Смотри сердцем. Ясновидящая для Генерала

Глава

Глава 1

Александра

Я мчалась в свои покои, вне себя от счастья! Вообще-то мне не свойственно так носиться, потому что всякие там физические упражнения, пробежки я терпеть не могу. У меня ничего не получается, я очень быстро устаю и даже занятия танцами у меня превращаются в цирковое шоу со слонами в главной роли. С грацией бегемотика средних размеров я сношу зеленые насаждения в горшках, любовно расставленные по танцевальному залу моей мачехой (вот как пить дать, специально расставляет, чтобы потом смотреть на меня с укором и намеком на то, какая я неуклюжая). И не со зла на мачеху, просто… ну так получается, я не виновата, что они тут на пути стояли. Репетировать со мной в паре ставят только папенькиного камердинера Василия, потому что только эта двухметровая тушка в состоянии пережить репетицию без особого вреда для здоровья. Ну всякие там синяки, ссадины и оттоптанные ноги не в счет.

Итак, я вломилась в свои покои, чуть не снеся дверь, потому что в своем взбудораженном состоянии я сперва попыталась ее вынести плечом внутрь, забыв, что вообще-то она открывается наружу. С воплем раненой чайки я рухнула спиной на диван в гостиной, радостно дрыгая ногами, как перевернутый жук. Из соседней комнаты примчались Глашка с горничной, до смерти напуганные моим воплем. Они бегали вокруг меня, охая и расспрашивая, что случилось, не сразу опознав в моем вопле радость, а не горе.

Вскоре в мои покои ворвалась и Виленка, видимо решив, что я умираю, а уж такого зрелища она не могла себя лишить. А вот фиг вам, не дождетесь! Я тут же сообщила ей новость:

– Я выхожу замуж!

– И кто же этот бедолага? – скептически спросила сестра, – неужели нашелся такой несчастный, который готов даже на тебе жениться ради денег и титула?

– Ха! Моему жениху не нужны ни мои деньги, ни титул! Я выхожу замуж за княжича Инвара Вяземского!

– А ему-то это зачем? – удивленно взвизгнула Вилена.

Если честно, этот вопрос меня тоже занимал. Но вне себя от радости, я просто не хотела об этом думать. Сейчас меня гораздо больше интересовал вопрос о том, сколько человек будет на моей свадьбе, а также, как назвать нашего старшего сына. С радостной улыбкой я застыла, погрузившись в свои мечты.

– Сашка, ты дура! Толстая и недалекая дура! – кричала Вилена.

– Может быть, я и толстая дура, но княжич женится на мне, а не на тебе! А ты даром никому не нужна! – злорадно прокричала я в ответ.

Сестрица фыркнула и гордо выплыла из моих покоев, высоко задрав хорошенький носик.

До конца дня я сидела и мечтала. Ела принесенный мне в гостинную ужин и мечтала. Пила чай с конфетами и мечтала. Даже недочитанный роман меня уже не привлекал. Потому что в моих мечтах все было еще прекрасней и радостней, чем в этом романе. Вот наша пышная свадьба с огромным количеством гостей, среди которых, конечно, сам император. Вот я, прекрасная, в самом роскошном свадебном платье, с длинной фатой у алтаря целуюсь с моим уже мужем, который смотрит на меня влюбленными глазами и улыбается своей обаятельнейшей улыбкой. Вот мы на балах и приемах у самых известных семейств страны, меня приветствуют высокопоставленные лорды, улыбаются, радуются мне, а я иду по ковровой дорожке в дорогом платье от самых лучших модисток под руку с самым обаятельным мужем. Мужчины восхищаются мной, а женщины кидают на меня завистливые взгляды.

Вот я с маленьким сыном на руках, а муж говорит мне ласковые слова, рассказывая о том, как он счастлив и дарит шикарное и дорогущее колье… нет, не колье, а прямо парюру на шесть… нет, двенадцать предметов.

То, что я рожу ему обязательно сына, я даже не сомневалась. Вообще я знала, что дети рождаются после свадьбы и после поцелуев. Я же достаточно много читала любовных романов. Там всегда так происходит: поцелуи, свадьба, а потом ребенок. Иногда правда, бывало и так, что поцелуи и ребенок, даже без свадьбы. Из чего я сделала вывод, что дети все же рождаются от поцелуев. А на свадьбе как раз всегда целуются.

Очнулась я только когда за окном уже начало темнеть. И тут до меня дошло, что при встрече с женихом я вела себя, как последняя дура. Поэтому у него и вид был такой… пришибленный. Нет, ну надо ж было сказать ему, как я рада нашему браку, что я, конечно, согласна и буду ему замечательной женой. А он, наверное, решил, что я и не рада, вот и расстроился. Надо срочно пойти и поговорить с ним, объяснить все, как есть. А то вдруг еще передумает жениться. Хотя нет, одернула я себя, не передумает, конечно. Но все равно поговорить надо.

Я отправилась на поиски жениха. Служанки говорили, что они с графом Пинским, который вроде как приходится ему дядей по материнской линии, устроились в левом крыле особняка, в синих покоях. Так что туда я и двинулась, заскочив по дороге на кухню, прихватив пару пирожков (моих любимых, с малиной) и перекусив по дороге. А то от этих нервов так есть захотелось, что просто сил нет! Потом пожалела, что взяла всего два пирожка, потому что, похоже, нервничала я на все три, а то и четыре.

Синие покои в левом крыле располагались на первом этаже нашего трехэтажного особняка. поэтому я решила сперва провести внешнюю разведку, взглянув на окна покоев княжича с улицы. Ну мало ли, вдруг он там с папенькой как раз свадьбу обсуждает. Обойдя особняк, я прикинула, где находятся нужные мне окна и заметила свет в одном из них – это была гостиная синих покоев. Подошла поближе, в ярко освещенном окне видны были две фигуры, в которых я узнала Инвара и его дядю. Они что-то бурно обсуждали и мне стало безумно любопытно, о чем же они говорят.

Нет, я не люблю подслушивать и обычно такое не практикую. Не потому, что придерживаюсь каких-нибудь там дурацких правил, а потому что мне крайне редко при этом удается уйти незамеченной. То слишком громко соплю в дверную щель, то нечаянно громыхну креслом, стоящим у двери, а однажды вообще умудрилась так облокотиться на ту самую дверь, что просто вывалилась в дверной проем к великому удивлению как раз обсуждающих меня папеньки с мачехой.

В общем, не мое это. А тут не удержалась и решила послушать, благо из-за летней жары окно было открыто нараспашку и прикрыто оно было только легкой занавеской, колыхающейся от сквозняка. Под окном находилась клумба с любимыми розами Кристины, сбоку от клумбы у дерева стояла привязанная лошадь и, кажется, пыталась слегка проредить растительность на этой самой клумбе. Явно не наша, наших я всех знаю. Видимо, она принадлежала одному из гостей. Почему она не отдыхала в конюшне – понятия не имею. Видимо, ее хозяин планировал в ближайшее время прокатиться куда-то. На клумбе, впритык к окну располагался большой вазон с какой-то еще цветущей растительностью. Это у нас Кристина ландшафтным дизайном увлекается. Ну она это так называет, а по мне так папенькины денежки на всякую ерунду спускает.

Я аккуратно (ну насколько я это умею) подобралась к вазону и начала на него вскарабкиваться, чтобы ухо поближе к окну было, а то слышно было не очень хорошо. Думаю, вот сейчас, услышу, как княжич с дядей попрощается и сразу к нему пойду, а пока как-то неловко вламываться-то.

– Ты точно уверен в том, что ты делаешь? – спрашивал чуть хрипловатый голос графа. – Ты понимаешь, что это ответственный шаг и это навсегда?

– Ой, дядя, не надо мне мозги пытаться прочищать! Отец хотел, чтобы я немедленно женился, да еще и на аристократке, я выполняю его волю, пусть получит то, чего требовал!

– Это называется “назло мамке утоплюсь”. Я же видел твою реакцию на эту девушку. Ты будто лимон съел.

– Ну да, не ожидал, что она будет настолько… своеобразная. Ладно, скажем честно, она страшная! Огромная туша, похоже, еще и тупая, как пробка. Стоит, глазами лупает и молчит, двух слов связать не может. Я ж видел ее портрет, но теперь понимаю, что художник ей весьма польстил. На пару десятков килограммов. Но что сделано, то сделано, мне все равно велено срочно жениться.

– Причем, это должен быть магический брак, который практически невозможно расторгнуть. Отца твоего понимаю, он неспроста с тебя именно магический брак потребовал, ведь ты маг и только так можешь получить наследников. Но ты сейчас одним взмахом руки серьезно меняешь всю свою жизнь, ты понимаешь это?

– А что мне делать было? Мне поставили срок в один месяц, иначе отправит меня князь семейным делом заниматься, закончить учебу не даст, да и заниматься тем, что мне интересно, уже не получится. Ты же знаешь, как я ненавижу всю эту нудятину по управлению землями. Я уже начал строить свою карьеру в твоем управлении императорской госбезопасности и я планирую занять видное положение на этой стезе, а не счета вести, да за урожайностью репы следить.

– Ты сам виноват! Если бы ты не накосячил, ввязавшись в пьяную драку со скандалом в подозрительной забегаловке, отец так не разозлился бы и не стал от тебя требовать срочной женитьбы. Он надеется, что брак тебя образумит и ты остепенишься, перестанешь делать глупости.

– Это глупо, ожидать от меня, что я остепенюсь, женившись на ком попало. Я вообще жениться не планировал.

– Он надеялся, что, прижатый к стенке, ты женишься на протеже княгини, милой и послушной девочке, которая нравится твоим родителям.

– Ага, у ее отца как раз общий бизнес с моим отцом. Вот поэтому я и поехал в эту тьмутаракань жениться. причем срочно. Мне еще тестя с полным контролем моей семейной жизни под боком не хватало!

– Тебе серьезно придется пересмотреть свой образ жизни, когда станешь женатым человеком.

– Да ничего я менять не собираюсь!

– Но жена…

– Жена – не стена, подвинется. Это всего лишь ширма для папочкиного спокойствия. Отправлю ее в Северный замок, пусть там в глуши сидит и не отсвечивает. А меня при дворце ждут…

– Кто ждет? Очередная вдовушка не очень тяжелого поведения? Ты что, при живой жене планируешь встречаться с любовницами?

– Так не с этим же кошмаром любовью заниматься!

– Но наследники…

– Ну наследника сделаем. Один-два раза потерплю уж. Хотя даже не знаю, это ж сколько выпить придется! А там посмотрим, может быть, если будет лезть в мою жизнь, вообще в монастырь отправлю.

– Зачем же ты выбрал именно ее? Посимпатичней не нашлось?

– Да тут очень удобно, что семейка ее живет далеко от столицы, родственнички особо мешаться под ногами не будут. Да и, говорят, не сильно-то она им нужна, сплавят девицу замуж и забудут про ее существование.

– Тебе девушку не жалко?

– А чего ее жалеть? Будет жить в свое удовольствие, только подальше от меня.

– Это в Северном-то замке в удовольствие? Это ж какая глушь!

– Ой, дядя, ну ты посмотри, где она сейчас живет, тоже ведь глушь несусветная, так что ей не привыкать. Будет себе тихо-мирно там сидеть. Дите родится, чуть подрастет, заберу к себе в столицу, а эта страшила пусть там живет и не мешает мне вести привычную жизнь.

– А свадьба…

– Свадьбы не будет. Быстренько обвенчаемся и сразу отправлю ее в Северный замок. Мне вся эта шумиха и мишура ни к чему. Изображать из себя счастливого молодожена я не собираюсь. Все будет тихо и скромно.

Я стояла на краю вазона ни жива, ни мертва. До меня медленно, но верно доходило, что обсуждали меня. Слышите грохот? Это рушатся мои мечты и надежды, погребая под собой все мои иллюзии. От шока мои ноги подкосились и я начала падать с вазона. Прямо на пышные кусты роз, любовно взращенные мачехой. С криком подстреленной гусыни я летела на длинные острые шипы.

Лошадь у соседнего дерева, испугавшись моих резких движений, дернулась и громко заржала. Граф Пинский, услышав странные звуки, выглянул в окно, но к счастью, не посмотрел вниз за подоконник, а только увидел забеспокоившуюся скотинку и, не заметив ничего подозрительного, тут же отошел от окна. По сути меня спасло то, что на улице было уже темно и свет от окна не попадал на ту часть клумбы, куда упала я.

Стараясь не стонать от боли в ушибленной пятой точке, которая была еще и продырявлена, как дуршлаг острыми шипами нежнейших цветочков, я скатилась с кустов на четвереньки и начала потихоньку отползать в сторонку от окна. Сместившись на достаточно безопасное расстояние, я, держась за стену и кряхтя, поднялась на ноги и неторопливо двинулась в сторону папенькиных покоев. Мне нужно было поговорить с отцом. Срочно!

Глава 2

Александра

На самом деле я, конечно, лукавила, когда говорила сестре, что никому она не нужна. В отличие от меня, вокруг Виленки всегда крутилось множество ухажеров в надежде получить хотя бы капельку ее внимания. Хрупкая, нежная блондинка с огромными оленьими глазами на личике в виде сердечка, у мужчин она всегда вызывала желание заботиться о ней, оберегать и поддерживать. А я…

И вовсе я даже не толстая, всего лишь слегка упитанная. Ну подумаешь, лишние килограммы! Всего-то пара-тройка… десятков. Мы вообще с Виленкой были друг на друга совсем не похожи.

Говорят, я больше взяла от своей матери. Длинные черные гладкие волосы совсем не походили на волнистые пушистые и светлые локоны сестры. Глаза… ну может быть, они и были не меньше Виленкиных, но, честно говоря, разглядеть их за моими пухлыми щечками было непросто. Изящные пальцы сестрицы даже близко не походили на мои “сардельки”.

Вообще странно, я видела мамины портреты и она совсем не была толстой или хотя бы даже слегка упитанной, в отличие от меня. Хотя многие черты лица действительно напоминали мои.

Мама умерла почти сразу после моего рождения. Папа честно выждал положенный срок траура и, недолго думая, женился на моей мачехе Кристине, объясняя это тем, что его дочери необходима мать. Можно подумать, без такой “матери” он бы не справился, учитывая то количество нянек, кормилиц и гувернанток, которые прыгали вокруг меня все мое детство.

Через год после свадьбы Кристина родила Виленку. Нет, Кристина меня не обижала и ни в чем не обделяла. Мы с ней держали вооруженный нейтралитет: она не совалась в мое воспитание, я не мешала ей наслаждаться семейной жизнью с моим отцом, но обе были всегда начеку, тщательно оберегая границы своего пространства на случай внезапного нападения противника.

По большому счету и отцу, и мачехе было на меня плевать, чем я и беззастенчиво пользовалась, игнорируя большую часть занятий и не особо обременяя себя какими-либо обязанностями. Совсем не ходить на занятия с нанятыми для нас с Виленой учителями я не рисковала: папенька, хоть и относился чаще всего безразлично ко всему, что я делала, под гнетом бесконечных жалоб учителей мог и разозлиться, а в гневе он был страшен. Я же отчетливо ощущала границы дозволенного и переходить их не рисковала. С него станется сослать меня в какой-нибудь пансион, а там уже меня ждал бы конец свободе, любовным романам под подушкой и вкусным булочкам от нашей добросердечной кухарки..

А вот Виленке спуску не давали. Мачеха жестко контролировала ее успехи в учебе, требовала тщательно следовать этикету, ограничивать себя в сладком и жирном и вести себя достойно леди. Она аргументировала это тем, что в дальнейшем сестре придется крутиться в высшем обществе, управлять хозяйством в доме мужа и прочее-прочее… В общем, упасть в грязь лицом она не могла.

В каком же виде находится мое прекрасное румяное личико, ее совершенно не волновало. Так что, хоть и учились мы с Виленой вместе и у одних учителей, знала и умела она гораздо больше, чем я. Несмотря на то, что была на пару лет меня младше. Такой подход ее невероятно злил, поскольку она считала, что к ней слишком сильно придираются. Да и о каком будущем могла думать пятнадцатилетняя девчонка? Ну разве что о любви мечтать, а не о том, чтобы уметь читать расходные книги и проверять работу управляющего или слуг.

Поэтому мы с сестрой друг друга недолюбливали, постоянно конфликтовали, строили мелкие козни и устраивали всяческие подставы. Опять же, не переходя границ разумного, чтобы не разозлить папеньку. Иногда я обижалась на своих родных так, что даже объявляла голодовку! Назло папеньке, мачехе и всем окружающим. Вот пообедаю – и объявляю голодовку! К ужину, так и быть, прощаю эту противную сестрицу, ибо сердце у меня доброе, а желудок голодн… Ой, ну, то есть, куда мне деться от своей широкой души, готовой простить любую стерву. Собственно, потому и тело такое большое – мою широкую душу вмещать должно.

В целом жить в отцовском особняке мне было вполне комфортно. Папе проще было уступить моим капризам, чем строжиться и воспитывать меня, все мои няньки и гувернантки также не пытались заставлять меня делать то, что мне не нравится, ведь я в конце концов – дочь графа Домбровского и моей основной задачей в этой жизни будет выгодно выйти замуж и рожать наследников моему родовитому мужу.

Ну и, как показал опыт, мое положение и титул автоматически делали из меня красавицу, существенно повышая мой рейтинг невесты. Род у нас был древний, аристократический. Хоть и далекий от самых привилегированных, причем далекий и в смысле расстояния (от нас до столицы неделю в карете трястись надо), так и в смысле расположения к нам правящей семьи. Наше поместье графа Домбровского находилось на окраине, очень далеко от столицы. Постепенно развитие транспорта вроде поездов, несколько сокращало путь из одного конца княжества в другое, но до нашей глуши железная дорога пока не добралась, перемещаться приходится по старинке – в карете. Впрочем, относительно недалеко от нас находилось море и можно было также сократить часть дороги, отправившись по морю. например, на корабле.

Так что родственные связи у нас нередко были ограничены за счет далеких расстояний. Сложно поддерживать эти самые связи, когда для того, чтобы пообщаться с родней, необходимо несколько дней трястись по ухабам в карете, либо ненамного меньше – мучиться от морской болезни на борту корабля. Ну и, исходя из всего этого, ничего удивительного нет в том, что с маминой родней я знакома не была. Вроде был где-то далеко какой-то двоюродный дядька, но мы никогда не виделись. По слухам, мамин род вроде даже обладал зачатками какой-то магии. Прабабка была то ли ясновидящей, то ли предсказательницей. Но ни маме, ни мне ничего из этого не передалось. А про остальных родственников я не в курсе.

Папенькин род магией не обладал вообще. Тем не менее в наших краях мы все же пользовались определенным авторитетом, что называется: на безрыбье и рак – рыба. Но то соседи – такие же богом забытые рода, пусть даже и аристократические. Поэтому было весьма удивительно, что едва мне исполнилось семнадцать лет и я вошла в брачный возраст, к папеньке посватался не сосед-барон, а сам младший сын князя Всеволода Вяземского – княжич Инвар. Семейство Вяземских было в каком-то не очень дальнем родстве с императорским семейством и обладало всем, что положено столь обласканной императорским двором родовой ветви: положением, связями, состоянием и даже магией. Инвар Вяземский был завидным женихом, и поэтому я, будучи, хоть и наивной, но не совсем идиоткой, весьма сомневаюсь в том, что княжич стал жертвой моей несравненной красоты, делая моему отцу предложение, от которого было сложно отказаться. Хотя бы потому, что до момента сватовства мы и не виделись ни разу.

В тот день прибежала ко мне запыхавшаяся от быстрого бега служанка и выдохнула, что папенька срочно требует меня к себе в кабинет, добавив при этом, чтобы я оделась поприличнее, ибо сейчас у отца какие-то очень важные гости. Меня не особо вдохновила необходимость отрываться от своих важных дел и мчаться на аудиенцию к отцу. А дела были очень важные – я как раз дочитывала очередной любовный роман Мэри Марсо, закусывая его обалденно вкусными шоколадными конфетами, выписанными папенькой из самой столицы, и в этот момент как раз вот-вот главная героиня должна была поцеловаться с крутым мачо – красавцем-принцем. Но, судя по лицу служанки, дело было серьезное и промедление мне не простят. Пришлось, тяжко вздохнув, идти выбирать платье “поприличнее” и терпеливо ждать, пока моя личная служанка Глафира с горничной в четыре руки переоденут меня в это розовое суфле с рюшечками и соорудят из моих непослушных волос высокую прическу. Ну да, я в этом платье напоминала себе, да и окружающим, этакую пироженку, украшенную блестками и стразами. Но зато в нем меня невозможно было не заметить. Да я вообще была вся такая замечательная, ибо не заметить меня даже в толпе было очень сложно.

Не особо торопясь, я постучалась в кабинет к папеньке и, получив разрешение, вошла. Помимо графа в кабинете было еще двое. Невысокий седой мужчина в черном камзоле смотрелся весьма скромно на фоне стоящего рядом с ним молодого парня. На вид седому было лет пятьдесят, но, судя по значку магического сообщества на груди, это был маг, а маги живут долго, так что вполне возможно, что ему и все сто пятьдесят. Что касается молодого, то, судя по виду, он был ненамного старше меня. Может быть, лет на пять. В нем уже не было юношеской мягкости, но и особо зрелым его нельзя было назвать. Высокий, широкоплечий и подтянутый, он радостно улыбался обаятельнейшей улыбкой… пока не увидел меня. Его улыбка сразу как-то потухла, а в глазах промелькнуло что-то вроде паники. Впрочем, мне, наверное, все это показалось, потому что почти сразу его лицо стало невозмутимым, а улыбка вернулась, но уже какая-то… вежливая, официальная. Так улыбаются аристократы на приеме своим недругам.

Я сделала реверанс, впрочем, не особо глубокий и, возможно слегка корявый (ненавижу уроки этикета с этими их реверансами и книксенами), а папа представил меня гостям, а их – мне. Седой оказался графом Владимиром Пинским, а вот молодой – тем самым знаменитым княжичем Инваром Всеволодовичем Вяземским, о котором мне Виленка все уши прожужжала. Нет, она его тоже не видела ни разу, но ей рассказали ее подруги, которым рассказали их подруги, которые присутствовали на последнем балу у Вяземских в их столичном доме. И, если верить этим самым подругам подруг, княжич был образцом красоты, силы, мужества и благородства и прочее-прочее, так что от сладости скулы сводило, хоть я и люблю сладенькое. Но не сладеньких мужчин же. В книжках вон главные герои все – мужественные, крепкие и ни капельки даже не слащавые. Да и, честно говоря, мне во все эти сказки очарованных девчонок слабо верилось, так как могла себе представить, насколько обросли подробностями эти слухи по мере продвижения их из уст в уста. Как в игре про магический переговорник. Эти переговорники уже появлялись у особенно обеспеченных людей, но работали пока не очень хорошо, сильно искажая речь говорящих.

Тем не менее, надо сказать, княжич был и правда симпатичен. Не смазливой такой красотой, а просто приятный, довольно крепкий мужчина с обаятельной улыбкой. И вовсе даже я на него не запала. И совсем даже не была очарована. Просто где-то там в груди растекалось тепло и скатывалось куда-то в низ живота горячей волной. Мне хотелось смотреть в эти красивые… ну симпатичные серые глаза, чувствуя, как меня затягивает его взгляд, постепенно из теплого и живого становящийся надменным и холодным. Как же мне хотелось стереть с его лица эту надменность и вернуть ту теплоту, что буквально секунду назад я успела заметить, ухватить, зафиксировать в своей памяти. Все слова разом вылетели из моей головы. Меня хватало только на то, чтобы стоять и улыбаться, пялясь на княжича.

– Сашенька, – обратился ко мне папенька таким сладким голосом, которого я у него и не припомню. Обычно мне доставалось только строгое “Александра”, и то в редких случаях, когда его светлость соизволит вообще заметить, что у него есть старшая дочь. – Сашенька, я не буду ходить вокруг да около, скажу тебе сразу: княжич Инвар попросил твоей руки. Сейчас мы договариваемся о дне свадьбы. Помолвка будет завтра.

Это было сказано так, будто это не моя жизнь делает резкий поворот, а папенька выгодно прикупил нового коня и радостно делится удачной покупкой в кругу семьи. Меня несколько покоробило то, что у меня даже не спросили согласия на этот брак, а просто обухом по голове огорошили такой новостью, поставив перед фактом. Но я настолько обалдела от улыбки и взгляда этого симпатяги, что не обратила на это никакого внимания. Да и какие могут быть сомнения? Конечно, я согласна! Я не могла ничего ответить, просто стояла и глупо улыбалась во все свои тридцать два зуба. Княжич же снова начал мрачнеть. Прилепленная на его лице улыбка становилась все более искусственной, а панику в глазах ему уже сложно было прятать. Папенька, похоже, понял, что пора прекращать это представление и отправил меня к себе готовиться к завтрашней помолвке. На подгибающихся ногах я выплыла из кабинета, старательно (хоть и не очень успешно) пытаясь не свернуть по дороге статуэтки, стоящие по обе стороны от двери. Их громкое “бамс” и “звяк” не смогло заглушить мое грохочущее набатом в груди сердце.

Насколько я счастлива была тогда, выходя из папенькиного кабинета, настолько же оказалась потеряна теперь, после услышанного разговора моего почти жениха с его дядей.

Глава 3

Александра

Надо сказать, человеческий организм удивителен. вот смотрите, пострадали нижние полупо… полушария, а прочистились полушария мозга. Уж не знаю, как они связаны, но не зря ж некоторые родители пытаются воздействовать на мозговую деятельность своих отпрысков с помощью розог. Неудачное падение рассеяло розовый туман в моей голове, на смену которому пришло осознание того, что меня пытаются использовать, совершенно не считаясь с моими интересами.

По мере того, как отпускала боль в… эээ… чуть ниже спины, во мне росла злость. Это что же получается: меня отправить в глушь, посадить по сути под замок, лишить всего того, что я себе уже намечтала, а сам… по любовницам? И даже поцеловать ему меня противно, но придется, иначе ведь как наследников завести? И я, значит, никому не нужна? Да как ему вообще такое в голову пришло?

Боль и обида рвали душу, потихоньку преобразуясь в конкретную такую злость. Мне хотелось ломать и крушить. И что значит – свадьбы не будет? А мое роскошное платье, а бал и император в гостях? А приемы, восторженные взгляды гостей?

Я вломилась в папенькины покои, от возмущения даже забыв постучаться. Отец сидел в любимом кресле у камина, а на коленях у него пристроилась Кристина и верхние пуговицы ее любимого домашнего платья были расстегнуты. Но такие мелочи меня в данный момент не волновали. Я кипела! Мачеха вскочила на ноги, застегивая пуговки, а папенька попытался рявкнуть на меня что-то типа “Да как ты смеешь!” Но увидев мою зареванную физиономию, понял, что ситуация форс-мажорная, тут же притих и спросил: “Александра, что случилось?” Граф терпеть не может женских слез, чем Кристина, честно говоря, нещадно пользовалась, используя это оружие, как последний аргумент в их спорах. Стоит отметить, весьма весомый аргумент.

Я бросилась на грудь к папаше и, рыдая навзрыд, требовала срочно отменить свадьбу, кричала, что мы так не договаривались, выла, стенала и поливала слезами папочкину жилетку. Отец еле удерживался на ногах под напором центнера моих страданий. Кристина пробормотала что-то про то, что она распорядится сделать чай и исчезла из комнаты. Вскоре она вернулась, а следом за ней шла служанка с чашкой чая на подносе. Папа прошел до бара, вынул оттуда бутылку коньяка и щедро плеснул из этой бутылки в мой чай. В меня влили содержимое чашки и я пришла в себя в достаточной степени, чтобы более внятно объяснить, что происходит.

– Он меня не люууууу-бит! ЫЫЫЫЫЫ!!! Надо срочно отменять свадьбуууу! – выла я.

– Деточка, ну ты же прекрасно понимаешь, что он бы никак не успел тебя полюбить за такое время. Вам нужно пообщаться, познакомиться поближе и он обязательно полюбит тебя, – увещевал папенька.

– Ты не понимаешь! Он женится назло князю, ему все равно, на ком. Он отправит меня в Северный замок и запрет там навсегда! Ыыыыы!

– Александра! – сухо сказала мачеха, наблюдающая эту сцену со стороны. – Это лучшая партия для тебя, его семья в родстве с самим императором, у них положение, состояние, связи, да всё! Мы не вправе отказываться от таких возможностей.

– Какие возможности?! Какие связи, какое состояние? Зачем они мне в глуши в далеком замке? Я там что, с коровами на лугу танцевать вальс буду? Или для волков приемы устраивать?

– Сашенька, – мягко успокаивал меня папенька, – не торопись, успокойся и подумай. Не такой уж большой выбор подходящих женихов у тебя в наших краях. И не так уж много ты можешь им предложить. Может быть, тебе стоит несколько снизить планку своих требований?

– Вот как ты обо мне думаешь? Ты и правда решил избавиться от меня, сплавить кому попало?

– Саша, княжич Ирвин – не кто попало! – снова вставила свои пять копеек Кристина.

– В конце концов, доченька, это всего лишь помолвка, – добавил отец, – ты можешь ее потом расторгнуть, не доводя дело до свадьбы.

– Вот именно! – сказала мачеха. – Мы не можем отменить помолвку, которая уже завтра. Сама понимаешь, гости, прием, будет некрасиво в последний момент заявить, что помолвка отменяется. Давай все же объявим помолвку, а потом без особой шумихи ее расторгнем.

Эта мысль меня успокоила. И правда, помолвка – не свадьба. До свадьбы можно еще все переиграть. А покрасоваться в шикарном платье завтра перед всеми знакомыми с красавчиком-женихом будет только в радость. Все кумушки из соседних имений от зависти веера свои слопают. Так что хотя бы ради этого можно потерпеть это дурацкое представление. Но замуж за него я не пойду! Может, он и обаяшка с супер-улыбкой, но такое отношение к себе я терпеть не намерена!

Меня еще раз напоили чаем и позвали Глафиру, с которой отправили в мои покои отдыхать и приходить в себя перед завтрашней помолвкой. В покоях на столе меня уже ждал вкусный и плотный ужин. какао с любимыми плюшками, что окончательно примирило меня с текущей реальностью и вселило надежду на лучшее будущее. Глашка переодела меня ко сну и уложила в постель. Я лежала и размышляла, потихоньку погружаясь в сон. Иногда в моей памяти всплывала улыбка княжича и я мечтательно вздыхала, чувствуя, как тает и растекается мое сердце, словно шоколад на солнце, но потом я вспоминала его обидные слова и шоколад превращался в совершенно несъедобные ледяные осколки. Постепенно я погрузилась в сон.

Глава 4

Александра

– Саша, я люблю тебя! Прости меня, родная! – кричал Инвар.

– Ты обманул меня, никогда тебя не прощу! – гордо отвечала я ему.

– Саша, неужели я ничего не могу сделать для тебя, чтобы ты меня простила? Хочешь, я совершу подвиг, я пожертвую жизнью для тебя, я убью дракона, хочешь?

– Ну если только дракона… И пироженку хочу… нет, тортик. Два! Безе и чизкейк. И колбаски копченой!

– Я все сделаю для тебя, Саша! Саша! Саша!

Голос Инвара почему-то менялся и он зачем-то тряс меня за плечо.

– Саша, вставай! Саша! – звал Инвар голосом мачехи, продолжая трясти меня, как грушу.

– Мммм… – ответила я.

Что означало: “Зачем вы мешаете мне спать, коварная женщина?”

– Саша, вставай, тебе пора готовиться к приему!

– Ыыыы…

Перевожу: “Отстаньте от меня, нехорошие вы человеки, дайте мне спокойно умереть”.

– Саша. у нас всего пять часов до начала мероприятия! Впереди слишком много дел. Немедленно вставай!

– Ууууу…

Перевожу: “Никуда я не пойду, останусь навечно лежать под любимым одеялком”.

Вскоре до моего носа донеслись запахи свежесваренного кофе и сдобных булочек с корицей. Такой аргумент в пользу раннего (всего-то полдень еще) подъема сработал весьма эффективно и я все же выкарабкалась из-под одеяла. Потом я сделал открытие века. Еще через несколько минут я с трудом открыла второе веко и попыталась сфокусироваться на окружающем мире. Ну а дальше все понеслось. Пока я шустро поглощала булочки, которые отменно получались у нашей кухарки, служанки в четыре руки меня раздевали, распускали мои косы. Прямо с чашкой кофе меня запихнули в ванну с ароматными маслами, мое тело скребли, оттирали всякими скрабами, мои волосы мыли, смазывали чем-то, подравнивали и завивали. Короче, из меня делали конфетку. Сладкую и ароматную. Потом в меня влили еще чашку какого-то чая и начали делать одновременно в четыре руки маникюр и педикюр. И еще чашка чая (хорошо, хоть в туалет отпускали) и за мою прическу взялся приглашенный парикмахер. После очередной чашки чая я взвыла, что у меня уже в ушах булькает, но была уже в таком состоянии, что мне было все равно, что со мной творят. Только удивилась, что надели на меня не любимое алое платье, а скромное белое. Но Я даже не возмутилась этому факту, никакого желания спорить и кому-то что-то доказывать уже не было.

Меня повели в Большой зал, где у входа меня уже ждал папенька. Он взял меня под руку и по ковровой дорожке повел через весь зал. Наверное, было много гостей, но я не видела. Все вокруг превратилось в какие-то цветные пятна. Может быть, я переволновалась? Мысли стали медленные и текучие. А потом их вообще не стало. Я просто куда-то долго-долго шла через этот бесконечно длинный зал. Меня поставили куда-то напротив странного дядьки. Рядом стоял мой жених. Сама не знаю, как я поняла, что это он. Наверное, определила по тому, как подпрыгнуло мое сердце, стоило мне увидеть его, и как еще больше затуманились мои мозги. Кажется, я даже была за что-то на него в обиде, но уже не помнила, за что. Но я помнила, как он улыбался, а я зачарованно смотрела в омут этих глаз. Тем временем странный дядька что-то долго бубнил, но я никак не могла понять, что он говорит. Потом у меня что-то спросили. Наверное… Это я краешком сознания отметила, а сама стояла, молчала и глупо улыбалась.

– М-да… надеюсь, это не наследственное, – услышала я голос графа Пинского.

– Скажи “Да”! – громко шипела мачеха.

– Да, – сказала я, продолжая улыбаться.

Потом о чем-то спросили Инвара, он тоже что-то ответил. Смутно я услышала, как странный дядька говорит что-то типа “А теперь поцелуйтесь”. В голове мелькнула мысль, что целоваться мне нельзя, я же собираюсь расторгнуть помолвку и детей заводить мне пока не надо, но Инвар сказал, что не нужно лишних церемоний и ему пора. Куда и зачем пора, я не поняла. По дороге из зала он сказал мне, что им с дядей нужно ехать, они поедут верхом, чтобы заехать в соседнем городке к губернатору и обсудить с ним кое-какие дела, а я поеду завтра утром в карете и через пару дней мы встретимся в этом городе. Куда и зачем ехать, я не поняла, но и спрашивать не стала. В голове все еще был туман, вязкий и мутный, в котором, цепляясь за проходящих мимо ёжиков, застревали мысли, а язык просто отказывался шевелиться.

Также в тумане я возвращалась в свою комнату, где меня переодели и уложили в кровать. За окном было уже темно, так что я благополучно приняла к сведению тот факт, что уже пора спать, закрыла глаза и погрузилась в темноту.

Глава 5

Александра

– Саша, вставай! – противный голос мачехи буравчиком вонзался в мозг.

Господи, дежавю какое-то!

– Сколько времени? – пробурчала я.

– Уже пять утра! Тебе пора ехать!

– ЧТООО?

Я подскочила, но не потому, что боялась опоздать куда-то там ехать, а потому что меня до глубины души потряс и возмутил тот факт, что в пять утра… В ПЯТЬ, мать его, УТРА меня куда-то выдергивают. У них совсем совести нет. что ли? Или инстинкт самосохранения напрочь отбило? И почему пять – это утра, когда это еще совсем глухая ночь и надо еще спать и спать по крайней мере часов шесть?

Но никаких репрессий провернуть я не успела – меня снова взяли в оборот мачеха с двумя служанками. Я даже не очнулась толком , как меня опять переодевали уже в серое дорожное платье. Кофе с булочками употреблялся буквально на ходу, в процессе сборов. В углу комнаты сгрудились какие-то сундуки. Я спросила, что за сундуки, мне ответили, что это мои вещи. Когда они успели их собрать, я не поняла. А главное – я не поняла, зачем мне с собой брать так много вещей? Ведь я еду в гости к князю и княгине Вяземским, там я с ними пообщаюсь, расскажу про коварный замысел их сына, мы тихо-мирно расторгнем помолвку и все, я поеду обратно. Мыслительная деятельность не запускалась ни в какую даже после чашки крепчайшего кофе.

Меня одели, собрали и вывели во двор. Там уже стояли запряженная двумя лошадьми карета, и, также запряженная двумя лошадьми, повозка, в которую как раз грузили мои сундуки. Все мои украшения Глаша собрала в отдельную сумочку, сказав, что по дороге ими лучше не светить. Тем более, что ночевать нам придется в каком-нибудь придорожном постоялом дворе. На мне остался лишь скромный серебряный кулон в виде сердечка, оставшийся мне от мамы. Я носила его, не снимая, сколько себя помню.

Провожать меня вышли только мачеха, которая контролировала мой отъезд, и пожилая кухарка Мария. Ее, похоже, подняли еще раньше меня, чтобы приготовить мне завтрак и собрать еду в дорогу. Папенька и сестра, видимо, еще почивали. Ну да и ладно, я ж не надолго, чего там прощаться. И соскучиться-то не успеют. В карету со мной села Глаша. Слава богу, хоть не одна еду!

К нашему кортежу присоединились три всадника в дорожной одежде. Глаша пояснила, что это охрана, оставленная нам для сопровождения княжичем Инваром. Я обнялась с мягкой и пахнущей свежей сдобой Марией, которая перекрестила меня на дорожку и пожелала доброго пути. Махнула рукой мачехе, у которой на лице написано было что-то вроде облегчения, что я, наконец, сваливаю от них подальше. Ничего, я скоро вернусь, пусть особо не расслабляется.

Мы тронулись в путь. Я удобно устроилась на диванчике в карете, прислонившись к стене, и задремала.

Ближе к полудню сон, наконец, начал отпускать меня и в голове начало проясняться. Я смотрела в окно на меняющийся пейзаж и думала. Все, что произошло вчера, показалось мне странным, весь день я была, как в тумане, не понимала, что происходит, шла, куда вели, делала, что велели. Это все странный мачехин чаёк, сделала я вывод. Явно меня чем-то убойным накачала, змея подколодная! Не просто успокоительным, а чем-то, подавляющим волю и превращающего меня в зомби. Я читала в каком-то романе про этих мертвяков без души и собственного разума, полностью подчиняющихся поднявшему их некроманту. Вот и мне вчера было абсолютно все равно, что происходит. Может быть, папенька с Кристиной боялись, что я скандал при гостях устрою? Или откажусь от помолвки? Ну я ж не совсем неразумное дитя, такое при посторонних людях устраивать! Вот сейчас приеду, поговорю с Вяземскими и мы вместе придумаем, как решить нашу маленькую проблему с наименьшей шумихой.

Я перекусила сложенными мне в дорогу доброй Марией котлетками с мягким белым хлебом с хрустящей корочкой, выпила еще не совсем согревшегося при летней температуре компота из бутылки, которую только перед нашим отъездом достали из погреба.

Глаша, увидев, что я проснулась, начала трещать без умолку, видимо, пытаясь меня развлечь. Но мне в данный момент не нужно было такое развлечение и я сделала вид, что опять сплю. А сама думала. О том, насколько подлым может оказаться нутро, спрятанное за приятной внешностью и обаятельной улыбкой. О том, что ждет меня в будущем и не будет ли следующий жених таким же бесчувственным и жестоким. В этот момент я особенно остро осознавала, насколько я завишу от того, кто возьмет меня замуж, от его семьи и окружения. Я прекрасно понимала, что мужа мне будет выбирать отец. Хотя нет, скорее даже мачеха. Я вообще ничего не решаю. Могу, конечно, устроить скандал и закатить истерику, но кто может гарантировать, что меня опять не накачают каким-нибудь особенным чаем? И что-то мне подсказывало, что выбор будет сделан не в пользу доброго и заботливого человека, а в пользу того, кто больше предложит папеньке. Денег, влияния, связей. А я – всего лишь товар, для которого подбирают наилучшего покупателя. Сейчас, когда мои мозги начали слегка очищаться от вчерашнего дурмана, я начала очень сомневаться в том, что мне позволят расторгнуть помолвку.

Но что в этой ситуации я могу сделать? Будучи в полной зависимости от родни, я даже сбежать не могу. То есть, сбежать-то могу, но где и как я буду жить, на что? У меня нет своих денег, а тех немногих украшений, что у меня есть, хватит не надолго. Я ничего толком не умею, у меня нет друзей и родных, к которым я могла бы сбежать. Кстати, и украшения продать так, чтобы не обманули, скорее всего не смогу. В-общем, единственная надежда на то, что князь будет на моей стороне и поможет мне с расторжением этой дурацкой помолвки.

Я сидела и размышляла о грядущем дне и дно то виделось мне весьма глубоким, глубже некуда. Я чувствовала себя одинокой и несчастной. И даже заточение в Северном замке уже казалось не столь страшным.

Пока я была погружена в свои невеселые думы, Глаша, которую, похоже, укачало мерное покачивание кареты, уснула, а я смотрела в окно, наблюдая, как поля сменяются лесом, а лес – скалистой местностью. Вот мы уже ехали вдоль берега моря, по дороге, которая шла в некотором отдалении от береговой линии. Вдоль дороги росли довольно редкие кустарники, а дальше шел каменистый склон, уходящий к морю. Небольшая желтая полоска песчаного пляжа отделяла камни склона от морских волн. Солнце клонилось к закату, постепенно погружаясь за линию горизонта. Залюбовавшись на эту картину, я даже не сразу поняла, что мы уже не едем, а стоим вдоль дороги. Я высунула свой нос в окно кареты: к охране впереди нашего кортежа подъехали какие-то всадники и о чем-то разговаривали. Я же почувствовала большое желание сходить в ближайшие кустики, открыла дверцу кареты и начала спускаться по ступенькам.

– Куда? – рявкнул мой кучер.

– Мне надо, я быстро! – жалобно проскулила я.

– А служанка? Возьмите ее с собой!

– Она спит. Я недалеко, только до ближайших кустиков и обратно. Далеко отходить не буду, честно-честно. Да тут и уйти-то некуда, вы ж без меня не уедете, подождете, если что, пару минут?

– Ну ладно, давайте только туда и обратно! – буркнул кучер.

Я добежала до ближайших достаточно густых кустов, сделала все, что планировала и пошла обратно к карете. И тут яркая вспышка буквально ослепила меня, потом раздался грохот и карета взорвалась, разлетаясь на части. Вокруг послышались крики, дикое ржание лошадей. Но это я слышала уже в каком-то заторможенном состоянии. Я смотрела, как рама окна кареты при взрыве отрывается от кареты и ее угол летит прямо мне в голову. Внезапная боль в височной области и меня отшвыривает куда-то в сторону, я отлетела на склон и покатилась по склону вниз, прямо по камням. Было невыносимо больно. Наверное, я кричала. Но мой крик потонул в шуме нового взрыва. Я катилась вниз, пересчитывая ребрами и прочими частями тела все камни на склоне. Потом я потеряла сознание.

Глава 6

Александра

Когда я очнулась, болело примерно все. И именно это дало мне понять, что я пришла в сознание. Сомнения в этом были, потому что было совсем темно и очень тихо. Но когда ты в беспамятстве, ведь не бывает так больно? И если больно, значит, я еще не умерла. Просто ушиб всей Саши. Я чувствовала острые камни, на которых я лежу, ощутимо впивающиеся в мое тело, и от этого было еще больнее. С огромным трудом я смогла перекатиться на живот. Стало чуть полегче. Но все равно больно. Встать даже на четвереньки мне не удалось. А вы пытались встать на четвереньки, лежа на неровных и острых камнях? А если при этом на вас висит груз килограммов в сто? Несмотря на то, что груз этот был равномерно распределен по всему моему телу в виде жировой прослойки, это было очень больно и трудно.

Я прислушалась и все-таки услышала далекий шум. Это был шум моря. Насколько это возможно было в моем состоянии, я порадовалась тому, что хоть какой-то дополнительный канал связи с реальностью появился. Я вытянула руки и, подтягиваясь на камнях, ломая ногти, поползла. Я старалась ползти на шум в сторону моря. Это было очень трудно, все же я – не пушинка. И очень больно. Острые края камней раздирали мое не слишком плотное дорожное, но летнее платье, оставляя царапины и раны по всему телу. Но что-то мне подсказывало, что надо двигаться к морю, что где-то там должно быть спасение. Воздух явно стал прохладнее, видимо, наступила ночь. Какое-никакое, но движение позволяло мне не очень мёрзнуть. Несколько раз я делала передышки и, кажется, даже иногда отключалась, теряя сознание. Но потом приходила в себя и снова ползла. К морю. К волнам. Наконец, я почувствовала руками впереди песок. Это придало мне энергии и из последних сил я сделала еще один рывок, вползая на песчаную полосу. Прохладный песок под моим телом принес мне небольшое облегчение, хотя по-прежнему болело все тело и особенно болела голова. Но острые камни уже не впивались в израненные бока. И я снова отключилась.

Когда я очнулась в следующий раз, было по-прежнему темно. Но воздух был явно теплее. Как будто наступило утро и начало пригревать солнышко, которое я не видела, но чувствовала. Где-то вдали я услышала голоса. Мужские, отметила я про себя остатками сознания.

– Ой, глянь, труп лежит! – воскликнул один голос.

– И правда, баба! – ответил ему другой, явно принадлежащий мужчине постарше.

– Избитая вся. Насильничали?

– Да не похоже, одёжа, хоть и драная, но на месте.

Голоса приближались. Я попыталась хотя бы повернуться к ним, но голова была наполнена чем-то очень тяжелым, просто неподъемным. Тем не менее, они, похоже, заметили движение.

– Смотри-ка, шевелится! Неужто живая?

– И то верно, – ответил старший, – девонька, что с тобой случилось?

– Как тебя зовут? – задал младший вопрос, который почему-то показался ему важным.

– Алекссссаааа… – с трудом прохрипела я.

– Оса? – удивился старший, – Странное имя.

А я опять отключилась

А потом я лежала на облаках и плыла по небу. “Наверное, я умерла и теперь на небесах”, – подумала я. Только почему-то было по-прежнему темно. Наверное, на небе пока ночь. А еще, если я на небе, то, наверное, встречу, наконец, маму. И это хорошо, что я на небе, значит, я не так уж много плохого сделала, раз меня не отправили в ад. И с этой мыслью я опять потеряла сознание.

Глава 7

Оса

Я снова очнулась и снова в темноте. Я лежала уже не на камнях и даже не на песке. Чувствовалось, что подо мной находится что-то вроде довольно жесткого матраса. Но кровать подо мной слегка покачивалась. Рядом негромко разговаривали мужчина, по голосу которого мне сложно было определить его возраст и женщина, явно уже весьма немолодая. Смысла разговора я не улавливала, выхватила только фразу, оброненную мужчиной: “Организм молодой, может и очухается. Лишь бы после такого удара по голове в своем уме осталась”. Я отстраненно подумала о том, в чьём же тогда уме я буду, и с этой мыслью опять отключилась.

Когда я проснулась в следующий раз, рядом уже было тихо, никто не разговаривал. В пересохшем рту была пустыня. Откуда-то я знала, что пустыня – это место, где много песка и очень сухо, совсем нет воды. Я слабо прохрипела: “Пить!”. Не особо надеялась, что кто-нибудь откликнется, но услышала старушечий голос:

– Очнулась, болезная! Сейчас-сейчас, подожди маненько, напою тебя.

Вскоре к моему рту прикоснулся край чашки и в рот полилась благословенная жидкость. Это был какой-то травяной настой, довольно противный и горький, но мне было все равно, потому что самое главное – он был жидкий!

Слегка утолив жажду, я почувствовала себя лучше. Хотя вокруг по-прежнему была кромешная тьма.

– Где я? – хрипло спросила старуху.

На самом деле меня больше интересовал другой вопрос: “Кто я?”. Я силилась понять и вспомнить, что произошло со мной, но не помнила ничего, даже своего имени.

– На корабле, – ответила старушка, – Шхуна “Святой Николай” называемся. Тебя Бориска с Силычем нашли. Отправились, значится, на берег, облепихи, да зелени какой набрать. В тех местах уж дюже знатные кусты с ягодой растут. А места безлюдные, не собирают их толком. А у нас тут ребятки часто болеть начали, ну фельшер наш, Палыч, и велел, мол, этих, ви-та-ми-нов надо. Вот они с утреца-то и отправились за витаминами теми на берег. Выходят, а там ты лежишь. Думали все, совсем сдох… богу душу отдала. Ан нет, вроде очухалась. Ну там-то неясно было, очухаешься ли. Ребятки-то и взяли тебя к нам на корабль, ибо не по-божески это – еще живого человека вот так бросать на верную смерть. Там поблизости ведь даже деревеньки захудалой нет, куда тебя определить можно было бы. Пришлось с собой взять. А тут и Палыч тобой занялся. Говорит, повезло тебе, что в теле, не худоба какая – переломов нет, только ушибы всякие. Как это он говорил? А, “подкожный жир защитил”, вот! Только на голове рана серьезная. Кто ж тебя так, несчастную?

Я с трудом подняла руку и ощупала голову: она была плотно перевязана какими-то тряпками. Снова попыталась открыть глаза. Они не открывались. Ощупала лицо и зашипела от боли: похоже, там сплошной синяк, прикасаться больно. Веки тоже отекли так, что глаза не открывались.

– А меня Агата зовут, – продолжала словоохотливая старушка, – я жена кока на этом корабле. Вот муженек-то мой в этот рейс с собой взял подработать слегка. Где на кухне помочь, вернее этом… кам-бу-зе, где зашить чего, где фельшеру нашему подсобить. Ну а как тебя, значит, принесли, так меня к тебе сиделкой и приставили. Фельшер наш еще заходит иногда, проверяет, как ты. Да только ты в себя все никак не приходила.

– И сколько я была без сознания? – спросила я.

– Да почитай дня два уже лежишь. На-ка, выпей еще отвару полезного. Палыч велел напоить, как очнешься. Сказал, спать с него будешь. а сон – лучший лекарь, значит.

К моим губам опять поднесли чашку с отваром. Затем Агата помогла мне сходить в туалет и снова уложила в постель. Вставать и идти было не то, чтобы больно. Было просто невыносимо и адски больно ступать на ноги, которые едва не подкашивались. Голова болела и кружилась и каждый шаг давался с огромным трудом. Но Агата, даром, что по голосу казалась совсем старой, по ощущениям оказалась бабулей довольно крепкой и сильной. Видимо, на корабль других и не берут. Поход в соседнюю комнатку задумчивости так меня вымотал, что, едва моя голова снова коснулась подушки, я погрузилась в сон.

Когда я очнулась в следующий раз, Агата уже была рядом. Она сразу заметила, что я проснулась, подошла ко мне, напоила отваром из кружки, сводила в туалет и ненадолго вышла, сказав, что пора меня накормить. Вскоре она вернулась, приподняла мне подушки так, чтобы я приняла полусидячее положение и поднесла к моему рту ложку с чем-то приятно горячим. Я надеялась на какую-нибудь сытную пищу, то тут я жестоко обманулась: во рту оказался бульон, судя по вкусу – куриный, чуть подсоленный. Впрочем, и эта еда мне показалась очень вкусной. Я так давно ничего не ела! Интересно, как давно? Не меньше двух дней, точно. Выхлебав весь положенный мне бульон, я устало откинулась на подушки. Этот процесс отнял все мои силы.

Глаза по-прежнему не открывались и пришлось делать все вслепую, на ощупь, с помощью пожилой женщины.

– Так как же ты оказалась не берегу-то, детка? – решила начать допрос Агата, – И кто тебя так избил?

– Не помню, – честно ответила я, – вообще ничего не помню. Даже имени своего не помню.

– Да ты что?! – удивилась она.

А потом рассказала, что когда Бориска с Силычем нашли меня на берегу, я успела назвать им свое имя, прежде чем потеряла сознание.

– Ты сказала, что зовут тебя – Оса, – уточнила Агата.

– Странное имя, – пробурчала я, прислушиваясь к своим ощущениям. Не чувствовала я это имя своим. Но все равно ничего не помню, так что какая разница. – А вещи какие-то со мной были, может по ним понять что-то можно?

– На тебе только платье было. Скромное, но из хорошей ткани. Подрано и грязное было настолько, что пришлось выбросить, как и все нижнее белье. Обувку свою ты, похоже, где-то там потеряла. Одела тебя пока в свою сорочку. Ты не подумай, она чистая, стираная.

Я ощупала себя: и правда, на мне была сорочка почти до пят с длинным рукавом. Похоже, Агата была несколько выше меня.

– Волосы у тебя были длинные – состричь пришлось. Колтун тот вычесать было невозможно – спутались совсем, репейника на него нацеплялось. Да и рану на голове обрабатывать так оно проще-то.

Голову я ощупывала, но под повязкой размер катастрофы был незаметен.

– Еще кулон у тебя на груди серебряный, его я не трогала.

– Может, ищет меня кто, – с надеждой сказала я, нащупывая кулон.

– Может и ищет. Только как понять. Вряд ли тебя сейчас и узнать-то смогли бы. Это хорошо, что ты сейчас не можешь видеть себя. Лицо-то все в синяках, отеках.

Я в красках представила это зрелище и нервно сглотнула.

– И что вы со мной теперь делать будете? – жалобно пропищала я, не узнавая своего голоса.

– Через пару дней у нас стоянка в Приморске. Городок небольшой, но там есть больница для неимущих. На лекаря поприличней-то у тебя денег нет, да и у нас тоже. А там тебя подлатают, опять же полицию вызовем, может в розыск тебя уже объявили, да отыщутся родные твои. Все образуется, девонька, не переживай!

Не сказать, чтобы я особо была уверена в том, что легко и быстро получится со всем разобраться, но так хотелось верить в лучшее, что я слегка успокоилась, расслабилась и снова задремала.

Так и подремывала я, не ощущая течения времени. Агата ушла по каким-то своим делам, только время от времени заглядывала в каюту, проверить, как я себя чувствую, не нужно ли чего. Она кормила меня бульоном, поила все тем же противным отваром. Иногда заходил Фельдшер Палыч, обрабатывал рану, менял повязку на голове, смазывал мои синяки и ссадины какой-то вонючей мазью. В такой полудреме и прошли два дня пути до Приморска.

На третий день в выделенную мне махонькую каюту снова вошла Агата и сказала, что мы прибываем в порт и надо бы мне собираться в дорогу. Я не совсем поняла, что именно я могу собрать, но женщина начала переодевать меня сперва в чистую нижнюю сорочку, потом надела сверху какую-то рубаху и длинную юбку. Видимо, поделилась своей одеждой. Потом натянула мне на ноги какие-то старые растоптанные ботинки. Они были мне слегка велики, Агата сказала, что это ботинки юнги, из которых он давно вырос. Хорошо, что не выбросил, пригодились вот.

Немного погодя в каюту зашли двое матросов, меня подхватили с двух сторон подмышки и практически вынесли куда-то наверх. Я пыталась переставлять ноги, но они все равно меня не держали.

Порт шумел. Я не видела, что происходит вокруг, но хорошо слышала звуки активной деятельности. Зычным голосом боцман командовал погрузкой, перемежая свои команды отборным матом. Видимо, грузчики не все делали как надо. Кричали чайки. Вдали лаяла собака. Негромко переговаривались матросы. И фоном всю эту какофонию сопровождал шум моря.

Меня куда-то вывели… практически вынесли и через какое-то время усадили, а вернее даже – уложили, судя по ощущениям в телегу. Ехали мы не очень долго, потом остановились, послышался голос возчика: “Вот она, лечебница-то для бедных”. Матросы поблагодарили (видимо, не только словами, но и в позвякивающем денежном эквиваленте), снова подхватили меня и понесли в больницу.

Глава 8

Оса

Пять утра. Загремело пустое ведро и открылась дверь подсобки, где я спала.

– Оська, подъем!

Это санитарка Нина Кузьминична. В больнице, где я нахожусь вот уже больше трех месяцев, активная жизнь начинается в семь утра. В это время медсестры начинают бегать по палатам, измерять температуру, давление, сахар в крови, делать уколы и прочее. Поэтому Нина Кузьминична приходит в пять утра (благо, живет рядом с больницей) и начинает мыть коридоры, кабинеты, столовую и прочие помещения, где в это время пока никого нет. Заодно будит меня.

Я выползаю из-под тонкого казенного одеяла, на ощупь нахожу свои тапочки, халат на стоящем рядом колченогом стуле и иду умываться. Затем иду помогать Кузьминичне. В мои обязанности входит носить и менять воду в ведре, отжимать тряпку и прочие незамысловатые работы, на которые я худо-бедно годна.

Три месяца назад, когда меня привезли в больницу, как ее тут называют, “для бедных”, лекари меня слегка подлатали. Залечили многочисленные ушибы и ссадины, рану на голове. Отечность спала и я, наконец, смогла открыть глаза. Да вот беда, все равно ничего не увидела. Зрение пропало совсем. И память так и не вернулась. Главврач Семен Степанович только охал и руками разводил: результат какого-то магического воздействия. И лечится такое только магами-целителями, специализирующимися на проблемах головы. Да только стоит это лечение целое состояние, а у меня и грошика-то нет. Из всего имущества на мне оказался единственный серебряный кулон в виде сердечка на груди. Много с него не получишь, даже если попытаться продать Впрочем, и целители-то такие только в столице есть, в маленьком городке в далекой провинции нашей страны им делать нечего.

Так и получилось, что хоть меня и подлечили, а идти мне некуда. Семен Степанович – добрая душа, не поднялась у него рука выгнать меня на улицу, где уже вовсю резвилась осень, поливая окрестности мелким, моросящим, но холодным дождем. У меня и одежды-то – набор в виде рубахи и юбки, выданный Агатой, да некогда белый, посеревший от времени, застиранный халат, выданный в больнице. Работать я, незрячая, нигде не могу. И не умею-то толком ничего. Вот и привлекают меня к нехитрым обязанностям: принести воды (благо, освоилась уже в больнице, могу на ощупь передвигаться по ней довольно уверенно), помочь сестричкам из большой упаковки ваты тампонов для обработки ран наделать или выстиранные бинты сматывать. Больница-то бедная, так что использованные бинты из плотной ткани тут не выбрасывают, а аккуратно снимают и в стирку отправляют.

Приходили ко мне и из полиции. Видимо, по просьбе все того же Степаныча. Расспрашивали, пытались хоть что-то из меня вытянуть, откуда я взялась, да что со мной случилось. Только ничего я сказать не могла. Даже места, где меня нашли, не знаю. А “Святой Николай” всего-то пару дней в Приморске стоял, с якоря давно снялся, рассказать про это место было некому. Когда основные отеки и синяки с моего лица сошли и стало оно хоть как-то походить на человеческое, сделали мой портрет и вроде как обещали объявление в газету дать. Даже и не знаю, дали ли. Я ж газет не читаю, а дергать всех вокруг и расспрашивать – неудобно. В отличие от меня, все делом заняты.

– Иди уже, помощница! – говорит мне старшая медсестра, к которой я пришла за очередным заданием. – Нет для тебя ничего.

– Тогда я пока к Ванечке? – радуюсь я.

– Иди к своему Ванечке. Совсем только не зацелуй – избалуешь! – ворчит она, но мне в ее голосе слышится улыбка.

Улыбаюсь в ответ и быстрым шагом направляюсь к Ванечке. Его палата расположена в дальнем конце коридора, куда я и топаю, уже довольно шустро обходя всякие препятствия. Хотя, подозреваю, что целый ряд живых препятствий сами отодвигаются в сторонку, чтобы я в них не врезалась.

Захожу в палату к Ванечке и слышу радостное:

– Осяяяаа!

Мои колени крепко обнимают, весело вереща:

– Плисла, уляаа!

Присаживаюсь на корточки, обнимаю Ванечку и нежно целую в пухлую щечку. Ну разве можно такого сладкого не тискать?

Ванечке три года. Его спасли во время пожара, в котором погибли его родители. Отец успел вынести мальчика из горящего дома, вернулся за матерью, тогда и рухнула вовсю уже разгоревшаяся крыша, похоронив под собой и мать, и отца ребенка. Родных в Приморске у Вани не оказалось, но в приют его Степаныч пока не отдал. Настоял на том, чтобы полиция отыскала родню мальчика, пока тому в нашей больнице залечивали небольшие ожоги. И ведь сыскалась какая-то там тетка. Но ехать ей далеко, телеграфировала, что приедет через несколько дней. Степаныч по своим каналам выяснил, что тетка та, хоть и бездетная вдова, но в целом добрый человек, да и Ванечку к себе забрать не против. И слава богу! Ждем ее теперь со дня на день.

Ванечку поселили отдельно в маленькой палате в конце коридора. За ним по очереди присматривали медсестры, сиделки и даже Степаныч иногда забирал его в свой кабинет, когда некому было с ним посидеть. Я забегала к Ванечке в свободное время, хотя не всегда моя помощь была актуальна. Конечно, покормить, переодеть – это было не ко мне. А вот поиграть, поговорить – тут мы нашли друг друга: два одиноких и по сути никому не нужных человечка. Впрочем, Ванечка был уже нужен, просто тетя еще не приехала.

Мы поиграли с Ванечкой в прятки. Конечно, он прятался, а я искала. Долго искала. Шла совсем не в ту сторону, в которой за шторкой у окна слышалось громкое сопение и тихое хихиканье. Шарила под кроватью, за тумбочкой, открывала дверцы шкафа. И только когда малыш нетерпеливо начал возиться в своем зашторье, наконец, его “нашла”. С радостным визгом Ванечка выскочил и запрыгал вокруг меня. Потом я водила по его ладошке, приговаривая “Сорока-сорока”. Откуда я знала эту игру для самых маленьких – я не помню. Так же. как не помню. откуда помню колыбельную, которую пела ребенку, когда он явно устал и угомонился, уютно устроившись на кровати. Когда же маленькая ладошка, крепко сжимавшая мою руку, расслабилась и отпустила меня, прекратила пение – уснул. Аккуратно на ощупь получше укрыла малыша и пошла на кухню – за обедом.

Первое время мне было очень страшно самостоятельно ходить по больнице. Когда вдруг перестаешь видеть окружающее, вдруг понимаешь, что глазами ты не только ориентировался в пространстве и воспринимал зрительные образы, ты буквально держался взглядом за находящиеся вокруг предметы. Мы выхватываем точки, за которые держимся глазами, как за соломинку. И когда вдруг слепнешь, то теряешь опору. Ведь и вестибулярный аппарат связан со зрением. И тут вдруг понимаешь, что возможность видеть этот мир – это гораздо больше, чем ты мог себе представить. Это контроль происходящего, твоего положения в этом мире, это твоя уверенность, опора. Как ноги, которые удерживают твое тело порой даже на небольшой поверхности. Как руки, которые держат тебя за стену или перила лестницы. И когда вдруг исчезает этот канал восприятия. ты чувствуешь себя сферическим конем в вакууме – я не вижу, кто я. я не вижу, где я, я болтаюсь где-то в пространстве и все время боюсь упасть, хотя даже не вижу, куда падать. Я боюсь на что-то наткнуться, споткнуться, упасть. Мир вдруг оказывается гораздо опаснее и страшнее. Пугают даже внезапные пороги или ступеньки лестниц, когда ты в любой момент можешь не почувствовать тот самый край и, потеряв опору, полететь куда-то вниз, больно пересчитывая ступени многострадальной тушкой. Откуда-то я помню, что падать, разбиваясь обо что-то твердое и неровное – это очень-очень больно.

Наверное, если ты уже много лет живешь без этого канала восприятия действительности, такого чувства потерянности не возникает. Но у меня, похоже, раньше все было хорошо с глазами, потому что паника, настигающая меня каждый раз, когда я теряла опору в виде стены, за которую держалась, перил или руки какой-нибудь доброй сестры милосердия, явно указывала на то, что это – непривычное для меня состояние. И тем больнее становится одиночество, когда ты понимаешь, что по большому счету никому не нужен и опереться тебе не на кого. Когда теряешься в лабиринте многочисленных коридоров и кажется, что ты осталась тут навсегда – бродить в этом неизвестном тебе мире, натыкаясь на стены, на предметы, спотыкаясь о пороги или оставленные на полу ведра с водой. А иногда даже кажется, что ты зависла одна в огромной пустой вселенной и болтаешься где-то среди звезд и за много-много тысяч световых лет вокруг – только темная пустота, в которой болтается маленькая песчинка в виде тебя. Только не спрашивайте меня, откуда я знаю, что такое – световой год. Просто знаю. Откуда-то.

Впрочем, когда такие ощущения и мысли вдруг возникали в моей ушибленной голове, я старалась не позволять им овладевать мной. На самом деле мне грех было жаловаться: люди по большей части были добры ко мне. Медсестры помогали там, где я не справлялась сама, особенно первое время, пока я изучала окружающую меня действительность, училась на ощупь есть, мыться, одеваться и передвигаться по больнице. Даже больные в коридорах, если видели, что иду не в ту сторону или есть риск натолкнуться на что-нибудь, брали меня под руку и отводили туда, куда мне надо было. Никто надо мной не смеялся, не издевался. Просто у всех были свои дела, свои заботы. Больные помогали скорее от скуки, а персоналу больницы просто некогда было заниматься еще и мной.

Я дошла до кухни и встала в проеме двери. Дальше проходить сама я не рисковала – слишком много опасного ждало меня в этом помещении. Кастрюли с кипящим супом, например. Тут повсюду были какие-то столы, плиты, шкафы и идти, держась за них было опасно – можно было ненароком свернуть со стола подготовленный тазик с нарезанным хлебом или просто врезаться и без того не очень здоровой головой в угол навесного шкафчика с посудой. Поэтому обычно я вставала у двери и ждала, когда освободится кто-нибудь из работниц и поможет мне. Одна из поварих, тетушка Анна, заметила мое появление.

– Привет, Осинка! Голодная? Седись за столик, он свободен. Сейчас принесу тебе поесть.

Я осторожно прошла к маленькому столику недалеко от двери и села на табуретку. Повариха принесла мне тарелку супа, кусок хлеба и кружку с компотом. Еда в больнице была простая, но кормили три раза в день, так что голодать мне не приходилось. Хотя, судя по тому, как мне голодно было первое время, когда шоковое состояние прошло и я, наконец, смогла нормально питаться, привыкла я к совсем другому. Мне все время хотелось чего-нибудь вкусненького. Но чего – я не помнила.

Глава 9

Матушка Прасковья

Настоятельница женского монастыря, расположенного недалеко от Приморска, матушка Прасковья посещала муниципальную больницу имени Святой Марии, которую в народе также называли больницей для бедных, достаточно часто. Многие послушницы из ее монастыря проходили там служение в качестве сестер милосердия, санитарок и прочих подсобных работниц. Да и сама матушка приезжала туда не только для того, чтобы проконтролировать работу своих подопечных, но и для того, чтобы выполнить свой долг. Она беседовала с больными (в основном, с женщинами), кого-то наставляла на путь истинный, кого-то утешала, кому=то помогала принять скорую смерть и достойно пройти свой последний путь. Иногда она возвращалась в монастырь с новой послушницей.

Разные женщины попадали в эту больницу. Порой это были забитые и несчастные жертвы домашнего насилия, либо оставшиеся без родственников и крова беспомощные старушки, или же выгнанные из дома девчонки, имеющие несчастье так или иначе опорочить свою семью связью не с тем мужчиной. Нередко встречались беременные жертвы изнасилований со сломанной психикой. Когда им некуда было идти, когда единственным выходом они видели петлю на шею, матушка Прасковья помогала им добрым словом, участием, советом, а то и конкретной помощью: например, с поиском работы по силам, недорогого жилья. Те, кто готов был принять правила и условия монастыря, становились новыми послушницами. Иногда уход от светской жизни в монашество помогал женщине найти новый смысл в этой жизни. Впрочем, и общения с родственниками несчастных матушка не гнушалась. Она могла поговорить с родителями выгнанной из дома девицы, помочь им принять правильное решение, в результате которого семья приходила к примирению и воссоединению.

Что касается новых послушниц, то у матушки не было цели запереть их в монастыре навечно. Иногда, придя в себя, переосмыслив свою жизнь и успокоившись, женщина находила в себе силы начать новую жизнь, либо изменить старую. Те же, кто находил свое призвание в служении Богу и бескорыстной помощи людям, продолжали жить и работать в монастыре и в подшефных организациях – больницах, приютах, домах милосердия.

Конечно, монастырь – не дом отдыха и не курорт. Все, проживающие тут, работали по мере своих сил и возможностей. Для всех находилось полезное дело. Даже немощные старушки могли выполнять что-то посильное для них – например, вязать носки для сирот, чистить овощи на кухне. Быть мягкосердечной и слишком доброй настоятельница себе позволить не могла – своих подопечных и подчиненных она держала в строгости и требовала дисциплины. Не готова работать и помогать по мере своих сил – отправляйся обратно на улицу. Не умеешь ничего – получи в качестве шефства помощь других послушниц и монахинь. В-общем, не можешь – научим, не хочешь – заставим. Но многих устраивала и такая диктатура, поскольку они с радостью складывали ответственность за свою жизнь на плечи монахинь. Ведь так удобно, когда решения принимают за тебя, когда тебе устанавливают рамки и правила и твоя задача – всего лишь следовать всем этим правилам. А свобода… не всем она нужна. Многие наелись этой свободы до такой степени, что и жизнь не мила стала. Размеренный образ монастырской жизни с минимумом страстей и соблазнов мог дать иллюзию счастья. Счастья не думать о завтрашнем дне. Впрочем, как было уже сказано ранее, жаждущих свободы никто не держал. Но и поддержки от монастыря тогда ждать не стоило.

Матушка Прасковья прошла в кабинет главного врача. Ей нужно было обсудить с ним работу своих послушниц, выслушать рассказ Семена Степаныча про нужды больницы, разработать план дальнейшей помощи. Нужно подумать, к кому из благотворителей и меценатов обратиться за материалами для ремонта, у кого попросить материальную помощь на медицинские материалы, а кто может привезти овощи, крупы для питания больных. Муниципалитет выделял какие-то деньги больнице, но их едва хватало на самое необходимое, да на небольшую зарплату для сотрудников. Помощь была нужна всегда и матушка активно участвовала в ее обеспечении по мере своих сил, возможностей и связей. Она много контактировала с богатыми аристократками, женами и дочерьми купцов, зажиточных мещан, среди которых появилась хорошая традиция проводить благотворительные балы, аукционы, доход от которых частично шел на содержание данной больницы, а также приюта, организацию бесплатных обедов для голодающих и другой помощи неимущим. А матушка Прасковья содействовала тому, чтобы направить эту помощь в нужное русло.

Поэтому матушка настоятельница была достаточно частым гостем в больнице для бедных.Помимо прочего, настоятельнице просто приятно было пообщаться с хорошим и умным человеком, которым являлся главврач больницы.

Семен Степаныч сидел в своем кабинете, уткнувшись в счета. Под глазами залегли тени, усталость и хронический недосып в его возрасте очень плохо сказывались на внешнем виде. Увидев вошедшую в его кабинет матушку, он обрадовался, предложил ей сесть в удобное кресло для дорогих гостей (для неприятных был отдельный стул) и попросил пробегающую мимо медсестру Лилечку принести чаю.

Расположившись за столом с незамысловатыми больничными кружками с чаем, они повели неспешную беседу. Обсудили нужды больницы, обговорили, какие послушницы останутся работать в больнице медсестрами и санитарками, а каким придется вернуться в монастырь и заняться другой работой – эта им не подходит. А потом Степаныч рассказал настоятельнице про недавнюю пациентку больницы, которую они вынуждены были приютить и после выздоровления.

– Ее привезли в отвратительном состоянии. Лицо было – сплошной синяк, да опухоль. Руки-ноги, все тело в синяках, да ранах. А главное – сильная рана на голове. Причем, явно было магическое воздействие. У нас неплохие врачи, хоть и приходится им работать порой без выходных, да и зарплатой особо порадовать не могу. Итак выбиваю премиальные по мере своих возможностей. Они сделали все, что могли, но зрение к ней пока так и не вернулось, как и память. Она старается помогать по мере сил, но у нее мало что получается. Хотя вроде как грамотная, письмо вспомнила. Но даже за бумаги я ее посадить не могу, писать-то может, а вот читать – нет. Но вот, что интересно… – Степаныч задумчиво потер переносицу, – Есть в ней кое-что необычное. Была у нас пара интересных случаев с ней.

Матушка заинтересованно наклонилась в сторону собеседника. Ей очень интересны были необычные случаи, она, можно сказать, коллекционировала их.

– Привезли к нам как-то роженицу, которая никак родить не могла. Мучается уже почти сутки, для ребенка это очень опасно. И вот подходит к ней эта Оса, прикасается к ее животу, аж обалдели все от такой наглости. А главное – почувствовала же, куда подходить, хоть не видит совсем. И вот прикасается к животу и говорит: там. говорит, двое малышей, вместе пытаются выйти, вот и мешают друг другу. Не то чтобы мы поверили, но все одно – дело к кесареву. На каталку роженицу и в операционную. И что вы думаете? И правда ведь двойня оказалась! Еще и пуповиной обмотались, вот и не могли никак родиться.

– Как же она узнала-то? – удивилась Прасковья.

– Спрашивали. Сама не знает. Просто, говорит, увидела. Как увидела – непонятно. Другой же случай был на днях. Привезли у нас ребенка лет пяти. Плачет, живот болит. Ну пока мы пытались понять, что болит, да почему, подходит к нему Оса, смотрит так и говорит, мол. железный болтик малыш проглотил. Вот тут он сейчас. И тыкает в область кишечника. Давай мы выпытывать у малыша, что да как. И правда, сознался, что играл папиными железками, да одну и проглотил нечаянно. Дали ребенку слабительное, да прочие процедуры провели, выкакал он этот болтик. Опять же, сама не знает она, как увидела. Уж точно не глазами своими незрячими.

– Как интересно. Какие-то магические способности?

– Да кто ж ее знает. Ежели она сама себя не помнит, про магические способности тоже непонятно. Но в анатомии ничего не смыслит. Просто тыкает пальцем, мол, вот тут вижу. Порой сама не понимает, что видит.

Матушка задумчиво постучала пальцами по столу.

– А давай-ка я ее заберу к себе в монастырь. И обузу с тебя снимем, и, глядишь, разберемся с ее способностями.

– Что ж, это вариант. Тут ею и заниматься-то некому, нам бы с больными справиться. А ее явно учить надо, раскрывать ее способности, если таковые и правда есть. Хоть какой-то приличный способ заработать себе на хлеб у девчонки будет. Сейчас попрошу, чтобы ее привели.

Глава 10

Оса

– Оська! Тебя Степаныч зовет, топай к нему в кабинет! – прокричала мне Лилечка, пролетая мимо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.