Ашимов И.А.
Пересадка органов (Биомедицинские и биофилософские проблемы)

Предисловие

Начну с того, что 20 июля 2012 года в медицине и здравоохранении Кыргызстана произошло знаментальное событие – впервые в стране осуществлена клиническая трансплантация почки. Операция выполнена хирургической бригадой Ж.И.Ашимова (заведующий отделом трансплантологии Кыргызского НИИ хирургии сердца и трансплантации органов, доктор медицинских наук, профессор). Не скрою, к данному событию у меня было двойственное чувство: во-первых, был рад тому, что, наконец, осуществилась моя давнишняя мечта – добится трансплантации органов, был рад тому, что удалось такая операция моему сыну, а, во-вторых, понимал и сожалел о том, что эта пересадка не из того рода пересадки органов, о котором мы мечтали.

Скажу откровенно, к этому событию мы шли долгих 15 лет. Еще в 1997 году нами был создан медицинский проект «Трансплантация» и когда мы обнародывали указанный проект на заседании ассоциации хирургических обществ Кыргызстана многие скептически отнеслись к идее внедрения пересадки органов и организации полновесной трансплантологической службы в Кыргызстане. Действительно, процесс обоснования Концепции организации этой службы, создание реальных предпосылок, материально-технической базы, подготовки научно-практических кадров был неимоверно трудоемким и проблематичным.

При отсутствии заинтересованности со стороны государства, при полном отсутствии финасирования, мы «на свой страх и риск» готовили экспериментальную и клиническую базу, первую трансплантологическую бригаду. В экспериментах была отработана технология забора, консервации и пересадки почки. Были проведены широкомасштабные научные исследования по налаживанию адекватной диспансеризации потенциальных доноров и реципиентов. В 2004 году были выполнены две успешные пересадки почек в эксперименте. И вот, наконец, пересадка почки осуществлена в клинических условиях. Это событие, конечно же, радует и вселяет оптимизм. Однако, есть и горечь осознания того, что это все же не то, на что мы нацеливались.

Мы нацеливались на налаживание конвейерной пересадки (ex mortio) трупных почек. Выполненная трансплантация почки относится к так называемой родственной трансплантации, когда почки для пересадки берут у родных, в данном случае у матери больного. В этом случае нарушается главная заповедь медицины «Не навреди!». Речь идет о том, что при родственной пересадке почки «вместо одного больного, получаем два больных», так как забор одной из двух почек у донора не может не отразится на его здоровье. Нарушается соотношение цели и средств – главной проблемы биоэтики. В очередной раз мы-медики, грубо нарушив мораль соблюдения равновесия цели и средств, стыдливо прячем глаза и ищем нашим действиям, поступкам и поведению всяческих оправданий.

Таких ситуаций в медицине чрезмерно много, а потому надо признать, что медицина,в особенности новые отрасли науки и практики остаются этически совершенно необеспеченными. До каких пор это будет продолжаться? Таким вопросом я задался уже на заре своей врачебной деятельности, когда впервые осознал, что в условиях неотложной медицины медицинская этика использует крайне неряшливо, а такое понятие как этический риск по-настоящему так и не приживается. В этом плане, до сих пор этическое содержание всех без исключения отраслей биологических и медицинских наук, остается в зачаточном состоянии. Между тем, во дворе XXI век с его новыми и сверхновыми технологиями, когда требуется еще больше гуманизировать науки и технологии, а среди них в первую очередь медицину. Это связано с тем, что круто изменился не только Мир, но и сама природа Человека, когда что-то происходит с ним, с его жизневоззрением и мировоззрением.

Хотелось бы отметить, что широко распространенное мнение об общечеловеческих философских ценностях – это нечто абстрактное. Философия имеет дело с метаценностями, в ее задачу входит объяснять и проблематизировать их. В этом аспекте, биофилософия, предметом и объектом которой является понятие «жизнь» во всех аспектах проявления, более сопряжена с теми ценностями, с которыми встречается и оперирует биология и медицина в том числе. Именно отсюда вырисовывается проект дальнейшего научного исследования по опосредованному осмыслению проблем биоэтики, медицинской этики, эко-этики и пр. Рождаемая на базе биофилософии конкретно-научная этика более цельная, предметная, прагматичная. Следует согласится с тем, что несмотря на обилие философской концепции есть еще классы поступков и поведение людей, которые остаются научно неосмысленными и не спроектированными. Между тем, на гаризонте появились новые нетрадиционные концепции, такие как трансгуманизм, карианство и пр, выступающие в разрез гуманизму. Все чаще оспариваются возможности новой научной рациональности – неонеклассической науки. Однако, в книге попытался выразить свои взгляды на те или иные проблемы – «Медицина займет свой истинно гуманистический статус не иначе, как на базе новой, истинно гуманистической, концепции».

Книга может привлечь внимание философов, интересующихся как биоэтической проблемой, так и методологической проблематикой клинической медицины, научных работников, интересующихся вопросами теории познания и социализации врачебной деятельности, а также врачей всех специальностей и студентов.

Введение

Следует подчеркнуть, что сегодня вопросы трансплантации органов и тканей почти не сходят с повестки дня многих международных медико-биологических форумов. Однако анализ их материалов и оценка тенденций показывает, что, к сожалению, осмысление многочисленных морально-этических, нормативно-правовых, религиозно-расовых проблем трансплантологии осуществляется незаслуженно пассивно и не на должном уровне. Между тем трансплантология – это огромное предприятие с массой нерешенных проблем-спутников. В этом аспекте, на наш взгляд, нет такой области науки и медицины, как в трансплантологии, где так ярко сфокусировались бы проблемы профессионального, морально-этического, методологического, философского порядка. В связи со сказанным на протяжении последних лет наше внимание привлекают вышеуказанные аспекты современной трансплантологии.

Мы бы отнесли философию современной трансплантологии к философии кризиса, к философии ответственности, к моральной философии. На наш взгляд, ключевой категорией оценки и анализа любого нового процесса, нового научного направления, новой технологии, новых общественных отношений должен быть принцип нравственности и ответственности, на основе которого строится теоретическая система ценностей к адекватно изменившимся условиям и перспективам развития цивилизации. Это к тому, что пересадку органов можно выполнить на конвейерном уровне уже сегодня, однако этот безусловный медико-хирургический успех может быт омрачен в связи с непреднамеренно-непредвиденно нарушенными законами этики, морали, нравственности, человеческого права. Нужно всегда помнить о том, что покров святости первой успешной пересадки сердца, осуществленный К.Бернардом, был снят впоследствии именно из-за разразившегося скандала о якобы незаконном изъятии сердца у реципиента, приравненный некоторыми юристами к убийству с преднамеренной целью (!). В этом плане этот и многие другие случаи являются предостережениями для современных «ястребов» трансплантационного дела.

Приступая к разработке данной темы, мы убежденно считали назревшим необходимость философско-методологического обобщения системы взглядов на указанные выше проблемы, а также использовать идеи философии как концептуальную навигацию для системного становления и развития трансплантологии. В нашей стране есть предпосылки для развития трансплантологии. Как и во всем мире, для того, чтобы трансплантационная практика у нас стала реальностью, возникла необходимость упреждающего и оптимального решения специфических «паратрансплантационных» проблем. Мы задались целью выполнить целостную реконструкцию и анализ значения темы жизни и смерти, сострадания и терпимости, ответственности для становления и развития трансплантологии. В этой связи впервые проанализированы основные этико-правовые проблемы и противоречия современной трансплантологии; определен статус темы этики трансплантологии; впервые изучены автопэзис и ко-эвалюцию системы социальных, морально-этических, нормативно-правовых, религиозно-расовых взглядов на проблемы современной трансплантологии в следующих аспектах, определяющих основополагающие принципы функционирования современной трансплантологии: жизни и смерти; сострадания и терпимости; морально-правовой ответственности.

Следует напомнить, что объектом наших исследований являются социальные, морально-этические и нормативно-правовые отношения, возникающие при реализации естественного права человека на жизнь и сохранение своего здоровья путем использования современной трансплантационной технологии. Предметом исследования мы выбрали феномены морали и этики жизни, смерти, сострадания, телесности, терпимости, толерантности, ответственности в приложении к вызовам современной трансплантологии. Мы нашли целесообразным раскрыть по возможности класс самых противоречивых морально-этических и правовых проблем современной трансплантологии, связанных с этикой: жизни и смерти; сострадания, телесности, терпимости и толерантности; права и ответственности. Следует подчеркнуть главное сущностное противоречие в современной трансплантологии: с одной стороны, во многом решенность тактико-технических аспектов пересадки органов, а с другой – нерешенность нормативно-правовых и морально-этических аспектов.

Другим сущностным противоречием в трансплантологии, носящим методологический характер, является ситуация из категории «нехватка – избыток»: с одной стороны, возник избыток идей в области частной трансплантологии, а для разработки всех идей сразу не хватает «ученых-методологов», призванных обобщить их; с другой стороны, в области общей трансплантологии характерна нехватка общих идей при существующем избытке «ученых-неметодологов». На наш взгляд, именно в этой области познания отмечается, к сожалению, острая нехватка одновременно методологических идей и ученых, призванных обобщать и развивать их, то есть методологов. Трансплантационная этика испытывает громадное воздействие институтов права, так как ориентируется прежде всего на принятие решений в тех ситуациях, когда существуют проблемы и сущностные противоречия морально-этического плана. Следуя этой логике, трансплантационная этика – есть форма критического самосознания профессионального сообщества медиков, в которой заложено сущностное противоречие: с одной стороны, осознанная необходимость спасти во что бы то ни стало жизнь больного, а с другой – осознанное право распоряжаться телами пациентов, преследуя при этом благо для первого и нисколько не заботясь о благе другого.

Нами использован функциональный подход, который раскрывает неклассические этики, как «этики-для-общества», то есть в их социально необходимой предопределенности – этической аргументации, суть которой в убеждении морального субъекта следовать тем или иным моральным практикам, жить и действовать в соответствии с теми или иными моральными ценностями и императивами. В настоящее время, в связи с развитием трансплантологии, безусловно, актуализировались такие феномены этой проблемы, как «смысл жизни – в самой жизни»; «смерть как экстраординарный порядок жизни»; «смерть служит продлению жизни». Возникла необходимость выработки новых концептуальных установок философско-рационального значения, касающихся проблем «жизнь-смерть», в том числе для формирования научного ответа на вызовы современной трансплантологии.

Для становления и развития трансплантологии безусловное значение приобретает феномен смысла жизни, традиционно выражаемый в формуле: «смысл жизни – в самой жизни», причем, научно эксплицировавшийся через этические и аксиологические построения. Постановка вопроса о «неестественной естественности» смерти с точки зрения трансплантологии выводит на серьезные раздумья. Появился особый статус смерти, важный с точки зрения трансплантологии. Такой статус смерти предполагает появление в правовом поле особого статуса умершего, его родственников и близки. В итоге, как мы видим, формируются особые психологические установки и особые общественные отношения. Нужно признать, что на протяжении веков сформировалась своеобразная мировоззренческая линия – линия оправдания и поиска смысла собственной кончины, вектор, сориентированный на себя, для собственного самоуспокоения, попытка придать рациональное объяснение той области неисследованного, где сама возможность «исследования», каким мы его представляем, теряет всякую основу.

Постепенно сознание людей во всем мире занимает осмысление смерти как состояние вытеснения смерти из коллективного сознания, когда постепенно смерть людьми вновь воспринимается как естественная неизбежность, не вызывая у людей чрезмерного трагизма. Такой психологический фон, такая социокультурная ситуация, безусловно, будет способствовать решению вопроса об органном донорстве в трансплантологии. В указанном аспекте оказывается, что уровень и темп развития трансплантологии в странах зависят от уровня и темпа благоприятной трансформации социокультурной ситуации. В такой ситуации на примерах трансплантационной теории и практики в современной культуре появляется место, где человек может попытаться сделать действительно новый шаг и выйти за пределы круговорота «жизнь – смерть».

Основное внимание исследователей должно быть сконцентрировано на пока что постоянно упускаемой возможности для следующего шага – событие смерти утратило природный, «биологический» субстрат. Иными словами, традиционная смерть организма как критерий смерти человека утрачивает свой смысл. И хотя эта утрата происходит на очень опасном и скользком пути, что спокойный и взвешенный анализ современных споров о концепции смерти, прежде всего, жестоких споров о морально-этической обоснованности использования донорских органов, позволит нащупать действительно новые перспективы понимания феномена смерти. Нужно признать, что именно религиозная мораль, будь то православная, католическая, исламская, всегда, во все времена выступала гарантом соблюдения этических принципов и нравственного закона человеческих взаимоотношений. На наш взгляд, религия является тем самым познавательно-психологическим барьером (по Б.Кедрову), выполняющим функцию вынужденного торможения научно-технического прогресса для того, чтобы люди, перед тем как наладить своеобразный «технологический конвейер» задумались бы о последствиях, о Человеке самом.

Отношение к пересадкам органов основных религиозных конфессий вполне позитивное. Большинство христианских богословов являются сторонниками трансплантации, рассматривая человека как единое целое. Позиция римско-католической церкви склоняется к тому, что пересадка органов есть акт милосердия и нравственный долг. Они считают, что «после смерти человека лучше, чтобы его тело служило какой-то цели, чем пищей для червей». Следует подчеркнуть, что для современной религии, будь это христианство, католицизм, мусульманство или буддизм, характерны «автопоэзис» и «ко-эволюция».

На наш взгляд, важно осмыслить развитие культуры самопонимания современного человека как автономного существа, особенностью которого является представление о собственном теле как предмете постоянной заботы о себе, о своем здоровье, то есть совершенствования смыслообразующего фактора существования. Итогом такого понимания должно быть гуманизация поведения и поступков, повышение приверженности этическому долженствованию. Современный субъект морали находится в состоянии поиска самого себя в контексте развития новых технологий, включая трансплантационную. Параллельные тенденции уничижительного отношения к телу или же, наоборот, наличие гипервнимания к нему демонстрируют конфликт в ценностном основании современной культуры, а потому не способствуют повышению социокультурного уровня бытия.

Разделение целостности морального поведения, наличие перекрестной идентичности современного человека как потребителя (в нашем случае реципиента, тело, взятое в аспекте вседозволенности и пр.) и производителя (в нашем примере донор, тело инструментализируемое в процессе деятельности, в рамках которого происходит «сублимация» телесных желаний, их отчуждение в сферу трансплантации) не способствует системному становлению и развитию трансплантологии. Тенденции обобществления телесности (через идеологию, дисциплинирование, применение насилия и пр.) противостоит личностный поиск «стратегий аутентичности», направленный против инструментального воздействия социума (через игнорирование и отрицание запросов трансплантационной практики, изменения телесного поведения и пр.). В этом случае отрицание как акт превращается в способ культурного конформизма, когда отсутствие ориентации на поддержание сложившейся морали и этики трансплантологии воспринимается в качестве нормативной этики. Однозначно, не следует допускать попыток «трансформацией» морально-этических понятий в трансплантологии в виде отрицания моральных норм или соглашательства с новыми приоритетами, так как возникнет опасная тенденция, отдающая приоритет «частному интересу и пользе» перед «универсальным благом». Такова основная концепция этики трансплантологии.

Итак, главными сущностными противоречиями в современной трансплантологии являются: решенность тактико-технических аспектов пересадки органов на фоне нерешенности нормативно-правовых и морально-этических аспектов; избыток идей в области частной трансплантологии и, наоборот, нехватки их в области общей трансплантологии при соответствующей нехватке «ученых-методологов» и, наоборот, избытке «ученых-не-методологов». Появился особый статус смерти, важный с точки зрения трансплантологии, предполагающий появление в правовом поле особого статуса умершего, его родственников и близких с формированием особых психологических установок и особых общественных отношений. Событие смерти утратило природный, «биологический» субстрат. Осмысленный в перспективе будущего может указать вектор осмысления конечности, то есть предельности любых устремлений человека. Жизнь не просто конечна, уходит со временем в историю. Но она не должна становиться в итоге конечным «в-себе», чтобы нести свое существование «в-другом» и функционировать еще раз от начала и до конца. В этой связи важно осознать тот факт, что дальнейшее развитие человека и общества требует появления в смысложизненном векторе общей составляющей, детерминированной социальными и этическими новациями, вызванными требованиями трансплантационной практики.

Трансплантационная этика испытывает громадное воздействие институтов права, так как ориентируется на принятие кризисных решений: с одной стороны, осознанная необходимость спасти во чтобы то ни стало жизнь больного, а с другой – осознанное право распоряжаться телами пациентов, преследуя при этом благо для первого и нисколько не заботясь о благе другого. Разделение целостности морального поведения, наличие перекрестной идентичности современного человека, как потребителя (в нашем случае реципиента, тело, взятое в аспекте вседозволенности и пр.) и производителя (в нашем примере донор, тело инструментализируемое в процессе деятельности, в рамках которой происходит «сублимация» телесных желаний, их отчуждение в сферу трансплантации), не способствует системному становлению и развитию трансплантологии. Необходимо восстановить равновесие права и нравственности, как единственного способа разрешения сущностных противоречий морально-этического и методологического характера. Основная концепция этики трансплантологии – не допустить «трансформацию» морально-этических понятий в трансплантологии в виде отрицания моральных норм или соглашательства с новыми приоритетами, так как возникнет опасная тенденция, отдающая приоритет «частному интересу и пользе» перед «универсальным благом».

В обществе постепенно формируется своеобразная мировоззренческая линия (линия оправдания и поиска смысла собственной кончины, вектор, сориентированный на себя), когда постепенно сознание людей во всем мире занимает осмысление смерти, как состояние вытеснения смерти из коллективного сознания, когда постепенно смерть людьми вновь воспринимается как естественная неизбежность, не вызывая у людей чрезмерного трагизма. Такой психологический фон, такая социокультурная ситуация, безусловно, будут способствовать решению вопроса об органном донорстве в трансплантологии. Уровень и темп развития трансплантологии в странах зависят от уровня и темпа благоприятной трансформации социокультурной ситуации. В такой ситуации на примерах трансплантационной теории и практики в современной культуре появляется место, где человек может попытаться сделать действительно новый шаг и выйти за пределы круговорота «жизнь – смерть».

Религиозная мораль, для которой характерны «автопоэзис» и «ко-эволюция», всегда, во все времена выступала гарантом соблюдения этических принципов и нравственного закона человеческих взаимоотношений. В этом отношении религия является тем самым познавательно-психологическим барьером (по Б.Кедрову), выполняющим функцию вынужденного торможения научно-технического прогресса для того, чтобы люди перед тем как наладить своеобразный «технологический конвейер» задумались бы о последствиях, о Человеке самом. Итогом такого подхода должна быть гуманизация поведения и поступков, повышение приверженности этическому долженствованию. Параллельные тенденции уничижительного отношения к телу или же, наоборот, наличие гипервнимания к нему демонстрируют конфликт в ценностном основании современной культуры, а потому не способствуют повышению социокультурного уровня бытия.

Следует подчеркнуть, что в настоящее время хирурги практически готовы выполнить пересадку головного мозга или головы в целом. Между тем ряд морально-этических проблем и последствия такой операции совершенно не осмыслены с философской позиции. С учетом этого мы впервые задались целью выполнить целостную реконструкцию и анализ значения темы социальных, морально-этических и правовых последствий пересадки головного мозга, причем как с позиции гуманизма, так и с позиции трансгуманизма. Для реализации указанной цели, на наш взгляд, необходимо было решить ряд задач, включая изучение истории, перспективы указанной операции, охарактеризовать нынешнее состояние и будущие возможности нейротрансплантации, которую, по нашему мнению, следует расценивать как модель мировоззренчески противоречивой медицины будущего. Полагаем, что исключительно важным была необходимость рассмотрения концепции «смерть личности» в ракурсе онтологического кризиса понятия «смерти мозга» в естественнонаучном дискурсе.

Для разрешения цели, на наш взгляд, было также важно уяснить предпосылки формирования нового понятия смерти человека как единого процесса, не расщепленного дуализмом «сознание – тело», а также осмысление проблемы идентификации личности после пересадки головного мозга. У нас не вызывал сомнение и необходимость прояснения биосоциальных проблем сетлерики. Нашу работу следует рассматривать, во-первых, как первый опыт научно-философского исследования в области теоретических вопросов, касающихся социальных последствий пересадки головного мозга, а во-вторых, как попытку рассмотреть с точки зрения классической философской антропологии, трансгуманизма и карианства основные компоненты проблемной «сверхситуации» в трансплантации головного мозга или головы в целом. Методологической и теоретической основой наших исследований послужили философские, психологические, социологические исследования по заданной теме, характерные для различных этапов развития философии, с преимущественным вниманием к состоянию проблем трансплантологии.

На рубеже XX-XXI веков познавательно-психологическая, социально-гуманистическая и морально-этическая проблематика различных отраслей наук, обусловленная научно-технико-технологическим прогрес¬сом, стала особой областью философского исследования. В биомедицине и медицине, как впрочем, во многих отраслях наук на первый план выдвинулась проблема соотношения целей и средств в биоэтике. Кстати, одной из самых жгучих и взрывоопасных проблем современности. Данная проблема и является объектом исследования и обощения I тома монографии «Биофилософия». Наш труд по характеру и уровню осмысления социально-психологических и этико-гуманистических феноменов биомедицины и медицины не укладывается в традиционное русло философских обобщений. Это связано, прежде всего, с тем, что в отношении указанных феноменов сохраняются повальные разногласия и разномыслия. Плюс ко всему с каждым годом все больше укрепляется позиция трансгуманизма и кариантсва, увеличивается количество их сторонников. Между тем, это серьезный вызов к состоятельности существующих и господствующих этических теорий и мирровозрения людей в целом.

Наш труд представляет собой попытку сознательно или интуитивно наметить, во-первых, объективно необходимый этап выхода этических проблем биомедицины, как философского объекта на более широкий мировоззренческий уровень, а, во-вторых, объективную необходимость становления нового интегрального подхода к процессу философского осмысления современных морально-этических концепций биомедицины и медицины. Мне показалось, что наиболее приемлемым является осмысление указанных проблем на базе, идеалах и принципах биофилософии. Итак, исходным постулатом послужил то, что на рубеже XX и XXI веков, в связи с развертыванием научно-технологического прогресса достижения естественных наук начали интенсивно внедряться в практику и для многих стали зримы катастрофические последствия использования новых и сверхновых технологий, причем, не только на ценностное содержание мировоззрения людей, но и на бытие живого вещества в целом и человека в частности. Более того, как об этом говорят ученые и мыслители, под этим влиянием изменился сам Человек. В этой связи возникла необходимость формирования новой мировоззренческой парадигмы, максимально учитывающей научные достижения.

Таким образом, развитие биологической, в особенности биомедицинской науки, необходимо четко связывать с неизбежностью перехода к новой системе мировоззрения, что оправдано, прежде всего, тем, что уже на рубеже XX и XXI веков имело место, прежде всего, четко выраженный нравственный упадок культуры как основы мировоззрения индустриального общества, попирающего элементарные этические нормы сохранения жизни. В этой ситуации, базисом новой культуры, а, следовательно, и мировоззрения, должно стать, по нашему мнению, святость человеческой жизни. Как медик и философ, хочу отметить, что особое место в системе теоретических и методологических предпосылок становления биофилософии занимают не только организменная, эволюционная и коэволюционная концепции биологии, но и современная концепция развития медицины, выполняющая функцию своеобразных моделей культуры оздоровления людей в век новых и сверхновых технологий, в условиях нравственного кризиса общества. Прогресс медицины должна происходит не за счет ущемления человечности. По крайней мере, такова должна быть главная суть современной концепции оздоровления людей.

В настоящее время, когда имеет место значительное многообразие интерпретаций объекта и предмета биофилософии, поскольку в полной мере еще не выкристаллизовалась ее проблематика, не произошло окончательное ее конституирование в системе научного знания, считал бы оправданным включить все многообразие мировоззренческих парадигм не только современной биологии (фундаментальная наука) и биомедицины (фундаментально-прикладная наука), но и медицины (прикладная наука) в ее исследовательскую проблематику в качестве ситуативных проблем. На мой взгляд, концептуальная проработка каждой из ситуативных проблем, безусловно, укрепит позицию не только всего комплекса биомедицинских наук в целом, но и биофилософии, причем, в качественном диапазоне.

Допускаю различное восприятие и оценку данного произведения. Считал бы цель выполненной, если высказанные суждения найдут отклик, стимулируя со-размышления и совместный поиск. Я не призываю к единогласию и единомыслию. Нет. Призываю, во-первых, к со-размышлению по вопросу оптимизации соотношения целей и средств в биоэтике, к совместному поиску все же гуманистического метода их гармонизаций. На мой взгляд, дискуссия помогает отточить, прежде всего, собственное мнение, а затем уже способствует той или иной степени взаимопониманию. Конечно же дискуссия не является самоцелью. Она оправдана в тех случаях, когда у спорящих, с одной стороны есть определенные разногласия и неясности, а с другой – реальная возможность разобраться в них и устранить их [Советский энциклопедический словарь. – М. «Советская энциклопедия», 1985. – С.395]. В этом смысле, дискуссия – вынужденное средство достижения истины.

Глава 1.

Проблема недостаточности концепций и интеграции наук для гармонизации соотношения целей и средств в биоэтике

Исходным постулатом наших исследований и философских обощений является то, что традиционно многие науки призывают к разрежению этического дисурса до уровня нормативной этики. На наш взгляд, не следует абсолютизировать нормативную этику с ее инструкциями, кодексами, уставами, положениями. Их в биомедицине и медицине достаточно много и, к сожалению, они не всегда способствуют образцовой моральности, то есть с сохранением истинной доброты, милосердия и человечности. В этих условиях, на наш взгляд, нужно вписать этику в контекст союза философии и медицины.

Сейчас много дискутируется вопрос о возможностях той или иной науки в достижении истины. Следует отметить изменение характера объекта исследования, когда заметно усилились место и роли комплексных подходов в его изучении. Объектом современной науки становятся – и чем дальше, тем чаще – так называемые «человекоразмерные» системы, в числе которых и в первую очередь, биомедицинские объекты. В настоящее время обсуждается вопрос о построении науки будущего. При этом выдвигается на первый план задача создания такого учреждения. Такими являются Институты человека, Институты природы, Институты жизни и пр.

Мы переживаем время интеграционных, междисциплинарных, транстеоретических, полисинтетических наук. В настоящее время активно развиваются такие синтетичные науки как экобиомедицина, физхимия, химфизики, медхимия, биогеохимия, биогеомеханика, биоматематика и пр. Объектами этих наук являются сложнейшие системы, не «подвластные» одной отрасли науки. Кроме того, надо заметить, что все чаще внимание ученых привлекают такие исторически развивающиеся системы, как мораль, нравственность, этика. Активно развиваются биоэтика, экоэтика, биофилософия, философия науки и техники и пр. При этом идет тотальная оценка динамики этих категорий в зависимости от социально-природного фона. Внимание ученых все больше привлекают такие глобализационные проблемы, как экобиология, эко- и энергомедицина, биотехнология, трансплантология, системы «человек-компьютер», искусственный интеллект, генная инженерия и пр.

В мире идет широкомасштабное изучение последствий технологизации человеческой жизни, когда облик науки определяют системы, требующие новой методологии их познания. В настоящее время постулируется возможность таких манипуляций с человеком, как компьютеризация (нанороботизация), копирование сознания на синтетические носители (сеттлерика), «синтетические радости» (фантоматика и цереброматика) и, наконец, полная переделка конструкции человека и его окружения (пантокреатика). Перечисленные феномены являются новейшими в качестве объектов научных исследований. Насколько наши познания «догоняют» эту проблему и отвечают ли стратегии новой научной рациональности? Готово ли наше общество к восприятию такой перспективы? На рубеже ХХ и ХХI века началось лавинообразное развитие всей совокупности наук о жизни, начался процесс переосмысления на основе новых данных накопленных медициной фактов предрасположенности человека к различным заболеваниям, механизмов его иммунной защиты, а также роли окружающей среды и стрессов в развитии болезней – всего, что определяет здоровье человека, его долголетие и качество жизни.

Нужно отметить, что среди всех биологических наук наибольшее развитие получила биомедицина – симбиоз медицины и биологии, в основе которого лежит использование для решения медицинских проблем идей и технологий, разработанных в ряде теоретических медико-биологических науках. К настоящему времени приводятся следующие определения биомедицины: во-первых, это комплексная, интегративная, медико-биологическая, междисциплинарная отрасль знания, в основе которого лежит использование для решения медицинских проблем идей и технологий, разработанных в клеточной биологии, биохимии, биофизики, патофизиологии, патоморфологии, иммунологии, и других биологических науках; во-вторых, это отрасль науки, изучающая жизнь человека и качество этой жизни, основанном на переосмыслении новых научно-медицинских данных предрасположенности человека к различным заболеваниям, механизмов его функционально-физиологической, иммунной защиты, а также роли окружающей среды и стрессов в развитии болезней; в-третьих, это основа развития ранней диагностики заболеваний, основанной на прогнозировании предрасположенности к человека к болезням; на определении индивидуальных генетически обусловленных особенностей реакций организма; в-четвертых, это основа разработки эффективных методов лечения болезней, основанных на многократном ускорении разработки новых лекарственных средств за счет компьютерного моделирования, автоматизированного скрининга потенциальных препаратов, применения в преклинических испытаниях кандидатных веществ клеточных культур; в-пятых, это основа для создания принципиально новых лекарственных препаратов на основе антител, методов клеточной и тканевая инженерии, а также разработка методов выращивания органов для трансплантации.

На рубеже ХХ-ХХI века одним из основных и авангардных направлений биомедицины стала трансплантология – комплексная, интегративная, медико-биологическая, междисциплинарная (биологическая, медицинская, техническая) отрасль, областью исследований которой являются: во-первых, исследования по разработке способов преодоления тканевой несовместимости путем углубленного изучения вопросов трансплантационной иммунологии и трансплантационной патофизиологии, основной системы гемосовместимости человека и животных и внедрение полученных данных в клиническую практику; во-вторых, экспериментальная и клиническая разработка, а также внедрение в практику методов пересадки органов, тканей, изолированных клеток, а также оценка функции пересаженных органов и тканей; в-третьих, теоретическая и экспериментальная разработка и применение в клинической практике методов консервации органов, тканей, клеток; в-четвертых, теоретическая и экспериментальная разработка и создание аппаратов и систем, заменяющих жизненно важные органы и отдельные их функции, а также исследования в области создания материалов для искусственных органов; в-пятых, разработка методов диспансеризации и реабилитации больных с пересаженными органами, а также с различными искусственными органами.

На рубеже XX-XXI веков одной из важнейших причин того, что биология, как наука о жизни, безусловно, выдвинулась в первый ряд объектов познавательно–преобразовательной и оценочной деятельности философии, связано, прежде всего, с небывалым прогрессом биологических наук, прежде всего, таких отраслей, как биомедицина и ее прорывная отрасль, как трансплантология. Адекватно им зародилась новая научная дисциплина – биофилософия. Приводятся следующие определения биофилософии: во-первых, это комплексная, интегративная, биологически ориентированная междисциплинарная отрасль знания, вскрывающую мировоззренческо–методологические, гносеологические, онтологические и аксиологические проблемы через призму исследования феномена жизнедеятельности; во-вторых, это целостное единство философии биологии; философии жизни; аксиологии, как ценностное отношение к философии биологии и философии жизни, представляющий совокупность интересов философов, методологов, биологов, физиков, психологов, этологов, экологов и специалистов многих других наук, так или иначе исследующих феномен жизни; в-третьих, это раскрытие всего богатства мировоззренческо-методологического содержания философии жизни, выявление ее места и роли в развитии философии науки и духовной культуры в целом, это ответственное отношение исследователей к концептуальной проработке как каждой из проблем биологии, так и всего комплекса биологических дисциплин; в-четвертых, это философия, вносящая ценностный момент в понимание жизни, ее места и роли в мироздании и мировоззрении, это осмысление все возрастающего методологического влияния философии на понимание процессов бытия живой материи, материальной и духовной деятельности людей; в-пятых, это использование философского инструментария познания бытия и насыщения ее философской проблематикой, когда конкретные биологические исследования будут осуществляться в свете новых философских идей, нового философского видения мира.

Если очертить пределы проблем биофилософии, то они простираются: во-первых, от общего видения предмета биофилософии до раскрытия всего богатства его мировоззренческо-методологического содержания; во-вторых, от определения предмета биофилософии до выявления его места и роли в развитии философии науки и духовной культуры в целом. Таким образом, биофилософия является: во-первых, разделом философии, который занимается эпистемологическими, метафизическими и этическими вопросами в области биологических и биомедицинских наук, а также анализом и объяснением закономерностей развития основных направлений комплекса наук о живом; во-вторых, органическим единством интеллектуального и эмоционально-чувственного освоения медико-биологической реальности, определения в ней места и роли научно-рационального и вненаучного методов познания жизни.Хотелось бы отметить такую проектно-методологическую функцию биофилософии, как оценка социально-практических и морально-этических потребностями человека, то есть с решением вопроса о том, как выйти из кризисной (морально-этической, нормативно-правовой) ситуации с помощью биофилософских целевых программ организации развития науки, практики, человеческой культуры и цивилизации.

В целом, сформировался достаточно обширный спектр новых проблем, синтезируемых ныне биофилософией – это анализ и синтез четырех относительно автономных, но, вместе с тем, внутренне взаимосвязанных оснований (онтологического, методологического, аксиологического, праксиологического) любой медико-биологической науки, ее отраслей, конкретной дисциплины или даже специальности. В современном естествознании еще более активно «задействованы» все функции философии – онтологическая, гносеологическая, методологическая, мировоззренческая и др. Предметом активного обсуждения сегодня являются вопросы о самой философии как таковой; ее месте в современной культуре; о специфике философского знания, его функциях и источниках; о ее возможностях и перспективах; о механизме ее воздействия на развитие научного познания и иных форм деятельности людей.

Предметное поле современной философии, безусловно, расширилось, предельно напряжены и деформированы, в результате создалась «проблемная сверхситуация» во многих отраслях науки. Практически все науки оказались методически перегруженными, а методологически недогруженными, что является основной специфической чертой современного научного познания, требующей смещения акцента в сторону повышения общетеоретического уровня и методологическую нагруженности их парадигм. Сейчас много говорится о философском основании каждой науки. Она востребована для многих форс-мажорных ситуаций в науке – это и кризис теорий, это и проблемы концепций, это и вопросы интеграции наук. Темпы научно-технического прогресса таковы, что уже нынешнее поколение увидит, как по улицам будут ходить клонированные двойники, трансгенные люди, претендующие на правосубъектность, появляются киберорганизмы, кочующие по сети интернет с одного сервера на другой, не говоря о том, что появятся биороботы.

В настоящее время активно развивается так называемая НФ-философия – философия, предметом и объектом осмысления которого являются новые технологии, отраженные в многочисленных произведениях научно-фантастического жанра. Ученые предлагают по фантазировать, в том числе на предмет того, что отличия «человек-робот» постепенно стираются из-за насыщения человеческого организма кибернетическими микро- и наноустройствами. В такой ситуации, естественно возникает вопрос: к кому тогда применять, а к кому не применять общечеловеческие представления и духовные ценности? Можно ли говорить о юридической оправданности применения тех или иных гражданских воздействий или решения вопросов их правопользования? Какова судьба этической максимы «относиться к человеку только к цели самой по себе» в случаях, когда врач использует, например, почку от «живого донора»?

Указанные выше вопросы лишь подчеркивают внутренний драматизм и социально-психологическую остроту проблемы соотношения целей и средств в биоэтике, как одного из основных предметов биофилософии. Хотелось бы отметить важность более широкого понимания биоэтики, включающее в себя ряд аксиологических проблем профессиональной деятельности, смежной с врачебной, ряд социальных проблем, связанных с системами здравоохранения и, наконец, проблем, относящихся к отношению человека к животным. В указанном плане, биоэтика включает в себя этические регулятивы отношения к животным и тот круг проблем, который ранее относился к экологической этике. Иными словами, биоэтика ориентируется на достижения современной биологии при обосновании или решении моральных коллизий, возникающих в ходе научных исследований.

Глава 2.

Со-размышления о предмете, истории становления биофилософии

На рубеже XX- XXI веков биология, как наука о жизни, безусловно, выдвинулась в первый ряд объектов познавательно–преобразовательной и оценочной деятельности философии. Это связано, прежде всего, небывалым прогрессом биологических, в особенности, биомедицинских наук [Биофилософия / Под научным руководством Лисеева И.К. – М.: ИФ РАН, 1997. – 264 с.]. Перспективу такой тенденции описывали ряд авторов еще в 80-е годы XX века [Казначеев В.П. Очерки теории и практики экологии человека. – М., 1983. – С.23-30]. Разумеется, философское осмысление современного состояния биологии свидетельствует о закономерном и все возрастающем методологическом влиянии философии на понимание процессов бытия живой материи, материальной и духовной деятельности людей [Фролов И.Т. Жизнь и познание: О диалектике в совр. биологии. – М., 1981.– С.44-49]. Есть основания полагать, что по мере дальнейшего развития биофилософии ее сфера исследований будет все больше расширяться и углубляться на основе использования философского инструментария познания бытия и насыщения ее философской проблематикой. Об этом говорил Ruse M. (1988) еще на заре становления этой науки [Ruse M. Philosophy of Biology Today / Albany, State Un of NewYork. – Press, 1988]. О том, что конкретные биологические исследования будут и должны осуществляться в свете новых философских идей, нового философского видения мира – писала Р.С.Карпинская (1980) [Карпинская Р.С. Биология и мировоззрение. – М., 1980.– С.68-70]. В указанном ракурсе, биофилософия – это раздел философии, который занимается эпистемологическими, метафизическими и этическими вопросами в области биологических и биомедицинских наук, а также анализом и объяснением закономерностей развития основных направлений комплекса наук о живом [Биофилософия / Под научным руководством Лисеева И.К. – М.: ИФ РАН, 1997. – 264 с.].

Нужно отметить, что содержание и проблематика философии биологии существенно изменялись в ходе развития биологии и других наук о живом, в процессе изменения их предмета, трансформации стратегических направлений исследования. На начальных этапах своего становления как науки биология, еще не будучи теоретически оформленной, по существу представляла собой часть философии. Это отчетливо проявилось уже в античности, прежде всего в учении Аристотеля [Аристотель. О частях животных / Пер. В. П. Карпова. (Серия «Классики биологии и медицины»). – М.: Биомедгиз, 1937]. Проблема познания живого представлена у Аристотеля как в рамках умозрительной философии, учения о логических формах и методах познания, так и как особая, относительно самостоятельная сфера исследования природы [Ruse M. Philosophy of Biology Today. – Albany, State Un of NewYork. Press, 1988].

Нужно отметить, что биология в качестве объекта философких исследований известна со времен Аристотеля. В свое время этой проблемой занимался Р.Декарт, а затем И.Кант. Очевидно то, что в XX веке методологическое осознание путей и форм познания жизни значительно продвинулось вперед в поисках научного метода. В частности, у Декарта механистический метод был распространен на сферу живого, что привело к представлениям о живых существах как сложных машинах, подчиненных законам механики и развитию редукционизма. В разработанной форме механистическая концепция познания живого получила воплощение в философии Спинозы, который обосновал ее с рационалистически-математических позиций, исходящих из традиции Галилея, Гоббса, Декарта [Гилье Н., Скирбекк Г. История философии. – М., 2000. – 222 с.]. Между тем, исходя из представления о непрерывности развития и всеорганичности природы Лейбниц попытался выйти за рамки механистического материализма, утверждая, что единство организма составляет такая организация частей в одном теле, которая участвует в общей жизни [Biology and Philosophy / Ed. M. Ruse. – L., 1986. – V.1. – Р.122-132].

Следует подчеркнуть, что разграничение предмета биофилософии появилась относительно недавно. Если обратиться к истории этой науки, то начало формирования биофилософии связано с выходом в свет монографии австрийского ученого-эволюциониста Б.Ренша «Биофилософия», а также с публикацией Р.Саттлера монографии «Биофилософия: аналитическая и холистская перспективы» (цит. – А.Т.Шаталова и соавт., 1997). Указанные выше труды были посвящены гносеологической проработке механизмов познания жизни и определению места биофилософии в структуре научного знания [Hull D. The philosophy of Biological Sciens. – N.Y., 1974].

На мой взгляд, достоверную эвалюцию философии биологии можно проследить по капитальным в свое время монографическим трудам многих исследователей. В частности, в монографии К.Линней «Система природы» (1735) заложен основа классификации растений, животных и минералов. Впервые человек был отнесен к классу млекопитающих и к отряду приматов, что нанесло существенный удар по доминировавшему в те годы антропоцентрическому мышлению [Лисеев И. К., Огурцов А. П., Панов Е. П. Биология в познании человека. – М., 1989. – С.55-65]. К.Линней сформулировал принцип иерархичности систематических категорий, согласно которому соседние таксоны связаны не только сходством, но и родством. Эта идея стала одним из краеугольных камней на пути утверждения эволюционных представлений [Biopolitics. The Bio-Environment. Vol. 1-3 / Ed. By Agni Vlavianos -Arvanitis // B.I.O. Athens. – V.1.– 1987; V.2.– 1988; V.3. – 1991].

В известной монографии «Философии зоологии» Ламарка (1809) впервые сформирована целостная концепция эволюции в ее философском осмыслении. Было обращено внимание, во-первых, на всеобщий характер изменчивости, а, во-вторых, на прогрессивный ход эволюции, зависимая от фактора влияния среды. В качестве основного механизма эволюции Ламарк принимал наследование приобретенных признаков [Лисеев И. К., Огурцов А. П., Панов Е. П. Биология в познании человека. – М., 1989. – С.23-42]. Тенденцию же к усложнению организации живых организмов Ламарк считал результатом внутреннего стремления организмов к прогрессу, к совершенствованию. Принципиальным философским моментом в творчестве Ламарка является замена преформистских представлений, идущих от Г.Лейбница и других, идеями трансформизма – исторического превращения одних видов в другие [Биоэтика: проблемы и перспективы: сб. статей / ИФ РАН; отв. Ред. С.М.Малков, А.П.Огурцов. – М., 1992. – 210 с.].

В монографии «Царство животных» Ж.Кювье (1817) был сформулирован принцип соподчинения признаков. Развивая идеи Линнея, автор разделил все многообразие животных на четыре ветви, каждая из которых характеризуется общностью плана строения. Причем между этими ветвями, по Кювье, нет и не может быть переходных форм. В выдвинутом им принципе условий существования, названном принципом конечных целей, развиваются идеи «конкретной телеологии» Аристотеля: во-первых, организм, как целое, приспособлен к условиям существования; во-вторых, эта приспособленность диктует как соответствие органов выполняемым функциям и соответствие одних органов другим, так и их взаимообусловленность в пределах единого целого [Аристотель. О частях животных. / Пер. В. П. Карпова. Серия «Классики биологии и медицины»). – М.: Биомедгиз, 1937]. Ж.Кювье впервые показав на обширном фактическом материале грандиозную смену форм жизни на Земле и постепенное усложнение этих форм, фактически заложил основы эволюционных взглядов. Однако, в силу своих философских убеждений он свел их к представлениям о неизменяемости природы и настойчиво отстаивал эту позицию [Hull D. The philosophy of Biological Sciens. – N.Y., 1974].

В монографии «Философия анатомии» Сент-Илера (1818-1822) впервые обращено внимание на проблему значения и сущности сходства признаков. Автор целеустремленно искал гомологии у различных видов животных, разрабатывая идею единства плана строения всего живого. Однако дискуссия окончилась победой Кювье, который опроверг механистическую трактовку единства морфологического типа, предлагаемую Сент-Илером [Энгельс Ф. Диалектика природы. – 1873-1882, 1886]. В монографии «История развития животных» Карл Бэра (1833-1834) выведены законы эмбриогенеза. По мнению автора, сущность развития состоит в том, что из гомогенного и общего постепенно возникает гетерогенное и частное («закон Бэра»). Однако при этом эмбриональное развитие не означает повторения серии более низко организованных взрослых животных и не является прямолинейным [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – С.98-102].

Существуют целые серии и циклы изданий, которые были посвящены тем или иным разделам и проблемам философии биологии. В частности. В ряде работ Шеллинга проблема познания живой природы выступает не как проблема эмпирического естествознания, а как одна из основных проблем натурфилософии. Природа предстает в форме всеобщего духовного организма, одухотворяемого единой «мировой душой», проходящего различные этапы своего развития на разных ступенях развития природы. В объяснении жизни Шеллинг не приемлет ни витализма, ни механицизма. Жизнь, в его трактовке, не нечто устойчивое, а постоянное изменение – разрушение и восстановление тех процессов, которые ее образуют [Карпинская Р.С. Природа биологии и философия биологии // Природа биологического познания. – М., 1991. – С.62-64]. В свих трудах И.Кант подчеркивает недостаточность ориентации только на механические причины, ибо организм, с его точки зрения, есть образование активное, заключающее в себе одновременно и причину, и действие. Задача познания живого сводится Кантом к определению трансцендентальных условий его мыслимости, поиску регулятивных понятий для рефлектирующей способности суждения [Эрлик С.Н. Биофилософия и человекознание // Биофилософия. – М., 1997. – С. 127-148].

В работах Гегеля отражена необходимость философского осмысления природы на основе разрешения внутреннего противоречия, присущего теоретическому отношению к природе. Суть его в том, что естествознание как форма теоретического отношения к природе стремится познать ее такой, какая она есть в действительности. Согласно Гегелю, философия природы не только выявляет всеобщее в природном мире, но и характеризует предметы природы под углом зрения их отношения к чувственности человека [Гилье Н., Скирбекк Г. История философии. – М., 2000]. Таким образом, существенно опережая свое время, Гегель проводит мысль о том, что в философии природы объективное соотносится с субъективным.

В капитальных трудах Чарльза Дарвин отражено принципиальное отличие его концепции от других эволюционных и трансформистских взглядов, так как раскрывает движущий фактор и причины эволюции. Нужно отметить, что дарвинизм ввел в биологию исторический метод как доминирующий метод научного познания, как ведущую познавательную ориентацию. Развитие эволюционных идей на основе дарвинизма вглубь и вширь привело в конце XX века к формированию концепции глобального эволюционизма, предлагающего эволюционный взгляд на все мироздание в целом [Карпинская Р. С. Природа биологии и философия биологии // Природа биологического познания. – М., 1991. – С.67-87].

В трудах Грегора Менделя изложены начала генетики как науки, была сформулирована закономерности наследственности. Впервые в истории науки использовав количественные подходы для изучения наследования признаков, Мендель установил новые биологические законы, тем самым заложив основания теоретической биологии. [Философия биологии: вчера, сегодня, завтра. – М.: ИФ РАН, 1996. – 306 с.]. Вплоть до середины 20-х годов XX века развитие генетики и эволюционизма шло независимо, обособленно, а порой и конфронтационно по отношению друг к другу. Лишь к 50-м годам произошел синтез генетики и классического дарвинизма, что привело к утверждению нового популяционного мышления в биологии [Беляев Д.К. Проблемы биологии человека: генетическая реальность и задача синтеза социального и биологического // Природа. – 1976. – №6. – С.18]. Развивая исследования в этом направлении, А.Н.Северцов уточнил представления о прогрессе биологическом и морфофизиологическом, показав, что они неравнозначны. Дж.Симпсон и И.И.Шмальгаузен в дополнение к описанной Дарвином движущей форме естественного отбора, отсекающей любые отклонения от средней нормы, выделили стабилизирующую форму отбора, охраняющую и поддерживающую средние значения в среде поколений.

Как известно, марксизм, стоящий на позициях социологизма, выступил с отрицанием актуальности философии природы как таковой. На первом плане у марксистов стоял, как известно, стремление объяснить все, исходя из социальных особенностей той или иной общественно-экономической формации [Лисеев И. К., Огурцов А. П., Панов Е. П. Биология в познании человека, – М., 1989]. Из подобного подхода органично следовало ограничение проблематики философии науки, во-первых, лишь методологией науки и логикой, а, во-вторых, отказ от уяснения и анализа различных онтологических схем и моделей, действенных в естественных науках на любом этапе их развития [Чайковский Ю.В. Познавательные модели, плюрализм и выживание // Путь. – 1992. – №1. – С.122-125]. В этих условиях развитие получили именно методологические проблемы биологической науки. По мнению многих исследователей данной проблемы, такое направление не охватывало многообразную и многоаспектную проблему философии биологии [Карпинская Р. С., Лисеев И. К., Огурцов А. П. Философия природы: коэволюционная стратегия – М., 1995].

Монография «Эволюция: современный синтез» Дж. Хаксли (1942) положила начало новой синтетической теории эволюции, в которой был реализован синтез генетических и эволюционных представлений [Красота и мозг. Биологические аспекты эстетики: Пер. с англ. / Под ред. И.Ренчлера, Б.Херцбергер, Д.Эпстайна. – М.: Мир, 1995. – 335 с.]. С середины XX века началось интенсивное развитие молекулярной и физико-химической биологии. На этом этапе были сделаны ряд важнейших открытий – двойной спирали ДНК; расшифровка генетического кода и биосинтеза белка; внеядерной ДНК; «молчащих и прыгающих» генов и пр. [Карсаевская Т.В., Шаталов А.Т. Философские аспекты геронтологии. – М., 1987.– С.106-109; Человек, космос, эволюция. – М., 1992. – С.16-24]. В эти же годы стала стремительно прогрессировать биология развития организмов, начались комплексные исследования экологических, этологических, экоэтических взаимосвязей [Биофилософия / Под редакцией Шаталова А. Т. – Москва: ИФ РАН, 1997. – 542 с.].

На пути становления биофилософии следует отметить такие факты: Впервые коллектив естествоиспытателей и философов опубликовали совместную монографию «О сущности жизни» (1964), в которой была предпринята попытка с новых мировоззренческих и научных позиций разобраться с вопросами: Что такое жизнь? Какова ее сущность? Ответы на поставленные вопросы авторы книги искали не только в результатах теоретических и экспериментальных исследований, но и в философском осмыслении явлений жизни, ибо проникновение человеческого сознания в сплетения процессов разной степени организованности живой материи немыслимо без эффективных методов и средств философской рефлексии [О сущности жизни. – М., 1964].

В 60-е годы издается монография В.И.Кремянского «Структурные уровни живой материи» (1969), в которой дается анализ организмических концепций и теорий, формулируются принципы исследования процессов возникновения нового в живой природе, определяются источники, условия и действующие причины самоорганизации предбиологических и живых систем [Кремянский В.И. Структурные уровни живой материи: Теоретические и методологические проблемы. – М., 1973. – С.37-38]. В конце 70-х годов издается монография И.Т.Фролова «Жизнь и познание» (1981), в которой получила дальнейшее развитие проблема гносеологии и методологии биологии. В частности, был представлен широкий анализ диалектики научного познания с акцентом на рассмотрение гносеологической и методологической проблематики философского и биологического знания в единстве с их аксиологическими, социально-этическими и гуманистическими аспектами. В 80-е годы под руководством Р.С.Карпинской подготовлен коллективный труд «Биология в познании человека», в котором акцентировано внимание на естественнонаучных и социокультурных основаниях философии биологии. [Философские проблемы биологии. – М., 1973].

Одним из важных предпосылок к интенсивному развитию философии биологии (80-е годы XX века) является издание журнала «Биология и философия» под редакцией М. Рьюза. Именно со станиц данного журнала начались распространятся идеи биофилософии, начались формироваться новые направления исследований в области биоэтики, биомедицины, социологии медицины, биополитики, биоэстетики, биомузыки и пр. [Биофилософия / Под редакцией Шаталова А. Т. – Москва: ИФ РАН, 1997. – 542 с.; Герасимова И.А. Музыка и духовное творчество // Вопр. Философии. – 1995. – № 6].

Хотелось бы обратить внимание на такой знаковый научный форум, как XI Международная конференции по логике, методологии и философии науки (Обнинск, 1995), основным предметом которой была именно философия биологии. Как свидетельствуют материалы конференции, на данном форуме много говорилось о том, что в новых условиях и обстоятельствах особый смысл и значение приобретает: во-первых, исследование границ биологической реальности, а также описание ее вновь открываемых свойств; во-вторых, творческое осмысление места и роли концепций биоцентризма и антропоцентризма в системе знания; в-третьих, введение новых конструктов теоретического знания, а также выявление перспективных направлений исследования специфики биофилософии [Лисеев И.К. Философия жизни в новой парадигме культуры // XI Международная конференция по логике, методологии и философии науки. – Обнинск, 1995. – С.45-52].

Анализ литературы показывает, что с того памятного года в мире много говорилось о биофилософии как об органическом единстве интеллектуального и эмоционально-чувственного освоения реальности, определения в ней места и роли научно-рационального и вненаучного методов познания жизни [Biopolitics. The Bio-Environment / Ed. By Agni Vlavianos – Arvanitis // B.I.O. Athens. – V. 1-3. – 1987; 1988; 1991]. В последующие годы исследователи данной проблемы пришли к солидарному мнению о том, что реализация указанных выше установок требует анализа внутренних и внешних факторов развития биофилософии [Карпинская Р.С. Биология и мировоззрение. – М., 1980.– С.68-70). Естественно было обращено внимание на то, что особое значение в этом процессе имеет социальная мотивация развития биофилософии, имеющей некую проективную функцию, выполнения ею мировоззренческо-методологической роли теоретического обоснования концепции коэволюции общества и природы и ее практического осуществления [Biopolitics. The Bio-Environment / Ed. By Agni Vlavianos – Arvanitis // B.I.O. Athens. – V. 1-3. – 1987; 1988; 1991].

Нужно признать то обстоятельство, что длительное время философия биологии развивалась в отрыве от прикладных исследований [Hull D. The philosophy of Biological Sciens. – N.Y., 1974. – Р.333-345]. На рубеже XX и XXI веков тенденция к их сближению и взаимообогащению заметно усилилась. Появление тенденции к сближению теории и практики философии биологии в свое время отметила Т.В.Карасаевская [Карсаевская Т.В. О специфике биологического познания. – М., 1987. – С.72-88]. По ее мнению и по мнению ряда исследователей, в сознании людей начинает утверждаться представление о неразрывном единстве бытия природы и общества, их взаимообусловленности, а, следовательно, о необходимости опираться в практической жизнедеятельности общества на знания теоретических оснований жизни и учитывать все особенности бытия живого вещества как биогенного фундамента становления биосферы, всей ее эволюции и возможного состояния коэволюции – со-развития природы и общества [Карпинская Р.С. Человек и его жизнедеятельность // Философский очерк. – М., 1988. – 46 с.]. Результатом такого процесса постепенно утверждается мироощущения, в центре которого, во-первых, идеи ценности и значимости жизни, а, во-вторых, единства человека и живой природы.

Поскольку основой единства человека и живой природы является генетическое единство живого вещества биосферы Земли – считает Д.К.Беляев (1976) «телесная организация, обеспечивающая органическую включенность человека в биосферу, в мироздание вообще, которая в свою очередь определяет возможность социализации биологической природы человека, то одной из задач прикладной биофилософии становится: во-первых, исследование человеческой телесности; во-вторых, формирование личностных представлений о ней; в-третьих, выявление биологических и социальных механизмов восприятия мира и социализация человека [Беляев Д.К. Проблемы биологии человека: генетическая реальность и задача синтеза социального и биологического // Природа. – 1976. – № 6. – С.22-27]. Это был важный научный вывод, способствующий прояснению функций философии биологии.

Нужно отметить, что аксиологическая проработка целей, форм и идеалов биофилософии охватывает весь спектр возможных оценок состояний жизни и перспектив ее развития. Необходимость такой работы обусловлена реальным изменением как внутренних (биогенетических), так и внешних (биоэкологических) и физикохимических констант Вселенной [Экологический кодекс России (авторы: Ю.В.Олейников, А.А.Горелов, Э.С.Кульпин, И.А.Крылова, И.К.Лисеев, А.Т.Шаталов // К экологической цивилизации. – М., 1993. – 444 с.]. Ряд положений этой теории изложены в монографии Ю.В.Олейникова [Олейников Ю.В. Экологические альтернативы НТР. – М., 1987. – 228 с.). Основные идеи концепции изложены на научной конференции «Экологический фактор мировоззренческих трансформаций» (сборник НИР: Мировоззрение, философия, сознание. – М., 1987. – 12-34].

По мнению Т.В.Карсаевской (1978) каждое из обозначенных выше направлений исследования связано с выполнением биофилософией специфических функций. В частности, гносеологическая функция биофилософии связана, во-первых, с анализом структуры биофилософского знания, способов и механизмов их получения, обновления и накопления, а, во-вторых, с выявлением специфики субъектно-объектных и субъектно-субъектных отношений в механизме развития знаний о живом веществе и самой жизни [Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978. – С.34-44]. При этом подчеркивается, что прогностическая функция биофилософии связано с решением вопроса о том, какой будет жизнь в будущем, а также с выработкой биотехнологических оснований будущей цивилизации. Проектно-методологическая функция биофилософии, по мнению В.И.Кремянского (1973), связана с социально-практическими и эколого-эстетическими потребностями человека. Автор выражает надежду на то, что решение подобных проблем посильна биофилософским целевым программам организации развития науки, человеческой культуры и цивилизации [Кремянский В.И. Структурные уровни живой материи: Теоретические и методологические проблемы. – М., 1973. – С.42-51].

По мнению Д.К.Беляева (1976), концептуальным ядром биофилософии является понятие жизни, которое в наше время приобретает статус многозначной философской категории и основополагающего принципа понимания сущности мира и человеческого существования в нем [Беляев Д.К. Проблемы биологии человека: генетическая реальность и задача синтеза социального и биологического // Природа. – 1976. – № 6. – С.22-27]. Исследователи солидарны с ним в том, что важнейшими атрибутами жизни является комплексное единство следующих свойств: во-первых, способность к самовоспроизводству (репродуцированию); во-вторых, самосохранение, самовосстановление, наследственная информация; в-третьих, высокий уровень структурной и функциональной упорядоченности процессов. В частности, А.А.Ляпунов дает такое определение «Жизнь – это высокоустойчивое состояние вещества, использующее для выработки сохраняющих систем информацию, кодируемую состоянием отдельных молекул [Ляпунов А.А. Об управляющих системах живой природы // О сущности жизни. – М., 1964. – С.70].

Становление биофилософии связано с общей тенденцией поступательного движения знания от прежнего, традиционно-классического, идеала науки к новому нетрадиционному, неклассическому. Классический подход ориентирован на исследование субстанциальной области Универсума как замкнутой, самодостаточной системы, характеризующейся определенной однородностью строения, равновесностью состояния и линейностью развития [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – 66-77].

Неклассический идеал познания направлен на представления о процессуальности, разнородности, неравновесности и нелинейности бытия. В связи с этим известные трансформации претерпевает и философия [Антология философской мысли. Русский космизм /Сост.: Семенова С.Г., Гачева А.Г. М., 1993]. В ней также происходят значительные подвижки, характеризующиеся все большим синтезом философского и научного знания в целом. Развитие биофилософии при этом, осуществляется по пути более глубокого взаимопроникновения философии и биологии. В русской философии, вопрос о назревшей необходимости концептуальной разработки новой философской картины мира на основе представлений о жизни впервые поставил В.И.Вернадский [Вернадский В.И. Живое вещество. – М., 1978]. Еще в 40-е годы он писал о том, что в числе научных проблем, имеющих не только научное, но и философское значение имеет место биогеохимические процессы [Вернадский В.И. Биогеохимические очерки. (1922–1932). – М., 1940]. По его мнению именно эти процессы определяют механизмы функционирования биосферы [Вернадский В.И. По поводу критических замечаний академика А.М.Деборина // Изв. АН СССР. – 7 сер. – 1933. – № 3]. Нужно отметить, что в эти же годы пересмотру философского мировоззрения в сфере биологии призывал П.Тейяр де Шарден [Тейяр де Шарден Пьер. Феномен человека. – М., 1965.– С.214-216].

Хотелось бы подчеркнуть работы по философии жизни Альберта Швейцера. Автор в своих трудах по указывал на неизбежность перехода к новой системе мировоззрения и связывал это с главной особенностью индустриального общества – нравственным упадком культуры, когда создались условия для повсеместного попирания этических норм сохранения жизни. Он писал – «Мы должны признать, что с жизневоззрением, состоящим из убеждений, рожденных нашей волей к жизни, не подтвержденных данными познания мира, мы выходим за границы того, что образует наше мировоззрение» [Швейцер А. Культура и этика. М., 1973; Благоговение перед жизнью. М., 1992.– С.277]. В целом, фундаментальные исследования по философии биологии явились своеобразной проработкой отдельных направлений философии биологии, исходным гносеологическим и методологическим основанием для более широкого подхода, научного направления – биофилософии [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – С.55-57]. Концептуальное обоснование последней реализуется в подготавливаемой Институтом философии РАН серии книг под общим названием: «Философский анализ оснований биологии».

Итак, многие видные ученые-гуманисты в своих капитальных трудах по философии биологии выразили неудовлетворенность господствовавшим в то время философским мировоззрением, опиравшимся в основном на научные данные физики и механики [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995.– С.220-225]. В этом плане, они раньше других указали: во-первых, на планетарную роль живого вещества, жизни на Земле; во-вторых, на необходимость более пристального внимания к исследованиям роли жизни, особенно высших форм ее проявления в создании новой системы мировоззрения, которое в полной мере отражало бы последние открытия биологии, философской антропологии и наук об обществе в целом [О специфике биологического познания. М., 1987.-С.27-32]. Безусловно, такая трансформация мировоззрения одновременно предполагала и смену некоторых фундаментальных ценностных ориентиров [Карпинская Р.С. Человек и его жизнедеятельность. (Философский очерк). – М., 1988. – 44 с.]. В частности, возникла идея ноосферы, как принципиально нового этапа взаимодействия общества с природой, а также идея благоговения перед святостью жизнью – как новая этика [Человек, космос, эволюция. – М., 1992. – С.33-37].

Таким образом, в целом был задан весьма обширный спектр новых проблем, синтезируемых ныне биофилософией. Нужно отметить тот факт, что Р.С.Карпинская впервые в российской философской литературе предложила термин «биофилософия» (1993) для обозначения некоего самостоятельного научно-философского подхода, фиксирующего новый синтез биологического и философского знания [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – С.89-92; Carpinskya R.S. Biophilosophy – new investigation trend // XIX World Congress of Philosophy. – Moscow, 1993. – V. 1. – № 14]. Большое внимание в последние десятилетия российские и зарубежные ученые уделяли разработке онтологических, гносеологических и методологических проблем исследования феномена жизни.

В становлении биофилософии можно выделить следующие этапы перехода: а) от чисто стихийного, интуитивного рассмотрения объекта исследования к осознанному проникновению субъекта в познаваемый объект; б) от интуитивно-рационального, сугубо научно-рационального отношения к живой природе к чувственно-рациональному; в) от идеи признания способности к мышлению лишь у человека к идее всеобщей когнитивности живого, обладающего внутренней способностью различения себя и других; г) от признания неравноценности различных форм жизни к обоснованию сторонниками “глубинной экологии” равноценности и необходимости процветания всех форм жизни на Земле, признания внутренней ценности природы, биосферного единства всех живых существ [Maturana H., Varela F. The Tree of knowledge. The Biological Roots of Human Understanding. – Boston, 1988. – С.130-136; Naess Arne. The Shallow and The Deep Long-Range Ecology Movements: A.Summary // Ynguin. Oslo, 1973. – №1. – С.95–100].

Особое место в системе теоретических и методологических предпосылок становления биофилософии занимают организменная, эволюционная и коэволюционная концепции биологии, выполняющие функции своеобразных моделей развития культуры. И.К.Лисеев (1995) используя термин “познавательная модель”, содержательно наполненный А.П.Огурцовым (1995) и конкретизированный Ю.В.Чайковским (1992) раскрыл ценностное значение организменной, эволюционной и коэволюционной концепции в истории культуры вообще и философской в частности. Так сформировалась по аналогии с биологическим устройством живого организма организменная познавательная модель мира, сыгравшая важную роль в понимании структурной организации бытия природы, общества, космоса [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – С.34-38; Лисеев И.К. Современная биология и формирование новых регулятивов культуры (философский анализ) // Автореф. докт. дисс. – М., 1995. – 48 с.; Чайковский Ю.В. Познавательные модели, плюрализм и выживание // Путь. – 1992. – № 1. – С.56-58],

Эволюционная познавательная модель, ставшая господствующей парадигмой естествознания с середины XIX века, благодаря исследованиям Ж.Б.Ламарка и Ч.Дарвина в наше время приобретает универсальное значение для понимания процессов развития любых объектов и явлений, в том числе и процессов развития самой биологии и философии [Biopolitics. The Bio-Environment. – V.1-3 /Ed. By Agni Vlavianos—Arvanitis // B.I.O. Athens. – V.1. – 1987; V.2. – 1988; V.3. – 1991]. Коэволюционная познавательная модель, формирующаяся в настоящее время, имеет непреходящее значение для осмысления процесса сопряженного развития природы и общества в целом, различных видов живого вещества между собой и неживой природой.

Надо признать, что сегодня феномен «биофилософии» наиболее структурирован и содержательно выражен в исследованиях зарубежных ученых. Там этот термин в концептуальном смысле стал употребляться с конца 1960-х годов. Довольно основательно идеи биофилософии представлены в книге немецкого ученого–эволюциониста Б.Ренша «Биофилософия» [Rensh B. Biophilosophy. Columbio Un Press, 1971]. Позже последовала публикация Р.Саттлера “Биофилософия. Аналитическая и холистская перспективы” [Sattler R. Biophilosophy. Analytic and Holistic Perspectives. – N.Y.; Tokio, 1986], посвященная гносеологической проработке механизмов познания жизни и определению места биофилософии в структуре научного знания. В 70-х и 80-х годах выходят в свет труды, ставящие теоретические проблемы философии биологии [Hull D. The philosophy of Biological Sciens. – N.Y., 1974], что способствовало формированию во второй половине 80-х годов широкого биофилософского направления междисциплинарных исследований. Они группируются вокруг журнала «Биология и философия» под редакцией М.Рьюза [Biology and Philosophy / Ed. M.Ruse. – L., 1986. – №1]. Идеи биофилософии нашли свое отражение в работах по биополитике [Biopolitics. The Bio-Environment. – V. 1-3 /Ed. By Agni Vlavianos -Arvanitis // B.I.O. Athens. – V.1. – 1987; V.2. – 1988; V.3. – 1991], биоэтике [Биоэтика: проблемы и перспективы. – М., 1992], биоэстетике [Красота и мозг. Биологические аспекты эстетики / Пер. с англ. – М., 1995], биомузыке [Герасимова И.А. Музыка и духовное творчество // Вопр. Философии. – 1995. – № 6].

По определению ряда авторов, биофилософия – это комплексная, интегративная, биологически ориентированная междисциплинарная отрасль знания, вскрывающую мировоззренческо–методологические, гносеологические, онтологические и аксиологические проблемы бытия Универсума через призму исследования феномена жизни. Нужно отметить, что круг этих проблем довольно широк: от общего видения предмета биофилософии как новой натурфилософии до раскрытия всего богатства его мировоззренческо-методологического содержания, от определения предмета биофилософии как объекта междисциплинарного исследования до выявления его места и роли в развитии философии науки и духовной культуры в целом [Карпинская Р.С. Биология и мировоззрение. – М., 1980. – С.67-72].

Таким образом, биофилософия есть целостное единство трех составных частей: философии биологии, философии жизни и соответствующей им аксиологии. Такое широкое определение предмета биофилософии не может не привлечь внимания исследователей самых различных областей знания – философов, социологов, биологов, медиков, психологов, этологов, экологов и специалистов многих других наук, так или иначе исследующих феномен жизни. По мнению И.К.Лисеева и соавт. (1989) именно это обстоятельство требует ответственного отношения исследователей к концептуальной проработке как каждой из проблем биофилософии, так и всего комплекса биофилософских дисциплин [Лисеев И. К., Огурцов А. П., Панов Е. П. Биология в познании человека. – М., 1989. – С.55-60].

Если говорить о предмете биофилософии, то она исследует структуру биологического знания; природу, особенности и специфику научного познания живых объектов и систем; средства и методы подобного познания. Биофилософия представляет собой систему обобщающих суждений философского характера о предмете и методе биологии, месте биологии среди других наук и в системе научного знания в целом, ее познавательной и социальной роли в современном обществе [Биофилософия / Под редакцией Шаталова А.Т. – Москва: ИФ РАН, 1997. – 542 с.].

Глава 3.

О проблемном поле и проблемно-дисциплинарной демаркации биофилософии

Итак, концептуальным ядром биофилософии является понятие жизни. Оно приобретает статус многозначной философской категории и основополагающего принципа понимания сущности мира и человеческого существования в нем [Sattler R. Biophilosophy. Analytic and Holistic Perspectives. – N.Y.; Tokio, 1986]. С современных позиций философское осмысление живого мира представлено в четырех относительно автономных и одновременно внутренне взаимосвязанных направлениях: онтологическом, методологическом, аксиологическом и праксиологическом. Современное естествознание имеет дело с множеством картин природы, онтологических схем и моделей, зачастую альтернативных друг другу и не связанных между собой [Чайковский Ю.В. Познавательные модели, плюрализм и выживание // Путь. – 1992. – №1.– С.12-13]. В биологии это отражалось в разрыве эволюционного, функционального и организационного подходов к исследованию живого, в несовпадении картин мира, предлагаемых эволюционной биологией и экологией и т.д.

Исходным постулатом является то, что в онтологическом плане жизнь можно представить как важнейший компонент нашего бытия, образец совершенства ее структурной и функциональной организации, явление планетарного характера, исходное основание образования многих биогенных и биокосных природных ресурсов, непременный фактор биосферы, которая развивалась и трансформировалась в ноосферу [Биоэтика: проблемы и перспективы: сб. статей / ИФ РАН; отв. Ред. С.М.Малков, А.П.Огурцов. – М., 1992. – 210 с.]. По А.Т.Шаталову и Ю.В.Олейникову «жизнь – это такое явление природы, которому присуще направленное развитие от низшего к высшему, от простого к сложному, и наоборот, от самосохранения до альтруизма, пожертвования собственной жизнью ради жизни других». То есть можно сделать предположение, что если явлениям неживой природы присуще существование, то живой природе свойственно направленное развитие, в процессе которого она осуществляет свое проживание, выживание и возможное саморазвитие.

В указанном аспекте, задачей онтологического направления в биофилософии является: во-первых, выявление онтологических моделей, лежащих в основаниях различных областей современной науки о жизни; во-вторых, критико-рефлексивная работа по осмыслению их сути, взаимоотношений друг с другом и с онтологическими моделями, представленными в других науках, их рационализации и упорядочению [Философия: Энциклопедический словарь. – М.: Гардарики / Под редакцией А. А. Ивина, 2004. – 1072 с.]. Если понимание процесса существования неживой природы укладывается в узкие рамки физического детерминизма, то развитие живой природы не укладывается в эту концепцию. По пониманию биофилософов, тайна жизни сокрыта не столько в физике, сколько в метафизике, то есть психических и биосоциальных началах [Биофилософия / Под научным руководством Лисеева И. К. – М.: ИФ РАН, 1997. – 264 с.].

По мнению ряда исследователей, проблема жизни, ее цели и ценности для философии не менее важна, чем основной вопрос философии. Осмысление вопросов происхождения человека, его развития, вписанности в природный мир, особенностей отношений с этим миром во многом открывают занавес перед вечными проблемами – о цели жизни и ее ценности; о сохранении и гармонизации жизни. И если первая проблема является проблемой философии, то вторая – проблема биологии, а точнее медицины [Реймерс Н.Ф. Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология. – М., 1992. – С.44-46].

Нужно также отметить то, что философия, внося в биологическое познание оценочный момент о смысле и роли человека в природе, во многом определяет побудительные мотивы индивидуального поведения человека. Преломляясь именно в биофилософии, она обусловливает творческое, созидательное поведение человека, стимулирует гуманизацию человеческой деятельности, распространяя это отношение на мир живой и неживой природы [Касавин И. Т. Энциклопедия эпистемологии и философии науки. – М: «Канон +» РООИ «Реабилитация», 2009. – 1248 с.]. Гармонизация человеческих отношений опосредованно проявляется в изменении не только отношения людей к окружающему миру, но и к качеству своей жизни.

По мнению многих исследователей, интеграция биологического и социального мира живой природы и природы общественной жизни помогает преодолеть крайности в толковании роли биологических и социальных факторов в жизнедеятельности биологических и социальных типов жизни, породив биосоциологию [Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978.– С.67-69]. Биосоциальный подход выполняет своего рода функцию интегративного основания в исследованиях различных типов жизни. Биосоциология ориентирована, во-первых, на познание процесса взаимодействия биологического и социального в ходе становления личности человека; во-вторых, на разрешение противоречия между материальными потребностями телесной организации человека и духовной сферой бытия [Гречко П.К. К вопросу о предмете социальной философии // Вестн. Моск. гос. ун-та им. М.В.Ломоносова. – Сер. Философия. – 1995. – № 1. – С.23-24].

По мере развития философии биологии, у философов возникает все большее количество вопросов. Помимо извечных вопросов (таких как «Что такое жизнь?» или «Что такое бытие?»), биофилософы пытаются ответить на, например, такие вопросы: «Что является биологической разновидностью?», «Как возможна рациональность, учитывая наше биологическое происхождение?», «Как организмы координируют их общее поведение?», «Что является естественным отбором, и как это работает в природе?», «Как врачи объясняют болезнь?», «Как экология связана с медициной?», «Есть ли средства изменения генома?», «Как наши биологическое понимание расы, сексуальности, и гендерности отражает социальные ценности?», и другие [Ша¬талов А. Т. Пред¬мет био¬фи¬ло¬со¬фии // Фило¬со¬фия на¬у¬ки / Отв. Ред. В. А. Смир¬нов. – М.: Институт философии РАН, 1996. – В. 2. – С. 122-131]. Кроме того, развитие биологии убеждает современное общество заново продумать традиционные ценности, которые касаются всех аспектов человеческой жизни. Возможность генетической модификации стволовых клеток человека, например, привела к продолжающемуся противоречию как среди ученых, так и среди обычных людей о том, как некоторые биологические методы могут посягать на этические нормы. С развитием биоэтики, стали популярны вопросы, скорее относящиеся к философии. К ним можно отнести вопросы трансплантологии, эвтаназии, клонирования человека и другие [Биоэтика: проблемы и перспективы. – М., 1992. – С.33-38].

Многие исследователи, принимая во внимание тот факт, что содержание биофилософии представлено двумя уровнями постижения: фундаментальными и прикладными, правомерно выделяют и эти уровни в качестве самостоятельных [Суворова О.С. Человек: душа и тело, смерть и бессмертие .– М., 1994. –С.32-33]. Фундаментальный уровень есть философская рефлексия над жизнью, ее возникновением, местом и ролью в универсуме. Здесь подчеркивается теоретическая связь биофилософии с естествознанием, философией науки и науковедением в целом. Прикладной уровень указывает на материально практическое и эстетическое отношение к живой природе, на выход биофилософии за пределы фундаментального знания в сферу конкретного распредмечивания и объективирования содержания ее концепций и идей в этологии, бионике, биотехнологии, биоэстетике и т.п., проникновение теоретической фундаментальной биофилософии до уровня эмпирического и обыденного знания, ее реализации в общественной практике [Олейников Ю.В., Шаталов А.Т. Экологические перспективы человечества // Энергия: экономика, техника, экология. – 1995. – № 10. – С.11-15]. Возможно, в перспективе обозначатся и такие аспекты биофилософии как биогеографическая философия, предметом исследования которой станет пространственное распределение форм жизни, историческая биофилософия, учение об истории формирования и становления биофилософии и другие [Карпинская Р. С., Лисеев И. К., Огурцов А. П. Философия природы: коэволюционная стратегия – М., 1995].

Нужно отметить, что биофилософия объективно призвана быть реперной точкой дальнейшего расширения масштабов и углубления комплексных междудисциплинарных исследований процессов биологизации философии и философизации биологии, углубления интереса к биологической компоненте мировоззрения и мироощущения, творческой переоценки прежних и обоснование новых концепций жизни, определения места биологии в становлении новой мировоззренческой парадигмы [Философские проблемы глобальной экологии. – М., 1989.– С.85-87]. Так, например, по мнению Р.С.Карпинской, создание целостного образа биологии составляет главную заботу философии биологии. Философия биологии при этом не может быть до и вне методологических средств исследования. Она формируется в качестве лабильного исторического образования, зависимого от токов «сверху» и «снизу» – от определенного уровня современной методологической культуры и от уровня и характера теоретического исследования в биологии [Карпинская Р.С., Лисеев И.К., Огурцов А.П. Философия природы: коэволюционная стратегия. – М., 1995. – С.32-37]. Однако создание нового целостного образа современной философии биологии – это необходимый, но лишь первый шаг в осмыслении вклада наук о жизни в качественно новый этап взаимодействия философии и естествознания. В одной из ее работ высказывается мысль, что идея коэволюции может стать новой парадигмальной установкой культуры XXI века, мощным источником новых исследовательских программ будущего – новой философии природы, новой философии науки [Философия биологии: вчера, сегодня, завтра. – М.: ИФ РАН, 1996. – 306 с.].

Значительная интенсификация и расширение поля исследований феномена жизни во второй половине ХХ века проявляется в росте числа и разнообразия наук, опирающихся на биологию, что свидетельствует о повышении ее мировоззренческого, методологического, эвристического и ценностного потенциала в целостной системе материальной и духовной культуры общества [Биология в познании человека. – М., 1989. – С.66-68]. Новый статус биологии выдвигает целый ряд приоритетных проблем, требующих философского осмысления [Философские проблемы биологии. – М., 1973]. Среди них по праву первостепенной становится проблема выявления мировоззренческой роли биологии, ее вклада в философское осознание представлений о месте и роли жизни на Земле и в околоземном пространстве, в методологическое осмысление целенаправленного процесса коэволюции природы и общества [Фесенкова Л.В. Отношение субъекта и объекта и проблема внеземной жизни // Методологические аспекты исследований биосферы. – М., 1975; Фесенкова Л.В. Методологические аспекты исследований жизни в космосе. – М., 1976].

Таким образом, настоящее время заметно повышается теоретический и методологический статус биологии в формировании интегративных представлений, образующих канву новой универсальной картины мира – онтологического основания мировоззрения (как целостной системы наиболее общих взглядов человека на окружающий и собственный мир через призму знаний о жизни) [Философские проблемы биологии. – М., 1973].

Нужно подчеркнуть, сложившаяся в современной науке и практике ситуация требует от ученых и экспериментаторов более пристального внимания к междисциплинарным, пограничным исследованиям, лежащим в основе зарождения и становления новых нетрадиционных областей знания и научных направлений. Одним из таких направлений, возможно, и станет биофилософия как один из важнейших элементов развития современной культуры, выражающий своеобразный синтез биологии и философии, ориентированный на целостное осмысление феномена жизни, ее места и роли в бытии Универсума [Фролов И.Т. Жизнь и познание: О диалектике в современной биологии. – М., 1981].

В середине XX века в связи с развертыванием НТР достижения естественных наук начали активно внедряться в практику и для многих стали зримы катастрофические последствия использования научных достижений без учета их влияния на бытие живого вещества в целом и человека в частности. Особо наглядно разрушительное влияние на живое вещество, на бытие биосферы в целом продемонстрировали абиогенные источники энергии и химические соединения, широко используемые современным человеком в быту и производстве в качестве боевых средств. В связи с этим заговорили ученые и философы [Манифест Рассела–Эйнштейна (1955) // Мир науки. – 1979. – Том XXIII. – №3] о необходимости формирования новой мировоззренческой парадигмы, максимально учитывающей достижения биологических наук. Затем к ним присоединились и многие политические деятели. В конечном счете на осознании взаимосвязи живого вещества планеты стало базироваться набирающее силу экологическое движение. Процесс трансформации мировоззренческих представлений (на основе осознания места и роли жизни в Универсуме) наглядно продемонстрировали Экологический форум ООН по окружающей среде и развития в Рио-де-Жанейро (1992) и совещание по вопросам военной деятельности и окружающей среды в Линченпите (Швеция, 1995).

Современное социальное развитие, кризис механической индустриальной технологии, нарушение естественных планетарных биогенных констант, и как следствие, нарастание экологической угрозы биосфере и обществу, ухудшение генофонда, снижение биологического разнообразия и ценности человеческой жизни в ряде регионов обострили проблему выживания человечества, сохранения жизни на Земле [Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978. – С.45-46]. В этих условиях остро встает вопрос о коренном пересмотре прежней физикалистской (механистической) картины мира, и конструировании с позиции биофилософии новой биологически ориентированной картины мира [Лисеев И.К. Современная биология и формирование новых регулятивов культуры (философский анализ) // Автореф. докт. дис… – М., 1995. – 48 с.].

В настоящее время, проблема антропогенного влияния на мир живой природы вообще и человеческой в частности, одинаково актуальна как для биологии, так и для философии. Ее исследование только средствами биологии или какой-либо другой конкретной науки малопродуктивно. Здесь никак нельзя ограничиться науками биологического профиля: биомеханикой, биофизикой, биохимией, биоэнергетикой, бионикой, экологией и т.п. Теперь как никогда нужна интеграция биологии и философии при максимальном учете достижений других наук [Экологический кодекс России (этика природопользования). Проект разработанный Ю.В.Олейниковым, А.А.Гореловым, Э.С.Кульпиным, И.А.Крыловой, И.К.Лисеевым, А.Т.Шаталовым // К экологической цивилизации. – М., 1993. – С.99-103]. Биофилософия, опираясь на синтез биологии с философией, призвана привлечь весь арсенал науки и культуры, ассимилировать в себе максимум знаний по смежным проблемам.

Анализ теоретических предпосылок формирования биофилософии предполагает всестороннее творческое осмысление – с выявлением всего положительного – бытовавших в прошлом и имеющих хождение в настоящем концепций гилозоизма и пантеизма, преформизма и эпигенеза, механицизма и витализма, креационизма и связанного с ним теологизма, философии жизни и жизненного порыва [Реймерс Н.Ф. Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология. – М., 1992. – С.122-128]. Возрастающая роль мировоззренческой парадигмы в биоцентристских концепциях жизни должна послужить стимулирующим мотивом расширения исследовательского поля биофилософии как основы новых фундаментальных мировоззренческих, методологических и аксиологических представлений о месте и роли жизни в Универсуме [Казначеев В.П. Очерки теории и практики экологии человека. – М., 1983. – С.66-67]. В таком контексте концепции биоцентризма, антропоцентризма и космоцентризма переходят из класса антиподов научного познания в класс основополагающих взаимодополнительных принципов познания жизни, определяющих возможности и перспективы ее сохранения и развития.

Разработка проблемы становления биофилософии как нового стратегического направления исследования процесса развития стала возможной прежде всего благодаря выходу биологии на надорганизменный уровень структурной организации живых систем, словом, выходу современных биологических наук на целостный подход к изучению биологического феномена жизни [Кремянский В.И. Структурные уровни живой материи: Теоретические и методологические проблемы. – М., 1973. – С.39-41]. Другим важным компонентом становления биофилософии явились факторы социокультурной детерминации биологической реальности и в целом ценностно-гуманистическая ориентация биологии. Определенный импульс формированию новой мировоззренческой парадигмы, связанной с изменением места и роли общества в Универсуме как специфической формы бытия живого вещества придал весь комплекс экологических наук, в том числе и экология человека, социальная экология, глобальная экология [Глобальные проблемы и международные отношения. – М., 1991. – С.68-71].

Представляется, что в настоящее время некоторые новые мировоззренческие представления, обусловленные планетарным характером человеческой деятельности и вызванным ею изменением глобальной экологической ситуации, наиболее четко и систематизированно сформулированы в проекте “Экологического кодекса России (этике природопользования)” [Экологический кодекс России (этика природопользования). Проект разработанный Ю.В.Олейниковым, А.А.Гореловым, Э.С.Кульпиным, И.А.Крыловой, И.К.Лисеевым, А.Т.Шаталовым // К экологической цивилизации. – М., 1993], разработанным в Институте философии РАН, и в книге Н.Ф.Реймерса “Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология” [Реймерс Н.Ф. Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология. – М., 1992]. Вместе с тем, несмотря на известные достижения, биофилософия все еще находится в стадии становления, пребывая в поисках своего предмета, метода и места в системе биологического и философского знания.

По мнению исследователей проблемы биофилософии все еще остается актуальным вопрос об адекватности самого термина “биофилософия”, которым институциализируется новое направление исследования. В принципе, сейчас имеет место значительное многообразие интерпретаций объекта и предмета биофилософии, поскольку в полной мере еще не выкристаллизовалась ее проблематика, не произошло окончательное ее конституирование в системе научного знания [Гречко П.К. К вопросу о предмете социальной философии // Вестн. Моск. Гос. Ун-та им. М.В.Ломоносова. – Сер. Философия. – 1995. – №1. – С.44-45]. Исследования в направлении выявить естественнонаучные, теоретико-познавательные и гуманистические основания становления биофилософии, определить ее предмет и место в целостном представлении о мире, выделить и сформулировать основные проблемы исследовательской деятельности продолжаются [Казначеев В.П. Очерки теории и практики экологии человека. – М., 1983. – С.13-16].

Итак, возрастающая роль мировоззренческой компоненты биологического знания очевидно, послужила исходным естественнонаучным основанием биофилософии [Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978. – С.33-34]. Важную роль в процессе кристаллизации проблематики биофилософии сыграли интегративная и оценочная компоненты познания, выявление общего и специфического в физикалистской и формирующейся новой биологической картине мира, в большей мере принимающей во внимание роль живого вещества и жизни вообще в существовании микро– и макромира. В целом же становление биофилософии подготовлено всем современным состоянием бытия природы и общества и их отражением в сознании научного сообщества [Взаимодействие общества и природы. Философско-методологические аспекты экологической проблемы. – М., 1986. – С.11-12].

В онтологическом плане жизнь – важнейший компонент нашего бытия, образец совершенства ее структурной и функциональной организации, явление планетарного характера, исходное основание образования многих биогенных, биокосных природных ресурсов, непременный фактор биосферы, ее развития и трансформации посредством своей высшей формы проявления – человека – в ноосферу [Казначеев В.П. Очерки теории и практики экологии человека. – М., 1983]. В философско-методологическом плане жизнь – это такое явление природы, которому присуще направленное развитие от низшего к высшему, от простого к сложному и наоборот, от самосохранения до альтруизма, пожертвования собственной жизнью ради жизни других. Если явлениям неживой природы присуще существование, то живой природе свойственно направленное развитие ее конкретных форм в процессе чего они осуществляют свое жизнепроживание и выживание [Философские проблемы глобальной экологии. – М., 1989. – С.44-45]. Жизнь в наше время становится явлением, которое невозможно объяснить вне философского понимания ее сущности и содержания, источников, механизмов и направленности эволюции [Взаимодействие общества и природы. Философско-методологические аспекты экологической проблемы. – М., 1986. – С.67-68].

Интеллектуальный интерес к проблемам феномена жизни и биологического познания, органично связанный с озабоченностью человека смыслом собственного бытия, создает благоприятный фон для дальнейшего расширения границ и углубления сотрудничества философов, биологов, социологов, представителей многих наук так или иначе выходящих на проблемы жизни и философско-мировоззренческий уровень постижения бытия [Суворова О.С. Человек: душа и тело, смерть и бессмертие. – М., 1994. – С.78-81]. Философия, внося в биологическое познание оценочный момент о смысле и роли человека в природе, во многом определяет побудительные мотивы индивидуального поведения человека [Беляев Д.К. Проблемы биологии человека: генетическая реальность и задача синтеза социального и биологического // Природа. – 1976.– №6. – С.55-65]. Преломляясь в биофилософии она обусловливает творческое, созидательное поведение человека, стимулирует гуманизацию человеческой деятельности, распространяя это отношение на мир живой и неживой природы – выступая как жизненно важное условие существования человека и сохранения жизни на Земле. Гармонизация человеческих отношений опосредованно проявляется в изменении отношения людей к окружающему миру [Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978. – С.44-49].

К биофилософской проблематике ближе всего, может быть, находится круг проблем, традиционно составляющий позитивное существо содержания социальной биологии [Моисеев Н.Н. Человек. Среда. Общество. – М., 1982. – С.122-131]. Проблемы социальной биологии, имея отношение и к агрегациям простейших организмов, и к человеческим сообществам, затрагивают не только биологические аспекты, но и аспекты социокультурные, и даже теоретико-познавательные [Олейников Ю.В. Цивилизация и ноосфера [В.И.Вернадский и современность) // Цивилизация: теория, история и современность. – М., 1989. – С.88-92]. Следовательно, социальная биология, сама того не ведая, составляет один из естественнонаучных базисов биофилософии.

Человековедческая часть биофилософии составляет предмет биосоциальной философии, включающей в себя такие дисциплины как биофилософия человека (антропофилософия), социальных групп, коллективов и общества в целом. Главной проблемой этого комплекса наук является исследование специфики взаимоотношения биологического и социального бытия человека и различных организованных биосоциальных общностей [Реймерс Н.Ф. Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология. – М., 1992. – С.133-138]. Выход биофилософии на уровень исследования биосоциальных структур (групп и сообществ живых организмов) открывает широкие возможности для анализа специфики онтологических отношений философии жизни и философии деятельности людей и их различных общностей [Олейников Ю.В., Шаталов А.Т. Экологические перспективы человечества // Энергия: экономика, техника, экология. – 1995. – №10. – С.35-38]. Выяснению этих отношений в немалой мере могут способствовать подходы социал-дарвинистов и социобиологов к пониманию и интерпретации взаимосвязи биологических и социальных факторов в жизнедеятельности человека и социальных общностей людей [Марксистско-ленинская теория исторического процесса. – М., 1987. – С.67-69].

Известный научный интерес представляют исследования социальных дарвинистов конца XIX – начало XX века (Г.Спенсер, Ж.Лапуж, У.Самнер и др.) в выявлении места и роли биологических принципов естественного отбора и борьбы за существование и выживание наиболее приспособленных в общественной жизни, в интерпретации естественных предпосылок социальных конфликтов [Биоэтика: проблемы и перспективы. – М., 1992. – С.111-113]. Не менее важная роль в понимании биологических процессов принадлежит социобиологии, изучающей влияние социальных факторов на биологический тип жизни. Преодоление крайностей в толковании роли биологических и социальных факторов в жизнедеятельности биологических и социальных типов жизни лежит на пути интеграции биологического и социального мира живой природы и природы общественной жизни [Лисеев И.К. Современная биология и формирование новых регулятивов культуры (философский анализ) // Автореф. докт. дис… – М., 1995. – 48 с.].

Биосоциальный подход выполняет своего рода функцию интегративного основания в исследованиях различных типов жизни. Такой подход может стать основой интеграции биологических и социальных наук. Убедительная иллюстрация тому – становление и развитие теоретической биосоциологии, ориентированной на познание процесса взаимодействия биологического и социального в ходе становления личности человека [Карпинская Р.С. Человек и его жизнедеятельность. (Философский очерк). – М., 1988. – С.45-47; Карсаевская Т.В. Прогресс общества и проблемы целостного биосоциального развития современного человека. – М., 1978. – С.99-102], решение противоречия между материальными потребностями телесной организации человека и духовной сферой бытия. Главная проблема этой дисциплины – определение места и роли телесной организации человека в его становлении как личности, выявление биоприродных оснований человеческого общежития [Беляев Д.К. Проблемы биологии человека: генетическая реальность и задача синтеза социального и биологического // Природа. – 1976. – № 6. – С.12-18].

Уже на рубеже XX-XXI веков стало очевидной необходимость и значимость проблемно-дисциплинарного разграничения биофилософии. В целом, проблемно-дисциплинарная демаркация биофилософии, биосоциальной философии, философской антропологии и теоретической биосоциологии – одна из важных задач философской теории познания. Другая не менее важная задача – поиск единого проблемно–логического основания дифференциации и интеграции биологически ориентированных дисциплин. Об этом пишут ряд исследователей [Философские проблемы глобальной экологии. – М., 1989. – С.55-59].

Надо отметить, что становление и развитие биофилософии происходит в условиях постоянного обновления знаний, что находит свое отражение в расширении горизонта науки и обогащении ее новым видением мира, новыми проблемными исследованиями. Вычленение и определение основных групп проблем биофилософских исследований в системе ценностей постиндустриальной цивилизации и создание на их основе единого пространства исследования – одна из важнейших задач формирующихся областей нового знания. О том, что в качестве аналога исходного основания для определения важнейших направлений проблемных исследований биофилософии может быть использована теоретическая модель предмета социальной философии, предложенная П.К.Гречко – сообщают ряд авторов [Гречко П.К. К вопросу о предмете социальной философии // Вестн. Моск. Гос. Ун-та им. М.В.Ломоносова. – Сер. Философия. 1995. – №1. – С.88-84]. П.К.Гречко выделяет три основных направления исследования предмета социальной философии: субстанциональное, аналитическое и нормативное.

Применительно к биофилософии основное содержание субстанционального направления исследования составляет биологическая реальность, их структура, состояние, взаимодействие, взаимообусловленность и направленность эволюции. Этот круг исследований составляет онтологическое содержание предмета философии жизни в новой научной и культурно-мировоззренческой парадигме [Ruse M. Philosophy of Biology Today. Albany, State Un of NewYork. – Press, 1988. – Р.333]. Аналитическое направление занимается исследованием проблем эмоционально-чувственного, интуитивного и рассудочно-рационального познания жизни, определением основных понятий и формулированием теоретических принципов развития знания, составляя гносеологическое содержание предмета философии биологии [Biopolitics. The Bio-Environment. Vol. 1-3 /Ed. By Agni Vlavianos-Arvanitis // B.I.O. Athens. – V.1. – 1987; V.2.– 1988; V.3.– 1991]. Нормативное направление дополняет дескриптивные исследования философии жизни и философии биологии с позиции «какие они есть – какими они должны быть». Содержание этого направления включает в себя проблемы выбора познавательных моделей, образцов, возможных путей развития биофилософии, прогнозирования знаний о жизни и состоянии самой жизни, оценку тенденций их развития [Реймерс Н.Ф. Надежды на выживание человечества. Концептуальная экология. – М., 1992. – С.77-78; Олейников Ю.В. Экологические альтернативы НТР. – М., 1987. – С.122-130; Экологический фактор мировоззренческих трансформаций // Мировоззрение, философия, сознание. – М., 1987. – С.200].

Необходимо отметить и относительную самостоятельность биоэтики (как дисциплины), которая анализирует нравственные проблемы человеческого бытия, отношения человека к жизни и конкретным живым организмам и разрабатывает в парадигме экологического императива нравственные нормы и принципы, регламентирующие практические отношения людей в процессе природопользования, а также моральные критерии социальной деятельности в природе [Biology and Philosophy / Ed. M.Ruse, L., 1986. – №1. – Р.122-123]. Самым важным вопросом биоэтики является вопросы соотношения цели и средств. В разрешении подобного проблемного вопроса безусловна роль и значимость биофилософии, ведущий к поиску гуманистических решений. Сейчас отсутствие мировоззрения, адекватного практической реальности биомедицины чревато безудержным упадком нравов [Biopolitics. The Bio-Environment. Vol. 1-3 /Ed. By Agni Vlavianos—Arvanitis // B.I.O. Athens. – V.1.– 1987; V.2.– 1988; V.3.– 1991]. К сожалению, до сих пор, из-за отсутствия «решающих аргументов», из-за инертности общества, его консервативности, многие проблемы подобного характера решаются традиционно, то есть за счет ущемления человечности [Фролов И.Т. Жизнь и познание: О диалектике в современной биологии. – М., 1981. – С.78-82].

Становление биофилософии объективно призвано быть реперной точкой дальнейшего расширения масштабов и углубления комплексных междисциплинарных исследований процессов биологизации философии и философизации биологии, углубления интереса к биологической компоненте мировоззрения и мироощущения, творческой переоценки прежних и обоснованию новых концепций жизни, определения места биологии в становлении новой мировоззренческой парадигмы [Biology and Philosophy / Ed. M.Ruse. – L., 1986. – №1.; Carpinskya R.S. Biophilosophy – new investigation trend // XIX World Congress of Philosophy. – Moscow, 1993 . – V.1. – №14].

Разносторонняя разработка этих и других проблем биофилософии ждет своих исследователей. Их творческая деятельность будет должным ответом философии на “вызов” эпохи третьего тысячелетия и может превратить биофилософию в условиях нынешнего бифуркационного состояния планетарного целого в фактор осуществления действенной стратегии обеспечения коэволюции Природы и Общества [Олейников Ю.В., Шаталов А.Т. Экологические перспективы человечества // Энергия: экономика, техника, экология. – 1995. – № 10. – С.121-126].

Таким образом, в естественнонаучной картине мира человек долгое время отсутствовал, в то время как он должен занять там центральное место. Рассмотрение человека как цели – «необходимый и неизбежный элемент научного мировоззрения» [Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. – М., 1988. – С.204-206]. Трансформация господствующих мировоззренческих представлений, делают особо значимым синтез философии и биологии, дают в настоящее время наиболее ощутимый импульс для построения новой универсальной научной картины мира и становления адекватного исторической эпохе философского мировоззрения, с неизбежностью ставят вопрос о пересмотре традиционных ценностных приоритетов, моральных и правовых норм и оценок, социальных, политических и экономических ориентиров развития культуры и цивилизации, о перспективах бытия человечества в природе [Carpinskya R.S. Biophilosophy – new investigation trend // XIX World Congress of Philosophy. – Moscow, 1993. – V.1. – № 14].

Глава 4.

Со-размышления о соотношении целей и средств в биоэтике Трансплантологии, как ситуативной проблемы биофилософии. О морально-этических проблемах дарения органов ex mortuo

Вначале немного о статистике. По сводным данным ВОЗ к концу первого десятлетия XXI века в 855 трансплантационных центрах ежегодно осуществляются свыше 880 тысяч пересадок сердца, легких, сердечно-легочного комплекса, печени, почек, поджелудочной железы, кишечника, эндокринных желез, конечностей. Существуют 2380 агентств по заготовке органов и тканей, координируемые Международной службой обмена (Евротрансплант, SEOPF, VCLA и др), курирующие вопросы заготовки, консервации, транспортировки и трансплантации органов и тканей на целых континентах [Mangino M.J., Kosieradzki M., Gilligan B. The effects of donor brain death on renal function and arachidonic acid metabolism in a large animal model of hypothermic preservation injury //Transplantation. – 2003. – V.75. – N10. – P.1640-1647]. К 2009 году в мире пересажено несколько тысяч сердечно-легочного комплекса, десятки тысяч печени и сердец, сотни тысяч почек и т.д. Пересадка жизненно важных органов (сердца, печени, почек, поджелудочной железы, легких и пр.), а также в особенности попытка пересадить головной мозг, как никакое другое достижение современной науки и практики, с особой остротой поставило перед ней блок философско-антропологических проблем: что такое человек? Что определяет личность? В чем заключается человеческая самоидентичность? [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku .– 2005.-P.115-117].

Нужно признать, что расширение практики трансплантологии не снимает антропологическую «остроту» и сопровождается усилением этико-правовой напряженности вокруг этого вида медицинской деятельности [Ghosli S., Bethiine D.W., Knecshaw J., Latimcr K.I. Management of donors for heart and heart-lung transplantation // Anaesthesia. – 1990. – V.45. – N1. – Р.672-675]. Среди многочисленных видов и подвидов морально-этических вопросов, которые сопровождают буквально каждую трансплантологическую операцию, можно выделить следующие: можно ли говорить о сохранении права человека на свое тело после смерти? каков морально-этический статус умершего человека? возможно ли научно-обоснованное донорство? морально ли продление жизни одних людей за счет других? Обладает ли смерть этическим смыслом? каковы социокультурные перспективы научно-практического использования человека? Один из способов нахождения ответов на эти вопросы заключается в обращении к истории трансплантации [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Медико-философский и религиозный взгляды на проблему «Смерть мозга» //      V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku. – 2005.-P.120-122].

По мнению Ф.Мура (1987) формирование трансплантологии стало одним из величайших научно-технических достижений последней трети ХХ века [Мур Ф. История пересадок органов. – Москва: Мир, 1987. – 310 с.]. Вместе с тем пересадка органов и тканей от одного человека порождает немало сложнейших этических и правовых проблем. Главной причиной большинства таких проблем является острая нехватка донорских органов [Baverstock R.J., Manson A.D., Liu L. A prospective comparison of simultaneous and sequential live-donor renal transplantation //Transplantation. – 2002. – V.74. – N8. – P.1194-1197]. Согласно данным ВОЗ, в мире проводится ежегодно около 70 тыс. пересадок цельных органов (из них 50 тыс. – почки) и миллионы пересадок тканей; тем не менее спрос на донорские органы и ткани значительно превышает предложение. Так, в России, по некоторым оценкам, только 30% очередников доживают до операции по пересадке органа. Поэтому в области трансплантологии отнюдь не редки трагические ситуации; порой во имя получения донорских органов люди идут даже на преступления [Шумаков В.И. Трансплантация органов и тканей – настоящее и будущее // Вестн. РАМН. –1999. – №9. – С.46-48].

Различают разные виды трансплантации, причем отличия между ними касаются не только средств и методов пересадки, но и связанных с ней этических проблем. Прежде всего, существуют пересадка органов и тканей от живого донора и пересадка от умершего донора. При пересадке от живого донора речь идет об изъятии у донора только тех органов или тканей, без которых он в состоянии продолжать полноценную жизнь [Шумаков В.И., Мойсюк Я.Г., Долбин А.Г. Селекция донора для трансплантации сердца // Вестн. хирургии. – 1990. – №7. –С.7-11]. Наиболее часто заимствуется почка, проводятся также операции по пересадки части печени и др. Понятно, что донор идет на определенный риск, связанный, во-первых, с самой операцией по изъятию органа и, во-вторых, с возможностью таких нежелательных последствий, которые будут обнаруживаться спустя месяцы и даже годы после операции [Boychuk I.E., Patterson G.A. Assessing Heart and Lung donors // Diagnosis. – 1988. – V.6. – N5. – Р.165-173].

Основные проблемы, возникающие при пересадке от живого донора, связаны с тем, в какой мере и каким образом может быть гарантировано подлинно добровольное согласие донора. Очевидно, не может считаться добровольным согласие, даваемое по принуждению. Менее очевидным может считаться согласие, при котором донор получает вознаграждение, а проще говоря, продает свой орган [Angelescu M., Kraus T., Wiesel M. Assessment of renal graft function by perioperative monitoring of cortical microcirculation in kidney transplantation //Transplantation. – 2003. – V.75. – N8. – P.1190-1196]. Практически везде в мире коммерческое использование органов запрещено; известно, тем не менее, что в ряде стран мира такая практика имеет место. Например, несколько лет назад сообщалось о случаях, когда молодые мужчины из Молдовы приезжали в Турцию, с тем, чтобы за определенную плату отдать одну из своих почек [Шамшурина И.Г. Платные медицинские услуги и ценообразование в условиях коммерциализации сферы здравоохранения. // Здравоохранение. – 1996. – №6. – С. 7-15].

Хотелось бы заострить внимание на тот факт, что в США в последние годы получает распространение практика, когда человек, которому нужна почка, ищет себе донора через Интернет. При этом оба – и донор, и реципиент – сообщают о том, что донорство осуществляется по альтруистическим соображениям; вполне вероятно, что далеко не всегда эти сообщения бывают правдивыми [Шумаков В.И. Трансплантология: Руководство. – Тула: Mедицина, 1995. – С. 275-280]. В 2001 г. Совет Европы приял документ, известный как Дополнительный протокол к Конвенции о биоэтике и правах человека, касающийся трансплантации органов и тканей человека. Согласно этому документу, который является юридически обязывающим для подписавших и ратифицировавших его стран, необходимым условием для трансплантации органа от живого донора является наличие близких отношений между реципиентом и донором. Определение того, какие именно отношения следует считать «близкими», отдается при этом в компетенции национального законодательства [Розенталь Р.Л. Этические проблемы при трансплантации органов от живых доноров // Вестн. Трансплантологии и искусственных органов. – 2004. – №1. – С.42-48].

Согласно российскому и кыргызскому законам «О трансплантации органов и (или) тканей человека», в качестве живого донора может выступать только человек, находящийся в генетическом родстве с реципиентом [Ашимов Ж.И. Научный контекст организации трансплантологической службы в Кыргызской Республике (концептуальная развертка) // Автореф. дис… докт.мед.наук. – Бишкек, 2008.– 51 с.]. Кроме того, в соответствии с этим законом донором не может быть человек, не достигший совершеннолетия, как и вообще любой, кто не является дееспособным для того, чтобы дать юридически значимым согласием. Очевидно, в том, что касается получения и использования донорского материала от живых доноров, российское законодательство является весьма жестким [Мойсюк Я.Г. Мультиорганное донорство в клинической трансплантологии (организация, методология, тактика, результаты и перспективы) // Дисс. … докт.мед.наук. – М.-1992.-329 с.].

Целый спектр моральных и юридических проблем возникает в связи с изъятием и пересадкой органов и тканей от умерших доноров. Прежде всего, что значит «умерший донор»? Согласно традиционным критериям, смерть констатируется тогда, когда необратимо прекращают действовать сердце и легкие [Ермолов А.С., Чжао А.В., Погребниченко И.В. Актуальные вопросы донорства при трансплантации печени // Хирургия. – 2002. – №3. – С.48-51]. Но какой же смысл пересаживать нежизнеспособные органы? А если эти органы жизнеспособны, то можно ли признать человека умершим? Эти вопросы возникли сразу после того, как южноафриканский медик К. Барнард в 1967 г. осуществил первую пересадку сердца. Использование органов от умерших доноров стало возможно после того, как был узаконен новый критерий смерти – смерть мозга. Дело в том, что после наступления смерти мозга в течение нескольких дней можно искусственно поддерживать вегетативные функции в организме, в частности, работу сердца, легких, печени и т.д. [Баран Е.Я. Пути повышения эффективности пересадки трупной почки // Автореф. дисс. …докт.мед.наук. – Киев, 1982. – 39 с.].

Трансплантология ставит медиков перед сложнейшей в моральном отношении ситуацией. С одной стороны, они должны делать все возможное для спасения жизни пациента; с другой стороны, чем раньше начнутся манипуляции по забору из его тела органов и тканей, тем больше вероятность того, что их пересадка будет успешной. Как бы то ни было, для разрешения коллизии между необходимостью как можно дольше бороться за жизнь умирающего и необходимостью как можно скорее получить органы для пересадки принимаются специальные меры [Вавилов П.А. Принципы отбора и оценки донора для трансплантации сердца. – М., Медицина, 1990. – 102 с.]. Согласно Закону Российской Федерации «О трансплантации органов и (или) тканей человека» (ст.9), во-первых, изъятие у трупа органов и тканей для трансплантации возможно только в том случае, «если имеются бесспорные доказательства факта смерти, зафиксированного консилиумом врачей-специалистов» [Туйбаев З.А. Танатогенез и танатотерапия пострадавших со «смертью мозга» // Автореф. дисс. …канд.мед.наук. – Бишкек, 2005. – 21 с.].

В 2003 г. нарушение именно этой нормы вменялось в вину медикам одной из московских больниц. Следственные органы сочли, что смерть пациента была констатирована чересчур поспешно. Суд, однако, в конечном счете не согласился с этим и признал медиков невиновными. Во-вторых, при установлении диагноза смерти «в случае предполагаемого использования в качестве донора умершего запрещается участие трансплантологов и членов бригад, обеспечивающих работу донорской службы и оплачиваемых ею». Закон, таким образом, обращает специальное внимание на наличие конфликта интересов между реаниматологами и трансплантологами [Ашимов Ж.И. Научный контекст организации трансплантологической службы в Кыргызской Республике (концептуальная развертка) // Автореф. дис… докт.мед.наук. – Бишкек, 2008.– 51 с.].

Особенно много споров возникает относительно того, как должно устанавливаться согласие потенциального донора либо его родственников на изъятие органов для пересадки. В разных странах существуют разные системы установления согласия. Одна из них основывается на так называемой презумпции несогласия. В этом случае необходимым условием для использования органов умершего считается явно выраженное предварительное согласие человека на то, чтобы после смерти его органы и ткани могли использоваться для трансплантации [Шумаков В.И. Трансплантология: Руководство. – Тула: Mедицина, 1995. – С. 275-280]. Такое согласие фиксируется либо в водительском удостоверении человека, либо в специальном документе – карточке донора. Кроме того, соответствующее разрешение можно получить от родственников умершего. Во втором случае решение об изъятии органов умершего опирается на презумпцию согласия. Если человек в явной форме не возражал против посмертного изъятия его органов и если, далее, таких возражений не высказывают его родственники, то эти условия принимаются в качестве основания для того, чтобы считать человека и его родственников согласными на донорство органов [Трансплантология в Кыргызстане: проблемы, трудности, перспективы // Сб.НИР под ред.И.А.Ашимова. – Бишкек, 2002. – 194 с.]. Именно такая норма действует в российском и кыргызском законодательствах. В целом, как показывает опыт, в странах, где принята презумпция согласия, получение донорских органов облегчено по сравнению со странами, опирающимся на презумпцию несогласия [Ашимов Ж.И. Научный контекст организации трансплантологической службы в Кыргызской Республике (концептуальная развертка) // Автореф. дис… докт.мед.наук. – Бишкек, 2008.– 51 с.].

Недостаток системы, базирующейся на презумпции согласия, заключается в том, что люди, неосведомленные о существовании такой нормы, автоматически попадают в разряд согласных [Ермолов А.С., Чжао А.В., Погребниченко И.В. Актуальные вопросы донорства при трансплантации печени // Хирургия. – 2002. – №3. – С.48-51]. Чтобы избежать этого, в некоторых странах отказ выступать в качестве донора фиксируется в особом документе – «карточке недонора», которую человек должен постоянно иметь при себе. Неопределенность возникающей в связи с этим ситуации состоит в следующем. С одной стороны, поскольку законодательство не обязывает медиков устанавливать контакт с родственниками умершего и выяснять их мнение относительно изъятия органов (хотя закон и наделяет их таким правом). Поэтому фактически родственникам не представляется возможности принять участие в решении вопроса [Тришин В.М., Учваткин В.Г., Жеребцов Ф.К. и др. Органное донорство и трансплантация почек от асистолических доноров и доноров со смертью мозга в Санкт-Петербурге и Ленинградской области // Вест. Трансплантологии и искусственных органов. – 2004. – №1. – С.14-18].

Нужно понить о том, что, с другой стороны, и сами медики оказываются в уязвимом положении: ведь родственники, узнавшие об изъятии органов умершего уже после того, как оно произошло, вполне могут обратиться в суд. Из-за собственной незащищенности медики зачастую не склонны заниматься достаточно сложными процедурами, необходимыми для изъятия органов, рассуждая примерно так: зачем брать на себя какие-то дополнительные обязанности, если можно навлечь на себя серьезные неприятности? [Alexander J.W., Vaughn W.K. The use of “marginal” donors for organ transplantation // Transplantation. – 1990. –V. 50. –P. 992 – 996]. Итак, практика трансплантологии порождает множество очень непростых этических проблем. Среди них такие: – Считаете ли Вы допустимой, и если «да», то при каких условиях, продажу человеком собственных органов? – Какая форма донорства, на Ваш взгляд, более предпочтительна: использование органов от живого либо от умершего донора? – Какая из двух правовых норм – презумпция согласия и презумпция несогласия, – по Вашему мнению, обеспечивает лучшую защиту прав донора? Прав реципиента?

Трансплантология нередко оказывается мишенью для материалов сенсационного и даже скандального характера [Вавилов П.А. Принципы отбора и оценки донора для трансплантации сердца. – М., Медицина, 1990. – 102 с.; Baumgartner W.A. Evaluation and Management of the Heart Donor // «Heart Failure and Transplantation». – 1990. V.4. –N2. – Р.122-129]. Практика трансплантации органов вышла сегодня из узкоэкспериментальных рамок на уровень обычной медицинской отрасли. Своей несоразмерностью этическим христианским ориентациям она небывало увеличивает социальную опасность ошибки, которая может оказаться гибельной для каждого человека и для культуры в целом [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Концепция организации и функционирования трансплантологической службы в Кыргызстане в переходный период // В кн.: Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. – С. 185-204]. Найти, понять и принять меру в спасении Жизни – это действительно непростая задача разумного отношения к этическим проблемам трансплантации. Но путь разума, и особенно разума нравственного, не исключает, а напротив, предполагает и запреты, и самоограничение. Для религиозной нравственной философии очевидно, что все разумное имеет свои пределы, беспредельны только глупость и безумие [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117].

Если говорить о пределах допустимости трансплантации, то следует отметить, что при определении пределов допустимости любого относящегося к медицине и здоровью человека лечебного метода следует руководствоваться принципами пропорциональности целей: во-первых, «Чем больше значение поставленной цели, тем выше степень допускаемого риска»; во-вторых, «Неудача лечения, даже случайная не должна угрожать пациенту более, чем его болезнь». Определяющим принципом трансплантологии является положение о том, что согласие больного (реципиента) есть важнейшая правовая предпосылка осуществления трансплантации, независимо от вида ее по признаку ex mortuo (от трупа) либо ex vivo (от живого человека). Это означает, что если реципиент не согласен с пересадкой органа в его организм, трансплантация недопустима. Поскольку согласие реципиента – это юридическое действие, а волеизъявление – составной элемент этого действия, то основой согласия реципиента является выражение воли повергнуть себя трансплантации [Вавилов П.А. Принципы отбора и оценки донора для трансплантации сердца. – М., Медицина, 1990. – 102 с.; Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Трансплантология: Проблемы селекции донорских органов (сообщения №1,2,3) // в кн.: Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. -С. 258-292. ].

«Изъятие органов и тканей у живого донора в целях пересадки может осуществляться лишь в интересах лечения реципиента и в случае отсутствия пригодных органов или тканей ex mortuo и альтернативного метода лечения с сопоставимой эффективностью». Это положение заимствовано из международной конвенции «О защите прав человека и человеческого достоинства в связи с применением биологии и медицины», принятой на Совете Европы (Страсбург, 1996) [Лопухин Ю.М., Коган Э.М. Критерии жизнеспособности органов и тканей перед трансплантацией. – М.: Медицина, 1975. – 279 с.]. Надо отметить тот факт, что вышеприведенные постулаты не раз повергались сомнению. Н.М.Амосов (1968) писал: «…рушится мистическое «божественное» представление об абсолютной ценности жизни. Она бесценна лишь потому, что психологически необходима для общества, для отношений между людьми, потому что эти представления базируются на одном из главных инстинктов – инстинкта самосохранения. Жалость восстает против убийства животных, но люди к этому привыкли и оправдывают необходимостью» [Трансплантология в Кыргызстане: проблемы, трудности, перспективы // Сб.НИР под ред.И.А.Ашимова. – Бишкек, 2002. – 194 с.].

Н.М.Амосов возражает против основного требования Гиппократа «не вреди» и утверждает, что «активность медицины, особенно хирургии, возросла и нормы допустимого расширились», отсюда он делает вывод, что «нормы гуманизма понятие относительное». Безусловно, подобные положения не могут быть приемлемыми для правового государства, к которым КР склоняется в последние годы [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Концепция организации и функционирования трансплантологической службы в Кыргызстане в переходный период // В кн.: Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. – С. 185-204]. Позиция о том, что необходимость все оправдывает и, что нет абсолютной ценности жизни, противоречит убеждениям прогрессивных людей, которые считают, что решение всех вопросов права, в том числе трансплантологического, должно иметь в своей основе незыблемые для нашего общества принципы гуманизма и охраны человека. Именно исходя из этих соображений были внесены дополнения о том, что «Интересы и благо человека превалируют над интересами общества или науки», что соответствует статье вышеназванной международной конвенции.

Не менее сложные проблемы возникают при использовании трупных материалов. Органы могут быть изъяты из тела Brain-Dead Donors (Донор с констатированной смертью мозга) (далее – B-DD), Non-Heart-Beating Donors (Донор с «небьющимся сердцем») (далее – N-H-BD) в целях трансплантации в том случае, если: во-первых, получено согласие всех заинтересованных лиц в соответствии с законом; во-вторых, нет оснований полагать, что покойный возражал бы против удаления органов даже в случае отсутствия его официального согласия, данного при жизни. Хотелось бы подчеркнуть, что нарушается принцип социальной справедливости «не укради!» «В обществе, где ценится достоинство личности должно контролироваться и то, что происходит с нашими телами не только при жизни, но и после ее окончания» – пишет философ Витч [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117]. К сожалению, «Закон об охране здоровья в Кыргызской Республике», Закон Кыргызской Республики «О трансплантации …» не гарантирует правовую защиту от этого ни врача, ни его обреченного пациента, ни ушедшего из жизни человека. Получается так, что при рутинном заборе не государство, а, к сожалению, медики «крадут» орган у B-DD, N-H-BD. Потому, согласно «принципа презумпции согласия» и «принципа презумпции несогласия» моральный стандарт трансплантологической службы должен быть закреплен в законе государства, а не в ведомственных документах Министерства здравоохранения страны. Логика такова, что ответственность должен нести государство, а не здравоохранительное ведомство [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Концепция организации и функционирования трансплантологической службы в Кыргызстане в переходный период // В кн.: Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. – С. 185-204].

Проблема заготовки органов от ex mortuo для КР, да и в целом для стран всего Центральноазиатского региона, в силу ментальности народов, является особенно трудной. Это можно судить даже по тому, что не удалось убедить депутатов Жогорку Кенеша Кыргызской Республики о необходимости отразить в Законе Кыргызской Республики «О трансплантации органов и/или тканей человека» возможность забора органа ex mortuo для целей трансплантации спустя 30 минут с момента констатации биологической смерти, тогда как в Государственной думе России такой пункт в соответствующем Законе закреплен [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Трансплантология: проблемы селекции донорских органов (Сообщения № 1, 2, 3, 4) // Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. – С.212-258 с.]. В указанном аспекте, российский закон более прогрессивен и отвечает требованиям жизни и практики заготовки органов ex mortuo (после смерти) для целей трансплантации. Традиционно на дверях паталогоанатомических залов висит таблица «Здесь смерть служить жизни!». Это выражение, при условии законодательного закрепления возможности забора органа ex mortuo для целей трансплантации спустя 30 минут с момента констатации биологической смерти, когда еще можно надеяться на восстановление жизнеспособности донорского органа можно было бы понимать буквально, по существу, с достаточным оптимизмом [Ашимов Ж.И. Научный контекст организации трансплантологической службы в Кыргызской Республике (концептуальная развертка) // Автореф. дис… докт.мед.наук. – Бишкек, 2008.– 51 с.].

Пересадка органов ex mortuo помимо чисто научных и клинических аспектов поднимает ряд фундаментальных философских и этических проблем, в том числе касающиеся отношения человека к своему телу. Предметом широких обсуждений ставятся такие, казалось бы на первый взгляд необычные вопросы, как право индивидуума на свое тело после смерти и право на изъятый орган. Субъектами, в пользу которых может отчуждаться это право с момента изъятия органа из тела B-DD, N-H-BD, могут являться конкретные лица, например, родственники донора, врачи, осуществлявшие пересадку, медицинские структуры, задействованные в процессе получения органа и его пересадки, и даже граждане страны, в которой проживал потенциальный донор или проводилась заготовка органа, либо всех пациентов в мировом масштабе, ожидающих пересадку [Исмагилов Р.З., Калышев Р.С. Методы заготовки, консервации и сохранения жизнеспособности трупных донорских органов // Клиницист. – 1995. – № 3. – С. 43 – 51].

Бесспорно, человек обладает правом самостоятельно решать вопрос об изъятии органов из его тела после смерти для пересадки их нуждающемуся лицу. Между тем, согласно установившейся традиции общество предоставляет право не только самой личности, но и его ближайшим родственникам распорядиться его телом. Безусловно, не допустимо никакое принуждение или давление с целью заставить человека при жизни, либо членов семьи после его смерти отдать орган для последующей пересадки. Анализ показывает, что главным и определяющим побудительным мотивом в обеспечении получения органов для пересадки остается благородное стремление помочь другим. Хотя, несмотря на альтруизм проблема получения достаточного для трансплантации количества органов и тканей на основе добровольности в настоящее время не решена [Шумаков В.И. Трансплантация органов и тканей – настоящее и будущее // Вестн. РАМН. –1999. – №9. – С.46-48].

Известно, что одной из важнейших проблем трансплантологии является заготовка и использование трупных органов для целей пересадки безнадежным больным. Между тем, до сих пор, неоднозначны людские мнения об этой проблеме. В этой связи, наше общество продолжает нуждаться в серьезной разъяснительной работе вокруг вопроса об осмыслении смерти не только своего, но и родных, близких и вообще человека и, через это осмысление получить позитивную поддержку от них в вопросах заготовки и использования органов после кончины человека. Уверены в том, что глобализационнный процесс молотом пройдется и по феномену смерти в контексте социокультурной ситуации, как на Западе, так и на Востоке [Ерамишанцев А.К., Готье С.В., Скипенко О.Г. и др. Клинический опыт трансплантации печени НЦХ РАМН // Рос. журн. гастроэнтерол., гепатол., колопроктол. – 1995. – Т. 5, № 3. – С.15-18]. Это лишь вопрос времени. В этих условиях, приобретает особый смысл прогнозирования процесса решения вопроса об органном донорстве, в том числе и в нашей стране. В порядке пояснения: имеется целый спектр моральных и юридических проблем, связанных с изъятием и пересадкой органов и тканей от B-DD, N-H-BD. Трансплантологам важно как можно раньше начать манипуляции по забору органов и тканей из тела B-DD, N-H-BD, ибо, именно в этом залог успешности в пересадке. Вопрос же упирается в получении согласия потенциального донора, его родственников и близких, или же в интересах спасения жизни другого больного игнорирование этого согласия.

И если говорить всерьез о степени подготовленности современного общества к восприятию требований трансплантационной практики, а именно использование органов и тканей ex mortuo, то следует признать, что, безусловно, наступает время пересмотра декларативного гуманизма в пользу выдвижения и укоренения аргументов для дачи согласия на изъятие органов и тканей человека после его кончины для целей пересадки их безнадежно тяжелому больному [Мур Ф. История пересадок органов. – Москва: Мир, 1987. – 310 с.]. Особенно много споров возникает относительно того, как должно устанавливаться согласие потенциального донора либо его родственников на изъятие органов для пересадки. В разных странах существуют разные системы установления согласия. Одна из них основывается на так называемой презумпции несогласия. В этом случае необходимым условием для использования органов умершего считается документированное (карточка донора, специальная отметка в удостоверении личности, водительском праве и пр.) предварительное согласие человека на то, чтобы после смерти его органы и ткани могли использоваться для трансплантации [Мойсюк Я.Г. Мультиорганное донорство в клинической трансплантологии (организация, методология, тактика, результаты и перспективы) // Дисс. … докт.мед.наук. – М. – 1992. – 329 с.].

Соответствующее разрешение на изъятие органов для пересадки можно получить от родственников и близких B-DD, N-H-BD. В этом случае решение об использовании органов умершего опирается на презумпцию согласия. Если человек в явной форме не возражал против посмертного изъятия его органов и если, далее, таких возражений не высказывают его родственники и близкие, то эти условия принимаются в качестве основания для того, чтобы считать человека и его родственников согласными на мультиорганное донорство. Опыт показывает, в странах, где принята презумпция согласия, получение донорских органов облегчено по сравнению со странами, опирающимся на презумпцию несогласия [Хлыстова З.С. Закономерности превращений тканей в условиях их трансплантации // Бюлл. экспер. биол.– 1994.– № 4.– C. 341-349]. Недостаток системы, базирующейся на презумпции согласия, заключается в том, что люди, неосведомленные о существовании такой нормы, автоматически попадают в разряд согласных. Чтобы избежать этого, в некоторых странах отказ выступать в качестве донора фиксируется в особом документе – «карточке не донора», которую человек должен постоянно иметь при себе .

В связи с такой ситуацией возникает неопределенность такого характера. Поскольку законодательство не обязывает медиков устанавливать контакт с родственниками умершего и выяснять их мнение относительно изъятия органов (хотя закон и наделяет их таким правом), то фактически родственникам не представляется возможности принять участие в решении вопроса. В этой ситуации, к сожалению, сами медики оказываются в щекотливом положении, ибо, родственники и близкие, узнавшие об изъятии органов ex mortuo без их согласия могут привлечь медиков к судебной ответственности за нарушение прав B-DD, N-H-BD. Общеизвестно, что медицинские работники, в особенности трансплантологи, по своему интерпретировали и всегда позитивно воспринимали слово «смерть служит продлению жизни», считая, что в современном обществе это является реализацией высокогуманной идеи сохранения жизни обреченному больному за счет B-DD, N-H-BD. Между тем, всегда надо иметь в виду то обстоятельство, что медики, в особенности трансплантологи, являются заинтересованной стороной в деле использования донорских органов и тканей [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Медико-философский и религиозный взгляды на проблему «Смерть мозга» //      V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.120-122].

Во времена трансформаций взглядов людей и общества возникла опасная тенденция, отдающая приоритет "частному интересу и пользе" перед "универсальным благом", которые наполнены следующим конкретным содержанием: понятие "частный интерес" представляет заинтересованность реципиента и трансплантолога в получении донорского органа, а понятие "универсальное благо" – сохранение такого условия человеческих взаимоотношений, как «смерть служит продлению жизни». Насколько нравственен этот аргументационный стиль? Допускают два варианта или формы возможных изменений морали и этики: а) отрицание моральных норм; б) соглашательство с новыми приоритетами [Трансплантология в Кыргызстане: проблемы, трудности, перспективы // Сб.НИР под ред.И.А.Ашимова. – Бишкек, 2002. – 194 с.]. Если первое понятно, то второе нуждается в следующем пояснении: видоизменение морального сознания сопровождается с появлением новых аргументационных установок, изменения стиля аргументации. В частности, отсутствие факта несогласия («презумция несогласия») автоматически трактуется как полученное согласие на изъятие органа или тканей. Между тем, изъятие органов без получения согласия умершего человека, насильственно превращенного в B-DD, N-H-BD, есть нарушение основного принципа нравственных взаимоотношений между людьми. Получается, что при изъятии медики «крадут» органы и ткани у B-DD, N-H-BD. В силу менталитета наш народ просто ужаснеться узнав это явление. В указанном аспекте, принцип презумпции согласия, отраженный в Законах о трансплантации, в том числе и в Законе Кыргызской Республики "О трансплантации…» и есть проявление «частного интереса», но завуалированная благим намерением сделать доброе в отношении другого субъекта.

На фоне сказанного выше, примечательно то, что христианская и мусульманская мораль считает совершенно недопустимым нарушение свободы человека: "Добровольное прижизненное согласие донора является условием правомерности и нравственной приемлемости изъятие органа или ткани. В случае, если волеизъявление потенциального донора неизвестно врачам, они должны выяснить волю умирающего или умершего человека, обратившись при необходимости к его родственникам». Следует сделать такое допущение, что, даже не думая о смысле смерти, отгоняя саму мысль о нем, родственники и близкие умершего действуют в условиях выбора так, как если бы они учитывали в своих действиях этот тщательно гонимый Смысл. В трансплантационной службе, именно от коллективного и индивидуального осмысления смысла смерти (не только своего, но и родных, близких и вообще человека) зависит, в конечном счете, стратегия поведения человека в пользу того, чтобы пожертвовать органами умершего в благородных целях спасения жизни другому человеку [Пашковский Э.В., Цыбуляк Г.Н. Смерть мозга: современное состояние проблемы //Вестник хирургии. – 1998. – №5. – С.152-156]. Приведем некоторые цифры. Согласно данным ВОЗ, в мире проводится ежегодно около 70 тыс. пересадок цельных органов и миллионы пересадок тканей. Между тем спрос на донорские органы и ткани значительно превышает предложение. По некоторым оценкам, лишь 20-30% очередников доживают до операции по пересадке органа. Вопрос же добровольного согласия на изъятие органов B-DD, N-H-BD родных и близких для спасения обреченных больных пока не решается [Петровский Б.В., Белорусов О.С. Проблемы трансплантации почки // Хирургия.– 1990.– №5.– С.3-7]. Вот в этом заключается трагизм современной социокультурной ситуации.

Для успешного проведения трансплантации трупного органа необходимо сохранить трансплантат с минимальной потерей его биологических свойств, т.е. как можно быстрее. Это означает, что имеется необходимость разработки правового предписания о согласии донора, несмотря на то, что, с точки зрения охраны личных прав, необходимо признать за донором право на части его собственного тела. По этому вопросу при трансплантациях органов ex mortuo часто возникают большие противоречия между правом и медициной. Решение вопроса о согласии донора при изъятии трансплантата ex mortuo усложняется, кроме того, и тем, что после смерти индивидуума права на охрану его личности переходят к родственникам умершего [Вавилов П.А. Принципы отбора и оценки донора для трансплантации сердца. – М., Медицина, 1990. – 102 с.]. Право должно урегулировать вопрос о том, какие правомочия принадлежат родственникам умершего в принятии решения об изъятии донорского органа (ов). Необходимо учитывать также и то, что в случае смерти мозга часто берут для последующих пересадок не один внутренний орган, а несколько. Более того в самое последнее время может возникнуть лавинообразный бум пересадок конечностей, поэтому можно себе представить состояние близких людей, получающих для погребения своего родственника без рук и ног.

В результате опросов, проведенных в США и Канаде, было установлено, что количество реально имеющихся донорских органов составляет лишь небольшой процент от требуемого, хотя результаты многочисленных статистических анализов говорят о том, что более 60% опрошенных не против изъятия у них органов после смерти для пересадки нуждающимся реципиентам. На деле однако менее половины из них готовы подтвердить это решение документально [Вавилов П.А. Принципы отбора и оценки донора для трансплантации сердца. – М., Медицина, 1990. – 102 с.]. К счастью большинство опрошенных родственников соглашаются на изъятие органов после констатации смерти своего близкого от смерти мозга, поэтому не менее 60-85% потенциальных доноров, погибших от смерти мозга (B-DD), используются для получения трансплантатов.

Изъятие трансплантата ex mortuo – это единственная возможность получить непарные органы, так как изъятие такого органа у живого человека неизбежно приведет к смерти донора. А если к этому добавить связанный с операцией риск, угрожающий живущему донору в результате удаления из организма важного органа, даже парного, то становится ясно, что современная трансплантационная медицина реально работает на трупном материале B-DD. В США после многолетней работы ученых, врачей, юристов, представителей церкви и законодателей в 1980 году был предложен и ратифицирован закон, получивший название «Единый закон об определении смерти» (ЕЗОС). В нем говорится о том, что человек, который находится в состоянии необратимой остановки функций кровообращения и дыхания или необратимого прекращения всех функций головного мозга, включая его стволовую часть, является мертвым (B-DD) [Fragoineni L.S., Kaye M.P. The Registry of the International Society for Heart Transplantations: fifth official Report-1988 // J. Heart Transplant. – 1988. – V.7. – N4.– Р.249-253].

Помимо установления важной связи смерти мозга с прекращением жизни и принятия этого акта обществом, ЕЗОС сформулировал единое юридическое понимание смерти мозга, что очень существенно в плане защиты медиков, семей доноров и больных, а также прогресса трансплантологии в целом. Важен тот факт, что ЕЗОС запрещает врачам принимать участие одновременно в двух процессах – установления смерти и получения органа, у одного и того же больного. Подобные, юридически подтвержденные законы о смерти мозга при установлении факта смерти приняты во многих государствах [Ghosli S., Bethiine D.W., Knecshaw J., Latimcr K.I. Management of donors for heart and heart-lung transplantation // Anaesthesia. – 1990. – V.45. – N1. – Р.672-675]. Введение в широкую клиническую практику пересадки органов и тканей, организация в ряде стран «банков тканей» и межнациональных трансплант-систем вызвали необходимость правового регулирования всей проблемы пересадки тканей и органов в сложном комплексе решения юридических вопросов гражданского, правового, уголовно-правового, религиозного, а также экономического характера [Kato T., Nery J.R., Morcos J.J. et al. Successful living related liver transplantation in an adult with fulminant hepatic failure // Transplantation. – 1997. – V. 64. – N7. – P. 415-417].

Из истории трансплантологии известно, что уже в 60-е годы XX века в определении понятия «смерть» и его понимании общественностью произошли важные изменения. Именно в эти годы большинство ученых пришли к выводу, что слово «смерть», в его индивидуальном и общественном значении, применимо к необратимой «смерти мозга», независимо от состояния других тканей и органов. После долгих споров врачи и ученые согласились, что при «смерти мозга» человека можно считать умершим, даже если его сердце еще бьется, а дыхание поддерживается искусственно [Mangino M.J., Kosieradzki M., Gilligan B. The effects of donor brain death on renal function and arachidonic acid metabolism in a large animal model of hypothermic preservation injury //Transplantation. – 2003. – V.75. – N10. – P.1640-1647]. В этом аспекте, с констатацией момента наступления смерти тесно связан вопрос о целесообразности продолжения или прекращения реанимационных мероприятий. Являясь по своей сути медицинской, эта проблема порождает ряд вопросов юридико-правового, этико-деонтологического, религиозно-философского характера [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117]. В частности, целесообразно ли, используя новейшие реаниматологические методики, поддержи¬вать «жизнь» организма при отсутствии функции мозга? Считать ли человека со «смертью мозга» юридически неправомерным существом? Каковы сущностные противоречия в определениях «смерть» / «смерть мозга»? Какова суть нравственных издержек приравнивания «смерти мозга» – «смерть человека».

В «Энциклике» папы Римского (Пий XII, Ватикан,1958) «Продление жизни» подчеркивается, что установление факта смерти не входит в ком¬петенцию церкви, а является обязанностью врача: «Именно врач дол¬жен ясно и определенно констатировать «смерть» и «момент наступ¬ления смерти» больного, который умирает, находясь в бессознатель¬ном состоянии». В этом документе также подчеркивается, что в процессе развития болезни наступает такой период, когда состояние больного становится безнадежным, и не следует мешать естественному ходу событий путем применения экстраординарных лечебных мер [Angelescu M., Kraus T., Wiesel M. Assessment of renal graft function by perioperative monitoring of cortical microcirculation in kidney transplantation //Transplantation. – 2003. – V.75. – N8. – P.1190-1196]. Но, с другой стороны, с медицинской профессиональной точки зрения – это можно расценивать как попустительства смерти (?!).

Как уже подчеркивалось выше, до настоящего времени, победа К.Барнарда (1968) омрачена тем, что появились обвинения против него по поводу якобы поспешности «забора» сердца у умирающей женщины на основе традиционных критериев смерти. Как ответ на усиливающееся давление со стороны медицин¬ской общественности специальный комитет Гарвардской медицинской шко¬лы (США) создал основы для определения «смерти мозга». Не секрет, что, так называемые «народные» сомнения вызывают непрекращающейся споры вокруг критериев определения «смерти мозга». Они «дополняются – уточняются», «унифицируются – индивидуализируются» [Berardinelli L., Beretta C., Raiteri M. Early and long-term results using older kidneys from cadaver or living donors //Clin. Transpl. – 2001. – V.6. – N4. – P.157-166]. Между тем, признание эквивалентности диагнозов «смерть мозга» и «смерть всего организма», как целого, является, без сомнения чрезвычайным, событием не только в истории современной медицины, но и общече¬ловеческой этики, философии, религии. Критерии же «смерти мозга» постоянно со¬вершенствуется и это создает в глазах общественности видимость возможного субъективизма в оценке их диагностической ценности. Надо указать и на опасения о возможном злоупотреблении со стороны трансплантологов, страх перед возможностью преждевременного изъятия органов в целях транс¬плантации.

В настоящее время действует принцип «пассивного согласия»: если человек не высказывал своего негативного отношения к возможности в будущем стать донором органов, то считается, что он «согласен». К сожалению, родственники умершего зачастую оказываются не информированными о заборе органов и тканей ex mortuo [Шумаков В.И., Василенко В.Т. Проблемы трансплантологии с позиций энергоинформационной биологии и медицины // Вестн. трансплантологии и искусственных органов. – 2004. – №1. – С.11-15]. Между тем, чтобы прижизненные решения, как умершего, так и его родственников и близких должны соответствовать убеждениям и идеалам, то везде и всюду необходимо блюсти ряд принципов, главным из которых является то, что необходимо полноценное информирование родственников пострадавшего и их согласие на изъятие донорского органа [Emery R.W., Cork R.C., Levins. The cardiac donor: a six year ex¬perience // Ann. Thorac. Surg. – 1986. – V.22. – N41. – Р.356-352]. Здесь возможно только «дарение», исключающее все виды материальной «компенсации».

В Израиле действует Закон об анатомии и патологии (1953), в котором объясняется, что изъятие органов и (или) тканей у трупа для трансплантации может быть произведено как в целях лечения больного реципиента, так и в целях спасения жизни больного реципиента. Закон не определяет, что значит «в целях лечения», однако есть определение, что значит «в целях спасения жизни». Использование роговицы глаза ex mortuo для пересадки, чтобы вернуть зрение человеку или чтобы предотвратить дефект зрения или слуха, использование почки и тканей кожи умершего – являются примерами использования в целях спасения жизни [Berman P. Health sector reform: making health development sustainable || Health Policy/ – 1995. – V. 32. N4. – P. 13–28]. Как видно, законодатель не включил в этот список многие другие жизненно необходимые органы, однако, на практике пересадку лёгких, печени, сердца, поджелудочной железы принято считать использованием в целях спасения жизни. Поэтому практически все операции по пересадки органов в Израиле попадают именно в эту категорию. Но, в законе используются два термина: «в целях лечения» и «в целях спасения жизни», а потому возникает вопрос: какая разница предусмотрена законом в обсуждении каждой из них?

Итак, во-первых, что касается сообщения о смерти человека и о намерении врачей произвести у него изъятие органов. Если трансплантация органов и (или) тканей от B-DD, N-H-BD необходима в целях лечения больного (реципиента), то сообщение об этом семье умершего (донора) должно быть передано в приемлемый срок до начала операции, иначе операция произведена быть не может. Если же трансплантация нужна в целях спасения жизни больного (реципиента), то сообщение об этом семье умершего (донора) должно быть передано не позднее последнего срока, пока ещё изъятие органа ex mortuo возможно, но, если никак не удаётся передать эту информацию из-за необнаружения местонахождения одного из родственников (супруги/га, ребёнка, родителя, брата, сестры), то, несмотря на это, операция по пересадки всё равно может быть произведена [Colantoni A., Hassanein T., Idilman R. et al. Liver transplantation for chronic viral disease // Hepatogastroenterology. – 1998. – V. 45. – N4. – P. 1357-1363]. Во-вторых, и это самое главное, разница между трансплантацией органов и (или) тканей ex mortuo в целях лечения или в целях спасения жизни важна при установлении согласия/несогласия умершего или его родственников на данную операцию. В законе предусмотрены пять положений для установления согласия/несогласия на трансплантацию.

Следующее положение относится только к трансплантации органов и (или) тканей ex mortuo в целях лечения больного (реципиента). Когда умерший донор не оставил после себя никакого письменного согласия/несогласия, то закон допускает изъятие органов и (или) тканей у него только при совокупности исполнения двух условий: А) на это дано согласие супруги/га умершего лица, в отсутствии супруги/га – его детей, в отсутствии детей – его родителей, в отсутствии родителей – его брата или сестры (именно в такой последовательности); Б) не было подано письменного заявления о несогласии на такое изъятие от родственника, находящегося в такой же степени родства или на степень родства дальше от родственника, давшего своё согласие на изъятие органов с целью трансплантации – в зависимости от обстоятельств конкретного дела.

Последнее, пятое положение касается лишь трансплантации органов и (или) тканей ex mortuo в целях спасения жизни больного (реципиента). В таких случаях действует так называемая презумпция согласия. То есть, изъятие органов и (или) тканей у умершего допускается, даже когда нет на это письменного согласия, сделанного им при жизни или письменного согласия близких родственников, сделанного после его смерти [Hovltzky D., Cooper DKC, Reichard B. Hemodynamic and metabolic responses to hormonal therapy in brain-dead potential organ donors // Transplantation. – 1987. – V.43. – N7. – Р.852-854]. Только лишь когда имеется письменное заявление, сделанное при жизни донором, о своём несогласии или письменное заявление о несогласии супруги/га донора, одного из его детей или одного из его родителей сделанного после его смерти – презумпция согласия не действует, и не допускается изъятие органов и (или) тканей у трупа для трансплантации реципиенту. Во всех остальных случаях, хочу подчеркнуть ещё раз, презумпция согласия действительна.

Есть серьёзный недостаток в Законе об анатомии и патологии. Когда речь идёт о спасении жизни ПР, то изъятие органов ex mortuo для трансплантации, разрешается, даже когда нет возможности установить местонахождение одного из родственников умершего, для того чтобы сообщить ему информацию о смерти и о намерении изъять органы и (или) ткани. Между тем, это даёт врачам очень большое полномочие, так сказать, принять решение без участия в нём родственников умершего, и, в принципе, таким образом избежать установления согласия или несогласия на трансплантацию со стороны родственников [Mangino M.J., Kosieradzki M., Gilligan B. The effects of donor brain death on renal function and arachidonic acid metabolism in a large animal model of hypothermic preservation injury //Transplantation. – 2003. – V.75. – N10. – P.1640-1647].

Нас интересовал вопрос о влиянии религиозных взглядов на проблему органного донорства. Часто сетуют на то, что религия, будь то христианство, мусульманство или буддизм проявляют консерватизм или даже реакционность в отношении восприятия новых, сверхновых технологий, что высказывание религиозных деятелей всегда звучит вопреки прогрессу познания и прочее [Hauet T., Goujon J.M., Tallineau C. Early evaluation of renal reperfusion injury after prolonged cold storage using proton nuclear magnetic resonance spectroscopy //Br. J. Surg.. – 1999. – V. 86. – N11. – P.1401-1409]. Однако, мало кто задумывается над тем, что именно религиозная мораль, будь то православная, католическая, исламская всегда, во все времена выступала гарантом соблюдения этических принципов и нравственного закона человеческих взаимоотношений. Признавая то, что именно религиозная мораль и этика способствует сохранению памяти о заветах и желаниях человека, оберегает его права, как при жизни, так и после смерти, стоит задуматься: почему религия «запаздывает» с осмыслением тех или иных «жгучих» проблем современности? Надо ли его обвинять в противоборстве с прогрессом? На наш взгляд, именно с развитием трансплантологии эти проблемы обострились как никогда [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Медико-философский и религиозный взгляды на проблему «Смерть мозга» //      V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.120-122].

Общеизвестно, что медицинские работники, в особенности трансплантологи, по своему интерпретировали и всегда позитивно воспринимали слово «смертию смерть поправ» или иначе «смерть служит продлению жизни», считая, что в современном обществе это является реализацией высокогуманной идеи сохранения жизни обреченному больному за счет погибшего либо умирающего, безнадежного больного [Fragoineni L.S., Kaye M.P. The Registry of the International Society for Heart Transplantations: fifth official Report-1988 // J. Heart Transplant. – 1988. – V.7. – N4.– Р.249-253]. Между тем, всегда надо иметь в виду то обстоятельство, что медики, в особенности трансплантологи, являются заинтересованной стороной в деле использования донорских органов и тканей. Как же обстоит дело при рассмотрении смысла этого слова с точки зрения философии, правоведения, религии? Нет ли здесь искажение смысла слова "смерть служит продлению жизни" со стороны заинтересованных сторон, каковыми являются не только врачи, но и обреченные больные, а также их родственники? Насколько это слово соответствует содержанию христианской или исламской морали? Надо ли в буквальном смысле понимать и интерпретировать это слово? Не идет ли здесь речь о форме идеологической спекуляции, сопровождающей практику трансплантации органов и тканей?

Сомнению есть место, ибо, в последние годы в эпоху научно-технико-технологического прогресса, в условиях повсеместного и небывалого снижения моральных критериев в обществе, в особенности переживающих переходный период, по словам религиозных деятелей часто используют христианские либо мусульманские понятия в целях одобрение и оправдание нехристианских или немусульманских действий [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117]. В этой связи, возникает настоятельная необходимость в прояснении статус подобных выражений и слов, в прояснении этических позиций философов, богословов, юристов в отношении современных проблем трансплантологии. Дело в том, что такие слова как "смерть служит продлению жизни" не простое выражение моральной позиции человечества. Есть разные философские течения в отношении сводимости различных нравственных позиций.

С позиции эмотивизма (субъективисткая теория морали) значение нравственных высказываний имеет чисто «эмотивный» характер, то есть служит лишь для выражения эмоции говорящего и для того, чтобы склонить слушателя к таким же эмоциям и соответствующим действиям. Не идет ли речь в данном случае при аргументации целей за счет позиции "смерть служит продлению жизни"? Между тем, эмотивизм пытаясь обосновать абсолютную свободу индивида в выборе нравственной позиции, он, в сущности, оправдывает произвол в поведении и нравственных убеждений и в то же время, лишает индивида способности действительно самостоятельно и сознательно избирать моральную позицию [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Медико-философский и религиозный взгляды на проблему «Смерть мозга» //V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.120-122]. На наш взгляд, это слово подпадает под понятие «двойственная истина» (учение о взаимной независимости истин философии и богословия). Феномен «двойственной истины» в особенности развит в арабской философии (Ибн Рушд). Представители этого философского течения считали, что в философии имеются истины, неприемлемые для богословия, и наоборот.

Утверждение об относительности моральных норм не ново. Трансплантологи полагают, что такое новое, авангардное направление в медицине, как трансплантология, преследующая сверхгуманную, по их убеждению, цель – продлить жизнь обреченного больного, полагают, что обязательно должны изменятся этические принципы и моральные правила, вплоть до возникновения "новых стандартов". Хотя и это не ново. Имеется масса примеров, когда ученые того или иного времени высказывались за "новые стандарты" вне господствующих морально-этических традиций [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Медико-философский и религиозный взгляды на проблему «Смерть мозга» //V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.120-122].

Все помнят выражение «О времена, о нравы». Это выражение подчеркивает то обстоятельство, что со временем, в условиях кардинального изменения самого общество, обновления понятийных моментов действительности, научного прогресса, безусловно, меняются и моральные позиции, нравственные ориентиры. Каким же образом изменяются нравы, мораль в области новых направлений медицины? Изменяются ли основополагающие этико-деонтологические понятия? Согласны ли сами медики с наступающей трансформацией морали, этики, деонтологии? Можно ли ждать серьезного прогресса в познании? Особняком стоит вопрос: каковы формы и варианты возможной "существенной трансформации" морали и этики в обществе? Каковы будут ближайшие и отдаленные последствия кардинальных изменений морали и этики? Каковы будут суть новых норм морали и этики? Между тем, следует это подчеркнуть, что этика является достаточно устойчивой в своих суждениях наукой, ибо, в основе их лежат общепринятые, общепризнанные, а потому почти незыблемые моральные законы, регулирующие взаимоотношения людей, и вечные моральные ценности.

Религия достаточно терпимо объясняет обществу то, что при пересадке трупных органов часто нарушается нравственный принцип «не укради!» «В обществе, где ценится достоинство личности должно контролироваться, что происходит с нашими телами не только при жизни, но и после ее окончания» – пишет философ Витч. Статья 8 (Раздел II) Закона КР "О трансплантации органов и (или) тканей человека" (1999 г.) гласит: «Изъятие органов и (или) тканей у трупа не допускается, если учреждение здравоохранения поставлено в известность о том, что при жизни данное лицо либо его близкие родственники или законный представитель заявили о своем несогласии на изъятие его органов и (или) тканей после смерти для трансплантации реципиенту». В данном случае отсутствие факта несогласия («презумция несогласия») автоматически трактуется как полученное согласие на изъятие органа или тканей [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. и др. Концепция организации и функционирования трансплантологической службы в Кыргызстане в переходный период // В кн.: Проблемы трансплантологии / Сб. НИР. – Бишкек, 1999. – С. 185-204]. Между тем, изъятие органов без получения согласия умершего человека, насильственно превращенного в донора, есть нарушение основного принципа нравственных взаимоотношений между людьми. Получается, что при изъятии медики «крадут» органы и ткани у трупа. В силу менталитета наш народ просто ужаснеться узнав это явление. В указанном аспекте, принцип презумпции согласия, отраженный в Законе Кыргызской Республики "О трансплантации…» и есть проявление «частного интереса», но завуалированная благим намерением сделать доброе в отношении другого субъекта.

В демократическом государстве, где взаимоотношение людей регулируется только законом. В этом контексте юристы являются не только гарантом соблюдения законности, но и проводниками идеи и требований закона в обществе. Получается так, что с юридической позиции вышеприведенное понимание принципа презумпции согласия есть не что иное, как возведение позиции медиков в «нормативную этику» (нормативная этика – всякая этическая концепция, выражающая нравственный идеал определенных социальных групп) [Alfrey E.J., Lerner S.M., Lu A.D. The dual kidney transplant registry //Clin. Transpl.– 2001.– V.23.-N6.– P.107-111]. На фоне сказанного выше, примечательно то, что христианская и мусульманская мораль считает совершенно недопустимым нарушение свободы человека: "Добровольное прижизненное согласие донора является условием правомерности и нравственной приемлемости изъятие органа или ткани. В случае, если волеизъявление потенциального донора неизвестно врачам, они должны выяснить волю умирающего или умершего человека, обратившись при необходимости к его родственникам». На наш взгляд, отрицательное отношение христианства и Ислама к трансплантации основывается именно на отрицательном отношении этих вероучений к факту "нарушения свободы человека".

В философской системе Ибн Сина говорится о том, что религиозная мораль является своеобразным гарантом нравственного закона человеческих взаимоотношений. Это признает даже «вечный» оппонент Ибн Сина величайший мусульманский богослов ал-Газали. Признавая то, что именно религиозная мораль и этика способствует сохранению памяти о заветах и желаниях человека, оберегает его права, как при жизни, так и после смерти, стоит задуматься: почему религия «запаздывает» с осмыслением тех или иных «жгучих» проблем современности? Надо ли его обвинять в противоборстве с прогрессом? На наш взгляд, именно с развитием трансплантологии эти проблемы обострились как никогда. Общеизвестно, что медицинские работники, в особенности трансплантологи, по своему интерпретировали и всегда позитивно воспринимали слово «смертию смерть поправ» или иначе «смерть служит продлению жизни», считая, что в современном обществе это является реализацией высокогуманной идеи сохранения жизни обреченному больному за счет погибшего либо умирающего, безнадежного больного. Между тем, всегда надо иметь в виду то обстоятельство, что медики, в особенности трансплантологи, являются заинтересованной стороной в деле использования донорских органов и тканей [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117].

Как же обстоит дело при рассмотрении смысла этого слова с точки зрения философии, правоведения, религии? Нет ли здесь искажение смысла слова "смерть служит продлению жизни" со стороны заинтересованных сторон, каковыми являются не только врачи, но и обреченные больные, а также их родственники? Насколько это слово соответствует содержанию христианской или исламской морали? Надо ли в буквальном смысле понимать и интерпретировать это слово? Не идет ли здесь речь о форме идеологической спекуляции, сопровождающей практику трансплантации органов и тканей? Сомнению есть место, ибо, в последние годы в эпоху научно-технико-технологического прогресса, в условиях повсеместного и небывалого снижения моральных критериев в обществе, в особенности переживающих переходный период, по словам религиозных деятелей часто используют христианские либо мусульманские понятия в целях одобрение и оправдание нехристианских или немусульманских действий. В этой связи, возникает настоятельная необходимость в прояснении статус подобных выражений и слов, в прояснении этических позиций философов, богословов, юристов в отношении современных проблем трансплантологии.

На наш взгляд, отрицательное отношение христианства и Ислама к трансплантации основывается именно на отрицательном отношении этих вероучений к факту "нарушения свободы человека". В этом плане, в отличие от заинтересованных лиц (врачи, реципиента и их родственники) именно христианская и мусульманская мораль выступает гарантом соблюдения этических принципов и нравственного закона человеческих взаимоотношений: реципиент – донор – врач. Именно эта мораль способствует сохранению памяти о заветах и желаниях человека. В указанном аспекте, ссылка на те или иные законы, благие намерения сохранить жизнь обреченного больного за счет донорских органов следует расценивать как неэтичные [Ашимов И.А., Ашимов Ж.И. Религиозная мораль и вопросы органного донорства в трансплантологии // V – International Conference Of Young Medical Scientists. – Baku.-2005.-P.115-117].

Таким образом, на основании наших исследований мы пришли к следующему заключению о том, что "трансформация" морально-этических понятий означать кризис медицины. Есть два варианта возможных изменений: во-первых, отрицание моральных норм; во-вторых, соглашательство с новыми приоритетами. В обеих случаях, возникает опасная тенденция, отдающая приоритет "частному интересу и пользе" (заинтересованность реципиента и трансплантолога в получении донорского органа) перед "универсальным благом" (абстрактное добро, лжегуманизм).

О нормативно-правовых проблемах дарения органов ex mortuo

Пересадка органов от одного индивидуума другому помимо чисто научных и клинических аспектов поднимает ряд фундаментальных философских и этических проблем, в том числе касающиеся отношения человека к своему телу. Предметом широких обсуждений ставятся такие, казалось бы на первый взгляд необычные вопросы, как право индивидуума на свое тело после смерти и право на изъятый орган [Шумаков В.И. Трансплантация органов и тканей – настоящее и будущее // Вестн. РАМН. –1999. – №9. – С.46-48]. Трансплантация представляет собой комплекс мероприятий, включая медицинскую операцию, в результате которых больной орган человеческого организма заменяется здоровым, взятым из того же или другого организма. По существу, эта операция имела непосредственное отношение к правовому регулированию с самого начала внедрения ее в медицинскую практику.

Некоторые авторы утверждают, что именно право привело медицину к трансплантации. На наш взгляд, согласиться с ними можно лишь с определенной натяжкой. Дело в том, что в средневековых странах были сравнительно широко распространены наказания за совершение преступлений в виде отсечения конечностей, уха, носа. Медики же имели определенную практику восстановления утраченного органа. Однако, современное развитие трансплантологии по настоящему началось лишь с пересадки органов [Мойсюк Я.Г. Мультиорганное донорство в клинической трансплантологии (организация, методология, тактика, результаты и перспективы) // Дисс. … докт.мед.наук. – М.-1992.-329 с.]. Дальнейшее увеличение интереса к программам по трансплантациям должно быть связано с разработкой их правовых основ, которые должны решить многие спорные юридические проблемы пересадок органов. Важно понять, что трансплантации являются не только сложными по своему техническому исполнению операциями. Они представляют собой комплекс медицинских вмешательств, который требует до начала практических действий предварительного решения ряда правовых проблем [Мур Ф. История пересадок органов. – Москва: Мир, 1987. – 310 с.]. Оказалось, что их более чем достаточно для создания Закона и самостоятельных правовых актов о трансплантации.

Необходимо уяснить, что это не столько результат технического решения, связанного с осуществлением трансплантации, сколько следствие подлинно личного права пациента на жизнь и здоровье. Кстати подобный принцип используется и в других отраслях медицины, например, при проведении лечения с помощью оперативного воздействия. Врач может давать советы и направлять больного в русло осуществления этого права, но он не вправе действовать против его воли. Вне зависимости от причин выраженного пациентом несогласия врач в конечном итоге строго обязан соблюдать решение больного [Ермолов А.С., Чжао А.В., Погребниченко И.В. Актуальные вопросы донорства при трансплантации печени //Хирургия. – 2002. – №3. – С.48-51]. Если больной, вопреки надлежащему разъяснению, отказывается от необходимой медицинской помощи, врач просит от больного заявления об этом в письменном виде.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.