Валери Ковале
Начать с прошлого

Мария. До и после.

Мария шла по занесенной снегом улице. И, как то часто случается, она чувствовала непреодолимую тяжесть на душе. Белыми хлопьями падал снег, превращаясь ни во что и в очень многое одновременно. Это удивительное свойство снега; каждая снежинка по одиночке исчезает, тает с молниеносной скоростью, но вместе каждая кроха сотворяет нечто огромное и долговечное, устилая белым бархатом всю землю. Так и люди: по одному – ничто, а вместе – многое. Но Мария была одна. По крайней мере она так чувствовала. И в целом мире не было подобной ей снежинки. Вот потому и растворялась, таяла она сейчас во мраке безысходности. Одиночество свалилось так вдруг и так накрепко прижало её к земле, что никак нельзя было вдохнуть полной грудью аромат прекрасного, удивительно красивого мира, полного вместе с тем несчастных людей. На кого не взгляни – иной раз делается больно и грустно, гнусное чувство заседает в сердце навеки. Так почему же люди не могут просто жить? Жить счастливо и благодарно…

Мария шла. И каждый шаг её был подобен попытке вырваться из оков несправедливости, боли, ужаса. Ещё вчера мир её был совсем иным. Сегодня – душа её была полна жгучей ненависти, презрения, обиды, отчаяния. А мир между тем оставался неизменным. Люди не перестали жить, дышать, любить, надеяться, добиваться и радоваться. Ни одно живое существо не разделяло её боли и печали в полной мере. Она была одна. И это сильнее всего сказывалось на её мировоззрении. Она была ещё юна, многого не понимала – не могла понять или не хотела, не важно. Но рядом не было никого, кто понял бы её до конца, кто выпил бы её яд до последней капли. Хотя нельзя сказать, что не было вокруг сочувствующих и неравнодушных совсем уж людей; просто это всё было «не то», просто это всё было «не так», просто это всё были «не те». И никто поистине не мог бы понять её при всём своём желании. Тут она в свою очередь это знала, не сильно осуждала – люди есть люди. Однако легче ей тоже от того не становилось. Осознание – это понимание, но не принятие.

Итак, она шла. Всюду спешили люди, задевали друг друга локтями, как поётся в одной песне; мчались машины, горели фонари, работали светофоры. Да, рядом с ней шла лишь молчаливая боль и печаль, страдалица – тень её. Правду наверное говорят философы: русские люди любят пострадать. Впрочем, вероятно, не только русские. Это черта человека, это его грань, это его особенность. А граней в людях очень много, как загадок в этом мире, неподдающихся самым крепким умам. Мария чувствовала и злобу, и бессилие. Иногда ей делалось всё безразличным, отступало чувство тревоги и страха, чувство, будто что-то непременно должно произойти, хотя произошло уже и так немало. Однако спустя не столь долгое время все переживания и опасения возвращались, лицо делалось тревожным и принимало беззащитные, испуганные черты. Одно не отступало чувство ни на минуту – печаль.

Мария повернула к дому. Снег перестал. Лишь редкие пушинки со всей своей нежностью и мягкостью теперь могли оседать на её всклокоченных волосах. Тут, в этом дворе, всегда было мало людей. И сейчас девушка была рада этому факту. Не смотря на её чувство одиночества, видеть чужие лица ей вряд ли очень хотелось.

Мария нырнула в подъезд, поднялась на последний этаж. По коридору до своей квартиры она шла медленно, тяжёлыми и словно вынужденными шагами. Подперев дверь плечом, она стала её открывать. И каждый неторопливый проворот ключа в замочной скважине погружал её в новое уныние, наращивая уровень боли, отзывающейся в душе. Дверь открылась, распахнулась настежь. Не хотя девушка вошла. Она сползла молчаливо по стене перед зеркалом. В голове пронеслись мучительные воспоминания и тысячью кинжалов впились в её бедное сердце. А перед собой она увидела лишь отражение утомлённого и полного горечи лица. Мария презирала это лицо за все его пороки, нет, не внешние – внутренние. Какой-то частью своей неокрепшей души она ненавидела это лицо и корила.

В голове Марии поселились новые сокрушения и мысли, но времени долго восседать на холодном полу посреди прихожей в полной бессознательности и в удручающем бездействии у неё не было. Девушка заставила себя скинуть обувь и верхнюю одежду, прошла на кухню, но тут попала в новую ловушку – наткнулась на фотографию, что погрузила её в смертельную тоску и сожаления. Подавляя всхлипы, Мария огляделась.

Мрак царил в этом жилище. Ни один луч серого небосклона не проникал сюда; путь свету перекрывали плотно затянувшие окно шторы. Пустота, тишина, горе – больше ничего не сулили хозяину стены. Комнаты безжизненные и холодные, запущенные, забитые уже ненужным хламом – это представало взору вошедшего.

Мария жила одна. Не так давно, но всё же достаточно, чтобы понять все тяготы этого бремени. Здесь она чувствовала себя ещё хуже, чем на улице, тут она готова была пуститься с головой в распростёртые объятия беспросветного отчаяния. Однако одно спасало её – необходимость посещать лекции в университете. В свои девятнадцать лет она хорошо понимала значимость этого процесса. «Жаль, сегодня пятница… Как бы не сойти с ума за предстоящие два дня бездействия и заточения!» – подумалось ей.

В последний раз взглянула Мария на фотографию. Лицо, ещё счастливое, ещё веселое, такое родное и живое следило за каждым её движением, и лишь искренняя улыбка одного этого человека, пусть и только портретная, освещала весь этот тонущий в море смятения и упадка мир бедной девушки. Мария резко отвернулась. Ей больно было видеть это лицо, такое родное, но уже невозвратимое. Ей не верилось до последнего, что всё так обернулось. Мир для неё разделился на «до» и «после». И «после» было ужасно мучительно. Она не верила, отказывалась верить в это «после».

Мария. Воспоминания.

Чувство вины, зародившись однажды, впоследствии отравляет душу медленно, но верно. Ощущение пустоты окутывает и топит всё больше в океане беспросветного уныния. Апатия всё сильнее овладевает телом. Разочарование убивает безапелляционно все светлые надежды. Горечь всё круче рисует обрыв, с которого ещё предстоит упасть на пике отчаяния, набирающего пока обороты.

Ночи Марии давались нелегко. Часто ей трудно было отпустить все свои тревожные мысли и просто заснуть крепким сном. В тиски сдавливали обстоятельства, что навалились в последние месяцы так внезапно и решительно. И, когда жизнь девушки перевернулась окончательно, она утратила часть себя, оставшуюся навсегда в прошлом, а другую свою часть ещё не успела обрести, не веря уже в светлое будущее.

По ночам её иногда мучили кошмары. Трагедии ждали её не только в жизни, но и во сне. Поэтому Мария даже стала бояться этого времени суток, когда разум брал во владение весь её мир, и фантазия с энтузиазмом разрисовывала даже тут всё в чёрные краски, уже до боли привычные. Отходя ото сна, Мария чувствовала, как бьётся её сердце, как страх и тревога окутывают сознание, как тяжёлые воспоминания вновь берут в плен.

Каждое утро начиналось обыкновенно с длительного приёма душа. Стоя под холодными струями воды, Мария немного приходила в себя и собирала мысли в точку. Затем, укутавшись в плюшевый халат, она садилась на кухне в одно из кресел у окна, приподнимала шторы и сонным, потерянным взглядом окидывала окрестности и горизонт. Примерно в это время на часах било пять утра. Ещё оставалось время на сборы, быстрый перекус и последние перед выходом из дома раздумья.

Но сегодня была суббота. Мария оставалась дома. Ей хотелось что-нибудь сделать, даже что-то такое ощутимое, глобальное, но при этом, какие бы варианты не перебирала она в голове, ни одним делом не возникало желание заняться. И так во многом; лишь только минутный порыв доходил до конкретики, тут же сходил на нет, являя сотню причин к воплощению замысла не приступать, как бы идеально всё не выглядело в голове, в далёких планах и прозрачных мечтах.

Сегодня, следя из окна за редкими машинами, что мчались рьяно по автостраде, Мария думала о чём-то новом для неё, но окуналась и в обыкновенные свои размышления. Она нередко оценивала пейзаж за окном, так непохожий на прежний.

Вообще, Мария любила посмотреть в окно. Так она видела через прекрасное всю чудовищность происходящего. Поздним вечером, когда Мария раздвигала шторы в своей комнате и всматривалась в такую до боли знакомую улицу через стеклянную призму времени, она видела, как мчатся машины по ночным дорогам…

Светят устало фонари. Подрагивают огоньки в зелёных, бежевых, сероватых, многоэтажках. Обречённо смотрит издали шиномонтаж. Проезжают последние поезда со своим ленивым: чучух-чучух. В окнах электричек иногда видятся чужие, незнакомые лица. И где-то подальше, вдоль железной дороги, горит неустанно надпись «24»…

Марии были дороги эти улицы, памятно было каждое место, ценна была каждая деталь. Она сравнивала. Всё шло из детства. Только вот… Тогда всё было совсем иначе. Всё было лучше, светлее, приятней. Всё играло другими красками. А теперь? Теперь всё изменилось, в её жизнь пришли новые знания: время, боль, судьба. Всё шло под откос. Она страдала одна, хотя вокруг было так много готовых помочь, приютить, даже жаждущих этого. А она не хотела… Она сама отказывалась всякий раз, ища себе оправдания.

Она безумно винила себя… И во многом. Да, Мария чувствовала, будто виновата кругом. Ей было стыдно, ей было горько, ей было больно, но мучилась она больше всего тем, что ничего не могла ни вернуть, ни исправить. И она тупо смотрела в окно, будто что-то непременно должно было от этого измениться.

Так было всегда. Так случилось и сегодня.

Но заблудившись в мыслях, несущихся вслед за уходящей вдаль электричкой, её беспокойный ум зацепился за воспоминание, всколыхнувшее незажившую рану. Одного этого хватило, чтобы пуститься с головой в мысли о прошлом, чтобы поднять с полок предательской памяти всё то, что когда-то причинило адскую боль, то, что стало причиной несчастиям, то, что хочется забыть, потому что исправить уже невозможно.

Она вспомнила.

Это случилось несколько месяцев назад. Они ехали в больницу, держась под руки, наступая в лужи и расплёскивая мутные капли вокруг. Идти быстро не получалось из-за ватных ног, кружащейся головы, общей слабости и боли – одним словом, из-за болезни. Они чуть-чуть покачивались, иногда останавливались, чтобы передохнуть. От метро до больницы непросто было дойти в подобном состоянии, хорошо, что их было двое, что было, на кого опереться.

Ехали машины. Горели светофоры. Приходилось ждать зелёный свет, смотреть по сторонам, перебегать рельсы перед виднеющимся вдали трамваем, видеть серое осеннее небо и слышать шумные разговоры, весёлые возгласы, пустяковые жалобы – у всех всё было, как и прежде, но только не у них. Вывески магазинов, ароматы только что приготовленной еды, тянущиеся на улицу из ресторанов, незнакомые лица. Всё дышало, всё жило и двигалось в своём обыкновенном темпе. Прохожим не было дела до того, куда так спешили они, что так их тяготило. Холодный ветер пробирал до глубины души, но от этого ли болело сердце?

Вот они подошли к территории больницы. Теперь они в окружении больных, таких же несчастных, но ещё надеющихся пойти напоправку. Врачи, кабинеты, пугающие звуки, процедуры, лица, всюду лица. Все смотрят друг на друга, всем интересно, кого чем наградила судьба и насколько кому не повезло… В воздухе немой вопрос: «Быть может, есть те, у кого всё хуже, чем у меня?». Иногда люди не просят многого от жизни, им порой вовсе не надо, чтобы у них было всё хорошо, но им совершенно необходимо знать, что у кого-то всё очень-очень плохо.

Мария осталась у кабинета. Она не пошла внутрь, а лишь обхватила двумя руками свой рюкзачок, сжав пальцами крепко-накрепко молнию. Слёзы не шли, они остались где-то на подходе к глазницам и замерли еле ощутимым осадком, собравшимся в ком и подступившим к горлу. Она стала ждать. И мысли застыли в неведомом танце, запутавшись, смешавшись окончательно.

Но вот вышел врач, позвал её в кабинет. Там собрался консилиум, там тоже были лица, много лиц. Их облики смешались то ли в выражения жалости, то ли беспомощности, а может, просто в маски циничности. Эти люди в белых халатах, будто всем своим естеством пытались оправдаться, будто выговаривая своими лицами: «Мы сделали всё, что могли». Их выражения скрипели совсем как проржавевший механизм переставших идти часов, намекающий на вину хозяина, на его невнимательность, неаккуратность, отрицающий свою собственную вину в поломке. Они несколькими словами недвусмысленно дали понять, что это начало конца – необратимое начало неизбежного конца. Сказали тоже, что: «Надо было раньше приходить», – мол: «Сами виноваты, запустили своё здоровье, чего от нас теперь хотите?».

Мария взяла под руку этого человека, такого родного, такого любимого, не разобравшего ни одного слова врачей, всё ещё верящего в то, что может выздороветь. Сердце девушки сжалось, запульсировало в висках. Злость хотела вырваться наружу, но Мария не стала закатывать скандал, обвинять кого-либо, сыпать проклятиями или, наоборот, молить о помощи, отрицать, она просто пыталась осознать тот факт, что лучше уже не будет, что дальше только…

Сквозь слёзы она улыбалась. Кто-то или что-то научило её так делать всякий раз, когда было больно, но надо было идти дальше. Она впоследствии пронесёт это через всю жизнь, быть может, это позволит ей оставаться сильной в глазах других, но для себя самой сделает невероятно слабой, ничтожной, бессильной…

Так они вышли на улицу. Под крупными каплями дождя, от которых не спасал прогибающийся под ветром зонтик, они быстро промокли и замёрзли. Мария почувствовала себя зонтиком, как бы это не звучало. Ей на мгновение показалось, что она точно так же не может сопротивляться этому ветру – року судьбы, уносящему её всё дальше и дальше от счастливой и беззаботной жизни.

Родное лицо среди всех прочих, на которые вдруг стало совсем плевать, такое потупившееся, потерявшееся, казалось бы, только что осмыслевшее слова врачей… На это было невозможно смотреть. Мария отвернулась. Как можно улыбаться человеку, которому осталось совсем немного, который не хочет и не может этого понять, который никак не способен на это повлиять, что-то исправить, который полностью до сих пор не осознает, что произошло за эти три чёртовых месяца, в которые так стремительно стала увядать его жизнь?

Мария заплакала.

Это воспоминание тяжело ей далось. После приговора врачей та крохотная надежда, теплящаяся ещё в её душе, потухла навсегда. Больше не было сил и смысла говорить себе, что всё хорошо, что всё можно исправить, ведь… Исправить можно не всё. И это был не тот случай, чтобы верить в чудо до последнего.

С того дня она перестала улыбаться. Нет, не совсем. Мария нередко выдавливала дежурную улыбку или вынужденную, притворную, чтобы не огорчать никого, чтобы делать вид, что всё действительно «нормально», отвечая на этот чисто формальный вопрос: «как дела?». Но искренности уже не было, да и откуда бы ей взяться? Душа девушки изнывала, билась в истерике и не могла выбраться из этой клетки, в которую завела её судьба. Откуда взяться улыбке настоящей, действительно радостной, счастливой?

Она вытерла слезы. Поднялась со стула и упёрлась лбом в стену. Завтра будет новый день, завтра будет новое утро, завтра она на целые сутки станет ближе к освобождению от своего горя, к исцелению ран… Может быть. Но лечит ли время? Ей всегда казалось, что нет.

Станислав. Из детства.

Его никогда не принимало общество. От него всегда хотели слишком многого, того, чего никак не мог и не хотел он дать. В семье от него ждали успехов, титулов, наград, отличных оценок, хотя бы хороших, а он больше не мог выдавливать из себя то, чем не являлся. Сверстники хотели видеть, что он с ними на одной волне, хотя и это было не так. Когда окружение в нём разочаровалось, похоронило его идеальность, его самого, Станислав почувствовал себя брошенным, одиноким и обозлённым на весь мир. Да, парень не мог дать всем того, что по какой-то причине от него ждали с самого детства, но должен ли был он соответствовать чужим требованиям и меркам? Значила ли хоть что-то и хоть для кого-то его личность, которую так старательно в нём стремились задавить?

В средней школе начались проблемы с коллективом. Буллинг, травля… Ровесники шли на конфликт, Станислав пытался это игнорировать, но его хватало ненадолго. Не сказать, что взрослые ничего не знали о нападках одноклассников, но они и не пытались узнать больше, не шли на помощь и не хотели разбираться, решив просто закрыть на всё глаза. Отец как-то раз сказал: «Ты мужчина. Мужчина должен разбираться со своими проблемами сам». Но мог ли Станислав решить это сам? И что это за слово – «должен»?

Вообще его отец был довольно твёрдым человеком, не знавшим никогда, что такое ласка, что такое любовь и объятия. Он редко бывал дома, а однажды ушёл «за хлебом». Станислав знал, что брак родителей трещит по швам, но не был готов к тому, что отец забудет о нём, как только переступит порог, и уедет на несколько лет прочь на своей красной машине, у которой всё время стучит под капотом.

Мать работала на трёх работах, чтобы платить за коммунальные услуги, кормить и одевать сына, иногда отдавать косточки бродячим собакам и подливать молоко котам, облюбовавшим их пятиэтажку. Она была доброй, но так уставала, что не могла дарить сыну любовь и тепло, а только изредка подходила и устраивала допрос с пристрастием из-за очередной двойки. Ей хотелось знать, что сын добьётся большего, чем она, получит хорошее образование, никогда не будет знать нужды и ни от кого зависеть.

В дни, когда приезжала бабушка, Станислав бежал в её объятия, но через минуту, ответив неудовлетворительно на её вопрос об успехах и учёбе, убегал с заплаканным лицом в свою комнату и прятался под одеяло, кусая ногти. Он хотел бы сказать, что учится на одни пятёрки и отлично знает математику, но… Что делать, если это было не так?

Когда Станислав получил паспорт, отец вернулся, чтобы просить прощения и пытаться всё исправить. Он ничуть не изменился, только капельку поседел. Глаза его уже не горели, и тембр голоса стал слегка ниже. Мать его простила, или только сделала вид, бросила работу, но зато занялась домашним бытом, отчего стала уставать не меньше, а подчас даже больше, чем пропадая на работе. Родители пытались склеить то, что было навеки разбито и давно разлетелось тысячью осколков по этой двухкомнатной квартире на окраине города. А Станиславу это было не нужно. Он знал, что, как прежде, уже не будет. Да и не должно быть.

Отец отдал Станислава на самбо и с первого дня ждал выдающихся результатов, повторяя каждый раз: «Твой дед был мастером спорта. Ты должен побеждать». Но парень быстро понял, что ненавидит спорт и соревнования. Он ходил на тренировки только под страхом ругани с отцом и матерью. Школу парень и так всегда ненавидел.

Однажды одноклассники его избили, и он понял одно: надо быть сильным, если хочешь дать отпор. Но Станислав не был сильным, ему вообще тяжело было набрать мышечную массу, и крепким здоровьем он никогда не отличался. Благодаря спорту, парень постепенно обрёл желаемую форму, как бы не плевался от занятий, начал ощущать собственную силу, но по-прежнему не мог отстоять себя перед сверстниками.

В старшей школе у него так и не появилось друзей. Да, были те, с кем он мог пропадать до утра и притворяться другим человеком, с кем часто и много выпивал, курил в школьных туалетах и воровал алкоголь в магазинах, убегал с жутко бьющимся сердцем от контролёров и полиции, перебегал железные дороги перед мчащимся поездом и ложился на рельсы… Но эти люди не были его друзьями. Они были фальшивками, такими, как и он сам, созданными, чтобы скрыться от этого мира под масками безбашенности и вседозволенности.

Так Станислав стал прожигать свою жизнь. А ещё бросил спорт, плюнув на мнение всех, кому был хоть сколько-то дорог. Он больше не боялся идти на конфликт, наоборот, всюду выражал протест, на всех срывался и отыгрывался за свои обиды, не думая ни о чьих чувствах и всех принимая за врагов. Он больше не верил… Не верил людям, этому миру, себе. Он плыл по течению и не ставил перед собой целей. В институте Станислав не доучился, бросил ещё на первом курсе и довольно долго не занимался ничем, а только вёл праздную жизнь и каждый вечер, переходящий плавно в утро, выпивал с мнимыми друзьями, видя в бутылке своё спасение и весь смысл жизни. Только под постоянным давлением родственников Станислав устроился работать простым грузчиком.

Ему стукнуло двадцать. И он не собирался ничего менять в своей жизни.

Станислав. Незнакомая улица.

Станислав оглянулся. Он стоял посреди улицы и не знал, как тут оказался. Его потерянный взгляд спотыкался о глаза, кричащие, упрекающие его в его бессознательности. От него пахло спиртом за километр, он покачивался из стороны в сторону, на часах было два часа дня. Понятно, почему всюду в лицах прохожих изображалось осуждение.

Ему двадцать лет. Он не знает, для чего живёт, и не пытается узнать. И ему отчасти это нравится, хоть он и знает, что это неправильно. Он не держится за жизнь, ни за что не борется, у него нет страхов, нет слабостей, потому что ни один человек не близок ему, и потому что жизнь ему не дорога. Он совсем один, поэтому может выбирать изо дня в день: жить или умереть. И ему нравится эта рулетка. Он может лечь на проезжей части в три часа ночи и ждать, пока его тело подсветят фары чужой машины. Он может повиснуть над самым краем крыши и не бояться упасть. Ему всё равно… Ему плевать, что испытывает судьбу на прочность, ведь он не боиться проиграть в этой лотерее. У него нет счастливых билетов – все ему одинаково безразличны. И нет дела до того, кто будет о нём горевать…

Но вот он стоит посреди улицы. И не знает, как забрёл сюда, с кем, когда. Общество снова его порицает. Всё так, как всегда, кроме одного… Теперь в его мозгу, как червь, вьётся мысль: «Это совсем ненормально, Стас». Бьёт четверть третьего. Станислав проводит рукой по затылку и рассматривает ладонь, на которой остаётся алой полосой его кровь. Ноет спина, голова трещит. Куртки нет, видимо, потерялась не так давно, мороз сковывает тело. Незнакомая улица. Люди. Машины. Телефон, как всегда, разряжен. Как добраться до дома?

Он идёт вдоль дороги, голосуя, но в ответ на его нетрезвые движения из окон машин снова выглядывает только осуждение. Всем безразличен он, его судьба и жизнь, пока это не портит вечер или утро, пока не предстает перед глазами детей и не касается напрямую. Всем по большому счёту плевать на него в частности, только вот не устраивает общая обстановка на улицах родного города.

Станислав широкими неустойчивыми шагами двинулся вдоль дороги по усыпанному снегом тротуару, увязая иногда в сугробах. Но вдруг рядом с ним затормозила машина, и слегка опустилось окно, из которого энергично помахал кто-то смутно знакомый. Станислав поёжился от холода и прыгнул в автомобиль, соображая, кто его добродетель.

К нему повернулось вытянутое лицо с хищной ухмылкой и глазами, тут же пристально впившимися ему в душу. Что-то было не так… Это подтверждало долгое молчание и какое-то внезапное предчувствие. С водительского сиденья послышался тяжёлый и многозначительный вздох. В зеркале заднего вида сверкнули по-недоброму чьи-то глаза. Станислав пытался сосредоточиться на том, что ему говорили, но упорно не понимал, всё качая головой. Ему дали бутылку с привычным ядом, чтобы «лучше думалось». Он тут же сделал пару глотков и снова застыл весь во внимании. Машина остановилась у его дома.

– Понимаешь, Стас, – заговорил на этот раз грубым басом водитель, устанавливая зрительный контакт через зеркало. – Мы знаем, что ты не хотел никому причинить вреда, но… Ты ведь понимаешь, молчание стоит дорого. Одним словом, если ты не принесёшь завтра деньги, мы пойдём в полицию, и тогда нам придётся всё рассказать. Но мы ведь этого не хотим, верно? – он сделал красноречивую паузу. – Ты нас понимаешь, Стас?

Но звуки уже не долетали до бедного Станислава. Он с ужасом пытался припомнить, о чём говорят эти двое. Всему виной алкоголь, конечно. Если бы он не пил вчера, то помнил бы сегодня, что произошло. Но он не помнил… И подобно белому шуму всё звенела в его голове фраза: «Ты нас понимаешь, Стас?» – будто поставленная на повтор и жужжащая до тошноты противно.

Станислав открыл дверь машины и буквально выпрыгнул на трясущихся ногах в белый пушистый сугроб, проваливаясь глубоко вниз. Здесь почти никогда не чистили тротуары. Он чертыхнулся и застыл на месте, утопая всё дальше в снегу. Машина снова завелась и с громкими хлопками улетела прочь из района. Станислав упал лицом в снег, не чувствуя холода.

Небо быстро потемнело, и началось что-то вроде метели. Станиславу пришлось встать и зайти в подъезд, дрожа всем телом в мокрой одежде. В квартире никого не было, а если бы кто-то и был, Станислав всё равно прошёл бы мимо, не удостоив взглядом. Стянув с себя промокшую до нитки одежду, он залез в ванну и набрал тёплой воды. Многое надо было обдумать и пережить. Где ему взять деньги? Что вообще произошло? Неужели… Он кого-то убил?

Честно говоря, Станислав не помнил даже, кто эти люди, решившие его шантажировать. В этот день он проклял алкоголь и себя… Неизвестно, что из этого больше.

Диана. Приговоренная.

Вы когда-нибудь задавали себе вопрос о том, что бы делали, если бы узнали, что вам осталось жить три дня?

Диана шла по длинному коридору под нервно мерцающим светом больничной лампы. В её голове вертелась всё одна мысль. На глаза навернулись слёзы. Близкие, друзья и даже врачи всё время твердили ей, что нельзя унывать, что шанс всегда есть, что нужно бороться. Но что теперь? Где все эти банальные фразы, придуманные для самообмана? Что делать, когда последняя надежда рухнула о каменное лицо врача, который лишь развёл руками. Нет, она не винила его. Он сделал всё, что мог, тут он действительно приложил все усилия. Но стоило ли вечно уговаривать её на бесконечные процедуры, если ей осталось, может, год или два, а может, меньше?

Девушка вышла на улицу. Хлопья белого пушистого снега тут же приземлились на её бледные щёки и длинные ресницы. Руки повисли, как плети, словно обессилев.

Скоро Новый год. Люди снуют туда сюда с набитыми пакетами в руках. Через пару дней начнётся новый этап. Перелистнётся ещё одна страница, и планета станет на год старее. Миллиарды людей сядут за стол и будут чокаться под старые добрые фильмы. А она? Где она в этом неизменном расписании мира?

Диана провела ладонью по холодной щеке, смахивая то ли слезу, то ли снежинку. Ноги повели её к дому, но мысли остались где-то там, в клетке с бежевыми обоями и чёрными сидушками у кабинетов, там, где всегда нервно мигает освещение, там, где кто-то обретает и теряет надежду.

Дома её, конечно, спросят: «Что сказал врач?». Но разве кто-то будет готов услышать ответ? Мама приготовит вкусный ужин и позовёт домочадцев, папа придёт с работы и поцелует Диану в макушку, брат аккуратно толкнёт в плечо и сядет напротив, ободряюще улыбаясь. Все будут делать вид, что всё хорошо. Но так ли это?

Конечно, по телевизору будет идти их любимая передача. На каждый шорох будет лениво лаять лохматая собака, растянувшаяся под столом. За окном непременно продолжит идти снег, а на небе появится силуэт желтоватой луны.

Диана знает всё наперёд. В её жизни нет ничего необычного… Только тот факт, что… Ей осталось жить меньше года.

Она откроет дверь и зайдёт в квартиру с улыбкой. Как можно иначе? Она ведь «сильная» и «никогда не унывает». Диана скажет, что всё хорошо и терапия идёт на пользу. Родители обнимут её, собака оближет ладони и всё лицо, брат выпустит пару шуток, и они сядут за стол и будут смотреть любимую передачу. Но… Что, если Диана хочет не этого? Что, если она предпочла бы провести оставшиеся дни иначе? Не притворяясь, не натягивая фальшивую улыбку и не замечая на себе жалостливые взгляды?

Ей почти девятнадцать лет. Она ходит на пары в колледж и мечтает стать знаменитой художницей. Ей нравится её жизнь, она ничего не хотела бы поменять, но… Если бы только у неё было больше времени, если бы только не приходилось ходить в больницу, как на работу, и не надо было бояться, что завтра не настанет.

Диана подошла к магазину и заглянула внутрь через большое запотевшее окно. На полках почти ничего не осталось, все спешили закупиться перед праздником. Диана зашла внутрь и бросила смущённый взгляд на парня, сидящего за кассой. Он всегда работает тут, каждый день с восьми до девяти сидит за прилавком, чтобы накопить на права и обзавестись собственной машиной, хоть бы и в кредит. Они учились в одном классе, но за все года не сказали друг другу и слова. Он всегда пользовался популярностью и не обращал на неё внимания, а она слишком боялась подойти первой. После девятого класса она поступила в колледж, а он провалил экзамены, и отец устроил его работать в этот магазин.

Диана часто заходила сюда за хлебом или молоком. Она никогда не говорила с этим парнем, просто часто бросала на него взгляд, задерживаясь у полок с ненужными ей продуктами, а потом молча расплачивалась картой и торопливо исчезала. А он слишком хорошо знал, что её дом в соседнем районе, и что она приходит сюда только ради него…

Сегодня Диана сразу подошла к кассе и как-то странно посмотрела на него, хлопая длинными ресницами. Он улыбнулся, но этим только испугал её, и она, покраснев, бросилась вон из магазина.

На улице началась метель, Диану чуть не сбило с ног сильным порывом ветра, смешавшегося со снегом в безумном танце. В одном из окон магазина появилось два зорких глаза, проводивших Диану до конца улицы. Её сердце неистово билось. Она не знала от чего именно. Ей на мгновение показалось, что теперь уж точно можно к нему подойти, раз другого шанса может и не представиться… Но этот минутный порыв сошёл на нет, и она почувствовала себя ужасно глупо в его глазах.

Вскоре Диана поднялась на свой этаж и уже достала увесистую связку ключей, как вдруг что-то заставило её отойти от двери и опуститься на ступеньки возле квартиры, сотрясаясь всем телом.

Может, лучше сказать родителям правду? Нет, она не взрослая, она ребёнок. А может ли ребёнок взвалить такой тяжкий груз единственно на свои собственные плечи? «Может!» – ответила с железной уверенностью себе Диана и обхватила плечи миниатюрными ладонями, скрестив руки и словно успокаивая себя, укачивая, как малыша.

Через несколько минут она встанет с новыми силами и с улыбкой зайдёт в квартиру, будет улыбаться весь вечер и смеяться над шутками брата. Мама разрежет торт, купленный, разумеется, «просто так», потому что «что-то захотелось», папа поставит чайник и включит их любимую передачу, брат будет всё время рассказывать что-нибудь, конечно же, очень весёлое, и собака будет сопеть под столом, грея ноги своих любимых хозяев и изредка повиливая пушистым хвостом…

Диана. Пугающая вечность.

Диана проснулась в окружении воздушных шаров, привязанных к её кровати. Точно, ведь сегодня её день рождения! Лёгкая улыбка с прежними нотками печали озарила её бледное лицо, усеянное веснушками. Прядь рыжих волос выбилась из маленького хвостика и прикрыла сонные глаза.

В дверь постучали. На пороге появилось вечно весёлое лицо брата.

– С днём рождения, сестрёнка! – крикнул он, бросаясь обнимать именинницу. – Ну вот ты и стала ещё на год старее!

– Не смешно, – усмехнулась Диана и закатила глаза, задыхаясь от крепких объятий.

В комнату вошли родители, вручили несколько праздничных пакетов с подарками, поздравили, поцеловали любимую дочь и поспешили на работу. Брат тоже быстро ушёл. Диане предстояло провести весь день в страшном одиночестве, в обществе своих беспокойных мыслей и жуткого страха.

Когда все ушли, квартира словно упала во мрак, спустилась в чан с кипящим отчаянием и потеряла все светлые оттенки. Диана зашторила окна, поморщившись от яркого белого света, свойственного обыкновенным зимним дням, и включила телевизор, обхватив обеими руками чашку с мороженым. Что может быть прекраснее пломбира в конце декабря? Диана не хотела терять ни минуты и решила с этого дня делать всё, чего пожелает её душа, и, главное, ни за что не упрекать себя.

Безусловно, она вспомнила и о парне из магазина. Сегодня она твёрдо для себя решила, что обязательно познакомится с ним. Для этого ведь вовсе не обязательно быть идеальной? Ведь так? Вообще Диана всегда стремилась быть такой в глазах других. Поэтому боялась подойти первой к парню, который понравился, поэтому никогда не любила большие и шумные компании, поэтому предпочитала старое и привычное чему-то новому. Она не хотела допустить ошибки, потерять свою идеальность в глазах других… Хотя прекрасно понимала, что никакой идеальности нет, что своими действиями она скорее доказывает обратное.

Диана училась в младшей школе на одни только пятёрки и больно реагировала, когда получала оценки ниже. Родители не требовали от неё многого, они позволяли ей быть самостоятельной и лишь иногда вмешивались с советами и напутствиями. Но сама Диана требовала от себя большего. Ей хотелось быть лучшей во всём. Так в средней школе она совсем закрылась от сверстников и очень быстро потеряла все преимущества, сравнявшись по успеваемости с подавляющим большинством. Когда она узнала о своей болезни, ей стало всё равно на оценки, но по-прежнему было важно поддерживать свой образ в глазах одноклассников, запрещая себе быть настоящей, сковывая себя какими-то рамками и требованиями, которым хотела соответствовать. Постепенно мир девушки стал меняться. Диана поступила в художественную школу, забыв про обычные уроки, а потом и вовсе решила уйти после девятого класса, хотя изначально планировала доучиться до конца и попасть в приличный вуз.

У неё была пара-тройка друзей, но зато тех, с которыми ей действительно было о чём поговорить. Только вот жизнь развела их по разным дорогам, которым не суждено было пересекаться так часто, как то было нужно Диане в её состоянии. Одна подруга переехала в другой город, вторая завела новых друзей в своём колледже и стала реже выходить на связь, а третья вообще исчезла. Диана скучала по ним, но понимала, что им лучше без неё. Зачем другим тонуть в её горе? Они заслуживают жить своей жизнью и радоваться тому, что живут. А она… На её долю выпало другое испытание.

Так что, сидя перед телевизором и вовсе не слушая его монотонную болтовню, Диана в гордом одиночестве вынуждена была размышлять о жизни, которая грозила оборваться так скоро. Вообще она всегда любила думать, фантазировать, представлять свою судьбу. Но… Сейчас, когда будущее определилось помимо её воли, мысли потеряли свою лёгкость и приятность. Теперь они доставляли только боль… Она так много хотела успеть, но так мало могла…

Ей было страшно ещё и то, как всё пройдёт. Что за жизнь после смерти? Переродится ли её душа? Что с ней станет, когда она поневоле шагнёт в эту пугающую вечность? Диана прочла много книг об этом, когда ещё только готовилась к подобному приговору. Но там не было ничего, что могло бы её хоть как-то успокоить. Люди ничего об этом не знают, поэтому и боятся. Нет ничего страшнее, чем неизвестность. Да и что скрывать, Диана совсем не хотела шагать в эту неизвестность. Она хотела жить всем своим юным сердцем.

На экране мобильника высветились сообщения. Почему-то все родственники и горячо любимые подруги предпочли отделаться сухим текстом… Видимо просто не решились позвонить. Все знали, что она не вполне здорова, и что шансов на полное излечение очень мало. И Диана прекрасно понимала их чувства, они просто не знали, как говорить с ней без жалости и фальшивых ноток в голосе. Да она и сама не хотела бы сейчас отвечать на тонну звонков… Слышать в их голосах жизнь, полную надежд и возможностей. Она никого не хотела слышать и даже боялась, что вдруг родители решат вернуться пораньше. Диана устала. Ей не хотелось врать, делать вид, что всё в порядке. Ведь не всё в порядке… Её бесило, что она улыбается, когда уголки рта безумно больно и горько приподнимать. Ей надоели шутки брата, забота матери, внимание отца…

Она уткнулась в своего пушистого друга, что так хотел её утешить. Он один в этом доме не желал обманываться и всё уже знал, чувствовал, и перед ним она не боялась плакать, только ему она и сказала правду, и он не ушёл, а только свернулся калачиком на её дрожащих коленках и уткнулся в ладонь, мокрую от слёз.

За окном всё также шёл снег. Люди спешили с работы домой. Родители поднимались по лестнице. Брат только подходил к дому. Эти двое так и сидели в обнимку перед телевизором. И ничего, что мороженое в чашке растаяло, пёс с удовольствием съел и такое…

Мария. Ничего не вернуть.

Мария стояла под снегопадом. Она пришла в этот парк, чтобы сесть на скамейку, до боли знакомую, и рассматривать лица прохожих, укутанные в тёплые шарфы.

Раньше на этой скамейке они сидели вместе. У них больше никого не было… Они были совсем одни. Но им хорошо было вдвоём, потому что друг другу они давали необходимое тепло, отгоняли беды и печали. И пусть иногда было одиноко, особенно в большие праздники, такие как приближающийся Новый год, но зато они проводили его всегда вместе, пересматривая старые фильмы и лёжа в кровати с кружкой какао и мандаринками. Это был их праздник, и они любили его, потому что новогодние традиции всегда сближают души. Когда били куранты, они вспоминали всех тех, кого с ними нет, а потом обнимали друг друга и чокались кружками с какао. Но…

Этот Новый год Марии предстояло встретить в полном одиночестве, чувствуя только холод и слёзы, льющиеся ручьём по лицу. Ей больше не к кому идти. У неё не осталось родных. Все знакомые, конечно, разошлись по домам и готовились праздновать в семейном кругу. А она была одна, как эта скамейка, зря брошенная тут на петляющей дорожке в окружении голых деревьев…

Мария присела на скамейку с потерянным видом. В полуденное время тут трудно было встретить хоть кого-нибудь. Но… Она увидела одиноко идущего по белоснежной тропе человека. Он пугливо озирался по сторонам, и все движения его были обрывистыми, нервными. Мария поднялась на ноги и пошла за ним. Зачем? Она и сама не поняла. Что-то потянуло, какой-то неведомый импульс, и девушка ему поддалась.

Он не видел её, спрятавшись глубоко в капюшон. Мария кралась за ним с большим отрывом, бесшумно ступая по насту. И они всё дальше уходили от парковых дорожек, углублялись всё больше и больше в снежную чащу. Позади наконец осталась и беседка, от которой начал своё движение странный незнакомец. Мария почувствовала, как холодок пробежал по коже, и сердце забилось сильнее. Она шла за ним, но не понимала, зачем идёт, хотела остановиться, убежать в противоположном направлении, но уже не могла, что-то словно тащило за ним.

Вдруг он остановился и почти свалился на колени, будто потеряв равновесие, но в следующую секунду Мария отчётливо увидела, как он стал торопливо что-то закапывать в землю. Она замерла на месте, силясь рассмотреть из-за его сгорбившейся спины то, что так старательно прятал он под снежным покровом, но отсюда ей ничего не было видно. Мария чуть-чуть отошла вбок и только краем глаза успела заметить что-то багровое под покрасневшими от холода пальцами незнакомца. Но тут её выдал звук треснувшей под ногами палки, и, перепугавшись до чёртиков, она скользнула за шершавый ствол дерева, прижавшись к нему всем телом. Незнакомец, конечно, тут же бросил свой испуганный взгляд в сторону её убежища, но, не заметив никого, стал оглядываться по сторонам и затем поднялся на ноги, скидывая капюшон. Сердце Марии совсем замерло, когда он пошёл в её сторону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.