таузинг тогда подарил ему Вольво по очень низкой цене. С деньгами же он не мог помочь, да и в последнее время стал чаще проводить время с богатым Джакобом. Раух также просил у молодого Христманна деньги. Тот давал их, но вскоре начал отказывать: «Смысл, если ты их пропиваешь и не возвращаешь?» Тогда Раух вспомнил слова Таузинга про сбережения Бриджет. Он вломился к ней в дом, пока она была на работе, и выкрал деньги. Спустя год Раух пропил всю сумму и от безысходности украл японскую кошку у соседской бабушки.

Короче говоря, вот до чего может опуститься человек.

Но это сейчас не главное. После того злополучного дня я просыпаюсь от утреннего звонка Даффи: тот просит нас с Мерфи немедленно приехать в здание ОДБ.

Мы едем туда. У меня на шее остались синяки, я иногда их трогаю – болят. Но благо, горло не пострадало. У Мерфи на животе осталась большая гематома, ему перевязали то место, где сломано ребро, поэтому он сидит прямо, по струнке. Мы едем в полном молчании, не выспавшиеся и злые, но как только приезжаем, нас с порога встречают чуть ли не аплодисментами, и Даффи…

Он вручает нам лицензии!

Теперь мы – полноценные члены ОДБ.

***

После вручения грамот мы отправились в бар и сейчас сидим, на радостях уплетая ледяной эль.

– Ну, что теперь будем делать? – говорит Мерфи.

Я пожимаю плечами:

–Знаешь, я скажу так: мы с тобой неплохо поработали.

– Да, это уж точно. Испугался, когда в меня выстрелили? Что я коньки отброшу.

– О, боже, что бы я без тебя делал! Ну, было бы неприятно. Знаешь, удивительно, как нас судьба связала: то живем вместе, то работаем… Будем работать, наверное. Если ты не против.

– В смысле?

– Я могу скинуться на твою идею с бизнесом. Если ты, опять же, не против.

Он несколько секунд молчит, а затем смеется:

– Да ладно! Неужели ты этого, правда, хочешь?

– Ну, почему бы и нет? Я тут подумал над твоими словами по поводу «клерков», да еще расспросил секретаря… В принципе, ты был прав. Даже противно стало: офисный клерк, «клерк» из ОДБ… Клерк как ярлык. Я просто предлагаю, мы могли бы вместе работать, раз уж у тебя в планах открыть свое детективное агентство.

– Не думал я, что ты захочешь работать с педиком.

– Как минимум ты не лезешь ко мне, не действуешь на нервы и подвозишь меня.

– Я просто пытаюсь к тебе так подкатить.

На секунду я замираю с кружкой в руках, а он откидывается назад и ухмыляется:

– Ну что, купился?

Я хмурюсь.

– Прекращай свои шутки, ладно? Тем более, ты больше меня, мне страшно с тобой наедине оставаться… И вообще, я серьезно.

– В принципе, работать вдвоем – это весело, я так думаю. И если ты на это реально готов, если ты внесешь деньги, то – добро пожаловать.

– Что ж, – говорю я и поднимаю кружку, – за наше новое дело!

– За частный бизнес!

С этими словами мы чокаемся и пьем эль до дна.

Глава 2

Эмиль, или Кафе «Золотая империя»

– Котик, перестань ты так метаться, устройся уже куда-нибудь!

– Ну, мой талант пропадет, если я не буду его развивать.

Амалия Буковская закатила глаза и затянулась. Эмиль Мьезер чувствовал на себе ее испепеляющий взгляд и зажевал остывший пирожок с картошкой. Мама Эмиля, Виктория, прибежала из зала на кухню.

– Что вы так орете? Не ссорьтесь.

– Извините, – сказала Амалия и выдохнула. – Мы так, немного увлеклись.

Мама замялась на пороге и затем поковыляла в гостиную – сейчас как раз время ее любимой передачи «Собачий шок». Амалия на цыпочках прошла до двери, закрыла ее и словно кошка прошипела:

– Тебе двадцать четыре года, а ты до сих пор сидишь у мамочки на шее! Пора это прекращать.

Эмиль вздохнул и подумал: «От твоих слов как будто что-то изменится». А сам как можно спокойнее заговорил:

– Дорогая, ну ты же прекрасно знаешь, какая у меня ситуация…

– Знаю: ты много чего хочешь. То официант тебя не устраивает, то уборщик – тебе надо выступать. Но я же не могу концерт организовать, не могу из тебя сделать певца мирового масштаба!

– Я и не просил об этом. Я просто поделился с тем, что отец разрешил мне целую неделю пользоваться его хендаем…

– Ну, конечно, у тебя даже своего жилья нет – не то что машины. Слушай, – Амалия наклонилась к Эмилю, – я не говорю это с целью надавить на тебя или покритиковать. Просто хочу достучаться – вот и все. Может, ты тогда переедешь ко мне?

– Мне одно не понятно: какая разница, на какой мне шее висеть – на твоей или на маминой?

– Я тебе спуску не дам, – она улыбнулась. – Будем жить вместе, потихоньку-помаленьку копить общий бюджет, я тебя не брошу. Ну, как идея?

Эмиль дожевал пирожок, во рту еще оставался сладкий привкус картофеля. Повисло молчание. Котик размышлял. Его родители жили на Эльдорадоплатц (Восточный округ), а вот Амалия – на Артиллерийской улице (Южный округ). Чем поможет переезд? Может, Эмиль найдет все-таки то место, где он мог бы применить свои музыкальные способности? Можно устроиться хотя бы в клуб или забегаловку. Котик не любил такие места, но куда деваться? Тем более, он еле окончил школу, а дальше учиться не пошел, поэтому в заведения повыше путь закрыт. А ведь Эмиль оканчивал музыкальную школу и вокальную, для взрослых. Ему хотелось дарить людям музыку. Дарить свой талант.

– Знаешь, – наконец сказал Котик, – все же, твоя идея неплоха. Да, давай попробуем.

Амалия тут же повеселела, ее лицо озарила улыбка:

– Здорово! Только представь: ты поселишься в Южном округе. Смена обстановки – хороший стимул для работы. Даже если и не получится устроиться в музыканты, оставь свой талант как хобби. Не обязательно на увлечениях зарабатывать. К тому же, есть много других перспективных работ…

– Помощник шеф-повара? Или офисный клерк?

Амалия ничуть не смутилась.

– Хватит ворчать, Эмиль, ты как дед. По-твоему, лучше на маминой шее сидеть? Стыдно должно быть, молодой человек!

***

– В смысле? – воскликнула мама, когда Эмиль сказал, что он завтра уедет с Амалией. – Насовсем?

– Да, – Котик накрыл ее ладони своими. – Ну мам, я уже не маленький. Пора птенчику улетать из гнезда и устраивать свою жизнь…

– Ты говоришь, как твоя Амалия, – процедила она. – Ее наслушался, я слышала ваш разговор. Ты так никогда не говорил.

Эмиль снисходительно улыбнулся. Он привык к тому, что мать отзывалась о его девушке не всегда лестно.

– Мам, ты злишься на нее из-за этого?

– Нет. Ты что, не видишь? Она из тебя вьет веревки, ей так удобнее, чтоб ты с ней был.

– Перестань, пожалуйста. Ничего она из меня не вьет, мы сами так решили.

– Ну-ну, я слышала. Сначала давит, а затем предлагает. Ты-то сам хочешь?

– Да, мам, хочу. Это мое решение, мне уже за двадцать – большой мальчик. И кстати, ты не права в отношении Амалии. Да, она действительно слишком… эмоционально относится к мелочам. Однако если она один раз вспылила, это не значит, что Амалия плохая. Мы все люди, у всех у нас есть эмоции. И да, еще раз повторюсь, я сам этого хочу.

Мама вздохнула и прижала сына к груди:

– Ну ладно, раз ты его принял, так принял. Главное – чтобы ты был счастлив.

***

Спустя несколько дней Эмиль переехал к Амалии. Ее съемная квартира располагалась на четвертом этаже, откуда открывался вид на дорогу и торговый центр. Обстановка казалась Котику совсем уж непривычной. У родителей почти вся мебель старая и облезшая, разноцветные огромные ковры на полу, много сервизов, доставшихся от предков. У Амалии же, как подметил Эмиль, современная обстановка: кожаные кресла, диван, маленькие коврики и минимум ненужного инвентаря – только горшки с цветами, часы и пара дешевых картин. В целом, уютно и модно. Квартира ассоциировалась у Котика с каталогом продажи недвижимости – не хватает только счастливой семьи на переднем плане. Эмиль быстро обустроился здесь и впервые спал с Амалией не на узком жестком матрасе, а на широкой двухместной кровати, которая даже не скрипела. Помимо всего прочего, есть огромный телевизор, на котором как раз показывали любимый канал Котика «Спорт-жизнь-действие», причем в цветном изображении.

Ближайшие два дня, а это были как раз выходные, Эмиль с Амалией провели вместе. Она показывала ему торговый центр и просила помечать в блокноте номера тех магазинов, которые искали сотрудников. Котик записывал, а сам между тем хмурился и думал: «И чего она ко мне пристала? Дала бы хоть привыкнуть к новому месту— так нет! Сразу иди на завод, двадцать четыре на семь». Но, по крайней мере, ее требования дальше записи номеров не заходили. На второй день Эмиль и Амалия осматривали сам округ, доехали на трамвае аж до Птичьего квартала. Рядом с полицейским участком располагался парк, и остаток дня они там гуляли, пока солнце не начало склоняться к закату. Амалия сказала на выходе:

– Может, поужинаем в кафе? Готовить не хочу, устала.

Эмиль пожал плечами.

– Ну давай. Есть кафе, которое ближе к твоему дому?

Она задумалась.

– Вроде да, есть какое-то на Ульрихштрассе, только я там ни разу не была.

Они поехали туда. Солнце село за горизонт, и о его существовании напоминала только розовая тонкая линия вдалеке. Город словно атаковали светлячки, и он наполнился ярким светом на фоне темного неба. То самое кафе, о котором говорила Амалия, располагалось на пересечении Ульрихштрассе и Артиллерийской улицы. Оно представляло собой небольшое одноэтажное здание с панорамными окнами и стеклянной дверью. Над ней сияла надпись из лампочек: «Золотая империя». Амалия указала на объявление под вывеской заведения: «Требуется музыкант». Они прошли внутрь. Зал представлял собой большое помещение с белой плиткой на полу. Горели все лампы – как настольные, так и потолочные. Повсюду были столы, рассчитанные на семьи и забитые до отказа. Воздух буквально пропитался жареной свининой и алкоголем. В глубине зала располагалась барная стойка. Эмиль и Амалия пробились туда сквозь толпу. Нетипично для кафе, подумал Котик, ведь продавали самые разнообразные напитки, как в барах: начиная с обычного эля и заканчивая самбукой. Эмиль заказал на двоих чай с имбирем и бифштекс с картофелем. Пока заказ готовился, Котик и Амалия повернулись к сцене, которая располагалась в другом конце зала. Никакие людские разговоры и возгласы, которые здесь быстро превратились в какофонию, не могли перекричать того, что происходило там. У края сцены стоял мужчина, ровесник Эмиля, голубоглазый, широкоплечий и с темными вьющимися волосами, одетый в синий костюм. Солист держал микрофон и пел. По опыту обучения в школе вокала Котик узнал драматический тенор. Позади солиста играла на трубе девушка. Джаз.

Песня звучала так:

Темные ночи

Унесли меня.

В темные ночи

Я искал тебя.

Ты нашлась легко,

Но не даешься никак.

Открой мне свое сердце,

Ведь я тебе не враг.

Эмиль смотрел на девушку. Она была так же молода, как и солист, одета в фиолетовое облегающее платье чуть короче колен. Оно подчеркивало немалого размера грудь. Волосы, светлые и прямые, вытягивали кругленькое, как у куколки, личико и едва касались плеч. От усилий девушка покраснела и надулась, однако продолжала все также ритмично, в такт песне играть. Эмиль тряхнул головой и поглядел на Амалию. Она тоже смотрела на сцену, но в сторону солиста, и даже голову не повернула, когда поставили тарелки с ужином. Эмиль нахмурился, подтолкнул ее и сказал: «Давай поедим». Котику внезапно стал безразличен музыкальный дуэт, желудок зверски завыл, и Эмиль принялся за трапезу. Ужин оказался вкусным и горячим. Пока Котик и Амалия ели, песня закончилась, раздались бурные аплодисменты и свисты. Музыканты поклонились и спустились со сцены, слившись с толпой. К микрофону подошел мужчина в очках, с каштановыми волосами, в которых пробиралась первая седина. Аплодисменты стихли, и в гробовой тишине он сказал:

– Дамы и господа, дадим же нашим талантливым ребятам отдохнуть. Скоро они к нам снова поднимутся с новыми силами, а пока – приятного аппетита.

Снова раздались аплодисменты, хотя и не такие энергичные. Между тем музыканты уселись как раз возле Амалии и Эмиля. Солист заказал безалкогольный глинтвейн, девушка – колу. Мужчина в очках подошел к ним и спросил:

– Ну что, устали?

– Да, – солист вздохнул. – Дайте нам хотя бы десять минут на отдых.

– Герр Дайс, может, вы все-таки поставите музыкальный автомат? – спросила девушка.

– Мы это много раз обсуждали, – сказал Дайс. – Пока ищем людей, хотя бы одного человека. Да и если я поставлю автомат, зачем вы мне тогда нужны? Давайте еще недельку, ладно? Я вам прибавку дам.

– Вам нужен музыкант?

Последние слова прозвучали позади Эмиля, и он повернул голову вместе с музыкантами на источник звука. Амалия улыбалась и попивала чай. Глаза ее сияли. Эмиль хотел возразить, но было уже поздно.

– Да, – после небольшой паузы ответил Дайс. – Ищем.

– Тогда мы точно по адресу, – она указала на Котика. – У меня нет музыкальных способностей, а вот у Эмиля – да. Вокал и игра на барабанах.

Котик почувствовал, как краска прилипает к щекам, и закивал. Ситуация выходила странной, ведь он даже не подумал к ним обратиться, Амалия сделала это за него, от того и неловко. Тем не менее, пути назад нет, а шикать и отнекиваться глупо. Поэтому Эмиль молчал и ждал.

Дайс расплылся в улыбке и подошел к нему:

– Вот как! И как же вас зовут, молодой человек?

– Эмиль Мьезер. Играю на ударных, джазовый вокал, лирический баритон.

– Опыт работы?

– Нет.

– Образование?

– Окончил музыкальную школу, основную государственную, получил диплом в вокальной школе для взрослых.

Дайс переглянулся с музыкантами, те заулыбались и кивнули. Он потер лоб и сказал:

– Документы при себе?

– Нет, мы просто поесть пришли.

– Может, тогда в понедельник проведем собеседование?

Не успел Эмиль ответить, как солист заговорил:

– Может, сегодня поиграет? Меня заменит, а заодно проверим его способности.

Хотя он говорил доброжелательно, Эмиль хотел, чтобы солист замолчал. Ведь Котик не играл уже месяц – не до этого было, да и соседи не поощряли его музыкальные способности. Вот и пылились барабаны в отцовском гараже. И все же Эмиль прекрасно помнил о том, что первое впечатление самое важное. Конечно, Амалия больше за него говорила, из-за чего вряд ли Дайс о нем высокого мнения. Но у Котика пока есть шанс исправить положение. Тем более, так хотелось сыграть или спеть где-нибудь еще, помимо душа.

– Почему бы и нет? – наконец сказал Эмиль. – Я могу попробовать даже бесплатно.

Дайс захохотал и пожал ему руку:

– Это же замечательно! Что ж, Эмиль, раз уж вы не против, сыграйте. Может, сыграете блюз в паре с Эммой?

Котик пожал плечами, мол, без разницы. Эмма же допила колу и сказала:

– Не обязательно блюз. Я могу сыграть мотивчик из «Старушки Пат», а Карл пускай отдохнет.

– О, я знаю эту песню, – сказал Эмиль и улыбнулся. Сыграть с ней дуэтом – очень даже заманчиво.

Карл кивнул, и Эмиль с Эммой направились к сцене. Сердце гулко стучало у Котика в груди, заледеневшими пальцами он взял микрофон. После школы вокала уже два года ему не выпадала возможность петь на сцене. Дайс крикнул: «Для вас сейчас впервые сыграет Эмиль Мьезер!» Раздались аплодисменты, и Эмма затрубила. Котик же подождал, когда она дойдет до нужного момента, и запел:

Старушка Пат все делала сама:

Гвозди забивала, колола дрова.

Мужа нет, но не беда!

«Не в муже счастье», —

Твердила Пат всегда.

Так осталась одинокой бедная дева.

Не было мужа у нее

Ни-ког-да!

Спев несколько куплетов, Эмиль закончил, и раздались аплодисменты. Улыбка поползла вверх, он поклонился и ушел со сцены. Тем временем Карл не смотрел на него и разговаривал с Амалией; она даже про недоеденный ужин забыла. Когда Эмиль с Эммой вернулись к бару, Дайс сказал:

– Вы неплохо поете, Эмиль. Ну как, собеседование в силе?

– Ну да, – твердо ответил Котик, охваченный энтузиазмом. – Я с радостью к вам приду.

– Вот и хорошо. Ладно, тогда отдыхайте. Через десять минут, если хотите, можете сыграть еще что-нибудь в таком духе. Приятного вечера!

Он ушел. Больше Эмиль его в этот вечер не видел.

Между тем Котик узнал полное имя музыкантов: Карл Пургольд (или просто Скворец, прозвище прицепилось к нему давно) и Эмма Остерман. Карл вот уже три года работает с Дайсом, Эмма только год. Раньше у них был квартет, однако другие участники уволились по своим причинам, и теперь музыкантов осталось только двое. Само кафе выделялось среди своих конкурентов, ведь далеко не каждое заведение среднего класса могло обеспечить посетителей живой музыкой – раньше это вообще был удел только ресторанов. Зарплата музыкантам, сооружение сцены и прочие мелочи – с ума сойти можно! Но Дайс хотел утереть нос конкурентам, не стал брать автомат или дешевую аппаратуру под караоке. Поэтому даже после распада квартета шеф не бросил свою затею, а дуэт Эммы и Карла вот уже месяц работает без выходных. Именно поэтому им нужен хотя бы еще один человек.

Весь вечер Эмиль демонстрировал свои навыки музыканта. Они вместе с Карлом спели «Овечку Боба», каждый куплет по очереди. Эмиль отметил, что Скворец пел отчетливее и громче его. Карл также похвалил Котика. Они спели еще три песни. Вскоре часы пробили восемь, люди стали расходиться. У Эмиля сел голос, от переполненных чувств и ощущений за день накатила усталость, глаза слипались. Амалия уже засыпала за стойкой и с нетерпением вскочила, когда последние клиенты ушли и свет на сцене потух. Эмиль еще раз обменялся любезностями с музыкантами и ушел.

Карл и Эмма Котику понравились. Скворец оказался общительным и энергичным, все время улыбался и смеялся. В его движениях чувствовалась уверенность и развязность, он делал все легко и свободно. Эмма же, напротив, говорила не так много, по большей части помалкивала. Мысли Эмиля время от времени возвращались к ней, даже когда они с Амалией вернулись домой. Котик вспоминал хотя и громкий, но мелодичный голос Эммы, ее усердную и хорошую игру на трубе, а также крупную фигуру. Не то, чтобы Эмиль испытывал чувство вины перед Амалией. Он пытался не думать о коллеге, но чем упорнее он сопротивлялся, тем назойливее становились воспоминания. Котик также про себя отметил, что Амалия совсем на нее не похожа: она была темноволосой, высокой, худенькой, с заостренным лицом и маленькой грудью. И все же Котик не придавал таким сравнениям особого значения, ведь главное – он нашел работу.

***

Воскресенье пролетело незаметно, наступил понедельник. Эмиль съездил к родителям, почистил в отцовском гараже барабаны от пыли и потренировался. В понедельник Амалия ушла на работу, а Котик надел деловой костюм и направился в кафе. Собеседование проходило в самый разгар обеденного перерыва: Эмма и Карл сидели у окна, друг напротив друга, жевали сэндвичи. Они улыбнулись Эмилю, он кивнул в ответ и направился в кабинет Дайса. Шеф явно любил зеленый, ведь им были окрашены потолок, стены и даже обшивка на двух креслах и софе. Мебель сделана из дерева, отчего в воздухе витал характерный запах. Эмиль его любил, поэтому вдохнул поглубже. Однако, несмотря на открытое окно и морозный март на дворе, очень скоро становилось душно, воздуха не хватало, а легкие теснило в груди. Пришлось расстегнуть пиджак и расслабить галстук.

Собеседование шло всего полчаса. Дайс задавал типичные вопросы: есть ли судимости, на каких инструментах Эмиль еще умеет играть и т. д. Шеф посмотрел документы, отдал Котику контракт, а после этого пожал руку со словами: «Ты принят, завтра приходи работать. Добро пожаловать».

Остаток дня Котик провел дома, готовился к первому рабочему дню. Условия такие: два-два, с восьми до восьми. Эмиль будет либо в паре с Эммой, либо с Карлом, иногда и втроем. Дайс продолжает пока искать новых музыкантов. Зарплата стабильная и достаточно высокая: семь тысяч марок в месяц. Со своими новыми коллегами Эмиль пробыл недолго; они поздравили его и пошли дальше работать. Дома Амалия расхвалила Котика и пообещала прийти либо во вторник, либо в среду после работы в кафе, посмотреть на выступление.

***

Если бы Котика попросили описать, как прошел его первый рабочий месяц, он бы затруднился с ответом. Слишком противоречиво все, двоякое впечатление осталось.

Странности начались на второй день, в среду. Первые день прошел лучше не бывает. Карл и Эмма помогали Котику адаптироваться, заодно расспрашивали о жизни. О себе они не так много говорили, да и Эмиль старался не докапываться до них, пока поближе не познакомится. На второй день, за несколько минут до открытия кафе для посетителей, Эмиль вошел в кабинет Дайса. Шеф накануне посоветовал оставить там барабаны, они лежали вместе с другими инструментами в углу. Дело в том, что в кладовой пахло плесенью и моющим средством, запах оседал на инструментах, и пока Дайс решил оставить их у себя.

Шефа не было, но дверь была открыта. Котик подошел к барабанам и уже хотел их поднять, как тут его взгляд упал на вешалку возле стола, на которой висело пальто.

Из кармана торчала кобура.

На мгновение Эмиль замер. Дверь снова отворилась, и вошел Карл. Не успел он и рта раскрыть, как Котик указал на кобуру и спросил:

– Зачем ему оружие?

Карл усмехнулся, ответил только: «Конкуренция», – и унес микрофон в зал. Эмиль слышал о том, что некоторые люди ходят с оружием, даже когда преступные восьмидесятые остались позади. Впрочем, никогда не знаешь, когда оно пригодится. Поэтому Эмиль решил пока не думать об этом, все равно из Карла и слова не вытащишь.

Потом, во время обеденного перерыва, Эмиль говорил с Эммой. У нее сегодня день рождения, двадцать четыре года, и Котик забежал перед работой в торговый центр, купил орхидей. Они стояли в вазе у окна, а солнечные лучи отражались на потном стекле. Когда Эмиль заговорил об оружии, Эмма огляделась вокруг. За соседними столиками никто не сидел. Она подалась вперед и понизила голос до шепота:

– У нас с Карлом тоже есть по пистолету. Однажды к нам ворвались грабители. Мы выстрелили, но не прямо в них, а так – предупреждающие выстрелы. Зато здорово их отпугнули.

– Зачем? Как же полиция?

– Ой, да пока они приедут, те бы все утащили… Так или иначе, постоять за себя надо.

Котик приоткрыл рот.

– То есть, вы и мне дадите оружие?

Эмма пожала плечами.

– Может быть, но в последнее время все тихо, надобности пока нет. У Дайса вообще много врагов за пределами бизнеса, но он не любит говорить на такие темы. Во всяком случае, даже обычных хулиганов хватает.

– А ты стрелять умеешь?

Она улыбнулась.

– Да. Меня дед в подростковом возрасте учил по банкам стрелять.

– Ты когда-нибудь стреляла в человека?

– Слава Богу, нет. Карл однажды попал хулигану в ногу, но не глубоко. Мы ожидали тогда заявления в полицию и процесса, но тот педик не обратился в органы. Понимал, что ему тоже достанется за порчу имущества под окном. Это единичные случаи, а так все спокойно, – поспешно добавила Эмма.

От последних слов Эмилю легче не стало. «Может, уйти? – мелькнула в его голове мысль. – Пока еще не поздно… Ну нет. Если это редкость, то с кем не бывает? Так везде может случиться, к тому же сейчас все тихо. И слава Богу».

Котик решил переменить тему:

– Расскажи о себе.

Эмма рассказала, что у нее есть музыкальное образование. Брат и родители живут в Битенбурге, а она сама живет одна на Плюшкинской улице. Помимо работы Эмма занимается каратэ, хотя в последнее время бросила занятия. На вопрос Эмиля «Зачем?» она улыбнулась и сказала: «Девушка не всегда должна быть хрупкой и слабой. Нет, это не феминистские предубеждения, просто необходимость».

И она замолчала. Дальше углубляться Эмиль не стал.

На этом день не закончился, а музыкальный коллектив снова пополнился. Потом Дайс неоднократно вспоминал тот день и поговаривал: «Месяц никого, а тут, как у крольчихи, – один, второй, третий и десятый!» Вскоре Эмиль узнал, что новый член коллектива – давно вернувшийся старый. Он еще при квартете был.

Это был молодой человек, которому на вид едва исполнилось за двадцать; невысокий, светловолосый и смуглый. Его привел в разгар обеденного перерыва Карл со словами:

– Ну вот видишь, Эрвин? Ничего не изменилось.

– М-да, пупсик, вижу, – голос у него оказался таким писклявым, что Эмиля передернуло. – Такое ощущение, будто я здесь лет сто не был.

Эмма встала и обняла его.

– Эрвин, привет. Ну что, как ты? Как бизнес?

– Провалился! Провалился в болото, начальник стал банкротом, – Эрвин поморщился. – Да и мне это надоело: офис, одни бумажки… Фу! Я искал еще работу, мой кузен открыл со своим другом детективный бизнес. Мне бы хотелось работать там секретарем, однако кузен мне такой: «Я лучше в гроб лягу». Ну и вот. Короче, я понял, что пока посижу дома. Но целый день сидеть-то скучно, вот и вернулся – так сказать, вспомнить былое.

– Ну и хорошо, – сказала Эмма и пошла на сцену.

Карл и Эрвин поцеловались.

Эмилю стало как-то неловко и противно, но он не мог отвести от них взгляда. Эрвин направился в кабинет за инструментами, а Карл переглянулся с Котиком.

– Что?

Едва Эмиль успел открыть рот, хотя даже сам не знал, что делать – сказать: «Ты педик?», или промолчать, как тут дверь кабинета отворилась и в зал буквально влетел Дайс. Глаза округлились, лицо красное. В руке он держал телефон.

– Почему я об этом раньше не знал? Чего ты молчал?.. Слушай, я новости не смотрел, у меня и так своих проблем по горло хватает… Эх, ладно. Еще что? Все? Ну и что ты теперь будешь делать?.. Ладно, давай так. Угу, звони мне, понял? Давай, пока.

Шеф повесил трубку и плюхнулся возле Эмиля. Карл подошел к столику:

– Что случилось?

– Солнце в одно место закатилось! – Дайс откашлялся и понизил голос. – Марию повязали. Два детектива там… поработали, а сейчас полиция полезет глубже, на Анну может наткнуться. Рудольф уже волосы на себе рвет, думает залечь на дно. Не знаю я, что будет дальше…

– То есть нас тоже могут повязать?

– Маловероятно, но надо быть готовым ко всему… – Тут шеф впервые посмотрел на Эмиля и спокойно сказал: – Мальчик, иди лучше, спой. Подслушивать не хорошо.

Котик в рассеянности перевел взгляд с Дайса на Карла, кивнул и направился к сцене. Эмма стояла возле ступеней и смотрела в сторону шефа. Когда Эмиль с ней поравнялся, она сказала:

– Может, сыграем «Собачку Молли»?

– Что здесь происходит? – прошептал Эмиль. – Что это значит – «повязать», «залечь на дно»? Кто такие Анна и Мария?

– Да так, он про своих конкурентов. Не обращай внимания.

Котик нахмурился.

– Подожди, я не догоняю – почему мне нужно такие вещи игнорировать? Ну, я же должен знать, где…

– О, Эрвин! Иди сюда, сыграй. Нам нужна твоя помощь.

Тот взобрался на сцену и поздоровался с Котиком, представившись, как Эрвин Мерфи. Эмиль пожал в ответ руку – холодную и липкую, будто намазанную несколькими слоями крема. Как оказалось, Эрвин играл на барабанах. Он согласился подменить Эмиля, пока тот будет петь. Между тем обеденный перерыв заканчивался, пора снова браться за работу. Пока Эрвин и Эмма настраивали инструменты, Котик подошел к Карлу, который проверял второй микрофон, и спросил:

– Что все это значит, черт возьми? О чем говорил герр Дайс?

В ответ Карл лишь отмахнулся и запел первый куплет.

***

Вечером народу было не очень много. Амалия пришла за два часа до закрытия кафе и села возле бара. Котик сразу же ее заметил. Он был с Эммой, они пели почти час и под бурные аплодисменты уступили места Карлу и Эрвину. Котик поцеловал свою девушку и сел рядом с ней, а Эмма устроилась в сторонке и заказала бренди. Все трое молчали. После часа беспрерывного пения говорить совсем не хотелось. У Эмиля уже сводило скулы, так что он молча слушал истории Амалии о том, как клиентка едва не стащила фен. Иногда Котик поглядывал на Эмму, та наливала бренди в стакан. «Такая тихая, – думалось Эмилю. – Вообще она сама по себе такая. В основном любит слушать, немного говорит. Хорошее качество! Моя же любит только говорить». Эмма протянула Эмилю бутылку, и он, улыбнувшись, отхлебнул напиток из горла.

Котик поморщился и повернулся к подруге. Та внезапно замолчала, да и в лице изменилась: поджала губы, прищурилась. Эмиль знал это выражение и уже хотел сказать про усталость, как тут Амалия нагнулась к нему и прошептала:

– Как твои первые рабочие дни, дорогой?

Эмиль не стал ей рассказывать про странное поведение Дайса и ребят. Зачем нагружать любимого человека после тяжелого рабочего дня? К тому же, Котик сам еще не до конца разобрался в ситуации, за весь день ему не удалось поговорить с кем-либо из коллектива.

– Нормально. Меня все устраивает.

Амалия скрестила руки на груди и улыбнулась.

– С кем-нибудь подружился?

Эмиль поморщился: бренди все еще обжигало горло.

– Мне не нравится этот тон, дорогая, – прохрипел он. – Говори прямо, что случилось?

– Я просто спрашиваю, – она помолчала и затем указала на сцену. – Вижу, у вас пополнение.

– Да, верно.

Снова молчание. Эмма встала, попрощалась с Эмилем и ушла, по дороге прихватив немного завявший букет орхидей, который она оставила на последнем столике.

Едва Эмма скрылась за поворотом, Амалия снова заговорила, уже громче:

– Слушай, я вот что хочу сказать: знаешь, я впервые слышу, чтобы в первые же дни человек дарил коллеге цветы…

Котик закатил глаза.

– Та-ак, я понял. Что, твои подружки по торговому центру разболтали? У нее сегодня день рождения, я узнал от босса, вот и хотел ее поздравить. Ну не буду же я с пустыми руками приходить, верно? Тем более, пока я коллектив не знаю, надо произвести хорошее впечатление.

Амалия поджала губы.

– Ну, допустим…

– И раз уж мы заговорили о ревности, то, знаешь, я тоже не дурак. По-твоему, я не вижу, как ты на Карла смотришь? Причем с самого первого вечера.

Уголки ее губ опустились.

– Эмиль, не раздувай из мухи слона. Я с ним просто общалась. Он очень приятный собеседник и, между прочим, свое мнение имеет. Тебе бы у него поучиться

– Какая прелесть! Хорошо, только мне не хочется просить советов у педика.

– Вообще-то, он бисексуал.

– Проверяла? С каких пор это тебя так интересует?

– Он сам упомянул… Слушай, что ты тут раздуваешь? Хочешь поругаться?

– Это ты начала. Хватит раздувать концерты из-за своей ревности, ясно? Могла бы и поддержать меня.

– Я что, для тебя мало сделала? Кто тебя сюда привез? Кто тебе документы сделал? – внезапно она замолкла и вздохнула. – С другой стороны, ты на эту Эмму заглядываешься, и я тебя могу понять. Сиськи есть, жопа тоже, а у меня… – Амалия закрыла лицо руками.

Эмиль снял очки и потер глаза. Голова стала такой тяжелой, что он подпер ее одной рукой, а другой обнял Амалию и попросил не плакать. Она нередко его ревновала. Сначала Кэтрин, его бывшая; затем Эмма… Сама же подтолкнула Котика к работе в кафе, а теперь едва ли не обвиняет его в измене на нелепых фактах, да еще приплетает прошлое.

Однако следующие слова Амалии вывели Эмиля из полусонных размышлений:

– Дорогой, я тут подумала… Может, мне устроится сюда официанткой?

Котик открыл глаза и нахмурился.

– В смысле?

– Ну, в последнее время у меня не очень с начальством, и я подумывала подыскать работу, а вакансии в вашем кафе все еще в силе. В музыке я не очень хорошо разбираюсь, но официанткой работать смогу.

Эмиль поджал губы.

– Ты в этом уверена? Работа все-таки не очень простая, да и зарплата меньше.

– Да.

«Но как же странности шефа? – подумал Котик. – Если тут действительно дело нечисто? Пистолеты, такие фразы, как “залечь на дно”… Нет, еще не хватало ее сюда впутывать. Одному в случае чего уйти легче».

– Как хочешь, но…

– Что?

– Я сегодня кое-что заметил… Понимаешь, у меня есть подозрения, что здесь не все так чисто…

Амалия нахмурилась.

– Вот как?

– Да. Видишь ли…

Не успел Эмиль договорить, как к нему подошел Карл и указал на сцену: мол, теперь твоя очередь. Котик пожал плечами, чмокнул Амалию и отправился выступать.

***

Прошло несколько дней. Амалия все-таки устроилась в кафе, прижилась в новой должности и работала пять дней в неделю. Теперь она пользовалась каждой свободной минутой и не отставала от Эмиля ни на шаг, особенно когда в коллективный разговор вклинивалась Эмма. Та словно поняла намеки и совсем оградилась от Котика, проводила большую часть свободного времени одна – за книгой или с лимонадом у барной стойки. Карл и Эрвин же, наоборот, охотнее беседовали с Амалией, даже когда дело касалось работы и профессиональных советов. Эмиль в таких беседах и вовсе отходил на второй план. Он не мог перекричать их всех, да и не пытался.

Так прошло несколько его смен. Он настолько часто виделся с Амалией, что та его откровенно бесила. Дома же Эмиль, воспользовавшись моментом, либо уходил под предлогом поговорить с родителями, либо отправлялся гулять по округу. Амалия стала навязчивой, она стала требовательной: «Эмиль, подай стакан. Эмиль, куда ты пошел? Эмиль, почеши спинку. Эмиль, тут Карл дал такой хороший совет насчет твоего пения. Послушай…» Так еще и повадилась сравнивать его с кем? С Карлом, черт подери! Бывало, что Амалия сравнивала его с другими, но чтобы с коллегой по работе…

– Если тебе так нравится Карл, – однажды не вытерпел Котик, – то тогда иди к нему.

– Ну хорошо, – с улыбкой ответила Амалия. – Тогда собирай вещи и иди к маме или Эмме.

После таких слов ссора обычно сходила на нет, и влюбленные молча о ней забывали.

Неизвестно, сколько бы так продолжалось, пока спустя неделю не грянули перемены.

В субботу, во время обеденного перерыва пришел в кафе мужчина в сутане и с сединой в волосах. Дайс встретил его у порога и проводил в кабинет. В этот день ни Амалии, ни Эрвина не было – только Эмма, Карл и Эмиль. Они сидели за столиком возле самого кабинета. Дайс и незнакомец не выходили оттуда полчаса. Эмиль слышал приглушенные голоса за стенкой. Музыканты, словно по команде, притихли, – даже Эмма перестала мешать кофе. Котик вслушался:

– Поставили нового прокурора, говоришь? Хм, и что он? Ты виделся с ним? – сказал Дайс.

– Да. Совсем молоденький, даже слишком для такой должности. Впрочем, я предложил ему сумму, он согласился. Так что дело Якова скоро замнут, но ничего не могу сказать про прессу. Тот редактор, где работает твоя подружка, – вот с ним я и договорился.

– А по поводу рекламы?

– Дружище, сейчас не про это.

– Ладно, понял. М-да, а я с самого начала говорил Якову, что бизнес с проститутками и наркотой – не шуточки. Лучше бы просто вместе с нами с больных детишек брал – и поделом-то!

– Я тоже самое ему, а он, видишь, захотел рыбку покрупнее-пожирнее. А сейчас десятку как минимум получит, я говорил с его адвокатом.

– Он ничего, ни-ни про нас? – спросил Дайс.

– Нет. Единственное, он рассказал мне об одной проблеме: из-за всей этой ситуации он же ведь обломал Линя с заказом, а тот заплатил авансом заранее. Теперь мы должны этому узкоглазому двести тысяч.

– ЧЕГО?!

– Ага. Точнее, Яков должен, а так как он, мягко говоря, не в самом лучшем положении, то влетело мне, как его деловому партнеру. И неважно, что я из другой больницы. Теперь весь долг узкоглазый списал на меня. Конечно же, я стал говорить ему, что не смогу сразу выплатить такую сумму: разорюсь. Ну, он тогда сказал, чтобы я… отдавал ему частями, как кредит. Короче говоря, рэкет. Иначе я ввяжусь в борьбу с наркодиллерами, а оно мне зачем? Я пожить хочу для себя и для своих больных дойных коровушек. Про тебя он тоже знает, у него есть данные к моей банковской истории, в том числе и к чекам, которые я тебе выписывал – он подкупил своих людей в банке.

Молчание.

– Сколько тогда платить? – спросил Дайс.

– По двадцать тысяч в месяц. При хорошем раскладе Линь может потом снизить сумму до пятнадцати… Видишь ли, я бы тебе помог, вот только сейчас с дойкой не очень. Родители перестали доверять больницам при церквях после того скандала, фонды отказываются сотрудничать. У меня остался один фонд, однако он состоит из не очень большого количества людей, с рекламой у них все хреново.

– Ну и что ты предлагаешь мне с такой информацией делать?

– Принять к сведению. Не злись, такие у нас теперь дела, ничего я поделать не могу. И еще… если ты встретишь свою подругу, скажи, чтобы она сделала рекламу для Святой Анны, пожалуйста. Это очень важно.

Дверь кабинета распахнулась, и гость ушел. Дайс постоял в дверях, проводил его с каменным выражением лица и внезапно со всей силой ударил кулаком по косяку. Посетители за ближайшими столиками уставились на шефа во все глаза, в том числе и музыканты. При виде последних Дайс шумно вдохнул и пробормотал:

– Чего сидите? Работайте лучше.

С этими словами он ушел. Музыканты молчали, даже к еде не притронулись. Эмиль не выдержал, вскочил и заговорил тихо, но четко:

– Так, а теперь вы мне объясните, что здесь происходит? Я работаю здесь не первый день и имею право знать.

Карл тоже встал.

– Эмиль, успокойся. Сядь, мы сейчас тебе все расскажем…

– Что это за наркодилеры? Больницы? Дойки?

– Да заткнись ты! – Карл огляделся и снова обратился к Эмилю, понизив голос до шепота. – Здесь посетители. Давай потом.

Котик молчал, но не садился. Дойки… Больные дети – дойки? Яков? Знакомое имя, Эмиль где-то слышал его. По телевизору? Вполне. Как там было? Священник, которому предъявили обвинение сразу по трем статьям: распространение наркотиков, сутенерство и мошенничество. А тот гость… деловой партнер Якова? Разве у него были партнеры? Может, и так, но причем здесь кафе «Золотая империя»? Партнер переводил Дайсу деньги. Выходит…

– Вы… вы мошенники! Да я… я… Я подаю увольнительную.

И тут что-то блеснуло в руке Карла. Эмиль пригляделся и увидел пистолет. Рука гладила кобуру, игралась с ручкой, а в глазах Скворца сверкал огонь.

– Сядь, – спокойно повторил Карл свою просьбу.

Повисло напряженное молчание. Ноги у Эмиля подкосились, и он сел. Но внезапно дверь отворилась, и в кафе вошли трое мужчин азиатской внешности. Некоторые посетители притихли, словно почувствовав угрозу. Один из азиатов выглядел бледным. Он, пошатываясь, прошел через весь зал к музыкантам и заговорил с сильным акцентом:

– Ну че, здорова, с вами Ганг… – он икнул и облокотился о столик.

Приятели Ганга, также пошатываясь, захихикали. Один из них, долговязый, оттащил его от стола. «Они что, пьяны? Раз на ногах устоять не могут, – подумал Эмиль, переводя взгляд с незваных гостей на своих коллег. – Вроде бы запаха не слышно. Неужели…»

– Вам чего надо? – спросил Карл, не убирая руку с кобуры.

Эмма встала, Эмиль продолжал сидеть, не в силах шелохнуться.

Заговорил долговязый:

– Нам… нам нужны немного немецкого юани. Всего-то двадцать штука. Босс так сказать.

Карл направился в кабинет Дайса и спустя минуту вернулся со словами:

– Проваливайте отсюда и приходите в нормальном состоянии. Мы не собираемся потом отсчитываться перед вашим боссом, куда вы бы могли деть деньги. Поди и докажи! Так что, ребят, приходите завтра, в хорошей форме.

Ганг набычился и направился прямо на Карла.

– Че? Вы еще указывать нам? О! Видал? – Ганг показал средний палец. – Гоните деньгу, мудилы.

Он вытащил складной нож, два приятеля последовали его примеру. Посетители бросились с криками к выходу. Карл усмехнулся, кинул пистолет на сидение и схватил Ганга за руку с ножом. Тот среагировал мгновенно и пнул по ногам. Скворец не ослабил хватку. Долговязый и третий азиат, самый настоящий громила, направились к противникам. Эмма достала пистолет и выстрелила. Эмиль вздрогнул. Пуля попала в руку громилы, выбила нож. Гигант оскалился и бросился на Эмму. Она пыталась выстрелить, но он ударил ее кулаком под дых, выбил оружие. Карл тем временем скрутил Ганга, тот умудрился извернуться и врезать ему в челюсть. Оба повалились на пол. Громила обхватил Эмму за шею и начал ее душить. К ним медленно подошел долговязый, а в руке у него сверкал нож.

Карл ударил Ганга по лицу и протянул Эмилю руку.

– Пистолет!

Оружие лежало возле Котика. Он осторожно, не отрывая взгляда от азиатов, взял его. Эмма брыкалась, и уже вместо крика из ее горла вырывались хрипы. Долговязый осторожно провел лезвием по ее щеке, как бы намекая о своих намерениях…

– Эмиль, быстрей! – заорал Карл, но вдруг…

Выстрел.

Долговязый упал замертво. Во лбу сверкала дырка.

***

Эмиль плохо помнил этот момент. Пальцы обхватили оружие, словно слились с ним. А дальше… Котик не помнил, в какой момент выстрелил. Он ни о чем не думал. Надо же было отдать оружие Карлу?.. Или Эмме?

Звон все еще стоял в ушах. Эмиль не двигался с места, – он даже не почувствовал, как Карл выхватил у него пистолет и, перешагнув через обессиленного Ганга, направился к громиле и Эмме. Те двое стояли неподвижно, с ног до головы в крови. Рубашка Эммы потемнела и прилипла к телу, а капли крови стекали по щекам, словно слезы. Громила на мгновение ослабил хватку. Эмма вырвалась и, тяжело дыша, попятилась к столу. Тут подоспел Карл: он закрыл собой подругу и направил пистолет на гиганта. Внезапно громила кинулся на Эмиля. Не успел Котик ничего сообразить, как упал. Он стукнулся головой о пол, а огромный вес громилы придавил его сверху. В глазах потемнело. Удар. Во рту металлический привкус крови, заливает глотку, невозможно сглотнуть. Эмиль сплюнул; в кровавой слюне плавал зуб. Карл выстрелил. Пуля угодила в ногу громиле. Гигант с рычанием отскочил и поковылял к выходу, оставляя за собой кровавый след.

– Почему ты не убил его? – прохрипела Эмма, когда за громилой захлопнулась дверь.

– Потому что был приказ: защищать кафе, а не убивать, – сказал Карл. – Он все равно далеко не уйдет.

Эмиль кое-как поднялся на ноги и сел за столик. Перед глазами плыло, из носа потекла кровь. Из кабинета вышел Дайс и при виде трупа покачал головой.

– М-да… Похоже, кафе сегодня придется закрыть. Берите швабры и убирайте. Эмиль, а ты чего расселся?

Котик смотрел на него, не в силах выдавить ни слова. Он ничего не чувствовал, хотя руки пробирала мелкая дрожь, а в ушах все еще слышался выстрел. Ни паники, ничего… Шок? Вполне. Но когда Дайс потрепал Эмиля по плечу, в нем проснулась ярость. Он выскочил и закричал:

– Вас только уборка волнует? Я убил человека!

– Ну, молодец. А теперь прибери.

– Да что здесь происходит? Куда я попал? У вас что… – Котик повернулся к Карлу. – У вас практика такая? Значит, защита, да? Значит, конкуренция? Да это незаконно!

Скворец сказал:

– Ну кто бы говорил, Борис Алмазов.

Эмиль так и замер, не веря своим ушам. Лишь на мгновение, а затем спокойно заговорил:

– Ты о чем?

Карл усмехнулся.

– Улица Полярной Звезды, тринадцатый дом, девяносто пятая квартира. Кэтрин Глаубер.

Эмиль почувствовал, как кровь сходит с лица. Он сел. Карл направился в кладовую, Эмма последовала за ним. Внезапно Котик почувствовал тошноту и слабость. Он хотел было достать сигарету, но та выпала из рук. Эмиль прикрыл глаза и облокотился на стол.

***

«Разыскивается Борис Александр Алмазов.

Лысый, с каштановой бородой, в очках, худощавого телосложения, не старше двадцати – двадцати пяти лет. Особых примет нет. Славянин, родился и вырос в Восточном округе, Торговый квартал.

Обвиняется в похищении изумрудного колье у фрейлейн Кэтрин Глаубер в ее же доме на улице Полярной Звезды, Северный округ. Преступник взломал сейф в ночь на двадцать третье декабря 1998 года и скрылся в неизвестном направлении. Сумма ущерба оценивается в сорок тысяч марок. Как утверждает сама потерпевшая, у нее были интимные отношения с подозреваемым, накануне они поссорились из-за его финансового положения. По ее словам, Алмазов два месяца не работал, ему грозило выселение за неоплату коммунальных услуг, а когда он стал просить в долг, они поругались и расстались. Кэтрин не хотела, чтобы Алмазов пользовался ее финансовым благополучием и жил за ее счет.

Возможно, это и подтолкнуло его на преступление».

…Не подтолкнуло, а выбора не оставило. Я бы плюнул этому корреспонденту в лицо, если бы встретил его на улице. Но нет, Амалия запретила выходить из родительского дома, даже в магазин, пока не сделают документы на Эмиля Леопольда Мьезера. Благо, у нее в паспортном отделе связи, мне с документами помогут. Вся возня займет как минимум месяц, а может, и два. Долг погашен, остальные деньги мне пришлось отдать сообщникам Амалии – ведь кто мне станет делать документы бесплатно?

Через полтора года пройдет срок, и дело закроют. Я буду все это время жить в Восточном округе, подальше от высокомерной скряги Кэти. Ей противен я. Я – нищеброд, по ее мнению. И точка. Я не достоин ее, актрисы театра, дочери директора-постановщика. Она любила меня за тело. Ей было удобно мною пользоваться, пока не появился новый ловелас, который подарил колье. Большое такое, с изумрудами; по его же словам, прямо из Африки, где он путешествовал месяц назад. Как одну из самых ценных вещей, Кэти спрятала колье в сейф – что с моими подарками она никогда не делала. Ведь кому же сдались плюшевые мишки? Я видел пару раз, как она набирала код. Один-три-три-семь.

Один, две тройки и семерка.

***

– Карл, как ты про него вообще узнал?

– Два дня назад посмотрел в архивах. Я обычно этого при нем не делаю, однако и ключи он никуда не прячет – хоть бы под стол спрятал, а то руки чешутся.

– А мы там есть?

– Пфф! Боже упаси. Типун тебе на язык, Эмма…

– Эй, смотри! Он очнулся.

Эмиль слышал голоса издалека, словно сквозь туман, хотя и понимал, что они рядом. Голова превратилась в свинцовый шар и намертво прилипла к подушке – Котик не мог ее даже повернуть. Лицо саднило. Пальцы нащупали под собой шершавую ткань, а в ноздри впивался запах древесины и сигарного дыма. Котик с трудом приоткрыл глаза. Напротив располагался столик с графином воды и очками. Эмиль лежал в кабинете у Дайса, на софе. Самого шефа не было, а в креслах напротив сидели Карл и Эмма, переодетые в чистые рубашки и джинсы. Часы показывали ровно два. Эмиль сделал вывод: он отлежался примерно полчаса, а может и меньше.

Карл вздохнул и затянулся, Эмма ушла со словами: «Сейчас обед принесу». Мужчины остались наедине. Эмиль приподнялся на локтях и потянулся к очкам и графину. Карл усмехнулся:

– Где ты научился так метко стрелять?

– Нигде, – прохрипел Котик. – Само собой получилось.

Скворец ничего не сказал в ответ. Силы прибавились, и Эмилю удалось сесть.

– Я слышал, о чем вы там говорили. Какого хрена, Карл? Какие архивы? Стой… но ведь к моему делу, насколько мне известно, есть доступ только у старшинства и следователя Ерса.

– Да, он мне говорил.

– Получается, вы знакомы?

Карл подмигнул и улыбнулся. У Эмиля отвисла челюсть.

– То есть, вы… того, да? Но как ты вообще узнал о моем деле? Просто копался в архивах и случайно наткнулся?

– Угу, верно. Признаю, для меня это было сюрпризом. Ерс сказал, что дело так и осталось незавершенным, его закрыли. Когда ты пришел к нам, я понял, что с тобой что-то не так. Ты бы тогда сразу свалил, как только узнал об оружии. Я позвонил Амалии (нашел ее номер в документах у шефа), и мы встретились этим же вечером. Она мне все рассказала. Умоляла тебя не выдавать. Но я ничего здесь не решаю.

– И ты… ты все сказал герру Дайсу?

Карл кивнул и затянулся. Эмиль задумался.

– Значит, я не смогу при всем своем желании на вас нажаловаться. И вот так просто уйти я тоже не смогу… То есть могу, но вы смело можете меня шантажировать.

Котик нахмурился. «Они меня обманули, раздули, как лоха! То есть, теперь я либо у них останусь, либо уйду, но в полицию так и так не смогу обратиться. Им нужен был новый музыкант – вот они его и получили! И все из-за Карла».

Эмиль сжал кулаки и прошипел:

– Педик. Ты не бисексуал, ты подстилка для следователя.

Карл расхохотался.

– Аферист.

– Убийца!

– Ну кто бы говорил! Я вот одного не мог понять, на что ты жалуешься? Неужели тебе у нас не нравится? Зарплата хорошая, график стабильный – и ты чем-то недоволен?

Перед глазами всплыла кровь на одежде и лице Эммы, безжизненное тело долговязого азиата на полу. На секунду в ушах снова зазвенело, а Карл смотрел на Эмиля с ухмылкой. Котик стиснул зубы, выпрямился и заулыбался в ответ. «Ну нет, я ему точно когда-нибудь врежу».

Вернулась Эмма с едой, и музыканты принялись за трапезу.

***

Эмма и Карл рассказали об истинном положении вещей.

Итак, Дайс давно был связан с больницей имени Святой Анны, там работает его брат Рудольф, который приходил к нему незадолго до азиатов. В этой самой больнице вообще лечат детей и собирают деньги. Потом Рудольф предоставляет фондам чеки. Вроде бы честно, вот только братишка не афиширует то, что часть денег, так сказать, «утекает». Рудольф забирает себе одну пятую от суммы. Карл объяснил так: условно, есть тяжелобольной ребенок. Его бесплатно обследуют, а потом врачи говорят (не без помощи Рудольфа): «У вас тяжелый случай, нам нужны препараты и аппаратура. Нам нужен миллион». По факту же, реальная цена – восемьсот тысяч, но фонд не видит необходимых условий, поэтому, не вдаваясь в подробности, собирает деньги. Вот набрал он сумму на миллион. Одна пятая – около двухсот тысяч. Братья делят их поровну. Почему тогда Дайс не живет в шоколаде, если он получает в месяц примерно сто тысяч, да еще доход с кафе? Там уже деньги уходят и на налоги, и на зарплату, и на свои расходы, и на поставку продуктов. Но, как признался Карл, зарплата обычного «кофейного солиста» в «Золотой империи» значительно выше, чем в других забегаловках – где-то на уровне с рестораном. Да и стереосистема дороже.

Но вот буквально на днях идиллия разрушилась. Дело все в том, что Рудольф и преподобный Яков из соседней больницы – закадычные друзья. Нередко они выручали друг друга деньгами. И вот как раз произошел скандал с больницей Святой Марии, Эмиль о нем знал: два начинающих детектива разоблачили Якова, его арестовали. И все бы ничего, если бы в свое время преподобный Яков не спелся с неким Дэем Линем – крупным наркобароном из Пекина, а также владельцем сети закусочных «Из Китая с любовью». Он заказал за два дня до ареста крупную партию наркотиков и по пятилетнему опыту общения доверился священнику, заплатил заранее авансом – двести тысяч марок. А сейчас ни денег, ни товара.

И кстати, почему в кафе «Золотая империя» распался квартет? Один музыкант как раз из-за махинаций Дайса под страхом разоблачения уволился. Карл же стал правой рукой Дайса еще давно, два года назад, да и он сам какое-то время прятался от бандитских группировок, а Эмма… Она привыкла к опасностям и такой огромной зарплате. Эрвин же ничего не знает. Просвещать его не имеет смысла – тем более, шуму наведет, с учетом того, что он кузен детектива.

Единственное, музыкантов не хватало, и поэтому Дайс изначально не просвещал Эмиля, дабы не спугнуть его. А потом, когда Котик стал задавать много вопросов, шефу было не до него. Пока не пришли азиаты.

И вот теперь правда всплыла наружу.

Эмиль внимательно выслушал рассказ. На вопрос Котика «И что теперь?» никто не знал ответа. Пока Эмиль лежал без сознания, Дайс отправился прямиком к Рудольфу, дабы наедине обсудить ситуацию. Кафе осталось на попечении Эммы и Карла. Они вдвоем все прибрали, а тело китайца пока спрятали в морозильнике («Слава Тебе, Господи, там нет продуктов!» – подумал Эмиль). Когда стемнеет, тело надо вывести в лес.

Что дальше – не понятно. Нужно доказывать свою правоту Линю, – а именно то, что пришлось убить в целях самозащиты. Обратиться в полицию? Не вариант, даже несмотря на связи Карла – «узкоглазый» всех подкупит, у него связи в высших органах. Обычный следователь здесь не поможет. В общем, положение ненадежное, а Эмилю нужно срочно позвонить. Дайс пока не пришел, Карл и Эмма ушли в зал, заваривать чай. Котик остался один в кабинете шефа и по сотовому набрал Амалию. Она взяла трубку.

– Да, любимый?

– Почему, почему ты все про меня рассказала?

– А что тут такого?

– Совсем сдурела? Я у них в руках. Они знают мое настоящее имя.

– И?

У Эмиля перехватило дыхание.

– Что значит – и? Ты не понимаешь? Я не смогу от них уйти, я не смогу обратиться в полицию…

– Зачем?

Котик понял, что не с того момента начал и попросил Амалию прийти. Она примчалась через десять минут. Эмиль все ей рассказал. Амалия помолчала и затем сказала так:

– Ну и какие у тебя есть идеи? Отругать Карла, или что? Будешь работать, значит. Потеряешь работу – я выгоню тебя, понял? Надоел уже: это не нравится, то не нравится…

– Да причем здесь это? – не выдержал Эмиль. – Дайс может меня шантажировать, манипулировать, грозить тюрьмой…

– Уж он не из этого теста, поверь.

– Тебе просто надо было прийти на час раньше – я бы посмотрел, как бы ты тогда заговорила.

– Хватит! – ее голос звучал бесстрастно, даже холодно. – Работай лучше… О, привет!

Эмиль повернулся и только сейчас заметил в дверях посмеивающихся Карла и Эмму. То радостное «привет» было адресовано, конечно же, Скворцу. Он кивнул в ответ, Эмма ничего не ответила. На этой ноте Амалия ушла.

***

Остаток дня прошел без приключений. Дайс вернулся только через час, однако расспрашивать шефа, почему так долго, музыканты не стали. Кафе они открыли ближе к вечеру, чтобы уж совсем день не пропадал зря. Однако Эмиль не пел – просто не получалось попадать в ноты, он все время сбивался, путал строки или фальшивил. В итоге пришлось уступить Карлу место. У Котика перед глазами все еще всплывали китайцы, простреленный долговязый на полу и кровь на одежде Эммы. Но самое главное – слова Карла, которые все еще звенели в ушах, словно колокола: «Ну кто бы говорил, Борис Алмазов».

Ближе к закрытию музыкантам удалось выиграть свободную минутку, и они забежали к Дайсу. Он улыбнулся и сказал:

– Поговорил я с братом, тот сразу созвонился с Линем, лично при мне объяснил ситуацию. Линь пообещал к нам заехать завтра. Так что у нас есть шанс все исправить.

– Великолепно, – сказал Карл и улыбнулся. – Все легко обошлось.

– Угу, точно. Ну-с, отмечать будем завтра, когда уже точно все решится. Можете идти.

Эмма с Карлом ушли, Эмиль остался. Дайс поднял бровь.

– Тебе чего?

– Герр Дайс, то, что вы так со мной поступили…

– Ты о чем?

– Об архивах. Ну почему вы не спросили у меня обо всем, а стали копаться в других источниках и допрашивать Амалию? Вы мне не доверяете?

Дайс поджал губы.

– Ты мог обмануть, а то, что откопал Карл, – полезная находка.

– Для шантажа.

– Слушай, я и не думал об этом… без крайней надобности. Если ты спрашиваешь про увольнение, то можешь уйти в любой момент. Но с одним условием, и ты сам понимаешь, каким. Молчание – золото, как говорится. Выбор за тобой, Борис, я тебя не держу. Да, было бы неплохо, если бы ты остался. Никто тебя упрекать не будет, мы все тут хороши. Да, я не доверился тебе… изначально, но и ты войди в мое положение. Нашему кафе приходится выживать в этом мире конкуренции, и, если бы не Святая Анна, ты бы получал жалкие гроши. А так можешь хоть сейчас свалить, Борис, но при условии.

Эмиль поморщился:

– Прошу вас, не называйте меня так.

– Без проблем, Эмиль, как скажешь. Я рад пойти тебе навстречу.

– Но вы рискуете, если держите меня у себя.

– Ты не поверишь, но я сам рискую, каждый день, с восьми до восьми. Одним аферистом больше, другим меньше… У меня самого руки по локоть в крови, но я человек чести, Эмиль. Я не выдаю и плачу вам, а от вас у меня только одно требование – работать. Да, иногда нужно защищать кафе, но мне кажется, ради таких денег и потерпеть можно. Ну что, какое твое решение?

Эмиль помялся. Дайс протянул руку. Котик пожал ее в ответ и сказал:

– Эх, что ж, буду рад дальше у вас работать. Мне нужны деньги.

– Уй ты какой! – Дайс рассмеялся. – Ладно, договорились. Надеюсь, тему с шантажом мы не поднимем. А сейчас я хочу посвятить тебя в нашу команду…

Он подошел к шкафчику, открыл его и протянул Котику пистолет – револьвер сорок пятого калибра. Эмиль покрутил его на свету.

Шеф усмехнулся.

– Нравится? Он твой и только твой, пока ты работаешь у меня. Можешь его хоть каждый день носить, но не пались. Советую под одежду спрятать.

– Хорошо, герр Дайс, спасибо. До завтра!

Эмиль спрятал кобуру с пистолетом под кофту и направился к выходу.

Глава 3

Иэн, или Деревенские разборки

Проходит неделя, а нет ни секретаря, ни одного дела. Все сбережения мы вложили в просторную контору, поделенную на две части: фойе и кабинет. Кабинет предназначен для нас с Мерфи, а фойе – для секретаря, но столик с компьютером сейчас пустует. В принципе, секретарь нам не то чтобы необходим, но с ним удобнее: он и бумажки разгребет, и адреса подскажет, и обслужит клиентов, пока нас нет.

На следующий день после открытия конторы мы разместили вакансию в газету, а еще надо заниматься рекламой наших услуг. В общем, облачные грезы о работе мечты разбиваются о камни реальности, словно чайки с подбитыми крыльями.

И все же судьба рано или поздно улыбается человеку, также и мы – не исключение.

В один прекрасный день заходит девушка, постукивая каблучками. Она невысокого роста, худенькая. Темные волосы уложены в буклю, лицо круглое и румяное, а зеленые глаза сверкают как два изумруда. Пухлые, намазанные розовой помадой губки поджаты. Она одета в фиолетовую юбку до колен и безрукавную блузу. Элегантно и женственно.

«Боже, она красивая», – думаю я, но не произношу этого вслух.

Между тем Мерфи говорит – таким ровным и бесстрастным тоном:

– Представьтесь, пожалуйста.

Голос у нее мягкий, ровный, но не тихий – впрочем, как у многих немецких женщин, и при необходимости она может наорать. Итак, ее зовут Анют Гретта Штанге. У нее высшее экономическое образование, она знает английский. Судимостей нет, в паспорте ни муж, ни дети не прописаны (важно!). До нас она работала в офисе, а уволилась по причине переезда. На этом все.

Анют принимает наши условия: пять дней в неделю, зарплата – от трех до семи тысяч в месяц. Зависит от дохода за дело.

– Берем, – говорю я, и это даже не вопрос.

Мерфи кивает и дает ей документы. Анют подписывает их.

– Когда я смогу приступить к своим обязанностям? – говорит она.

– Вы сначала должны заехать в ОДБ, чтобы вас занесли в базу, – отвечает Салли.

Анют улыбается, обнажая крепкие белоснежные зубы, и уходит. Я со вздохом смотрю ей вслед. Меня как будто оглушили; какие-то звуки за спиной, но мне нет до них никакого дела… Пока Салли не кидает под нос лист – еще теплый, присланный по факсу.

– Просыпайся, Ромео, у нас дело.

Я невольно отрываю взгляд от двери. На листе напечатано только четыре предложения:

«Мне нужна помощь, не могу прийти, приезжайте ко мне. Деньги отдам на месте. Срочно. Коммунистический район д. 25, кв. 40».

– Это что, шутка? – говорю я. – Или западня? Почему именно мы?

– Может, из-за того скандала со Святой Марией? Это послужило бы нам неплохой рекламой.

– Думаешь, ехать? А если западня?

– А если человек действительно нуждается в помощи? Мы не узнаем, пока не приедем.

Я пожимаю плечами. В принципе, Мерфи прав, хотя сомнения терзают мою душу. Скандал с больницей оказался слишком большим. Угроз вроде бы не поступало, но мало ли, как оно иногда бывает…

В любом случае, не стоит такое игнорировать.

***

Таинственный клиент проживает в аварийном доме. На улице немного народу, воняет канализацией. Мы заходим в безлюдный, обшарпанный подъезд, где запах нечистот смешан с краской. Дверь в квартиру нашего неизвестного клиента вообще изодрана, снизу заделана картонками. Я стучусь. Еще мгновение, и перед нами предстает мужчина средних лет в заляпанном халате и болезненно-желтоватым цветом лица.

– Вы детективы? – пищит он.

Мы показываем лицензии, и клиент впускает нас внутрь. Квартира у него очень маленькая. Как таковой кухни нет, вместо нее – две плитки, раковина и шкафчик для посуды. И все это добро в зале, возле дивана и телевизора. В принципе, на этом все. Ни картин, ни ковров.

– Чаю? – говорит хозяин квартиры. – С печеньками.

– Можно, – отвечаю я, и мы садимся на диван (жутко скрипящий, от него воняет гарью). – Кто вы? Почему вы не пришли к нам?

Клиент со вздохом садится возле нас и включает плитку. Пока чайник нагревается, хозяин квартиры говорит:

– Извините за все… таинственности, если так можно описать ситуацию, но у меня нет другого выхода, – он понижает голос до шепота. – Меня зовут Айко Ян. Вы слышали обо мне? Редакция «Мирная жизнь» в Клайнсланде.

Я качаю головой, а Мерфи кивает и говорит:

– Да, я видел ваши фотографии в газетах.

– Вот… Но дело все в том… Я больше не редактор, – Ян вздыхает и выключает чайник.

– Что же случилось? – говорю я.

Пока мы трескаем засохшее печенье и пьем из не совсем чистых кружек чай, герр Ян рассказывает нам интересную историю. Он всю жизнь прожил в деревне и вот уже почти десять лет владеет редакцией журнала «Мирная жизнь». Никакого криминала или политики: только звезды и их скандалы, погода, кроссворд, юмор и картинки. Все вроде бы ничего, если бы не обстановка в деревне. Сейчас на дворе двухтысячный год – значит, новые после четырехлетнего срока выборы бургомистра. Изначально выдвигались двенадцать кандидатов, а к финалу их осталось всего трое. Страсти накалились до такой степени, что выборы превратились в балаган: каждый кандидат обвинял своих соперников в скверных вещах. Параллельно с этим дела у герра Яна шли не очень, в основном из-за конкурента – редакции «Эхо», набиравшей обороты из-за политических статей. Мало кому стало интересно разгадывать кроссворды и читать про то, что какая-то певица вышла на сцену без нижнего белья. Народ, обычно такой мирный, стал бунтовать и даже организовывать митинги за того или иного политика, в связи с чем перенесли ежегодную Цветочную выставку. Тогда наш дорогой герр Ян решил пойти в ногу со временем и заодно проверить своего нового журналиста, молодого и амбициозного Томаса Пройса – он больше всех рвался к своему первому заданию. Тогда-то редактор и пошел ему на встречу: Томас должен был взять интервью у каждого кандидата перед финалом.

В общем, журналист поскакал выполнять поручение. Вернулся он через несколько дней с готовой статьей на пять листов.

– Когда я увидел эту кипу, – говорит герр Ян, – сначала подумал: «Какой хороший, трудолюбивый мальчик! Он многого добьется». Но потом я понял, что он тот еще балбес.

Проблема заключалась в том, что сам редактор до рукописей так и не добрался. Он слег с бронхитом и поручил дело своему заместителю и секретарю, Тилю Лампхерту. Спустя еще пару дней в газете мелькали слишком… интимные подробности из жизни политиков (Ян не уточняет, да и суть не в этом). Короче, редакцию жестко подставили. Все три кандидата теперь хотят взыскать деньги за моральный ущерб, а это в общей сумме примерно миллион – дело идет к разорению. Суд состоится максимум через месяц, если не раньше. Хуже всего то, что от Томаса и Тиля и след простыл. После выхода злосчастного выпуска в свет они не выходили на связь. Есть даже подозрение, что Тиль и Томас свалили от греха подальше из деревни. Ян не полагается на местную полицию и детективов – он считает, что все стражи порядка в деревне куплены. Лучше обратиться к городской, нейтральной стороне, которой все равно и на исход выборов, и на саму статью.

Герр Ян выбрал нас, когда узнал из газет о скандале с больницей Святой Марии. Цель у него такова – разузнать, во-первых, где сейчас Тиль и Томас. Клиент дает нам целое досье с характеристикой и фотографиями. Во-вторых, по возможности узнать, есть ли у них связь с редакцией «Эхо» – после скандала она поднялась на высоту. Ликвидация конкурента однозначно играет ей на руку.

– Может, Том и на нее работает, – говорит Ян, – типа шпион. Знаю, звучит глупо, но всякое в жизни бывает. На что только не пойдут соперники, чтобы сместить друг друга с рынка. Если моя теория подтвердится, я попробую собрать доказательства, и при хорошем исходе мне удастся обвинить «Эхо» в мошенничестве. Посмотрим.

– Но как же секретарь? – говорит Мерфи. – Как вы можете объяснить его поступок?

Ян вздыхает и хрустит печеньем.

– Не знаю, если честно… Он уже седьмой год у меня работает, никогда такого не было… Хороший малый, верный. Я бы сказал, он стал мне за это время другом. Репутация хорошая, а тут такое! С одной стороны, я не верю в его предательство. А с другой, «Эхо» могло предложить ему очень большую сумму и даже обеспечить место у себя. Как знать, как знать… Но гадать не хочется, поэтому я и обращаюсь к вам. Знаю, дело замороченное, найти двух людей в стране, тем более без особых примет, сложно, но я вам заплачу, деньги есть.

– Хорошо, – говорю я и осматриваюсь. – Только вопрос: зачем все эти таинства – факс, эта помойка?..

Он усмехается.

– Насчет факса: я не выхожу лишний раз на улицу, здесь пресса неравнодушна ко мне, поэтому пришлось так действовать, прошу прощения. А квартирка… Да, у меня есть деньги на жилье и получше, но я экономлю, да и на днях уже уеду домой на поезде.

– Может, тогда с нами, на экспрессе?

– Можно.

Итак, дальше по схеме: Ян подписывает официальный документ, что он принимает наши условия, а затем платит авансом пока что две тысячи. Мы ему сразу сказали, что максимальная сумма может дойти и до восьми, ведь дело нелегкое. Ян дуется, но ума хватает промолчать.

В общем, мы расходимся и договариваемся завтра встретиться на Артиллерийской улице, на вокзале. Экспресс, который отправится ровно в шесть вечера, прибудет в деревню через полтора дня, вместо трех на обычном поезде. А пока мы решили вернуться в контору и поискать информацию о статье и, по возможности, о пропавших.

***

– Иэн, подойди-ка сюда, – говорит Салли.

Я выглядываю из кабинета с заваренной лапшой в руках – это наш сегодняшний ужин на двоих. Мерфи сидит за компьютером на посту секретаря и смотрит в монитор.

– Шего нашол? – говорю я с набитым ртом.

– Ту самую статью. По-любому в деле пригодится, чтобы понимать, о чем идет речь. Ее уже из выпуска, кстати, убрали.

– И шо?

– Как я прочитал, Томас почти неделю крутился в обществе политиков. Они приглашали его то на чай, то на благотворительную вечеринку. Каждый кандидат представляет свое небольшое сообщество, партией это трудно назвать, но в деревнях такое допускают.

– Ага, продолжай.

Мерфи рассказывает и даже зачитывает очень интересные отрывки. Сначала Томас побыл в обществе первого кандидата по имени Федот Янковский. Он представляет организацию АМК (Ассоциация мигрантов Клайнсланда). Вокруг нее вечно всякие споры ходят. Главный слух навеяли политические соперники, что АМК нетерпима к другим народам и их духовным ценностям. Слух подкрепился, как ни странно, со стороны самого Янковского. Два месяца назад встал вопрос о строительстве первой православной церкви, «дабы все были довольны». Местные власти даже выделили АМК солидную сумму. Все было почти готово, когда за несколько дней до начала строительства в кабинет ворвался священник и заявил так (Мерфи зачитал диалоги, рассказанные самим Янковским): «Арбайтенграунд – для католиков!» «Вот как? – воскликнул глава АМК. – Это не солидарно с вашей стороны, отец Дин. У нас свободная страна, мы можем даже мечеть построить; законом-то не запрещено». «Да, но местные…» «У нас почти одну четверть составляют мигранты, а я бы на вашем месте задумался о том, почему ваши взгляды так противоречат Библии. Ведь мы все перед Господом Богом равны». «Вот так, значит? – усмехнулся священник. – Тогда скажите это своим людям, которые приходят во время мессы, крушат скамейки и распугивают мирных граждан. А еще говорят, что Папа Римский – антихрист, распространитель педофилии и вообще католическая вера – яд для христианства». И нет, чтобы ответить Янковскому как-то нейтрально, что ли? Но глава АМК ответил так: «Ну, а если так оно и есть?»

Короче, случился скандал, Янковский потом извинялся за свои слова. Шумиха улеглась, хотя осадок остался, но зато строительство пошло полным ходом. Все это описано в статье Томаса, который снова разворошил потухший, казалось бы, костер.

Следующий кандидат – Алиса Юнг – ни в какие скандалы не вляпывалась… До появления Томаса, который рассказал, как, по ее же словам, она переспала со всеми женатыми соседями и даже с садовником, так как муж импотент. И ему за восемьдесят. Алиса даже чуть с Томом не переспала, тот «еле ноги уволок!»

Третий кандидат особенный, Пауль Мильх, главный член ПВМ (Патриотического воспитания молодежи, культурный центр деревни). Мильх собирает деньги на ремонты и тренажеры, часть из них пропивает и заказывает мальчиков, – удивительнейший человек! Никто об этом не знал (или не имел прямых доказательств), а Томас стал первооткрывателем и даже приложил три снимка. На первом Мильх пожимает руку отцу Дину, а тот вручает ему деньги – благотворительность от церкви. Второй снимок с пометкой: «ТОТ ЖЕ ДЕНЬ. 08.03.2000. ВРЕМЯ: 21:30. ВЕЧЕРИНКА В ЧЕСТЬ ЕГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ В РЕСТОРАНЕ “РОЙС НА РОЛС-РОЙСЕ”

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.