# Холодный счет

Владимир Григорьевич Колычев

Капитан полиции Севастьян Крюков – личность в Старозаводске известная. Гроза бандитов и поклонник алкоголя, не брезгует он и мелкими любовными интрижками. Одна из них закончилась трагически: после ухода Крюкова несчастную женщину нашли зверски задушенной, с вырванными из ушей сережками. Спустя некоторое время таким же образом погибли еще три женщины. И каждый раз незадолго до смерти все они имели отношения с Севастьяном. Следователь Илья Милованов не сомневается: распутный капитан имеет прямое отношение к кровавой серии. В своих выводах сыщик не допускает и мысли, что настоящий убийца – совсем иной человек…

Еще одна захватывающая история, в которой человеческие чувства проходят жестокие испытания суровыми обстоятельствами. Автор-сила, автор-любовь, автор-ностальгия – по временам, когда миром правили строгие понятия и настоящие мужики.

© Колычев В.Г., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## 1

Пятница, 16 сентября

Свинцовое небо, промозглый ветер, дождь, навевающий тоску. В прокуренном насквозь баре тепло и сухо, высокий статный мужчина в сером плаще поежился, тоска на душе не давала согреться. По спине холодной волной пробежали мурашки, в ногах возникло ощущение тяжести.

За барной стойкой шумно вела себя подвыпившая компания, двое выясняли отношения, схватив друг друга за грудки, остальные подзуживали, бармен что-то сказал, но на него лишь махнули рукой. Алкоголь и адреналин – коктейль гремучий, парни рослые, если драка вспыхнет, то на весь бар. Мужчина в плаще понимал, что задеть может и его, но пугало совсем другое. Севастьяна Крюкова пугал бармен, который с легкой душой наполнит рюмку водкой и с постным видом поставит перед ним. И Севастьян выпьет, повторит. Потом еще и еще. И никакими уговорами его тогда уже не остановить, будет пить, пока не пропадет рефлекс глотания. Остановиться он мог прямо сейчас. Остановиться перед самой барной стойкой, развернуться и пойти домой. Но там его никто не ждет. Любимая женщина порвала с ним окончательно, Ирину не вернуть, она уже с другим. Именно поэтому Севастьян здесь, в этом проклятом баре. Четыре месяца не пил, держался, только он один знал, чего ему это стоило, но Ирина его упорство не оценила и вышла замуж за другого. С лютой тоски душа вывернулась наизнанку и требует совершить зло. И требует, и в кабак ведет, тащит на аркане.

– Еще слово, и я тебе врежу! – процедил сквозь зубы рыжеволосый парень с багровым от перенапряжения лицом.

Высокий, крупный, но нескладный, шея толстая, а плечи непропорционально узкие. Уши маленькие, но мясистые, как будто улитки под огненными прядями волос притаились.

Крюков ощутил себя буревестником, его потянуло в самый эпицентр зарождающегося урагана. Он подошел к стойке, задев плечом толстощекого парня, который весело шлепал по спине своего рыжеволосого дружка, подталкивая его к противнику.

Толстощекий резко развернулся к дерзкому незнакомцу.

– Мужик, ты чего? – зло, возмущенно протянул он.

Если у его приятеля «горели» волосы, то у него – шея. Татуажный огонь под толстовкой пылал, из-под ворота выползали оранжево-красные языки пламени. Вроде бы ничего такого, дань моде, но шея у парня жирная, в складках, потому «огонь» кажется вялым, сморщенным. Вряд ли женщин возбуждала такая акварель, вот и приходилось развлекаться, стравливая друзей между собой.

– Водки! – Севастьян, казалось, не обращал внимания на толстяка.

Он держался спокойно, но был наготове, ожидая удара. Уж лучше пропустить кулаком в челюсть, чем принять водку на грудь. Ввязаться в драку, а там как пойдет, главное, что станет не до выпивки.

– Мужик! – брызгая слюной, взвыл толстощекий.

Крюков неторопливо повернулся к нему, и морально, и физически готовый к драке. Все-таки в момент удара к опасности лучше находиться лицом, а не боком. Пропустить ударную руку мимо себя, поймать ее в захват, взять на прием, Крюков это умел и точно знал, что не оплошает. Эта его внутренняя уверенность передалась противнику, парень угрожающе нахмурил брови, подался вперед, выражая высшую степень агрессии, но ударить так и не решился. А у рыжеволосого зазвонил телефон, он с радостью выдернул из кармана мобильник. Кто-то что-то ему сказал, он с важным видом выслушал и рванул к выходу, увлекая за собой всех своих дружков, в том числе и того, с кем только что бодался.

– Еще увидимся! – процедил толстощекий, усердно делая вид, что интерес к противнику он теряет исключительно из-за форс-мажорных обстоятельств.

В дверях бара рыжеволосый едва не сбил с ног хорошенькую шатенку в коротком светлом платье под плащом, который она расстегивала на ходу.

Крюков кивнул, глядя на молодую женщину, он всего лишь соглашался с тем, что плащ и косынку следовало снять, но незнакомка расценила его жест как приветственный. И загадочно улыбнулась.

– За счет заведения! – Бармен улыбнулся Крюкову так, как будто это он своим решительным поведением отвадил шумную компанию.

Стеклянная стопка с легким стуком опустилась на глянцевую гладь барной стойки, бармен с ловкостью фокусника поднес к ней бутылку, наполнил до краев, не пролив при этом ни капли.

– Не обязательно, – сглотнув слюну и завороженно глядя на стопку, качнул головой Крюков.

– Что не обязательно? – внимательно посмотрев на него, спросил бармен. – За счет заведения?

– И это тоже, – кивнул Крюков, не отрывая глаз от стопки.

Служба в полиции давалась ему нелегко, поначалу гонку за раскрываемость он проигрывал всем, кому только можно, зато выпивать со знанием дела научился быстро. Со временем набрался профессионального опыта, дела пошли в гору, старшего лейтенанта присвоили вовремя, капитана не пришлось долго ждать, а вот с майором не заладилось. Срок вышел, а должность капитанская. И с репутацией проблемы. Спился Севастьян, ни дня без выпивки, хорошо, пьянствовал он тихо, из запоев выходил вовремя, на службу выходил, а, главное, время от времени завязывал. И дела раскрывал, начальство его ценило, до увольнения дело пока не доходило, а вот Ирина роман с водкой ему не простила, ушла. А сегодня сказала, что выходит замуж за другого.

И такая тоска навалилась на Севастьяна, ноги сами повели в бар. И рука уже прилипла к стопке. Осталось только поднять и выпить, это так легко, так просто. Тоска отступит, чувство эйфории вернет душу к жизни… Поднять и выпить, легко и просто…

А завтра все повторится. И послезавтра. А в понедельник Севастьян не выйдет на службу, полковник Брызгалов влепит служебное несоответствие и на этот раз точно представит к увольнению… А может, и не будет ничего. Вдруг завтра Севастьян сможет вернуться к нормальной жизни. Выпьет сегодня, тихо, без приключений домой, сразу ляжет спать, а завтра проснется как стеклышко и даже не вспомнит о вчерашнем. Пока еще сегодняшнем.

Севастьян вздохнул, с горечью насмехаясь над бредовыми надеждами. Уж очень он хорошо знал, что такое запой. Это как цепная реакция, если процесс начнется, то остановится только после полного распада личности на жидкие и твердые отходы ее жизнедеятельности. Но падение на дно выгребной ямы не так уж и страшно. Если утрачен смысл жизни.

Кто-то мягко коснулся плеча, как будто свежий весенний ветерок пронесся, легонько тронув обледенелые ветви зимнего дерева. На столь нежное прикосновение способна только Ирина, оборачиваясь, Севастьян успел дать себе обещание. Если это она, он выльет водку прямо на пол.

Но рядом стояла совсем другая женщина, та самая хорошенькая шатенка, с которой он так бездумно поздоровался кивком. Стройная, элегантная и такая же изящная, как Ирина. И прикосновение такое же легкое и нежное, и запах парфюма волшебный. Стильное каре, золотые серьги с топазами под цвет глаз, сочно накрашенные губы, плечи открыты, на длинной шее чокер из жемчужного бисера, кожа чистая, не совсем уже в тонусе, но наверняка приятная на ощупь. Платье нарядное, но не броское, точно не кичливое, с длинным рукавом. Крюков обратил внимание на обувь. Дождь на улице несильный, но тем не менее капли падают на дороги, на тротуары, взбивая пыль, а туфли у женщины сухие и чистые. Приехала на машине? Почему обувь чистая везде, даже там, где остается грязь от соприкосновения с педалями автомобиля? И плащ, переброшенный через руку, лишь слегка задет дождем. Плащ, который она не оставила в машине, потому что приехала на такси. Или пришла из дома, который находился где-то совсем рядом.

Шатенка смотрела на бармена, Севастьян повернулся к ней, и она, с готовностью перехватив его взгляд, мило улыбнулась. Нежный овал лица, небольшие глаза с опущенными уголками, точеный носик, пухлые губы. Макияж нанесен совсем недавно, помада на губах свежая. Глаза у женщины довольно глубоко посажены, это нисколько не портило ее, но зря она прибегала к теням темных тонов. От этого глаза казались еще глубже посаженными. Но, возможно, такие тени призваны были скрыть круги под глазами. Возможно, шатенка злоупотребляла алкоголем, если так, она умело скрывала свою зависимость. Крюков не заметил нездорового блеска в глазах, губы не подрагивали, пальцы не дрожали, движения спокойные, размеренные.

– Лиза!

Ошеломленный Крюков не сразу сообразил, что женщина знакомилась с ним. Но в нерешительности он пребывал совсем недолго.

– Севастьян!

Он знал жизнь, поэтому постарался избавить себя от ощущения свершившегося чуда. Это бар, и женщины приходят сюда в надежде на удачное знакомство, а порой и в поисках клиентов. Лиза могла оказаться обычной проституткой, но эта мысль не отбила пробудившийся аппетит.

– Посидим? – спросила она, изящно положив руку на барную стойку.

– Посидим, – кивнул он, нерешительно отодвинув от себя наполненную стопку.

И при этом велел налить даме за свой счет. Лиза глянула на него благодарно и как на своего мужчину. Даже незримо потянулась к нему, и он ощутил силу ее притяжения.

– Виски с колой! – заказала она.

Крюков нахмурился. Эйфория, заставившая его отказаться от выпивки, прошла. Сейчас ему требовался тот самый кайф, за которым он сюда и пришел. Если останется с Лизой, то наверняка напьется в хлам. И не факт, что уйдут они вместе. Как бы уползать не пришлось. В одиночку.

Уходить нужно сейчас, понял он. И уходить лучше на белом коне, чем как побитая собака.

– Предлагаю выпить и покурить, – сказал Крюков, пристально и с призывной улыбкой глядя на женщину. – Но сначала приятно устать.

Если Лиза – проститутка, то проблем с ней не должно возникнуть. Если она здесь в поисках одних лишь приключений, шансы на успех уменьшаются, но все же остаются. А если она пошлет его к черту, он повернется и несолоно хлебавши уйдет. Зато водка останется здесь.

– Выпить сразу, а устать и покурить потом, – улыбнулась Лиза, поощрительно глянув на него.

Она, конечно же, все поняла, более того, ответила согласием. Цену не назвала, хотя намек прозвучал.

Лиза взяла свой коктейль, выразительно глянув на Крюкова, он сделал вид, что не заметил приглашения. И даже глаз не скосил на отставленную в сторону стопку.

– Еще не устали? – улыбнулась она, с интересом глядя на него.

– Я уже опьянен. И очарован.

Женщина иронично повела бровью, принимая комплимент. Ясно же, от чьей красоты кружится голова у мужчины.

Она выпила, Крюков расплатился, помог надеть ей плащ, они вышли на улицу. Он указал на свою машину, а она повела его в другую сторону.

Севастьян не ошибся, Лиза жила неподалеку, в соседнем доме, на четвертом этаже. Квартира двухкомнатная, уютная для одинокой женщины, но не для любителей крутого интима. Никаких красных ламп, розовых с ажуром покрывал, картин с голыми женщинами, кружевного белья, разложенного в художественном беспорядке, ничего такого. Обычная квартира ничем не примечательной женщины, на журнальном столике лежала папка-регистратор, из которой выглядывали файлы с документами. На вешалке в прихожей висела куртка на синтепоне, у коврика стояли мокасины на массивной подошве. Лиза вернулась с работы, разулась, сняла куртку, по пути в спальню бросила на журнальный столик задание на выходные.

Торопилась она и сейчас. Снимая с гостя рубашку, она смело смотрела ему в глаза. Но эта выставленная напоказ дерзость, казалось, давалась ей непросто.

– Очень хочется покурить! – сказала она в свое оправдание, толкнув его на кровать.

Покрывало чистое, пахло свежестью стирального кондиционера. И здесь, в спальне, никаких красных фонарей, на спинке стула висел простой бюстгальтер, на трюмо стоял аэрозольный баллончик без крышки, на полу валялась расческа. Торопилась Лиза, собираясь в бар, разделась, бросила бюстгальтер, брызнув на волосы, забыла закрыть лак, уронила расческу.

Бюстгальтер она заметила, смущения не выдала, но, смахнув предмет со спинки стула, вышла из комнаты.

– Я сейчас!

Вернулась она минуты через три, в шелковом халате, как оказалось, на голое тело.

– Или сначала выпьем? – спросила она, загадочно улыбаясь.

– Мне, пожалуйста, двести граммов твоей любви! – сдерживая нетерпение, улыбнулся Крюков.

– Подавать со льдом или с горячим сиропом? – распахнув полы халата, спросила Лиза.

Приметы прошедшего лета еще не сошли с ее роскошного тела, незагорелые места дразнили взгляд и возбуждали фантазии. Высокий бюст, стройные ноги, узкие бедра нерожавшей женщины.

– Сначала погорячей, – кивнул Крюков.

С таинственной улыбкой Джоконды она забралась на него верхом и, вращательным движением бедер оценив силу его желания, блаженно замурлыкала. И коварно улыбнулась. Раз уж он готов к штыковой атаке, можно обойтись без прелюдий, хотя она и не против немного подразнить его не самыми главными, но очень интересными частями тела. Она бы могла, но уже поздно, Севастьян вошел в нее. И когда он прошел пик блаженства, только тогда вспомнил об Ирине, которой вдруг взял да изменил. Подумал без всякого раскаяния и сожаления.

– Теперь можно и покурить, – пробормотала Лиза, откидываясь на спину.

Если Лиза и курила, то иногда, под настроение, по таким вот удачным пятницам, как сегодня. Табаком от нее не пахло, квартира не прокурена.

– Можно, – кивнул Севастьян.

– И выпить.

– Пропущу!

Лиза показала себя горячей штучкой, Севастьян как будто в баньке побывал, только вместо веничка по спине гуляли ее длинные и, надо сказать, острые ногти. И гуляли больно, спина уже начинала гореть. Впрочем, Севастьян и не думал осуждать женщину. Практиковались же когда-то ритуалы самобичевания – в наказание за грехи. А его наказала Лиза – за грешную тягу к водке. Мог бы надраться в хлам, если бы не она.

– Ногти у тебя острые. На кого точишь? – в шутку спросил он.

Обычно акриловые и гелевые ногти не очень острые, но их можно наточить – в том же салоне красоты.

– Да есть один… Ты, наверное, думаешь, что я проститутка? – спросила Лиза.

– Ну, если только по пятницам, в свободное от работы время… Распоряжения у тебя там в папке, не знаю какие.

– Распоряжения. Начальника железнодорожной станции.

– В делопроизводстве работаешь?

– Иногда даже по выходным… – кивнула Лиза. И на всякий случай уточнила: – С бумагами… – А затем, немного подумав, добавила: – И остановить меня некому.

– Жаль, – кивнул Крюков.

– Жаль?

От возмущения Лиза приподнялась на локте, но глянула на него не зло, хотя и с осуждением. Действительно, женщина свободна – радоваться надо, что у нее нет мужчины, а он сожаление выражает. Может, потому что закончен случайный роман?

– Ну, может, я не так выразился, – пожал плечами Крюков.

И невольно глянул на гирлянду из роз, выбитую на животе Лизы. Криминального толкования такая татуировка не имела, просто красивая выписка из каталога тату-мастера. Женщины просто сходят с ума по этим глупостям, как будто не понимают, что мужчины воспринимают их татуировки как клеймо. Само подсознание кричит, что татуировки – это печать проституток, порноактрис и прочих гулящих женщин. Конечно же, это далеко не так, но подсознание – материя тонкая и капризная. Да и за примерами не надо далеко ходить. Взять ту же Лизу, вот где Севастьян с ней познакомился и почему она так легко согласилась переспать с ним? Возможно, это у нее ритуал такой, на каждый уик-энд снимать себе нового мужчину для развлечения. Может, ее вовсе не интересуют постоянные отношения.

– Еще здесь! – заметив, куда он смотрел, саркастически усмехнулась Лиза.

И указала на кружевную подвязку для чулок, выколотую на правом бедре. И в этом случае татуировка высокого качества, но, увы, Лизу она не облагораживала.

– Тебе идет!

Фраза прозвучала неубедительно, и Лиза это заметила.

– Ну, конечно!.. – фыркнула она.

– Не обижайся, – попросил он.

Крюков не собирался связывать с Лизой дальнейшую жизнь, но и ссориться с ней не желал. И настроение портить не хотел – ни себе, ни ей.

– Да не обижаюсь… Просто обидно… Сто лет в баре не была, решила заглянуть, а меня уже в проститутки записали… Ну да, татух по молодости наделала.

– Ты и сейчас молодая.

– Ну, если только по сравнению со старухами… А ты что, в завязке?

– Чуть не развязался.

– Развяжешься.

– Только не сегодня.

– И без меня… – засмеялась она. – Все, давай, гуляй!

– Ты это серьезно? – не поверил ей Севастьян.

С одной стороны, хорошо, что его выгоняют: не готов он к серьезным отношениям. От Ирины нужно сначала отойти, потом уже думать о других женщинах. Но, с другой стороны, обидно. Он же не чемодан, чтобы его выставляли за порог.

– Серьезно! – Лиза остро посмотрела на него. – Ничего у нас не выйдет! И ты сам это знаешь!

– Не знаю.

– Я знаю!.. Все, давай!

Лиза порывисто поднялась и, набросив на себя халат, отправилась в ванную. Севастьян проводил ее взглядом, пожал плечами и также поднялся с постели. Все правильно, не выйдет у них ничего, даже пытаться не нужно. Разные они люди, только одна у них точка соприкосновения, и она уже пройдена, каждый получил свое, можно расходиться.

В бар Крюков заходить не стал, в магазин тоже, спать лег совершенно трезвый.

## 2

Понедельник, 19 сентября

Знакомый дом, знакомая квартира, труп знакомой женщины. Севастьян смотрел на мертвую Лизу и думал о склянке с нашатырным спиртом, он с удовольствием нюхнул бы прямо из пузырька, так, чтобы в мозг навылет. А еще лучше махнуть граммов двести.

Женщина лежала на полу, на животе, голова набок, правое ухо вверх, мочка разорвана, сережки нет. Глаза открыты, на лице застыла гримаса ужаса, рот приоткрыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Голова не покрыта, волосы разметаны, знакомый плащ распахнут настежь, полы откинуты. Плащ мятый, как будто в нем не просто сидели, а прыгали, скомкав и подложив под попу обе полы. И прыгал, возможно, кто-то, а не Лиза. Тот, кто убил ее. Смял плащ, скомкав его в нижней части спины, затем опустил подол, под которым что-то топорщилось. Юбку преступник, похоже, не опустил…

Рядом с телом валялась раскрытая сумочка, косметичка наполовину вынута, краешек носового платка в клеточку выглядывал, расческа угадывается, а кошелька нет, телефона, похоже, тоже. Там же на полу лежал раскрытый пакет с продуктами: батон хлеба, бутылка молока, пачка сосисок. Под обувницей Крюков заметил кольцо, на котором был ключ от квартиры. Видно, Лиза открыла дверь, вынула ключ, переступила порог, в этот момент кто-то и набросился на нее сзади. Ударил, втолкнул в квартиру, возможно, закрыв за собой дверь, повалил на пол и… Но чем преступник ударил жертву, пока не ясно. Может, кулаком по голове. Севастьян ощупал затылок, а ведь прощупывается шишка. И набухнуть она успела, потому что Лиза еще жила какое-то время после удара.

Ножом точно не били: ни порезов на теле, ни следов крови. Скорее всего, Лизу задушили. Но сначала, возможно, изнасиловали. Тело пролежало не один час, в квартире тепло, на щеке, на подбородке оформились трупные пятна, причем синюшно-фиолетового цвета, верный признак смерти от острого кислородного голодания.

Крюков склонился над трупом, осторожно взял за плечо, повернул тело на бок. Голова осталась в прежнем положении, а шея открылась, на ней и синяки от руки, и явный след от удавки. Похоже, преступник сначала душил жертву предплечьем, а потом пустил в ход удавку. Возможно, из шелковой косынки, которую Лиза носила вместо шарфа. Косынки нет, и сережек тоже.

Крюков вернул тело в исходное положение, задрал полы плаща.

– Товарищ капитан, вы что делаете? – возмутился сержант, с которым он прибыл на место.

Следственно-оперативная группа еще только собирается на выезд, а Севастьян уже здесь. Но еще раньше подтянулась патрульно-постовая служба, старший наряда внизу, а его подчиненный здесь, в дверях за порогом, стоит, смотрит на труп. Сержант Веревкин поступил в юридический на заочное отделение, одновременно с этим подал рапорт о переводе в уголовный розыск. Человек профессионально растет, и его возмущение можно понять.

– Ну да, – кивнул, соглашаясь с ним Крюков.

Он опустил подол, достал из кармана новые резиновые перчатки, надел их, только тогда повторил действие.

– Товарищ капитан! – Веревкин перешел на откровенно угрожающий тон.

Но Крюкова остановить не смог и осмотреть юбку не помешал. Осмотреть задранную юбку и спущенные под ней колготки. Крови не видно, следов физиологической жидкости тоже, или за отсутствием таковой, или вытекло совсем немного и засохло, бесследно исчезнув. А вот свежие синяки под юбкой Крюков заметил. Прижизненные синяки, а не трупные пятна. Если преступник насиловал, то начал, когда молодая женщина была жива, а вот продолжить мог, когда умерла.

– Товарищ капитан!

Веревкин переступил порог, схватил Крюкова за плечо, рванул на себя. Но его рука оказалась в жестком захвате, а затем за спиной.

– Сержант, ты очумел?

– А зачем вы под плащ лезете? – Веревкин кривился от боли, но голова не включалась.

– Убедиться надо было. В том, что ты правильно выбрал профессию.

С одной стороны, все правильно, Севастьян всего лишь оперуполномоченный уголовного розыска, а трупом должен заниматься судмедэксперт – под чутким руководством следователя. Но, похоже, Веревкина больше волновал вопрос морали. Парень стал жертвой разыгравшихся гормонов. Молодой он, женским вниманием не избалован, вот и перемкнуло. В свои тридцать восемь лет Севастьян давно уже должен ходить в майорах, а то и в полковниках. Да, не сложилось, алкоголь поставил крест на карьере, но это же не значит, что капитан Крюков – извращенец. Разве он когда-то давал повод так о себе думать?

– Да правильно выбрал, – нахмурился парень.

– Давай-ка завтра утром к психиатру. Попробуй на здоровую голову. Пусть врач решает, правильно или неправильно.

– А если нет? – насупился сержант.

– Все, давай!

Крюков не стал грозить, пророчить парню судьбу вечного сержанта патрульно-постовой службы, просто развернул его к себе спиной и вытолкал за порог. Только идиотов ему здесь не хватало.

Веревкин ушел, Крюков глянул на часы. Двадцать три часа сорок две минуты, а Лиза возвращалась с работы в районе шести вечера. Тело пролежало на месте преступления не менее пяти часов. В прихожей тепло, трупные пятна и на лице уже обозначились, и особенно на шее. Синяки от удушения руками прижизненные, а след от удавки уже посмертный.

Крюков представил себя на месте душителя, вот он хватает жертву за шею сзади, блокировать возможно только одну руку, а вторую Лиза поднимает, перекидывает через голову и ногтями впивается в шею. А ногти у нее острые, уж кому, как не ему, знать об этом. Царапины на спине до сих пор саднят. Трое суток прошло, вряд ли под ногтями Лизы остался его эпителий. Впрочем, переживать нечего, у него дежурство, он все время у людей на глазах, алиби ему, если вдруг возникнет необходимость, предоставят. А необходимость возникнуть может.

Севастьян задумался. Преступник начал с того, что ударил Лизу кулаком в затылок, возможно, вырубил ее. Или как минимум лишил возможности сопротивляться. Тогда она не могла его поцарапать. А преступник, пользуясь беспомощностью жертвы, придушил ее рукой, уложил на живот, задрал подол, стянул колготки, вторгся в запретное пространство, еще и косынку с шеи сорвал. Возможно, Лиза к этому времени была уже мертва. Удавкой убийца мог душить уже мертвое тело…

На лестничной площадке за приоткрытой дверью послышался шум, топот, шарканье ног, приглушенные голоса. Следователь Милованов что-то кому-то тихо сказал. Илья Данилович – типичный флегматик, спокойный, уравновешенный, обстоятельный, нешумный. Севастьян не помнил, чтобы Милованов когда-нибудь повышал голос.

Крюков не стал ждать, когда его попросят из квартиры, вышел сам. Посмотрел на комитетского следователя, поздоровался. С криминалистом Королевым он уже виделся, а Милованов все дежурство провел в своем отделе, возможно, уже и дома побывал, из теплой постели на убийство выдернули.

– Что скажешь, Севастьян Семенович? – кивнув в ответ на приветствие, благодушно спросил Милованов.

Ситуация к шуткам не располагала, ничего забавного в появлении Крюкова следователь не видел, но взгляд его все равно светился иронией. Мягкой, безобидной, но иронией. Впрочем, Севастьяну не впервой общаться с Миловановым, он уже привык к его манере общения и к его мягкой, располагающей к общению внешности. Правильные черты лица, умный взгляд, прямой нос, сильный волевой подбородок. Ростом немного выше среднего, худощавый, стройный. Милованов не пытался казаться больше, чем он есть, не задирал голову, не выпрямлял спину, расправляя плечи, но с осанкой у него полный порядок, и шаг у него ровный, твердый. И степенность в каждом движении. А еще спортом он занимался, быстро бегал, больно бил.

Тридцать девять лет Милованову, но ни морщинки на лице, волосы прямые, густые, если не сказать пышные, благородная седина в них. И одет с изыском, не особо бросающимся в глаза. Полупальто застегнуто на все пуговицы, зауженные брюки наглажены, туфли блестят. И лицо, как обычно, гладко выбрито. А вот одеколоном от него не пахло, ни дорогим, ни дешевым.

– Изнасилование и убийство. Через удушение.

Следователь кивнул, как будто соглашаясь с версией, переступил порог, глянул на труп. Ни одна черточка не дрогнула на его лице, но это и неудивительно. За двадцать лет службы столько всего перевидал.

– Думаешь, изнасилование?

Севастьян и не понял, к кому обращался Милованов, или к нему, или к самому себе.

– Убийство, изнасилование, ограбление. Синяки на внешней стороне бедер. Кошелька, похоже, нет, телефона, сережки с мясом вырваны.

– Разберемся… Васильков задерживается, не знаю, когда будет, – как обычно, тихо проговорил Милованов, вынимая из кармана резиновые перчатки.

Крюков кивнул, глядя на следователя. С таким огромным опытом работы он запросто мог провести первичный осмотр тела и без судмедэксперта. И осмотреть, и сделать правильные выводы.

– А натоптали! – цокнул языком появившийся криминалист.

Вряд ли преступник заходил в квартиру, расправился с жертвой в прихожей, там же ограбил ее и ушел. На улице сыро, на полу отпечатки рифленых подошв. Севастьян хотя бы догадался надеть бахилы, а старший наряда даже ноги не догадался вытереть, прежде чем войти в квартиру.

– С ногтей срезы надо снять, – сказал Крюков, собираясь уходить.

Тесно в прихожей для трупа, следователя и криминалиста, да и курить очень хотелось. И соседку с верхнего этажа опросить нужно. Женщина вызвала полицию, а сама ушла к себе. Придется горе идти к Магомету.

Но сначала Севастьян позвонил в дверь ближайшей квартиры.

Лестничная площадка на четыре квартиры, с девятой по двенадцатую, никаких тамбурных дверей и перегородок. Дом пятиэтажный, лифта нет, только лестница, по ней преступник и мог подняться вслед за Лизой. А мог выйти к ней из соседней квартиры.

Дверь открылась почти сразу, выглянул мужчина средних лет с копной волос на голове. На уровне ушей волосы подстрижены под ноль, а выше «сеновал». Но волосы чистые, и пышные гусарские усы тоже после мытья. Голые виски, щегольские усы – странное какое-то сочетание. Глаза маленькие, навыкате, лицо широкое, но будто подрубленное снизу, щеки полные. Севастьян поймал себя на мысли, что на него смотрит краб с гусарскими усами, которые усиливали нелепость образа и вызывали определенные подозрения. Гусарские усы – это претензия на буйный нрав. Может, гусар этот проходу Лизе не давал и в конце концов убил ее. Говорила же она, что точит на кого-то когти. Вроде как в шутку говорила, но вдруг всерьез?

– Капитан полиции Крюков, – представился Севастьян.

– И что? – Мужчина смотрел на него, не мигая.

Смотрел и не узнавал Севастьяна, а ведь он мог видеть его в прошлую пятницу. Видеть, как он уходил от Лизы, глазок в двери есть.

– Соседку свою давно видели?

– Соседку?.. А что с Лизой?

– Почему с ней должно что-то быть? И почему с Лизой?

– А дверь почему открыта? – «Гусар» выразительно смотрел на соседнюю квартиру.

– Документы можно?

– Да, конечно…

Мужчина закрыл дверь, не запирая ее, принес паспорт, подал Крюкову.

– А случилось что?

Севастьян не торопился отвечать на вопрос, он изучал паспорт.

Долгов Петр Борисович, зарегистрирован в городе Старозаводске, улица Красина, дом пятьдесят восемь, квартира девять, зарегистрирован брак с Холодовой Ольгой Павловной. Действительно, сосед покойной. Женатый сосед.

– С чего вы взяли, что должно что-то случиться?

– Машина там с мигалками у подъезда стоит…

– А вы душ принимали, Петр Борисович? – окинув мужчину въедливым взглядом, спросил Крюков.

Волосы на голове чистые, даже запах шампуня улавливается. В довесок к легкому пивному перегару. Щеки гладко выбриты. И рубашка, и футболка под ней чистые, но не глаженые. Треники тоже после стирки, но такие убогие, в латках, материя выцветшая. Воротник рубахи почему-то поднят. Возможно, этим нехитрым приемом Долгов пытался визуально увеличить охват своей шеи.

– Ну да, принимал. После работы пришел, сразу в душ. Не понимаю, что здесь такого?

– А где вы работаете?

– На металлургическом заводе. Рабочий класс, так сказать.

– А в каком цеху?

– Горячий цех. Элита рабочего класса! – просиял Долгов.

– А с работы вы когда вернулись?

– Смена у нас в семнадцать ноль-ноль закончилась, пока то-се…

– Горячий цех – это душ после работы, я правильно понимаю?

– Это обязательно…

– Вы принимали душ после работы?

– Принимал… – занервничал Долгов. – Так, по-быстрому…

– А дома еще раз под душ пошли?

– Говорю же, на работе по-быстрому, все не смыл, а дома хорошенько помылся…

– Жена ваша дома? – спросил Крюков, кивком указав на приоткрытую дверь.

Не видел он, чтобы кто-то выглядывал из квартиры.

– Жена?! А зачем вам моя жена? – Долгов странно глянул на Крюкова, как будто тот имел на нее виды.

– Может, ваша жена что-то может сказать?

– На смене жена, диспетчер она в горэлектросети, смена у нее, с утра до утра…

– Вы так и не ответили, когда вернулись с работы?

– В районе шести.

– Вы уже были дома, когда ваша соседка вернулась?

– Ну, может, и был.

– Не слышали ничего подозрительного, не видели?

– Не видел. И не слышал… Музыка у меня играла. Я обычно прихожу, колонку включаю, шансон в основном…

– А душ когда принимали?

– Дался вам этот душ!.. – фыркнул Долгов. – Ну недавно, спать собирался. На ночь душ принял, что, нельзя?

– Выпили пива под музыку и спать?

– А я что, не имею права пивка дернуть?

– Имеете, а что, пиво есть, жены нет, а рядом холостая соседка очень даже ничего, – усмехнулся Крюков.

– Ну да, очень даже…

– Вы же не в этой рубахе к ней собирались?

Долгов и понять ничего не успел, а Севастьян уже протянул руку, зацепил пальцами ворот рубахи, оттянул. В глаза бросилась царапина на шее.

Долгов попятился, закрывая за собой дверь, но Севастьян подставил ногу.

– Откуда у вас царапина на шее? – спросил он.

– На работе, за проволоку зацепился, – побледнев, соврал он.

– А, может, это Лиза вас поцарапала?

– Лиза?! Ну что вы!.. Проволока это, обычная проволока!

– Зачем вы принимали душ, гражданин Долгов?

– Я же говорил… Ну, хорошо! Только вы жене ничего не говорите!.. Да, я собирался к Лизе!.. – выдохнул мужчина.

И поднял руку, как будто собирался перекреститься.

– В таких трениках? Ими только полы мыть!

– А вот не надо рабочий класс оскорблять! Мы живем бедно, чем богаты, тем и рады, и не надо нас бедностью попрекать! – расправил плечи мужчина.

– Вас не попрекают, гражданин Долгов. Вас подозревают в убийстве гражданки… – Севастьян запнулся.

Он переспал с Лизой, но узнал только ее имя, но не фамилию. И женщина, звонившая в полицию, фамилию жертвы не называла, а в сумочку к покойной Севастьян не заглядывал.

– Вас подозревают в убийстве, гражданин Долгов.

– А-а, крайнего нашли!

– Пять часов прошло с тех пор, как погибла ваша соседка, а вы ни слухом, ни духом. Другая ваша соседка труп обнаружила, шумно у вас тут за дверью было, а вы ничего не слышали?

– Не знаю, не слышал! – Долгов демонстративно отвел взгляд в сторону.

– Где ваша одежда, в которой вы возвращались с работы?

– Здесь! – Мужчина распахнул дверь, указывая на шкаф для одежды. – Хотите – смотрите!

Севастьян кивнул. Лизу задушили бескровно, но половой акт не мог не оставить следов на одежде, на брюках в частности. А еще царапина на шее. С покойной состригут ногти, соскребут эпителий, Долгову не отвертеться, если экспертиза покажет на него. Сам же сказал, что в момент убийства находился дома. Причем один, без жены.