# Самурай

Сюсаку Эндо

Исторический роман признанного классика японской литературы Сюсаку Эндо рассказывает о Японии XVII века, о временах самураев и междоусобиц.

Самурая Ракуэмона Хасэкуру отправляют вместе с соотечественниками в Новую Испанию (Мексику) для установления торговых отношений. Все ли переживут плавание? Как христиане отнесутся к японцам?

Shusaku Endo

The Samurai (Samurai)


Copyright © 1980, The Heirs of Shusaku Endo All rights reserved.


Перевод с японского Сергея Логачева


© Логачев С., перевод на русский язык, примечания, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Глава 1

Падал снег.

К вечеру, когда потемнело небо, проливавшее хилый свет на каменистые берега речушки, вдруг наступила тишина. Редкие снежные хлопья кружились в воздухе.

Самурай и его слуги заготавливали хворост. Снег запорошил их простую одежду, падал на лицо и руки и сразу таял, как бы напоминая о бренности бытия. Люди молча стучали топорами, а снег, не обращая на них внимания, начал затягивать в свою круговерть окрестности. Сумерки, смешиваясь со снегом, захватывали новое пространство; все, что еще оставалось в границах видимости, затянула серая пелена.

Наконец Самурай и его люди закончили работу и взвалили на плечи вязанки хвороста. Приближалась зима – надо запасаться дровами. Вытянувшись в цепочку, как муравьи, люди возвращались в долину берегом речушки. Снег падал им на лица.

В глубине долины, в окружении холмов, поросших увядшей растительностью, стояли три деревни. Все жилые постройки в них были поставлены так, чтобы холмы оставались за спиной, а фасады смотрели на поля. Благодаря такому расположению можно прямо из дома издали увидеть незнакомца, появись он в долине. Стоящие в ряд, будто придавленные к земле хижины с крытыми соломой крышами. В каждой под потолком устроен сплетенный из бамбука навес, где сушатся хворост и трава. В хижинах темно и воняет, как в хлеву.

Самураю было известно все, что делается в трех деревнях. Когда умер его отец, князь пожаловал семье эти деревни и земли как наследство. Теперь Самурай, как старший сын, должен по первому приказу собирать своих крестьян на работы, а в случае войны без промедления привести отряд в распоряжение своего военного начальника господина Исиды.

Жилище Самурая выглядело получше хижин, где жили его крестьяне, хотя являло собой всего лишь несколько крытых соломой строений. От крестьянского подворья оно отличалось наличием нескольких амбаров и большой конюшни. Все это хозяйство окружал земляной вал. Правда, в сражении такой вал вряд ли бы помог. На возвышающейся над долиной с севера горе сохранились остатки крепости, принадлежавшей прежнему хозяину здешних мест, который был разбит войском князя. Теперь, когда военная смута в Японии закончилась и князь стал самым могущественным даймё[1] в Митиноку[2], род Самурая в таких сооружениях не нуждался. Несмотря на разницу в положении, Самурай работал в поле наравне со слугами, выжигал с ними в горах уголь. А его жена вместе с другими женщинами ухаживала за коровами и лошадьми. Три деревни обязаны платить князю подать: шестьдесят пять канов[3] – шестьдесят с заливных полей и пять с суходольных.

Временами налетал ветер, поднималась вьюга. За Самураем и его людьми по дороге тянулась длинная цепочка следов. Никто не трепал языком, шли в безмолвии, как послушные быки. Подойдя к деревянному мостику, нареченному местными жителями Мостом двух криптомерий, Самурай увидел застывшего как изваяние Ёдзо. Как у всех остальных, волосы Ёдзо припорошил снег.

– Ваш дядя изволили прибыть.

Самурай кивнул, снял с плеч вязанку и положил к ногам Ёдзо. Самурай походил на живших в этом краю крестьян: те же глубоко посаженные глаза, скуластое лицо, и пахло от него тем же – землей. Так же немногословен и скуп на эмоции. Визиты престарелого дяди вызывали у него тяжелое чувство. После смерти отца к Самураю по праву старшего сына перешел контроль над главной ветвью рода Хасэкура, однако по всем делам он все еще советовался с дядей, который вместе с отцом Самурая участвовал в нескольких походах в составе княжеского войска. В детской памяти Самурая осталась картина: дядя с красным от выпитого сакэ лицом, греясь у очага, устроенного в полу, говорил ему:

– Року, погляди-ка! – И показывал темный шрам на бедре.

Это был след от пулевой раны, которую дядя получил в сражении с войском клана Асина при Суриагэхаре. Он очень ею гордился. Но в последние четыре-пять лет дядя заметно сдал и всякий раз, появляясь в доме Самурая, начинал за чашечкой саке жаловаться на жизнь. И излив душу, уходил, волоча покалеченную правую ногу.

Оставив слуг, Самурай стал подниматься по тропинке к дому. В просторном сером небе плавали снежинки; дом, амбар и другие постройки вырастали перед ним, своими темными очертаниями напоминая крепость. Из конюшни пахнуло соломой вперемешку с навозом, лошади, услышав шаги хозяина, били копытами. У входа в дом Самурай тщательно отряхнул прилипший к одежде снег. Войдя, он увидел у очага дядю. Тот грел руки у огня, вытянув больную ногу. Рядом в почтительной позе застыл старший сын Самурая, которому скоро должно было исполниться двенадцать.

– А‑а, это ты, Року? – Дядя зашелся в кашле – видно, вдохнул дым из очага.

При виде отца Кандзабуро понял, что спасен, и, поклонившись, убежал на кухню. Дым из очага спиралью поднимался к закопченному потолку по свисавшему сверху длинному шесту с крюком, за который, когда возникала потребность в горячей воде, цепляли чайник. На этом самом месте при отце и теперь при его старшем сыне решались самые разные вопросы, улаживались распри и споры между жителями близлежащих деревень.

– Я был в Нунодзаве, видел господина Исиду. – Дядя снова закашлялся. – По поводу земель в Курокаве… Господин Исида сказал, что от замка ответа еще нет.

Не говоря ни слова, Самурай ломал сложенные возле очага сухие ветки. Их треск помогал ему сносить нытье дяди. Самурай молчал не потому, что ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Просто этот пропахший землей человек не привык выставлять напоказ свои эмоции и терпеть не мог действовать против чьей-то воли. Но еще больше его удручали разговоры о прошлом, которое все никак не давало дяде покоя.

Одиннадцать лет назад князь построил новый замок с посадом и занялся распределением владений среди своих вассалов. Семье Самурая вместо земель в Курокаве, где она жила несколько поколений, выделили эту долину с тремя деревнями. Переселение на эти земли, куда более скудные, чем те, которыми семья владела прежде, укладывалось в план князя по развитию неосвоенных территорий, но у отца Самурая было свое объяснение причин, почему пришлось перебираться на новое место. После того как светлейший кампаку Хидэёси[4] подчинил себе князя, недовольные этим кланы, прежде всего Касаи и Одзаки, подняли мятеж, к которому присоединились несколько дальних родственников семьи Самурая. Мятежников разбили, отец дал им убежище и позволил скрыться, а князь это запомнил и, наверное, поэтому вместо Курокавы задвинул семью на неудобья. Так считал отец Самурая.

Ветки трещали в очаге, как будто жалуясь на несправедливую судьбу. Прямо как отец и дядя. Дверь кухни отодвинулась в сторону, и жена Самурая, Рику, поставила перед мужем и дядей саке и суп мисо[5] в посуде из высушенных листьев магнолии. По виду дяди и мужа, продолжавшего молча ломать ветки, она поняла, что и сегодня разговор идет все на ту же тему.

– Эй, Рику! – Дядя повернулся к ней. – Придется и дальше жить в этой замшелости.

Замшелость… Местное словцо, которым называли дикие, неосвоенные земли. Каменистая речушка, скудные поля, с которых снимали немного риса, а так только гречиху, просо и редьку. Кроме того, зима в долину приходила раньше, чем в те места, где семья Самурая обитала прежде, и была намного холоднее. Все вокруг – холмы, лес – укутывало белоснежное покрывало; укрывшись в своих темных жилищах, обитатели долины долгими ночами прислушивались, как ветер скребет по крышам, и ждали наступления весны.

– Эх! Будь сейчас война, мы бы показали, на что способны, и за заслуги бы нам воздалось, – растирая худые колени, проворчал дядя.

Но времена, когда князь ходил в военные походы, давно прошли. Хотя с западными провинциями было еще не все ясно, восток уже подчинился власти Токугавы[6], и теперь даже Его Светлости, первому даймё в Митиноку, не было дано права самовольно распоряжаться находившимся под его началом войском.

Теперь Самурай ломал ветки вместе с женой. Под треск веток они терпеливо слушали дядю, пытавшегося с помощью саке и разглагольствований о своих подвигах скрыть собственную неприкаянность и недовольство жизнью. Они слышали его хвастливые рассказы и нытье много раз и стали воспринимать эту заплесневелую жвачку как нечто, без чего старики не могут обходиться.

Уже среди ночи Самурай послал двух слуг проводить дядю. В раздвинутую дверь были видны разрывы в облаках, подсвеченных таинственным лунным светом. Снег прекратился. Собака лаяла, пока фигура дяди не скрылась из виду.

В долине больше войны боялись голода. Еще были живы старики, хорошо помнившие, сколько бед принесли холода и непогода, случившиеся в этих местах много лет назад.

Зима в том году выдалась на удивление мягкая и больше походила на весну: горы на северо-западе постоянно затягивала туманная дымка, за которой их было едва видно. Но в сезон дождей, начавшийся в конце весны, с неба лило не переставая, и даже с наступлением лета утром и вечером было так холодно, что не разденешься. На полях ничего не росло, многие посевы погибли.

Есть стало нечего. Приходилось питаться корешками лиан, которые обитатели долины выкапывали в горах, рисовыми отрубями, соломой и бобами, заготовленными на корм скоту. Когда и это кончилось, стали забивать лошадей – что может быть дороже для крестьянина? – и собак; ели кору и траву, чтобы заглушить голод. А когда все съели подчистую, крестьяне побросали хозяйство и разбрелись из деревень кто куда в надежде отыскать хоть что-то съестное. В пути люди падали от голода, родня и близкие ничем не могли им помочь и оставляли умирать. Трупы пожирали бродячие собаки, клевали вороны.

С тех пор как семья Самурая поселилась в этих местах, такой страшный голод не повторялся, но отец все равно приказал крестьянам собирать в мешки каштаны, желуди, осыпавшееся просо и закладывать на хранение на устроенные под крышей настилы. И теперь, видя в каждом хозяйстве мешки с припасами, Самурай вспоминал не нудного дядю, а тихого, немногословного отца, оказавшегося сообразительнее брата.

Но даже отец не мог скрыть грусть, вспоминая о плодородных землях, доставшихся семье от предков:

– В Курокаве и в голодные годы можно было жить.

Там, на равнине, можно было снять много зерна, было бы желание приложить руки. А на здешних тощих почвах вырастали только гречиха, просо да редька, но и их на каждый день не хватало, потому что со скудного урожая надо было еще заплатить подать князю. В доме Самурая случались дни, когда в вареный рис или просо приходилось добавлять ботву редьки. А крестьяне ели даже дикий лук.

Однако, несмотря на сетования отца и дяди, неприязненных чувств к этой скудной земле у Самурая не было. Здесь его территория, он получил ее от отца как старший сын и вместе со своими крестьянами, такими же широкоскулыми, с глубоко посаженными глазами, молча трудился, как вол, с раннего утра до самой ночи. И у него с ними не было ни ссор, ни споров. Они возделывали худородные поля и исправно платили подати, даже если для этого приходилось недоедать. Разговаривая с крестьянами, Самурай забывал о том, что его с ними разделяло, и ощущал соединявшие их тесные узы. Единственным своим достоинством он считал умение терпеть. Впрочем, крестьяне были еще безропотнее и терпеливее.

Иногда Самурай, взяв с собой старшего сына Кан-дзабуро, взбирался на низкую гору, возвышавшуюся к северу от их усадьбы. Там сохранились поросшие бурьяном развалины крепости, выстроенной самураем, который прежде владел этими землями. Во рву, скрытом в зарослях кустарника, среди засыпанных опавшей листвой остатков земляных укреплений можно было отыскать обгоревшие зернышки риса, разбитую чашку. С открытой всем ветрам вершины они смотрели на долину, на деревни. Унылая, печальная земля. Крестьянские хижины будто старались к ней прижаться.

– Это… это моя земля, – шептал про себя Самурай. Если больше не случится война, он проживет здесь всю жизнь, как отец. А когда умрет, земля перейдет по наследству к старшему сыну, и тот, наверное, проживет свою жизнь так же. И они никогда не покинут эту землю.

Еще Самурай вместе с Ёдзо ходил ловить рыбу в озерце у подножия той же горы. Заросший густым тростником водоем облюбовала стая коричневых уток, которые садились на болото поздней осенью. К уткам присоединялись три или четыре длинношеие белоснежные птицы – лебеди, прилетавшие из-за моря, из далеких краев, где царят холода. Когда наступала весна, перелетные птицы, хлопая большими крыльями, взмывали в небо над долиной и улетали. И каждый раз провожавшему взглядом птиц Самураю вдруг приходила в голову мысль, что им знакомы страны, в которых ему никогда не суждено побывать. Но он им не завидовал.

Господин Исида вызвал к себе Самурая. Ему надлежало прибыть в Нунодзаву для разговора.

Когда-то семьи господина Исиды и нынешнего князя враждовали между собой, но нынешний глава рода Исида стал одним из наиболее приближенных к Его Светлости сановников.

Взяв с собой Ёдзо, Самурай рано утром покинул долину и ближе к полудню уже был в Нунодзаве. Шел холодный дождь. По воде, заполнявшей ров вокруг резиденции господина Исиды, которая была еще обнесена стеной из камня, расходились и исчезали бесчисленные круги от падавших с неба ледяных струй. Едва Самурай успел перевести дух в комнате для посетителей, как вошел господин Исида. Приземистый и кругленький, в парадной накидке-хаори и с улыбкой на лице, он справился у Самурая, сидевшего в почтительной позе, опершись ладонями о покрытый черным лаком деревянный пол, о здоровье дяди.

– Вчера он опять сетовал здесь на жизнь, – живо улыбнулся господин Исида.

Самурай смущенно поклонился. Всякий раз, когда отец и дядя обращались с прошением вернуть им земли в Курокаве, господин Исида передавал их петиции в замок князя. А недавно Самурай услышал от господина Исиды, что петиции от просителей поступают в замок валом и лежат без движения в Высшем совете. Князь обычно оставляет их без ответа, за исключением каких-то особых случаев.

– Он старый человек. Понимаю его настроение, но… – Улыбка вдруг пропала с лица господина Исиды. – Войны кончились. Найфу[7] сейчас сосредоточен на Осаке[8], и Его Светлость следует этой линии.

Голос господина Исиды стал громче. «Неужели, – подумал Самурай, – он призвал меня, только чтобы высказать это? Хотел сказать, что от этих петиций никакого толка?»

Грусть сжала грудь Самурая – его точно холодной водой окатили. Сам он уже успел привязаться к долине, но разве можно вот так сразу выбросить из памяти землю, политую по€том предков, где живет их память? Теперь, когда господин Исида ясно сказал, что от нее надо отказаться, у Самурая перед глазами встало полное грусти лицо покойного отца. И раздосадованного дяди – тоже.

– Трудно это, конечно, но надо как-то ему объяснить. Времена-то меняются. Никак не может уразуметь старик.

Господин Исида с сожалением посмотрел на опустившего голову Самурая и продолжил:

– Пойми, Высший совет не только вашей семье отказывает. Многие мэсидаси[9] просят вернуть старые земли, и у старейшин Высшего совета это вызывает головную боль. Но стоит уступить одному, потом другому, как разрушится весь установленный порядок.

Самурай сидел, склонив голову и положив руки на колени, и слушал речь господина Исиды.

– Но сегодня я позвал тебя по другому делу. – Господин Исида неожиданно сменил тему – ему явно не хотелось продолжать разговор о землях в Курокаве. – Я жду указаний в самое ближайшее время. Возможно, они будут касаться тебя. Так что будь готов.

Самурай недоумевал: почему возник этот разговор и к чему такая спешка? Немного погодя он поклонился в знак прощания и стал пятиться к двери, но господин Исида остановил его: «Погоди!» – и стал рассказывать, как кипит жизнь в Эдо[10]. В прошлом году все даймё получили приказ принять участие в строительстве и обустройстве замка сёгуна в Эдо. Князь тоже взял на себя часть работ, и теперь высшие сановники – господин Исида, господин Ватари и господин Сираиси – постоянно ездят в Эдо, сменяя друг друга.

– В Эдо прямо идет охота на христиан. Я сколько раз видел, как их там возят по городу перед казнью.

Самураю было известно, что найфу, отец нынешнего сёгуна, своим указом запретил распространение христианского учения во всех владениях, находящихся под властью бакуфу[11]. Преследуемые за веру бегут в западные и северо-восточные районы, где пока нет такого запрета. Самураю не раз приходилось слышать, что христиане работают на золотых приисках во владениях князя.

Осужденных, которых видел господин Исида, везли по улицам к месту казни на ломовых лошадях, украшенных флажками из полосок резаной бумаги. Приговоренные к смерти люди спокойно переговаривались с глазевшими на них зеваками – казалось, они не испытывали страха перед смертью.

– Там были и южные варвары[12] – падре. Ты видел когда-нибудь христиан или падре?

– Ни разу.

Самурай слушал рассказ господина Исиды о христианах безучастно. Они, да и само христианство, его не интересовали. Все это не имело никакого отношения к заснеженной долине, где он жил. Ее обитатели жили и умирали, так ни разу не увидев бежавших из Эдо обращенных в Христову веру.

– Дождь на улице. Как ты обратно-то?

Господин Исида был по-отечески добр и заботлив. Выйдя из дома, Самурай облачился в раскисшую под дождем соломенную накидку. Ёдзо покорно дожидался его, как собака хозяина. Слуга был на три года старше Самурая, он с рождения рос в хозяйском доме, выполнял всю домашнюю работу. Оседлав лошадь, Самурай представил себе ночную долину, куда он возвращался. Снег, выпавший несколько дней назад, покрылся ледяной коркой и всплывает во мраке белесым покрывалом; дома крестьян тихие, словно вымершие. И только жена и другие домочадцы не спят и поджидают его у очага. Услышав его шаги, залают собаки, в пахнущей прелой соломой конюшне проснутся лошади и начнут переступать ногами.

В тюрьме, где сидел Проповедник, стоял тошнотворный запах гнилой соломы. Смешиваясь с запахом человеческих тел и мочи обращенных, сидевших здесь до него, временами он становился невыносимым. Со вчерашнего дня Проповедник высчитывал, сколько у него шансов избежать казни и выбраться из этого узилища. Он раздумывал об этом совершенно спокойно, как купец, наблюдавший за тем, какая из наполненных золотым песком чаш весов перевесит. Спастись можно только при одном условии: если он будет полезен правителям этой страны. До того как оказаться в тюрьме, он несколько раз был переводчиком, когда приезжали посольства из Манилы. Никто из остававшихся в Эдо проповедников не знал японский язык так, как он. Если алчные японцы хотят и дальше торговать с Манилой и Новой Испанией[13], расположенной по ту сторону Великого океана, не стоит пренебрегать им – ведь он может выступать посредником на переговорах. «Вседержитель, я готов принять смерть, если на то будет воля Твоя! – Проповедник горделиво, как сокол, вскинул голову. – Но Ты один знаешь, что я необходим Японской церкви!»

Да! Он нужен Господу, так же как и властителям этой страны. Проповедник торжествующе улыбнулся. Он был уверен в своих силах. Как глава общины ордена францисканцев в Эдо, Проповедник полагал, что провал миссионерской деятельности в Японии связан с просчетами иезуитов, противопоставляющих себя его ордену. Иезуитские священники привыкли лезть в политику во всяких мелочах, но по-настоящему в политике они не разбирались. За шесть десятков лет трудов на ниве обращения людей к Христу иезуиты прибрали к рукам административную и судебную власть в Нагасаки, что встревожило правителей Японии, посеяло семена сомнений и подозрений.

– Будь я епископом, не вел бы себя так глупо. Окажись я на его месте…

От этой потаенной мысли Проповедник покраснел, словно девушка. Он заметил, что душа его еще не избавилась от мирских амбиций и тщеславных помыслов. Они по-прежнему живы – просто изменили форму. И конечно же, в его желании сделаться епископом, которому Святой престол доверил бы всю миссионерскую деятельность в Японии, была немалая доля личного честолюбия.

Отец Проповедника был влиятельным человеком – членом Городского совета Севильи, один из предков – генерал-губернатором Панамы. Значился в их роде и Великий инквизитор. Дед участвовал в завоевании Вест-Индии. Прибыв в Японию, миссионер, в жилах которого текла кровь поднаторевших в политике предков, обнаружил, что способностями и талантом отличается от обычных священников. И еще он понял, что даже на службе у найфу и сёгуна у него хватит изворотливости и убедительности, чтобы завоевать расположение лукавых и коварных вождей, не пресмыкаясь перед ними.

К сожалению, интриги иезуитов пока не позволили Проповеднику в полной мере проявить таланты, доставшиеся от предков. Зная, что иезуиты не в состоянии манипулировать Хидэёси и найфу, что они не способны наладить отношения с высшим буддийским духовенством, обосновавшимся в замке Эдо, и вызывают враждебность и подозрения у верховной знати, он никак не мог побороть желание дорасти до епископа, хотя и стыдился своих честолюбивых мыслей.

«В этой стране миссионерское служение – сражение. И если сражением командует бездарный вождь, солдаты напрасно проливают свою кровь. Именно поэтому я должен здесь выжить», – думал Проповедник. Пока он скрывался, пятерых обращенных уже схватили, и ему не хотелось, чтобы его постигла та же участь.

«Если я не нужен Тебе, о Вседержитель, – шептал он, растирая затекшие ноги, – дай мне знать когда хочешь. Я же совсем не цепляюсь за жизнь – Тебе это лучше всех известно».

У ног промелькнуло что-то темное и мягкое. Крыса! Она устроила нору в его камере. Ночью, сквозь сон, он слышал, как она тихо скреблась в углу – прогрызала дыру. Всякий раз, пробуждаясь от этого звука, Проповедник начинал тихо молиться о пятерых обращенных, которых наверняка уже казнили. Молитвой он пытался успокоить свою совесть – ведь ему пришлось бросить этих людей на произвол судьбы.

Издали послышались шаги, Проповедник торопливо подобрал вытянутые ноги, сел прямо. Не хотелось, чтобы стражник, приносящий еду, видел его потерявшим присутствие духа. Он не мог позволить, чтобы и в темнице японцы смотрели на него свысока.

Шаги приближались. Надо встретить стражника с улыбкой, подумал Проповедник и при звуке поворачивавшегося в замке ключа заставил себя улыбнуться. Он всегда думал, что даже смерть должно принимать с улыбкой.

Дверь со скрипом отворилась, по сырому земляному полу, как расплавленное олово, разлился свет. Моргая, Проповедник повернулся к двери и увидел не стражника, а двух чиновников, одетых в черное.

– Выходи! – степенно приказал один из чиновников, и радость, ассоциирующаяся со словом «свобода», наполнила Проповедника.

– Куда мы идем? – стараясь сохранить улыбку, спросил он спокойно, хотя ноги слушались плохо. Надутые чиновники не удостоили его ответом и зашагали, покачивая плечами. Их особая, демонстративно напыщенная походка, свойственная этой категории японцев, казалась уверовавшему в свое освобождение Проповеднику подобием нелепой детской забавы.

– Смотри!

Чиновник неожиданно остановился и, обернувшись на Проповедника, повел подбородком в сторону устроенного в коридоре оконца, выходившего во внутренний двор. Во дворе, откуда уже начало уходить солнце, были расстелены соломенные циновки и стояла кадка с водой, а рядом – два складных стула.

– Уяснил, для чего это?

Другой чиновник с идиотским смешком провел ребром ладони по шее:

– Вот для чего.

Проповедник застыл на месте, а чиновник с удовольствием усмехнулся:

– Ага! Задрожал, южный варвар!

Сцепив руки, Проповедник старался не выпустить наружу охватившие его унижение и злость. В последние два дня мелкие японские служки не раз пытались его припугнуть, и сейчас Проповедник, обладавший обостренным чувством собственного достоинства, не мог себе позволить хотя бы на миг дать понять этим чиновникам, что он их боится. Но дрожь в коленях не унималась у него всю дорогу, пока его вели в здание, стоявшее напротив тюрьмы.

Наступил вечер, в здании уже было пусто. Чиновники завели Проповедника в полутемную комнату и велели сесть прямо на холодный пол, а сами исчезли. Проповедник, словно ребенок, стянувший со стола что-то вкусное, с жадностью вкушал радость от осознания того, что он свободен.

«Ну вот. Все идет, как я и полагал».

Унижение, пережитое только что, исчезло, и вместо него вернулась обычная уверенность в себе – его предположения сбываются.

«Я знаю, о чем думают японцы. Я будто трогаю рукой их мысли», – прошептал Проповедник.

Он понимал, что японцы сохранят жизнь любому, кто может быть им полезен. И не важно, нравится им человек или они его ненавидят. Он знает языки, и его знания все еще необходимы правителям этой страны, ослепленным жаждой наживы, которую приносит им торговля. Именно по этой причине найфу и сёгун, ненавидя христиан, разрешали жить в этом городе проповедникам. Найфу нужен еще один – не уступающий Нагасаки – порт для торговли с дальними странами. Особенно ему хотелось наладить торговлю с лежащей за морями Новой Испанией, и он уже отправил не одно послание испанскому генерал-губернатору Манилы. Проповедника часто вызывали в замок Эдо для перевода этих посланий на испанский, а полученных ответов – на японский.

Однако найфу он видел всего один раз, когда сопровождал прибывших из Манилы послов в замок. В слабо освещенном зале для аудиенций в бархатном кресле в церемонной позе восседал старик. Не говоря ни слова, он бесстрастно слушал беседу его вельмож с послами и с тем же безучастием взирал на привезенные ему богатые дары. Бесстрастное лицо и глаза этого человека надолго остались в памяти Проповедника – они вселяли чувство, похожее на трепет. Этот старик и был найфу, и Проповедник подумал тогда: «Именно такое лицо и должно быть у политика».

Проповедник сидел, опустив голову. Из коридора донесся звук шагов, зашуршали одежды.

– Господин Веласко!

Подняв взгляд, Проповедник увидел сидящего на почетном месте во главе стола знакомого ему торгового советника Сёдзабуро Гото; чиновники, которые привели Проповедника в эту комнату, стояли поодаль. На лице Гото было характерное для японцев значительное выражение. Внимательно посмотрев на Проповедника, он проговорил со вздохом:

– Вы свободны. Чиновники допустили ошибку в вашем деле.

– Понимаю.

Проповедник торжествовал. Он смотрел на чиновников, от которых претерпел унижение, с удовлетворением. С таким выражением лица исповедуют верующих.

– Однако, господин Веласко, – шурша одеянием, Гото поднялся и скорчил такую мину, будто его сейчас стошнит, – как христианскому священнику, вам запрещается жить в Эдо. И если бы не заступничество некоего лица, даже представить не могу, что бы с вами было.

Торговый советник дал понять, что им известно о тайных сношениях Проповедника с обращенными. С этого года на всей территории, находившейся под непосредственным управлением найфу, было строжайше запрещено возводить храмы и служить мессы, хотя на владения других даймё этот запрет не распространялся. И Проповедник жил в этом большом городе не как священник, а как переводчик.

Гото удалился, пара чиновников, не скрывая своего недовольства, указали Проповеднику на выход, но не тот, через который покинул комнату советник. К тому времени за окном уже стемнело. Проповедника посадили в паланкин, и он вернулся к себе в Асакусу. Рядом с его жилищем росла рощица, темневшая на фоне ночного неба. Неподалеку был поселок, где жили прокаженные, и еще пару лет назад здесь стояла маленькая больница, устроенная орденом францисканцев, к которому принадлежал Проповедник. Однако больницу сломали, осталась только крохотная лачуга, где ему разрешили поселиться вместе с юным падре по имени Диего и одним корейцем.

Неожиданное возвращение Проповедника удивило деливших с ним кров. Сидя рядом с Диего и корейцем, он жадно поглощал рис с вяленой рыбой. Из рощи доносились птичьи голоса.

– Никого другого японцы не освободили бы так быстро, – пробормотал Диего, прислуживавший Проповеднику за столом. Тот лишь улыбнулся в ответ, хотя душа его пела от удовольствия и гордости.

– Это не японцы меня освободили. – Он поучал Диего с выражением, в котором смирение смешивалось с надменностью. – Господу что-то потребно от меня. Он дал мне свободу, чтобы я исполнил Его волю.

«О Вседержитель! – молился про себя Проповедник, не отрываясь от еды. – Ты ничего не вершишь напрасно. Поэтому Ты оставил меня жить». Он не замечал, что в словах его молитвы сквозила гордыня, не подобающая священнику.

Три дня спустя Проповедник взял с собой корейца и отправился в резиденцию торгового советника – надо было отблагодарить его за освобождение. Японские вельможи любили виноградное вино, поэтому он не забыл захватить несколько бутылок из запасов, которые хранились для совершения причастия.

Советник принимал посетителя, но Проповедника сразу проводили к хозяину, не заставляя ждать в другой комнате. Увидев его, советник еле заметно кивнул и продолжил беседу – стало ясно, что он хотел, чтобы Проповедник слышал, о чем идет речь.

В разговоре мелькали географические названия – Цукиноура, Сиогама. Советник и его пожилой приземистый собеседник не спеша рассуждали о том, что Цукиноура станет портом, который превзойдет Нагасаки.

Безучастно поглядывая в сад, куда выходила комната, Проповедник внимательно прислушивался к их словам. Знания, приобретенные за три года, что он служил переводчиком, позволяли ему, пусть в общих чертах, улавливать смысл разговора.

Последние годы найфу был одержим идеей построить на востоке Японии порт, не уступающий Нагасаки. Этот город расположен слишком далеко от восточных районов страны, находившихся под властью найфу, и если бы могущественные даймё Кюсю подняли мятеж, им не составило бы большого труда захватить его. Кроме того, в числе даймё Кюсю были князья Симадзу и Като, которые симпатизировали не подчинявшемуся найфу осакскому клану Тоётоми. Так обстояли дела во внутриполитическом плане. Но был еще аспект внешнеполитический: найфу не устраивало, что корабли из Манилы и Макао заходят только в Нагасаки. Он хотел торговать с Новой Испанией напрямую, без посредничества Манилы, и поэтому искал в восточной части, где властвовал, место для порта, через который можно вести торговые операции с Новой Испанией. В Канто[14] был порт Урага, однако корабли, пытавшиеся в него войти, часто разбивались о скалы. Это происходило из-за быстрого течения, как полагали японцы. Поэтому найфу приказал одному влиятельному даймё северо-востока, где Куросио[15] ближе всего подходит к берегам Японии, подыскать подходящее место. Видимо, Цукиноура и Сиогама претендовали на эту роль.

«Но почему советник хочет, чтобы я слышал их разговор?»

Проповедник краем глаза поглядывал на японцев. Словно заметив это, Гото повернулся к нему.

– Господин Исида, вы, наверное, знаете господина Веласко. Он переводчик, и ему разрешено жить в Эдо… – представил он Проповедника приземистому собеседнику.

Тот улыбнулся и едва наклонил голову.

– Вам доводилось бывать на северо-востоке?

Проповедник, не снимая ладоней с колен, покачал головой. За долгие годы он усвоил правила японского этикета для таких случаев.

– В отличие от Эдо в провинции господина Исиды христианам не чинят козней. – В голосе советника звучала насмешка. – Там господин Веласко сможет ходить с высоко поднятой головой.

Разумеется, Проповеднику это было известно. Найфу поставил под запрет христианство на непосредственно подчинявшихся ему территориях, но из опасений, что обращенные в новую веру самураи могут взбунтоваться, не принуждал других даймё следовать его примеру и сквозь пальцы смотрел на то, что изгнанные из Эдо обращенные спасались от преследований на западе страны и в северо-восточных районах.

– Господин Веласко! Вы слышали что-нибудь о Сиогаме и Цукиноуре? – Советник неожиданно вернул беседу в прежнее русло. – Там есть очень удобные бухты.

– Вы хотите устроить там порты вроде Ураги?

– Да, мы думаем об этом. Возможно, там будут строиться большие корабли, как у южных варваров.

У Проповедника перехватило дух. Насколько ему было известно, до сих пор в этой стране были лишь скопированные с сиамских и китайских парусников суденышки, имевшие разрешение сёгуна на торговлю. Строить же большие галеоны, способные пересекать океан, не было места, да и умения тоже. Даже если предположить, что такие суда построить можно, где взять людей, способных ими управлять?

– Кто будет строить эти суда? Японцы?

– Может быть. Сиогама и Цукиноура – морские бухты, туда легко доставлять превосходный лес.

«С чего это советник раскрывает мне такие секреты? – гадал Проповедник. Он искал ответ на этот вопрос, быстро переводя взгляд с одного собеседника на другого. – Раз так, то, скорее всего, они попытаются использовать команду того корабля».

В прошлом году ему пришлось переводить в замке Эдо испанского посланника, прибывшего из Манилы. Корабль посланника буря выбросила на берег в Кисю[16], починке он не подлежал, поэтому его так и оставили в порту Урага. Посланник вместе с командой до сих пор терпеливо дожидался в Эдо прихода судна, которое бы забрало их. Видимо, японцы с помощью испанских моряков хотят построить свой корабль, такой же как их галеон.

– Решение уже принято?

– Нет, нет. Есть только идея.

После этих слов советник перевел взгляд на сад. Проповеднику был известен этот психологической прием – ему давали сигнал: пора уходить. Коротко поблагодарив за то, что его выпустили на свободу, он удалился.

Прощаясь в приемной со слугами советника, с поклонами провожавшими его, Проповедник думал: «Неужели японцы действительно собираются сами пересечь Великий океан и добраться до Новой Испании?

Этот народ – как муравьи. Они способны на все».

Проповеднику почему-то представилась картина: на пути муравьев возникает лужа, и тогда часть из них, жертвуя собой, превращается в мост, по которому остальные перебираются на другую сторону. Японцы – это полчище наделенных разумом черных муравьев!

Найфу уже несколько лет активно добивался разрешения открыть прямую торговлю с Новой Испанией, однако генерал-губернатор Манилы под разными предлогами отклонял его запросы. Испанцы хотели иметь монополию на торговлю на тихоокеанских просторах.

«Но если японцы собираются использовать интернированную команду испанского галеона для постройки своего корабля, – рассуждал Проповедник, – я буду совершенно незаменим на переговорах как переводчик». Он начал понимать, почему четыре дня назад Гото выпустил его из застенка. Советник намекнул тогда, что за Проповедника кто-то замолвил словечко. Не исключено, что это был влиятельный вельможа, предложивший этот план. Может быть, тот же Исида. Господь может использовать кого пожелает, а вот японцы используют только тех, кто им безусловно нужен. Именно потому, что Проповедник может пригодиться для осуществления их замыслов, они его сначала припугнули, а затем вроде как выручили из беды. Это один из излюбленных приемов японцев.

Проповедник не стал ничего рассказывать о состоявшемся разговоре ни Диего, ни корейцу. Он весьма невысоко оценивал своего младшего товарища с постоянно красными, как у кролика, глазами, такого же священника, как и он, прибывшего в Японию вместе с ним из Манилы от ордена францисканцев. Еще во время учебы в семинарии Проповедник не мог побороть высокомерия, с которым он относился к простодушным, мало на что способным товарищам. Он понимал, что это дурная черта характера, но ничего не мог с собой сделать.

– Пришло письмо из Осаки.

Диего извлек из кармана поношенной монашеской рясы вместе с четками распечатанное письмо и поднял на Проповедника глаза, словно опухшие от слез.

– Иезуиты снова строят козни против нас.

Проповедник развернул письмо и поднес к свече, пламя которой трепетало, как мотылек. На бумаге желтели пятна от дождя, чернила расплылись. Письмо было написано недели три назад отцом Муньосом, в подчинении которого находился Проповедник. Он сообщал из Осаки, что там постепенно нарастает враждебность к найфу и вассалы даймё, потерпевших поражение в битве при Сэкигахаре[17], один за другим переходят на службу к правителю Осаки.

После такого вступления отец Муньос сообщал, что глава общины иезуитов в Кинки[18] направил в Рим письмо с критикой того, как францисканцы проповедуют Христову веру.

«Братья нашего ордена заметили, что, несмотря на запрет проповедования в Эдо, францисканцы продолжают общение с обращенными японцами, что вызывает у найфу и сёгуна ненужное раздражение и влечет за собой преследования властей даже в тех местах, где признается свобода вероисповедания».

Сдерживая поднимающееся возмущение, Проповедник перебросил письмо Диего:

– Они слишком много на себя берут!

Когда Проповедник волновался, его шея и щеки покрывались красными пятнами. Иезуиты постоянно плели интриги против его ордена, тайком писали в Рим доносы. Их толкала на это зависть. С тех пор как шестьдесят три года назад Франциск Ксавье[19], основатель Общества Иисуса, ступил на землю Японии, распространением Христовой веры в этой стране занимались исключительно иезуиты. Однако около десяти лет назад папа Климент VIII буллой Onerosa Pastoralis разрешил проповедовать в Японии и другим орденам. Это разозлило иезуитов – они стали злословить и клеветать на конкурентов.

– Иезуиты забывают, что в бедах, обрушившихся на Христову церковь в Японии, виноваты они сами. Пусть подумают, кто навлек на всех нас гнев покойного тайко[20].

Диего робко поднял на Проповедника красные глаза. Глядя на него, Проповедник подумал, что советоваться с этим никчемным парнем – пустое дело. Он уже три года в Японии, но за это время так и не научился толком говорить по-японски; единственное, на что он годился, – тупо, как баран, изо дня в день выполнять указания старших.

Несколько десятилетий иезуиты владели землями в Нагасаки как своей колонией, направляя полученные доходы на миссионерские дела. Они получили право собирать налоги, вершить суд. Лишь военной власти у них не было. Как известно, когда тайко, покорив Кюсю, узнал об этом, он пришел в ярость, расценив действия иезуитов как вторжение в его страну под предлогом проповедничества, и издал указ о запрете христианства. С этого начались черные дни для христианства в Японии, но сейчас иезуитам было удобно не вспоминать об этом.

– Однако, – сказал Диего в замешательстве, – что мне написать в Осаку?

– Напиши, что иезуиты… могут больше обо мне не беспокоиться, – пожав плечами, бросил Проповедник. – Я уезжаю из Эдо на северо-восток.

– На северо-восток?

Ничего не отвечая оторопевшему собрату, Проповедник вышел из комнаты. Войдя в кладовую, громко именуемую молельней, он задул свечу, которую держал в руке, и опустился на колени на жесткий дощатый пол. Еще со времени учебы в семинарии Проповедник принимал эту покаянную позу всякий раз, когда хотел сдержать гнев уязвленного самолюбия. Ноздри щекотал запах чадящих свечей, в темноте шуршали тараканы.

«Кто бы ни ругал меня, ни возводил напраслину, Тебе известно, на что я способен, – шептал он, подперев лоб ладонями. – Ты нуждаешься во мне и поэтому открыл для меня двери темницы. Ты устоял перед клеветой и наветами саддукеев и фарисеев. Я тоже как-нибудь перенесу козни иезуитов».

Тараканы нахально ползали по выпачканным грязью босым ногам Проповедника. Было слышно, как в рощице еще щебечут птицы, как кореец запирает дверь лачуги.

«Японцы построят галеон».

Перед глазами Проповедника вновь возникла туча черных муравьев, в поисках добычи форсирующая водную преграду. Во имя выгоды, которую может им принести торговля с Новой Испанией, японцы в конце концов переберутся через Тихий океан, как муравьи через лужу. И нужно использовать их алчность во имя распространения Христовой веры, думал он.

«Они получат прибыль, а мы – паству».

Иезуитам не под силу успешно осуществить эту сделку. Доминиканцы и августинцы тоже не способны на такое. Ничего не смогут сделать и такие ни на что не годные монахи, как Диего. Проповедник был уверен, что только он может выполнить эту задачу. Нужно лишь, чтобы японцы относились к нему без предубеждения. И ни в коем случае нельзя повторять ошибки, допущенные иезуитами.

«Будь ты епископом…» – нашептывало ему честолюбие, которого Проповедник всегда стыдился. «Если бы меня назначили епископом и дали возможность повести дело по своему усмотрению, я бы исправил ошибки, которые творят иезуиты вот уже несколько десятилетий». Ему было стыдно за такие мысли, но он ничего не мог с собой поделать.

* * *

В ясные дни на побуревших от сухой листвы склонах гор в долине поднимались дымки – крестьяне выжигали уголь. Приближалась долгая зима, поэтому работали с утра до ночи. Когда со скудных полей убрали рис и просо, женщины и дети принялись обмолачивать и веять урожай. Зерно шло на уплату податей, а не на собственное пропитание. Прямо на полях сушилось сено, скошенное в перерывах между уборкой. Оно шло на подстилку в конюшне. В голодные годы в долине ели солому – рубили и толкли в каменной ступе.

Самурай, в короткой рабочей куртке с широкими рукавами, как у крестьян, обходил долину. Разговаривал с людьми, работал с ними наравне, складывая дрова вокруг усадьбы. Такие поленницы-изгороди называли здесь «кидзима».

Бывало всякое – и хорошее, и плохое. Осенью в деревне умерли два старика. Семьи были бедные, и стариков похоронили прямо на поле у подножия горы, положив на могилы камни. В землю воткнули старые серпы, которыми умершие пользовались при жизни, рядом с камнями оставили треснутые чашки – такой обычай был в долине. Самурай не раз видел, как дети ставили в них цветы, но такие похороны устраивали только в сытые годы. Он слышал от отца, что, когда случались неурожаи, старики просто исчезали, и никто не интересовался, куда они подевались. Осенью в долине устраивали праздник Дайсико[21] – варили в котлах пресные клецки с колосками мисканта. К усадьбе Самурая один за другим шли крестьяне и, низко кланяясь, приветствовали его. Их угощали клецками, и они расходились по домам.

В один погожий день пришел приказ господина Исиды прислать ему из долины двух человек. Получив его, Самурай взял с собой Ёдзо и отправился в деревню дядюшки.

– Слыхал, слыхал. – На лице дяди сияла улыбка. – Ходят разговоры, что в горах Огацу валят криптомерии на постройку военного корабля. Пришло время дать бой Осаке.

– Военного корабля?

– Именно.

Самурай еще не рассказывал дяде о разговоре с господином Исидой. Было тяжело выслушивать бесконечные, словно зимняя ночь, дядины причитания. Но если настали мирные времена, для чего Его Светлости строить военный корабль? Самурай недоумевал. Наверное, у Высшего совета есть какой-то секретный план, о котором такие люди, как он, не подозревают.

– Вот что я тебе скажу, Року! Тебе надо отправляться в Огацу и разведать, что там затевается.

Голос дяди звенел, будто решающее сражение уже началось. Самураю совсем не хотелось ехать в Огацу – чтобы добраться туда, надо потратить полтора дня, но он всегда слушался отца и дядю и на этот раз тоже молча кивнул в знак согласия. Может, и правда, если он все увидит своими глазами, ему удастся убедить старика, что мир вокруг изменился, хотя тот и не хотел этого признавать.

Выбрав в деревне двух парней для господина Исиды, Самурай на следующий день снова сидел в седле. Огацу была одной из бухт, изрезавших побережье Рикудзэн[22], словно зубья пилы. Покинув долину рано утром, они добрались до моря, когда уже стемнело; из затянутого тучами неба валил снег, залепляя лицо. Остановились на ночлег в убогой рыбацкой деревушке Мидзухама. Море шумело не утихая всю ночь, и сопровождавшие Самурая парни то и дело бросали на него растерянные взгляды. Рыбаки рассказали, что в горах близ Огацу уже собрали людей на работы и валят лес.

На следующее утро они покинули Мидзухаму. Небо прояснилось, но задувал сильный ветер, холодное море бушевало, обрушивая на берег кипящие белой пеной волны. Парни, ежась от холода, покорно следовали за лошадью, на которой сидел Самурай, пока открытое море не заслонил поднимавшийся из воды остров, и маленькая процессия увидела перед собой тихую бухту. На горе уже стояли лачуги для рабочих, где-то вдалеке визжали пилы. Остров и окружающие горы не давали здесь разгуляться ветру; на воде уже покачивалось много связанных из срубленных деревьев плотов.

Самурай заглянул в контору, там записали имена парней, которых он привел, и в этот момент вбежал запыхавшийся слуга и сообщил, что с минуты на минуту здесь будет высший советник господин Сираиси. В конторе тут же поднялся переполох, чиновники высыпали на берег, чтобы устроить торжественную встречу.

Самурай вышел вместе со всеми. После короткого ожидания показалась кавалькада всадников, с полтора десятка. Они приближались медленно. Среди них, к удивлению Самурая, были и южные варвары – человек пять. Таких необычных людей он видел в первый раз в жизни. Он не мог оторвать от них глаз, даже забыл поклониться.

На южных варварах была дорожная одежда, такая же, как на Самурае. Видимо, им выдали ее специально для этого путешествия. Красные лица, не иначе как от вина, каштановые бороды и усы. Они с удивлением посматривали на гору, откуда доносились звуки пил и топоров. Один из варваров знал японский и переговаривался с попутчиками.

Когда процессия проезжала мимо шеренги чиновников, кто-то из всадников произнес имя отца Самурая:

– Не сын ли ты Городзаэмона?

Это был господин Сираиси. Самурай смущенно склонил голову и услышал:

– Я много слышал о тебе от господина Исиды. А с твоим отцом нам нелегко пришлось в битвах при Корияме[23] и Куботе.

Самурай в почтительной позе слушал господина Сираиси. Половина чиновников присоединилась к процессии, скрывшейся в тени горы, оставшиеся бросали завистливые взгляды на Самурая, удостоившегося отдельного слова господина Сираиси, который принадлежал к княжескому дому.

Собираясь в обратную дорогу, Самурай радовался похвале господина Сираиси, хотя она и не касалась его лично. Побывав в Огацу, он выяснил, что в бухте собираются строить не военный корабль, а судно, на котором должны вернуться в свою страну южные варвары, потерпевшие в прошлом году крушение у берегов Кисю. Варвары, которых он видел, были из команды того самого разбившегося судна, и новый корабль будет строиться по их указаниям – так, как строят в их стране.

По пути домой Самурай снова переночевал в Мидзухаме и на следующий день вернулся в долину. Дядя, с нетерпением ожидавший возвращения племянника, слушал рассказ о поездке, и выражение разочарования не сходило с его исхудалого лица. Однако слова господина Сираиси, видимо, вновь вселили в него надежду. Недаром он заставил племянника несколько раз пересказать этот эпизод.

Так кончилась осень, пришла зима. Долину занесло снегом, по ночам мело без передышки. Рассевшись вокруг очага, люди целыми днями плели веревки для крепления груза к вьючному седлу, для подпруг, поводьев и прочего снаряжения. Жена Самурая, Рику, бывало, устраивалась у очага и начинала рассказывать сказки младшему сыну Гонсиро. В такие часы Самурай сидел рядом, ломал сушняк и молча слушал. Это были все те же истории об оборотнях, о лисе-обманщице, которые в детстве он слышал от покойных бабушки и матери. Ничего в этом краю не менялось.

Наступил первый день нового года, когда в долине подносили в дар богам моти[24] и готовили пирожки, начиненные сладкой пастой из красной фасоли, которые в обычные дни жители долины себе не позволяли. На Новый год снега не было, но к вечеру по обыкновению – так случалось каждый год – с пронзительным воем задул ветер.

В тускло освещенном зале на почетных местах восседали высшие сановники князя. Своей торжественной отстраненностью японцы напоминали Проповеднику буддийские статуи, которые он видел в храмах Киото, однако, прожив в этой стране много лет, он понимал, что бесстрастное выражение на лицах этих людей вовсе не означает, что они ничего не замышляют. За ним могут скрываться самые хитроумные замыслы.

Рядом на складном стуле (на это было получено особое разрешение) сидел испанец – главный строитель, которого привезли из Эдо. В отличие от Проповедника он еще не научился сидеть по-японски. В некотором отдалении от испанцев, недвижимый, как скала, сидел писец из замка – руки на коленях, взгляд устремлен в пространство перед собой.

После долгого обмена приветствиями, которые переводил Проповедник, перешли к главной теме.

– Длина судна будет составлять восемнадцать кэнов, ширина – пять с половиной, высота – четырнадцать кэнов, один сяку и пять сунов[25].

Сановников в первую очередь интересовало, как будет выглядеть галеон.

– У него будет три мачты: две главные по пятнадцать хиро[26] и одна поменьше – тринадцать хиро. Корпус судна покроют лаком.

Переводя объяснения главного строителя, Проповедник гадал, для чего японцы собираются использовать это судно. Сановники пожелали узнать, чем японские торговые суда отличаются от галеона. У галеона соотношение длины к ширине равно 3,3 к 1, что позволяло увеличить скорость хода под парусами. Для повышения маневренности в зависимости от направления ветра наряду с прямыми парусами используются треугольные. Проповедник переводил ответы главного строителя, а сановники, особенно сидевший посредине господин Сираиси, все спрашивали и спрашивали. Было видно, что их одолевает любопытство. Но когда объяснения закончились, их лица вновь превратились в бесстрастные маски, вызывая ассоциацию с затянутым ряской бездонным болотом.

Князь уже собрал в своих владениях двести плотников и сто пятьдесят кузнецов и отправил их в Огацу на постройку большого корабля, но чтобы дело пошло быстрее, требовалось примерно еще столько же. Подсобных рабочих тоже не хватает, жаловался главный строитель.

– Осенью часто штормит; надо учитывать, что плавание до Новой Испании займет два месяца, поэтому желательно назначить отплытие на начало лета.

Княжеские сановники были не способны постичь, сколь необъятен Тихий океан. Долгое время море представлялось японцам чем-то вроде большого рва с водой, защищающего их от вторжения варваров. Они не представляли, где находится Новая Испания. Но теперь они начали понимать, что далеко за морем есть большие богатые земли и живут разные народы.

– Все будет доложено Его Светлости. Людей дадут – можете не беспокоиться, – заверил главного строителя господин Сираиси, благосклонно выслушав его просьбу.

Остальные сановники хранили молчание. Главный строитель принялся горячо благодарить за доброжелательное отношение.

– Не стоит благодарности. Я уже говорил, что у нас тоже есть желание построить большой корабль, – засмеялся господин Сираиси.

Интерес японцев объяснялся просто: они хотели получить от вице-короля Новой Испании обещание, что испанские суда впредь будут направляться во владения князя, рассчитывавшего с согласия найфу построить на своих землях торговый порт, который не уступал бы порту Нагасаки на острове Кюсю. У японцев было одно-единственное условие: возвращавшиеся моряки должны передать вице-королю Новой Испании это пожелание князя.

Главный строитель обещал, что они с удовольствием окажут такую услугу. Еще он льстиво добавил, что Новая Испания будет в восторге от японских товаров, особенно меди и серебра, а также золотого песка, который моют во владениях князя, и что японским кораблям с таким грузом обеспечен самый радушный прием. Задача состоит в том, чтобы построить удобный порт, где могли бы бросать якоря галеоны. К счастью, замеры, произведенные испанцами за последнюю неделю в бухтах Кэсэннума, Сиогама и Цукиноура, показали, что они вполне годятся для этого. Слушая главного строителя, господин Сираиси и другие сановники удовлетворенно кивали. Потом речь зашла о климате и населении Новой Испании.

В этот день опять шел снег. Темы для обсуждения были исчерпаны, прощаясь, главный строитель поднялся со стула и низко поклонился на японский манер; молодой слуга, ожидавший в коридоре, раздвинул фусума[27].

– Господин Веласко, задержитесь немного, – проговорил один из сановников.

Когда сопровождаемый слугой главный строитель вышел из зала, господин Сираиси поблагодарил Проповедника за перевод и с великодушной улыбкой сказал:

– Благодарю, вы хорошо потрудились. Как вы думаете, он правду здесь говорил?

Видя, что Проповедник не знает, что ответить, господин Сираиси быстро согнал с лица улыбку и спросил:

– Он сказал, что Новая Испания тоже хочет принимать японские суда. Это так?

– А вы как считаете, господин Сираиси? – ответил вопросом на вопрос Проповедник, стараясь разгадать подлинные намерения собеседника.

– Мы в это не верим.

– Почему же?

Проповедник посмотрел на сановников с сомнением. Он хорошо знал японцев: когда они торгуются и ловчат, по их лицу невозможно ничего понять.

– Ну это же естественно. Ваша страна, господин Веласко, получает огромные прибыли, потому что располагает судами, способными пересекать безбрежные моря, и владеет искусством судовождения. Вряд ли она захочет так просто поделиться своими прибылями с другой страной и вряд ли обрадуется, если по морям станут ходить японские суда.

Сановники видели главного строителя насквозь и тем не менее слушали его льстивые речи, все как один делая вид, что его ответы их устраивают. Так японцы обращаются с чужаками.

– Раз вы все знаете, мне больше нечего сказать, – натянуто улыбнулся Проповедник. – Но тогда зачем строить большой корабль?

– Господин Веласко! Мы на самом деле хотим завязать торговлю с Новой Испанией. Все корабли с Лусона, из Макао и стран южных варваров заходят в Нагасаки, а не посещают Эдо, где находится резиденция найфу, не говоря уже о Рикудзэн[28]. Рикудзэн – земли Его Светлости, здесь есть хорошие порты, но, несмотря на это, корабли из Новой Испании могут следовать в Японию только через Лусон. А уж от Лусона, следуя морским течениям, все оказываются на Кюсю.

– Вы совершенно правы.

– И что же нам делать? – Как бы в поисках выхода из затруднительного положения господин Сираиси постукивал пальцами правой руки по левой кисти. – Падре, нет ли у вас соображений на счет того, как можно наладить торговлю между Рикудзэн и Новой Испанией?

Услышав непривычное для японца слово «падре», Проповедник невольно отвел глаза. Ему не хотелось, чтобы собеседник видел его волнение. В Эдо его еще ни разу не называли «падре». Ему разрешили жить в этом городе только как переводчику, а не как духовному лицу. И вот сейчас господин Сираиси совершенно сознательно употребил это слово. На улице шел снег, было тихо.

Сановники пристально смотрели на Проповедника, не говоря ни слова. Под их буравящими взглядами, причинявшими почти физическую боль, он проговорил:

– У меня нет никаких идей. Я… и в Эдо, и здесь… всего лишь переводчик.

– Насчет Эдо – не знаю. Но здесь, господин Веласко, вы не только переводчик, но еще и падре, – негромко произнес господин Сираиси. – Во владениях Его Светлости запрет на христианство не действует.

Он был прав. Многие христиане, изгнанные из Эдо и других территорий, непосредственно подчинявшихся бакуфу, в поисках пропитания и места для молитвы бежали на северо-восток и в Эдзо[29]. Большинство из них работало на золотых приисках на землях, принадлежавших князю. Священнослужителям там не надо было скрываться, как в Эдо. А их пастве не было нужды таиться и лгать.

– Господин Веласко, вам не хотелось бы призвать сюда больше падре из Новой Испании?

Голос господина Сираиси звучал ласково и искушающе. Чтобы не поддаться этим интонациям, Проповедник так сильно сжал руки, что вспотели ладони. Ему, человеку гордому по натуре, было очень неприятно, что японец так подшучивает над ним.

– Вы смеетесь? Я вам не верю.

– Хм… Почему же?

– Когда-нибудь по приказу найфу Христова вера будет запрещена и во владениях Его Светлости.

Сердитый тон Проповедника развеселил господина Сираиси и других сановников.

– Не стоит беспокоиться. Именно во владениях Его Светлости найфу разрешил христианство на долгие времена. Мы вам излагаем точку зрения найфу и Его Светлости.

– То есть во владениях Его Светлости не будут запрещать Христову веру и падре будет открыт сюда доступ? А взамен Новая Испания должна согласиться торговать?

Все больше раздражаясь, Проповедник выпрямился. Раздражение вызывали не японцы, а его собственная неосмотрительность. Он досадовал на себя за то, что поддался на ловкие словесные приемы господина Сираиси.

– Новая Испания не пойдет на торговлю с нами?

– Не знаю, – покачал головой Проповедник. Ему хотелось увидеть в глазах японских сановников тревогу, хоть на мгновение вызвать у них замешательство. – Я думаю, ничего не получится.

Наблюдая за сановниками, походившими на статуи Будды, выстроившиеся в сумраке храмового святилища, он с удовольствием внимал учащенному биению их сердец.

– Стараниями иезуитов рассказы о казнях христиан в Эдо через Лусон и Макао уже достигли Новой Испании. И хотя вы и говорите, что в этих землях Христову веру запрещать не собираются, там так просто этому не поверят.

Проповедник не забыл бросить камень в огород иезуитов. Ему удалось нащупать слабое место у японцев, и они замолчали. Раньше их молчание было уловкой, но теперь за ним крылась растерянность от пропущенного удара.

– И еще одно… – Проповедник как бы давал сопернику надежду, что он сможет оправиться от удара. – Чтобы метрополия, то есть Испания, признала подобное соглашение, нужно пошевелить испанского короля. А это может сделать… только Его Святейшество Папа…

Лицо господина Сираиси вдруг застыло. Сановники, родившиеся и воспитывавшиеся в северо-восточных провинциях Японии, были страшно далеки от разговоров на такие темы. Эти люди, не знакомые с христианским миром, почти ничего не знали ни о Папе Римском, ни о его абсолютном авторитете. Им надо было объяснить, что отношения между Папой и европейскими монархами напоминают и даже превосходят по своему уровню отношения между сидевшим в Киото Сыном Неба, японским императором, и даймё.

– Папу мы почитаем гораздо выше, чем даже… Сына Солнца.

Господин Сираиси слушал объяснения миссионера, прикрыв глаза, барабанил пальцами и молчал. Снег падал и падал, воцарившаяся в зале тишина все больше густела, а сановники, покашливая, ждали, каким будет решение господина Сираиси.

Проповедник почти осязал охватившее японцев замешательство. Эти люди, пытавшиеся только что обвести его вокруг пальца, сейчас пребывали в полной растерянности. Пользуясь моментом, он решил достать свою козырную карту.

– Наш орден… – многозначительно начал он, – пользуется особым доверием нынешнего Папы.

– И что из этого следует?

– Из этого следует вот что: через наш орден можно передать Папе послание от Его Светлости. В нем должно быть сказано, что только во владениях Его Светлости доброжелательно относятся к христианам, здесь будут рады новым падре, согласны, чтобы строилось много церквей…

Проповедник хотел еще добавить: «…и попросите, чтобы меня назначили епископом», но вовремя прикусил язык.

На мгновение он устыдился своих честолюбивых замыслов, но тут же сказал себе: «Я стремлюсь к этому положению не из тщеславных побуждений. Оно нужно мне, чтобы построить последнюю прочную линию обороны для защиты христианства, которое в этой стране хотят запретить. Только я в состоянии бороться с этими коварными еретиками-японцами».

## Глава 2

Двадцатый день третьей луны.

Погода отвратительная. Дождь. Проверка оружия. Засыпали порох в ивовые корзины.

# Примечания

1

Крупнейшие военные феодалы средневековой Японии, элита самурайского сословия. В начале ХVII века в стране насчитывалось около двухсот даймё. – Здесь и далее прим. перев.

2

Историко-географическое понятие, буквально означающее «внутренние территории». В Средние века район Митиноку включал в себя несколько провинций, территориально совпадающих с современными префектурами Фукусима, Миядзаки, Иватэ и Аомори на северо-востоке острова Хонсю.

3

1 кан = 3,75 кг.

4

Тоётоми Хидэёси (1537–1598) – военный и политический деятель. Покончив с феодальными междоусобицами, сыграл большую роль в объединении Японии в централизованное государство. В 1585 г. принял звание регента (кампаку), в дальнейшем стал главой императорского правительства. Его правление ознаменовалось запретом христианства в Японии.

5

Мисо – суп японской кухни, основой которого является паста мисо, густая масса из перебродивших соевых бобов, служащая приправой.

6

Речь идет о Токугаве Иэясу (1543–1616), политике и военачальнике, в 1603 г. основавшем сёгунат Токугава – систему военного правления, существовавшую в Японии более двух с половиной веков вплоть до 1868 г. Сёгун Токугава Иэясу и его наследники завершили объединение страны, окончательно покончив с феодальной раздробленностью.

7

Один из титулов Токугавы Иэясу, который он носил, передав своему сыну Хидэтадэ титул сёгуна.

8

Осака была последней цитаделью оппозиции сёгунату Токугава, которую возглавлял клан Тоётоми. В 1615 г. войска Токугавы Иэясу взяли штурмом Осакский замок, глава клана Тоётоми покончил с собой. Так было устранено последнее препятствие на пути объединения Японии под властью Токугавы.

9

Мелкопоместные самураи. В случае войны они были обязаны явиться к своему военачальнику.

10

Старое название Токио. В течение всего периода правления сёгунов Токугава (1603–1868) Эдо играл роль политико-административного центра Японии, хотя формальной столицей оставался Киото (Хэйан), где располагалась резиденция японских императоров.

11

Первоначально полевая ставка сёгуна, затем, с переходом сёгуна в качество военного правителя страны, стала выполнять функции правительства.

12

Так в средневековой Японии называли первых европейцев – в основном португальцев и испанцев, которые в середине XVI в. добрались до Японского архипелага.

13

Испанская колония в Северной Америке, существовавшая в 1535–1821 гг. В ее состав входили территории современной Мексики, юго-западных штатов США и ряда стран Карибского бассейна.

14

Название региона и крупнейшей в Японии равнины в восточной части о. Хонсю. В наше время наиболее высокоразвитая и урбанизированная часть страны.

15

Теплое течение у тихоокеанского побережья Японии.

16

Феодальное княжество, находившееся на острове Хонсю на территории современных префектур Вакаяма и Миэ.

17

Состоялась 21 октября 1600 г. на равнине Сэкигахара в центральной части о. Хонсю (нынешняя префектура Гифу) и завершилась победой так называемой восточной коалиции, возглавляемой будущим сёгуном Токугавой Иэясу. Сражение при Сэкигахаре стало последним крупным вооруженным столкновением феодальных кланов и поворотным пунктом в истории Японии, после которого в стране полным ходом пошло построение централизованного государства.

18

Второй после Канто по численности населения и уровню экономического развития регион Японии, ныне называемый Кансай. Здесь находится, в частности, город Осака, который в эпоху, когда происходит действие романа, был центром оппозиции сёгунам Токугава.

19

Франциск Ксаверий (Ксавье) (1506–1552) – католический святой и миссионер; один из основателей Общества Иисуса (ордена иезуитов). Глава первой миссионерской миссии в Японии, куда он прибыл в 1549 г.

20

Один из титулов Тоётоми Хидэёси.

21

Проводится в некоторых районах Японии в последнюю декаду ноября в честь великих буддистских учителей – дайси.

22

Одна из провинций в феодальной Японии, располагавшаяся на территории современных префектур Мияги и Иватэ.

23

Битва при Корияме (1540) – решающая битва в противостоянии двух кланов, Амако и Мотонару. Амако Харухиса упорно распространял власть клана Амако и к 1538 г. продвинулся на западе до провинции Харима. В 1540 г. он вторгся в земли Мори (в провинцию Аки) и вынудил Мори Мотонари укрыться за стенами замка Корияма. Харухиса был полон решимости раз и навсегда покончить со своим давним врагом. Он сжег призамковый город Ёсида, но не смог ни выбить, ни выманить Мотонари из замка. Со своей стороны, Мотонари устраивал периодические ночные рейды, успешно нападая на обозы, которые Харухиса посылал для снабжения осаждающей замок армии. Помощь защитникам замка пришла в виде Суэ Харукаты, посланного Оути на подмогу Мори. Совместным ударом Харукату и Мотонари заставили Харухиса отступить.

24

Лепешки, приготовляемые из истолченного клейкого риса определенного сорта. Особой популярностью это блюдо пользуется в канун Нового года, когда по старинному обычаю моти раздают родственникам и соседям.

25

1 кэн – 1,81 м, 1 сяку – 30,3 см и 1 сун – 3,03 см.

26

1 хиро, как и 1 кэн, равен 1,81 м.

27

Раздвижные двери в японском жилище, представляющие собой деревянную раму, обклеенную с двух сторон бумагой.

28

Рикудзэн – современная префектура Мияги (в регионе Тохоку на острове Хонсю).

29

Историческое название земель, расположенных в северной части Японского архипелага.