Сибирские хроники
Григорий Зарубин

© Григорий Зарубин, 2024

ISBN 978-5-0064-5594-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Стоял я за высокой железной оградой, издали любуясь куполами и крестами золочёными…

– — – — – — – — —

– Устин, это ж не уха! – мужичок с патлатой бородкой злобно ощерился, брезгливо перемешивая и тыкая деревянной ложкой в большие куски рыбы. Столовый прибор, будто нечаянно, уронил на пол, раздавил в щепки каблуком сапога. Посудину с похлебкой демонстративно опрокинул.

– Ну, положим, не уха, – продолжал, смачно причмокивая, уплетать наваристый бульон, его сотрапезник.

– Мутная жижа, да и только!

Трактирщик, шурудивший угли в самоваре, ухмылялся. Даже не оглянувшись на недовольного посетителя, ушел за прилавок.

– Рыбья… похлебка-то, рыбья!

– Я думаю, правильнее «рыбная», – Устин принялся обсасывать налимью голову.

– Отчего так? – патлатый вытащил из-за голенища сапога длинный нож. Встал с неохотою, вальяжно зашагал в сторону трактирщика.

– Думаю, что ежели бы эта похлебка принадлежала тебе, то она: «рыбная»; а если, скажем, принадлежит рыбе какой-нибудь, то: «рыбья».

– А я-то денежку платил за «уху», – подошел вплотную к деревянной стойке недовольный клиент.

Два человека встретились взглядами…

Если с мужичком все было ясно, как Божий день, – бежавший каторжник с обрезанным коряво левым ухом и клеймом на узком лбу; то лицо трактирщика было непроницаемо. Только, сдававшаяся издалека, ухмылка его оказалась физическим дефектом от глубокого грубого шрама через левую бровь до низа щеки. Да фартук был явно малым, не по размеру…

– А ты кто таков-то, а? – мужичек с ножиком осекся.

Вместо ответа громыхнул выстрел из короткого обреза. И недовольного местной ухой, с большими удивленными глазами, и пушистыми белесыми ресницами как у теленка, резко отшвырнуло далеко к самовару.

– Я-то кто? – трактирщик неспешно скинул на пол фартук. Неторопливо перезарядил патроны в обрезе. Подошел к дрыгавшемуся всем туловом, точно куренку, на грязном от крови полу раненому. Пальнул прямо в патлатую башку, – думаю, что отъявленный я лиходей…

– А мне нравится ушица! – нисколько не смутился товарищ убитого, – дюже вкусная!

– Кушай, Устинушка, кушай. На здоровье.

– Спасибочки.

– Обоз скоро подоспеет. Подмогнешь мне?

– Так отчего и не помочь!

– — – — – — – — – — – — —

Выходили через задний двор. В дровяном сарае Устин наступил нечаянно на мертвяка, очевидно, на убитого подлинного трактирщика.

– Твое дело будет – отогнать обоз к лесу. Подальше, – «ухмыляющийся» лиходей на ходу заряжал новую партию патронов.

– Из Томска, или Тобольска? Поди, хорошее, чего-нибудь везут?!

– Что-нибудь, да везут. В обозах всегда что-нибудь «хорошее» везут. Справишься?

– Так чего, дело не хитрое.

– Я следом подъеду.

– — – — – — – — – — – — —

Действительно, в скорости заскрипели на большаке перегруженные товаром сани, сворачивая к трактиру.

Устин влез на подмерзший сугроб. Отчего-то разулыбался. То снимал, то надевал рукавицы. Хотел было закурить, да вместо кармана нащупал только дыру в стареньком кафтане.

Ухмыляющийся лиходей, спрятав обрез за пазуху тулупа, стоял недвижно у края дорожки.

Обоз поравнялся со встречными. Чуток притормозил. Но вдруг взвился кнут над головой вожака. И лошадки, ускорив шаг, снова вывернули на тракт…

– — – — – — – — – — —

Санями управлял Митька рябой – известный головорез и разбойник по всей округе. Тоже «что-то» приберёг за пазухой. Но, встретившись взглядом со старым знакомым по прежним «делишкам», не решился останавливаться. Только озорно подмигнул старому дружку.

Тот едва кивнул в ответ…

– — – — – — – — – —

Январь 1829 год от Рождества Христова.

Часть первая

– Останови-ка!

– Да куда ж вы, барин?! – кучер резко натянул вожжи. Недовольно и с жалостью глядя, как молоденький попутчик в тоненьких полусапожках уже спрыгнул в глубокий снег, и, распахнув на ветру полы шинельки, побежал разнимать драку, – и без нас там, поди, разберутся.

Дюжина мужиков били палками инородца.

– А ну-ка стой! Прекратить, вам говорю! – влез в самую гущу барич.

Мужики удивленно запереглядывались, рассматривая незнакомца и его чудное одеяние.

– Прекратить, вам говорю!

– Кто ж ты таков, чтоб тут командовать?! – вперед вышел, наверняка грамотный, что без бородищи…

– Хм… проезжий…

– Тогда и «ехайте». Коли так… на здоровье себе! И с Божьей помощью.

– А вы, погляжу, и кресты носите, и в Бога веруете?!

Мужики хмуро потупились…

– Ну, а что ж тогда палками человека-то мутузить?! Не по-христиански как-то! – проезжий приподнял за шиворот тунгуса.

– Так он шаман. Колдует, значит, всех лошадок наших извел, – мужик, что без бороды, выхватил из голенища сапога длинный нож.

– А ну, дяденьки, не балуй! – странный кучер с золотой серьгой в левом ухе успел взвести карабин. Вдобавок прихватил из мешка, заткнув за пояс, и пистолеты следователя.

Мужики, что-то пробурчав неразборчивое, злое, – неохотно, часто оглядываясь, сплевывая развязно на снег, разошлись.

Оказалось, что инородца прибили шибко.

Поманил одним взглядом своего заступника наклониться…

– На Большой реке, – прошептал тунгус на самое ухо, – удачной охоты желаю тебе…

– — – — – — – — – —

Город Енисейск.

Восточно-Сибирское генерал-губернаторство Российской Империи.

Сани, беззаботно тренькая дорожным колокольчиком на ободе, выбрасывая из-под полозьев охапки искристого снега, лихо катились с высокой горки в сторону города.

Сквозь морозную мглу и сизые дымы, поднимавшиеся из кирпичных труб дружными рядками в сиреневое небо, уже завиднелись красивые колокольни с позолоченными крестами.

Замерзший путник в одной только серой казенной шинельке, высунув из-под женской шали красный заиндевелый нос, беззвучно шевеля замерзшими пухлыми губами, пересчитал по въевшейся привычке своей: восемь церквей, с десяток заводских труб или кузниц, порядочно примерзшей торговой флотилии на берегу, и, пожалуй, с тысячу дворов. Среди деревянных одно и двухэтажных строений отчётливо выделялось ровно десять каменных домов.

Въехав в город, уже ничего нельзя было разглядеть ниже второго этажа из-за огромных сугробов. Только казенные здания выдавали заиндевелые двуглавые орлы на фасадах да сносно убранный снег у самых ворот.

– Куда, барин, Ваше благородие, править-то? – окликнул кучер.

– К управе, пожалуй…

– — – — – — – — – — – —

Барин, его благородие, только было ухватил одеревеневшими пальцами край двери, как она сама резко распахнулась. Здоровенный купчина с огромной чёрной бородищей в богатой собольей шубе нараспашку заслонил собой весь проём…

– И что?! – схватил за грудки приезжего чинушу.

– Что? – недоуменно прошептал тот.

– Вопросы мне тут ещё задавать?! – здоровила легко швырнул с прохода незнакомца в глубокий сугроб и зашагал было дальше.

– Ну-ка стой, мерзавец!!! – крикнул вдогонку приезжий обидчику. Чуток побарахтался, не находя твердой опоры, но кой-как вылез из сугроба.

– Да я тебя…

Не успел и договорить купчина, как получил хлёсткий удар кулачком прямо в нос.

– Ах ты! – здоровила сгрёб в охапку чиновника и начал душить так, что тому стало ни охнуть, ни пошевельнуться. Кости затрещали под тонкой материей шинельки.

Худой изогнулся из последних сил, – вдарил лбом, доломав купцу нос.

Обильно брызгая алой кровью, купчина рухнул в сугроб. Без сил присел на снег и его «визави».

Купец, немножко отдышавшись, отплевываясь, хотел было продолжить схватку, но решил ретироваться. Охая и ахая, громко кряхтя, влез в сани и уехал…

– Добрый день! – через минуту выглянула осторожно из-за порожка неимоверно ушастая башка, видимо начальника местной городской управы. Низко поклонился, заискивающе, – вы к нам по делу или проездом-с?

– Да уж, «добрый», – кивнул из сугроба приезжий, – к вам, и по делу…

– — – — – — – — – —

– Может, чайку-с с дальней дороги желаете откушать? – всё также слащаво вопрошал голова.

– Пожалуй, можно… только погорячее!

– Разрешите представиться, – вытянулся по струнке голова, – Аполлон Иванович Красиков! Да-с… Э, простите, позабыл, а ваше имя по батюшке?

– Однако ж, у вас имя, точно, – этакое замысловатое.

– Да-с, да-с, спасибо!

– Ну а меня зовут, Модест Францевич Вольф! – злобно сверкая подбитым левым глазом из-под пенсне, сызнова представился гость, – коллежский секретарь, я…

– Неужели из самого Петербурга?!

– Угу, – сделав глоток китайского чаю, блаженно застонал секретарь, – из Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Но прошу об этом и о цели моего приезда – никому не слова! Впрочем, знаю вашего брата…

– Очень даже, нижайше, прошу прощения! А можно ли ваши документики, так сказать, полюбопытствовать?!

– Извольте, – Модест Францевич протянул казенное предписание, – кстати, что это за хамло мне там в дверях повстречалось?!

– Да это наш Василий Нифонтович Кобылин. Все его знают!

– Все всё знают, но хотелось бы уточнить!

– Вы уж его простите великодушно-с. Человек он добрый, отзывчивый. Душка, а не человек!

– Заметно, ха-ха…

– Две лавки держит, – голова сделал вид, что не заметил ерничества гостя, – торгует табачком, порохом, пушнину скупает.

– Налоги в казну регулярно вносит?!

– Да, да! Регулярно-с! Ну, просто он иногда вспыльчивый…

– Ну, ну…

– А хотите, анекдот вам расскажу! Значит, едет мужик с бабой…

– Нет!!!

– — – — – — – — – —

– Кхе! Тоже мне советник! – Василий Нифонтович, сверкая синим носом и чёрными большими кругами под глазами, залпом выпил рюмку холодной крепкой наливочки. И не поморщился, но для приличия груздочком малосольным захрустел, – Модестишка! Этот. Думаю – прощелыга! Скоблёное рыло! «Стеклянный глаз»!!!

– А хотите, анекдот смешной расскажу?! Умора, да и только! Значит, едет мужик с бабой! – Аполлон Иванович услужливо налил купцу до краёв ещё одну рюмку густо опахнувшей кедровки.

– Чую, не зря он приехал, – сузил глаза купчина, зашептал заговорщицки, – ой, не зря… по наши души… видать, про то золото пронюхали, аспиды!

– Так вот. Едут мужик с бабой…

– В другой раз, Аполлон. Ничаго прорвёмся! – купца после третьей рюмки самого потянуло пофилософствовать, – в краях-то наших судьбинушка людская – не лотерея, торжество справедливости вечное! Смелого человека к славе приведет. Бедного – смочь в сей же миг богатством несметным одарить. А ежели, к примеру, подлый человечишка, лиходей, – может и сгинуть без следа, наскочив ненароком на другого такого же разбойника. Легко поживился – потеряешь в три раза больше супротив приобретённого. Ежели украл, хоть чуток, – так сделается, что и всё добро нажитое, хоть и честным трудом, сгорит в одно мгновение.

– Да уж, – согласился, о чём-то задумавшись, городской голова.

– Аполлон Иванович! – в залу вошла хозяйка дома Дарья Никитична, – просим Вас отобедать с нами.

Голова было засмущался, переминаясь с ноги на ногу, но всё же согласился.

– Как вам чиновник из столицы? Строгий, наверное?! – Дарья Никитична, шурша юбками, принялась сама расстилать на стол скатерть, – Ульянка! Подавай на четыре персоны! Васенька – не кряхти!

– Я не кряхтю!

– Нет, кряхтишь!

– Я не кряхтю!

– Аполлон Иванович! Мы вас слушаем!

– Дак что… этот «стеклянный глаз», прости Господи! Уж больно дурной, что ль, да и мелкий, точно пескарь сушёный. Начальники-то, чиновники, по обыкновению, судари мои: все как на подбор, здоровущие, как гаркнут, громче нашего Яшки Потапова, страшно аж до мурашек! А Модест Францевич только одеколоном приятно пахнет, однако ж, взгляд грозный, как зыркнет, аж до нутра пробирает, все тайные мыслишки наружу вытягивает.

– Говорят, его, – перебил Василий Нифонтович, – в Красноярске, дескать, слепой нищенка палкой избил в торговых рядах. То ли монетку не подал, то ли ноги оттоптал тому.

– И кушать мало изволит. Вот я, к примеру, могу за один присест цельного гуся умять! А этот три ложечки супа постного поцедит, вилочкой ковырнет пару раз из жаркого, и, дескать, сыт.

– Мужик должен много есть. Иначе, какой из него прок?

– Зато ученый премного, законы знает, Геракла с Венерой зрел голых!

– Срам-то какой! Прям, голых?! – всплеснула руками Дарья Никитична.

– Ага! А вчера, уж к вечеру, затребовал от меня «обывательскую книгу». Думаю, что расследует он дело о выборах.

– Каких выборах? – Василий Нифонтович насторожился.

– Вы ж пятый год торговый староста! А никто не выбирал…

– А никто и не против, – рявкнул купец.

– Может, Кузьма нажаловался?

– Этот может, скабрезный… он у нас, почитай, во всей губернии – особо экономный! «Что дороже копеечки – для меня есть дорого»! – передразнил, смешно дребезжа голосом, Василий своего «задушевного» ворога, – а денежки не приносят счастье, но могут дарить свободу. Вот…

– — – — – — – — – —

А вот когда ты беден, – тогда уж не обессудь, вокруг всё: скучно, серо, уныло, холодно, голодно, одиноко, злобно.

Когда же денежные хрустящие купюры наличествуют в твоем пухлом кошельке – всё становится красочным, праздничным, и сытно и тепло!

И уже не «ты», а «Вы»! и не: «чего надо, морда козлячья?», а: «чего изволите, глубокоуважаемый господин?!».

А денежки хрустят в пальцах, этак симпатично: «фру-фру-фру-фру-фру».

И дождь, снег уже не пронизывают на холодном жестоком ветру зябкостью сквозь, ощетинившуюся по-гусиному, твою тощую бледную кожу; а приятно намекают, скатываясь блестящими бусинками по розовым щечкам, о счастливых будущих переменах…

Так думал Кузьма Кузьмич Зубов, значившийся в губернии купцом 3-й гильдии. Капитал свой нажил сам: «да тяжкими трудами, да бессонными ночами, да в голоде, да в холоде».

Но ходят слухи, что в молодости Кузьма Кузьмич золотишко мыл незаконно, да не брезговал и разбойничать на большой дороге.

Возмужал, стал торговать с инородцами, в основном на севере енисейских землиц. Но только одно название, что «торговал». Обманывал, грабил, убивал. Оттого и боится теперь без особой надобности дальше застав Енисейска выезжать. А к непогоде ноет, болит заднее его место, раненое тунгусской стрелой.

А, может, и наговаривают. Завидуют. Да пусть Господь Бог ему будет судья…

– Конечно, наговаривают! – в сердцах причитает Зубов, дрожащими руками звеня стеклянным пузырём о хрустальные рюмки, с утра похмеляясь вишнёвой наливочкой, – я первый в округе менеце… немеце…

– Меценат, – помогает собутыльник его, – городской пристав Яшка Потапов.

– Вот, в точности, меценат я! Сто рублёв на церковку батюшке Иоанну жертвовал! Сто рублёв!

– Да уж!

– Нас не взять! Только вот зачем этот Вольф аж из самого Петербурга-то приехал?!

– Ежели из 3-го отделения, то по всей вероятности по делам о неблагонадежности, – Потапов не сводил взгляда с вишнёвой наливки в руках купца.

– А, может, про пожар кто сболтнул? – вслух размышлял Кузьма Кузьмич, – мыслимо ли дело, столько добра казённого сгорело! А вернее всего, что Васенька поклёп на меня начиркал.

– Но кроме вас-то никто в Томск не ездил.

– Нет, друг мой! – Кузьма Кузьмич сощурил хитро правый глаз, – тут хоть дело и казенное, да денежный интерес тоже присутствует. Ты уж мне поверь… давай-ка к столу. Обедать пора! Эй! Пора обедать!

Яшка Потапов кивает, морщится, облизывается, с жадностью глядя, как хозяин дома, не попадая в рюмки, обильно поливает пол спиртным пахучим напитком.

– Иннокентий! Подь-ка сюда, живо! – Кузьма Кузьмич уже уселся за большой обеденный стол. Царапал нервно пухлыми пальцами упитанное брюшко.

Сынишка его, трех лет отроду, добросовестно и старательно, вытягивал из-под лавки за пушистый хвост испуганного кота.

– Иннокентий! Вот ремень сейчас возьму!

Не обращая никакого внимания на грозные окрики отца, «кудахтанья» ладных девок, тучной мамки, и не менее упитанной тещи, всё также пуская слюну, прищуривая по-отцовски правый глаз, упорно тащил к себе бедное животное.

– Распустили! – Кузьма Кузьмич нехотя привстал, – только-то и не было меня три дня дома. Бабы – дуры!!!

Наконец, под оханье и аханье раскрасневшихся девкам, завалившимся от натуги на спины, удалось-таки выволочь из дальнего угла младшенького Зубова, а вместе с ним прицепом ком шерстяных дорожек, и вопящего, неимоверно раскогтившегося кота.

– Распустились, разнуздались, обнаглели! – гневно наговаривал хозяин, – вот будем хлебный корень копать, да якшу пустым кипятком запивать!

Однако ж на столе к полднику, теснясь дружными рядами, стояли аппетитные блюда: ушки с начинкой из четырёх видов мяса; жареная утка; гусь, тетерев под брусничным соусом; калачи, сбитень медовый, строганина из стерляди, нельмы, чира; шаньги, пироги, ватрушки, варенье; и уже пыхтел двухведёрный самовар, а в заварнике томился наивкуснейший благородный цветочный китайский чай.

– — – — – — – — – — —

Модест Францевич остановился в доме покойного отставного солдата Савельева. Оттого, что по совету пристава, приличных гостиниц в городе не было. Впрочем, более удобного расположения и не найти: и до тюремного замка три шага, где, собственно, много дел значилось, и до других официальных мест недалеко, ну, а до управы возил тот самый Яшка в санях.

– Живите тут! – поставил прямо на кровать грязный кожаный чемодан Вольфа пристав.

– Точно жильё бесхозное? – щепетильный до крайности в вопросах независимого и объективного ведения следствия, оглядывал низкий прокопчённый потолок Модест Францевич.

– В точности так, ваше благородие!

– А хозяин точно скончался?

– В точности так! Осенью ушел на охоту и не возвернулся!

– Да не орите вы так! Откуда вы знаете, может, ещё вернется?

– Никак нет! Найденные мною лично фитильное ружьё и лодка, и те обстоятельства, что… в общем, погиб он, солдат, Царствие ему Небесное.

– А…

– Наследников тоже нет, – вытянулся по струнке Потапов.

Домишка, хоть и одноэтажный, и небольшой: с сенями, кухонькой с печкой, и одной комнатой с кроватью, был с виду добротный. Но в первую же ночь выяснилось, что пол очень холодный, потому как фундамент отсутствовал вовсе, сквозило изо всех щелей в бревнах: пеньку вытаскали птицы, мох осыпался местами. Впрочем, когда печь топилась – было тепло; угли прогорали – становилось зябко. Калач замерз на столе так, что разгрызть его утром не представилось возможным.

Дровами и водой обеспечивало исправно тюремное начальство. Обедать и ужинать коллежскому секретарю приходилось в трактирах. Благо, что их в Енисейско было более чем предостаточно.

Когда же, в особенности, приходилось ложиться в кровать, а уж тем более вставать с неё, Модест нервно дрыгал ступнями, ища пальцами ног ледяные шлёпанцы. Морально и психически готовился, да что обманываться, он никогда не бывал готов. Жизнь подлая заставляла. Да надобность собираться на службу. Или иначе выгонят: останешься без жалования, без пенсии, и чего-нибудь ещё этакое там…

– И-и-иха!!! – в точности бесстрашный ковбой со Среднего Запада Фенимора Купера из журнала «Русский телеграф» издавал Модест боевой клич, вскакивая с постели. Вечером наоборот – со стоном забираясь в кровать…

О том, что Яшка Потапов водил закадычную дружбу с Зубовым, а голова управы Аполлон Красиков, напротив – держался крепко Василия Кобылина, Модест Францевич сразу вскрыл «пасьянс». Но решил оставить положение в том неудобном виде, какое сложилось…

Был еще один вариант заселиться в комнату дома вдовы Григорьевой. Но дом тот стоял на отшибе, возле самого леса, а окна выходили на местное кладбище.

Но уж больно Модест страшился волков, медведей и прочих хищников таёжных. до обморока боялся, аж страсть какая, покойников.

Когда был маленьким, нянька напугала сильно, нашептывая зловеще на самое ушко: «придёт ночью покойничек-то, а сам весь синий, синий, и утащит тебя, ежели слушаться не будешь».

– Я же слушаюсь, нянечка!

– А он придет…

– Я же… я же, – малец не раз описывался.

Модест проснулся. И, правда, захотелось до ветру.

За окном мело. За какие-то считанные часы лютые морозы сменили метели. Чёрные низкие тучи, бешено проносившиеся, и казалось, цепляющие верхушки кедров, закрыли всё звёздное небо. И, казалось, что рассвет не наступит никогда. И никогда не растают эти сугробы. И только медведи с синими покойниками будут бродить в вечной мгле…

– — – — – — – — – — —

– А я тебе вот что скажу, Егор! – не надо искать лёгких путей!

– А в чём смысл-то, ваше благородие? – насупился Егор.

– Как в чём?! А в том, что долгий путь продлевает жизнь, а трудности – делают её интереснее…

– Вам-то хорошо! А мне страдать…

– Ну, пойми, Егор! Ты мне здесь, в этом доме нужен. Смотри, как хорошо видны дворы «наших подопечных господ» из твоих окон!

– Но когда эта Спиридониха будет подыхать, – аж всхлипнул Егор, – я, ваше благородие, не пойду дощечки на потолке разбирать!

Вольф пристально всмотрелся в подручного, – про какие «дощечки на потолке» говоришь?

– Про те, Модест Францевич, что надобно будет кому-нибудь вытащить.

– Всё одно не пойму!

– Чего тут понимать? Эта ведьма столько зла мне уже успела сотворить! Дом только трижды загорался! Спаси Христос, повезло мне, что я рядом на дворе был – водой залил.

– Может, случайно? Всякое бывает…

– И вы мне не верите, – тяжело вздохнул Егор, отвернувшись к окну.

– Чего ж, верю. Тебе – верю.

– А ну-ка пойдемте! – встрепенулся Егор.

Вольф из любопытства вышел на крылечко: и правда, бабка Спиридониха, тяжело опираясь на палку, тащилась по двору.

– Эй! – крикнул вслед старухе Егор. Размашисто осенил её крестным знаменем.

Бабуля не поздоровалась, не обернулась, только ускорила шаг.

– Боится, – прошептал, – страсть как боится. А теперь смотрите!

Егор смешно высунул язык в сторону ведьмы. И прикусил его…

– Спаси Христос! – мелко и быстро закрестился Вольф, глядя как старуха, упав на колени, быстро заползла в копну трухлявой соломы…

– — – — – — – — – —

Ветер разбушевался до крайности. Может, той ночью старая ведьма Спиридониха колдовала в своей полусгнившей лачуге, а, может, зимний северный ветер менялся на южный.

Устин пешком вернулся в родной город. Говорят, что деньжат заработал на соляных приисках. Дюже много поистратившись по трактирам, плелся домой. И заблудился в городских пустырях. Экая судьба…

Брёл по колено в снегу. Метель бросала ему в замрёзшее красное лицо целые охапки колючих белых лохмотьев. Пальцы закоченели, не в силах приподнять воротник старенького кафтана.

Упал, наткнувшись случайно на забор. С трудом приподнялся и пополз вдоль ограждения, со всей силы прижимаясь спиной к доскам. Авось повезет и доберётся до чьего-нибудь крылечка…

– Помогите!!! Спасите, ради Христа!!! Эй, люди?!!! – вопил Устин, чувствуя погибель.

Но пурга ревела и бушевала громче, яростнее, требуя человеческую жертву…

– — – — – — – — – — —

Нашли Устина на следующий день уже мёртвого. Окоченел, точно ледышка. По следам видно, полз он всю ночь, да всё вдоль округлого загона, не имеющего ни конца, ни края, ни ворот…

– — – — – — – — – —

– Модест Францевич! Модест Францевич! – пристав аккуратно дёргал за стёганое одеяло.

– Что?! – проснулся, подскочив в кровати секретарь, – что тебе?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.