Михаил Ланцов
Сын Петра. Том 6. Треск штанов

* * *

Интерлюдия

1711 год, январь, 1. Москва

Светало.

Было тихо после праздничной ночи.

Новый год прошел. Что предваряло наступление будней. Сегодня был последний общий для всей страны выходной день. Рождество-то еще 25 декабря отметили[1].

Алексей отхлебнул горячего кофе и улыбнулся, глядя за окно. Там лежал снег, но он смотрел куда-то сквозь него, погруженный в свои мысли.

Уже пятнадцать лет он тут кошмарил реальность.

Уже пятнадцать лет пытался изменить естественный ход истории.

И, черт возьми, ему нравилось то, что получалось!

Получалось!

А ведь он боялся все эти годы. Постоянно боялся. Не за себя. Нет. За дело. Того, что не справится, и история вернется в привычную колею. Но теперь он четко осознавал: все… история изменилась. Он свернул Россию со старого пути.

Сначала он пытался как можно скорее набрать веса, чтобы превратиться в политика, способного хоть что-то менять. Даже несмотря на малолетство, так как позволить себе ждать и смотреть, как его отец наломает дров, не хотелось. Совесть не позволяла.

Пришлось прыгать выше головы.

Получилось.

Чудом, не иначе.

Хотя до сих пор нет-нет, а проскакивали шепотки о колдуне, одержимом или бесенке, выросшем в натурального черта. И то ли еще будет. Он даже не пытался себе вообразить, какие сказки и легенды о нем станут ходить после смерти. Да это и неважно…

Потом, выйдя на оперативный простор, он постарался помочь отцу модернизировать страну и порешать основные насущные проблемы государства. Тут и военно-политические конфликты с соседями, и торговля, и кадровая политика, и безопасность, и армия, и много чего другого. И у них получился очень неплохой тандем. Петр давил, как паровой каток, за счет своей неуемной энергии, а сын корректировал маршрут, чтобы отец не начал укладку дороги прямо в болотную жижу. А он порывался. Порой даже больше, чем нужно.

Алексей справился.

Россия бурно, просто взрывным образом развивалась. Раскидала своих врагов, создав современную армию, провела первичную индустриализацию, строила флот, получив выход к Балтике и Черному морям. Торговлю и союзы развивала по всему миру. Внутренние коренные преобразования проводила, превратившись к 1710 году в настоящего трофического хищника, войдя в клуб Великих держав. Весьма немногочисленный…

Алексей вновь отхлебнул кофе, несколько погрустнев.

Мироустройство явно поменялось. Сильно. И это все было бы неплохо как-то стабилизировать, не доводя до откровенного хаоса и лобового столкновения Великих держав. Так-то славная драка выйдет. Натурально мировая война. Только в таких выигрывают те, кто стоит в сторонке.

Поймут ли это «партнеры»? Своевременно. Получится ли хотя бы на век стабилизировать мир через систему союзов и договоренностей?

Бог весть.

Наступал новый год, полный новых надежд и вызовов. Россия ворвалась в высшую лигу, распихивая всех старожилов локтями. Теперь готовилась там удержаться…

Пролог

1711 год, январь, 28. Москва

– Мат… – тихо произнес царевич, констатируя свое печальное положение.

– Снова! – радостно воскликнул царь.

Алексей скосился на отца. Тот откровенно веселился. Давненько он не видел, чтобы его сын проигрывал в шахматы несколько раз подряд. Его проигрыш в шахматы вообще не частое явление. А тут такое…

Алексей поиграл желваками, но промолчал.

Детский мат.

Глупо.

Смешно.

Обидно.

Напротив него за шахматным столиком сидела Серафима с самым самодовольным видом. Сумела отвлечь мужа откровенно провокационным поведением, дразня его и привлекая внимание. Совсем не то, что нужно в шахматах. После бурных ночей молодой мужской организм реагировал на ее намеки слишком буквально.

И вот – итог.

Все-таки, несмотря на зрелое сознание, его тело было юным, слишком юным, натурально кипящим от гормонов, а супруга – привлекательной. Чем она беззастенчиво пользовалась.

Алексей с укоризной посмотрел на нее.

Серафима многообещающе улыбнулась. Даже в чем-то пошло. Но так, чтобы окружающие этого не видели. Да им и не до того было. Они обсуждали это глупое и смешное поражение.

Вон как судачили.

Царевич же поблагодарил супругу за партию. Встал и, подойдя к небольшому сервисному столику, налил себе сока. На такие посиделки он не любил, чтобы приходили слуги. Разговоры шли разные, не для всяких ушей. И понимая, как он сам сведения выуживает из аристократии, старался себя оградить от аналогичных ошибок.

Вот и вводилось этакое самообслуживание фуршетного типа.

Захотел? Подошел и взял. Или там налил. Или еще. Помещение маленькое, и сильно это не напрягало. Тем более что по нему ставили несколько дублирующих сервисных столиков. Чтобы всего было в достатке.

Кое-кто брыкался, правда. Но после того, как царь продемонстрировал, что ему самому себе налить не зазорно, и остальные стали более покладистые. Петр Алексеевич хоть и стремился блюсти определенный блеск, пуская пафос иноземцам в глаза, но в быту был достаточно демократичным. И он отлично понял мотивы сына, охотно их поддержав. Заложил через это новый формат если не симпозиумов, то таких вот камерных посиделок клубного типа – так сказать, «без слуг» и в чем-то «без галстуков», поскольку на подобные встречи не требовалось одеваться особо пафосно.

– Обиделся, – раздался сзади голос Серафимы, а на плечи царевича легли ее руки. Очень ласково. В ней вообще буквально сквозила сексуальность… сочилась из нее, выдавая гаремное воспитание, которое стремительно и пышно проявлялось, обрастая практикой поверх широких теоретических знаний.

– Нет, – предельно честно ответил муж. – Скорее ты заставила меня задуматься.

– О чем ты думать?

Он улыбнулся.

Она старалась и учила язык. Еще в Исфахане начала. Но ее родным был тюркский. Так что флексии и все, что с ними связано, было для нее чужеродным, рода, падежи, спряжения и прочее подобное от нее уплывали. Из-за чего у нее был не только немного занятный выговор, но и очень характерные ошибки. Алексей из-за них не раздражался. Так, максимум улыбался. Не более.

– Ты ведь отвлекла мое внимание.

– Да.

– Раньше я думал, что могу себя контролировать. Но ты умеешь вскружить голову, – произнес Алексей и не столько услышал, сколько почувствовал, как она за его спиной улыбнулась. – А что, если нас тоже так отвлекут? И меня, и отца, и прочих.

– Кто? Зачем? Как?

– Не знаю… Этот старый хрыч и австриец не просто ведь так короновались в Риме. Слухи ходят разные, но что конкретно они задумали, мы пока не знаем. Почему бы им не поступить так же, как ты? Отвлечь наше внимание, чтобы сделать свое дело.

– Им сложно делать, как я.

– Почему же?

– Некрасивы.

– Разве что… – улыбнулся Алексей, поворачиваясь к молодой жене и обнимая ее…

Часть 1. Треск

– Придется поверить мне на слово. Боюсь, что у вас немножко нет выбора.

– Прости, но это безграмотно. «Немножко нет выбора». Так не бывает. Выбор либо есть, либо его нет.

к/ф «Джентльмены» Гая Ричи

Глава 1

1711, март, 2. Москва – село под Рязанью

Алексей откусил свежего мягкого хлеба с маслом. Сливочным, соленым. И запил его сладким крепким черным кофе.

Контраст этих вкусов ему всегда нравился.

Особенно по утрам.

Завтрак шел своим чередом.

Царевич старался не тратить денег попусту. Да, какие-то вещи, диктуемые статусом, выполнял, по возможности, безукоризненно, но в целом стремился жить скромно. В силу привычек, оставшихся еще с прошлой жизни. Впрочем, был момент, на котором он никогда не экономил. Это питание. Ни тогда, ни тут. Само собой, речь шла не об обжорстве. Просто он любил хороший вкус. Разный. И качество.

Именно по этой причине Алексей и организовал тут производство вкусных напитков. Вкусная и качественная еда была той слабостью, которую он ясно за собой осознавал, но никогда не стеснялся. Потому как она не переходила в безудержный жор или какое-то иное безумие. Просто он любил вкусно покушать.

И тогда. И в этой жизни…

В дверь столовой, где проходил завтрак, тихонько постучали. Щелчок. Едва различимый шелест хорошо смазанных петель. Несколько шепотков. И к царевичу подошел дежурный офицер. Сбоку. Но еще до того, как Алексей должен был его увидеть, он спросил:

– Что-то случилось?

– Да. На стройке дворца авария. Господин Пеппельман просил тебя прийти.

– Что-то серьезное?

– Не могу знать. Гонец не в курсе.

– А сам что-то слышал?

– Шум час назад оттуда доносился. Грохот какой-то. Я сам не слышал, но наши о том сказывали.

– Герасима предупреди. Пусть людей выделит. Как закончу завтракать – выеду.

– Слушаюсь.

С этими словами дежурный офицер удалился. Так-то особой нужды прерывать завтрак и не имелось, наверное. Однако Алексей не стал устанавливать какие-то лишние барьеры и, наоборот, всячески стимулировал подчиненных говорить.

Всех.

Люди, понятное дело, робели.

Особенно ранга низкого. Так что царевич завел себе манеру произвольно начинать короткие беседы с самыми разными людьми. В первую очередь случайными. Ибо он хотел знать. Просто. В целом. И опасался оказаться в изоляции от реальности. А то мало ли что ему та же Миледи сообщает… Вдруг она врет? Кто знает? Для этого он развернул несколько контуров сбора информации и предпринимал иные способы контроля. Среди прочего и вот это – борьба с зажатым ртом, когда подчиненные робеют сообщить что-то, опасаясь потревожить августейшую особу…

– Что-то случилось? – поинтересовалась Серафима.

– С дворцом что-то стряслось. Маттеус просит прибыть.

– Я не понимать, зачем такой дворец строить, – покачала она головой.

– Какой такой?

– Необычный.

– Так ни у кого такого нет.

– И как жить? Столько ступенька.

– Как жить? Со всеми удобствами. Лифт будет. И по ступенькам бегать не придется.

Серафима едва заметно поджала губы, с трудом сдержавшись от изображения классической «куриной жопки». Очередной ее заход явно натолкнулся на «глухую стену», и она решила не нагнетать. В конце концов, это не лучшая стратегия. Вместо этого она произнесла:

– Хорошо. Тогда я ехать с тобой.

– Зачем?

– Я нельзя?

– Можно. Но зачем?

– Интересно.

Алексей пожал плечами.

Хочет и хочет. Почему нет? В конце концов, именно она будет заведовать по обычаю дворцовым хозяйством. И было бы неплохо, чтобы и она своим глазом поглядывала. Вдруг какую-то неочевидную вещь упустили?

Покушали.

Привели себя в порядок, проведя обязательную гигиену. С зубными тут было все ОЧЕНЬ плохо, поэтому Алексей относился к чистке и общему уходу за зубами максимально трепетно.

Оделись.

Выехали.

Было недалеко, но все равно идти пешком по ранней весне не хотелось. В первую очередь из-за жены. Она с непривычки мерзла.

На стройке творился хаос.

Кран-балку, с помощью которой поднимали грузы с земли, нормально не закрепили на новом ярусе. Она сорвалась. И, совершив довольно заковыристый кульбит, пробила кладку легкой стены первого яруса. Ничего особенного – просто «колодец» в полкирпича, заполненный туфом в качестве наполнителя, развалился.

Пробила и пробила.

В обычной ситуации Маттеус отработал бы все в обычном порядке. Дело-то житейское, на стройке и не такое бывает. Однако тут имелся нюанс – туф оказался покрыт плесенью…

– И как это понимать? – спросил Алексей строителя на немецком. Тот, несмотря на определенные усилия, все еще очень плохо говорил на русском языке.

– Не знаю, – развел он руками. – Видимо, сырой был, когда засыпали. Или еще что случилось.

– Плесень… – покачал головой царевич.

– Это есть очень плохо. Никак нельзя плесень. Надо вскрывать прочие колодцы и проверять.

– Разве это спасет ситуацию?

– Нет, – после долгой паузы ответил Пеппельман.

– Как сделать так, чтобы спасло?

– Выкладывать легкие стены целиком из кирпича. Фундамент и каркас это позволяют…

В принципе, задуманные им тройные стеклопакеты, разнесенные на пару ладоней каждый, вполне должны были защищать от холода. Да и оснащение здания паровым отоплением с теплоизоляцией подводящих труб сильно ситуацию облегчало. Но… делать толстые стенки из полнотелого кирпича он не хотел. Тонкие будут промерзать. А толстые окажутся слишком тяжелыми, что просто не вписывалось в философию здания.

Решили не спешить.

Первый ярус – ладно, строить с использованием полнотелого кирпича, а все, что выше, – ждать, пока запустят уже выпуск так называемой теплой керамики. Проще говоря, керамических блоков с множеством малых пустот. Маленький заводик для их выпуска уже строили.

Серафима слушала молча и лишних вопросов не задавала. Все равно немецкого не понимала. Просто имитировала молчаливый «хвостик» мужа. Только очень любопытный. И головой она крутила – дай боже, в чем-то даже нервируя Пеппельмана, который воспринимал это любопытство с опаской.

Вышли со стройки.

– Видимо, на год еще въезд наш во дворец откладывается.

– Сложный башня, – покачала головой Серафима.

– Зато все вокруг будут понимать, у кого самый большой.

– Большой? Что? – не поняла жена.

– Неважно, – отмахнулся, усмехнувшись, муж. Вдаваться в долгие объяснения ритуальных игрищ вокруг публичного статуса он не собирался. Видимо, в Иране они были другими. Ну или она просто не поняла.

Супруга уточнять не стала.

И они поехали туда, куда Алексей и планировал отправиться после завтрака. А именно к брату. Он его уже пару недель не навещал. Что было и опасно, и халатно. Слишком уж Кирилл увлекался…

– Где наш деятель молотка и отвертки? – поинтересовался царевич у охраны, когда они добрались.

– Так в амбаре.

– И давно там?

– Почитай, неделю. Только в нужник выбегает. Еду туда носят ему. Миледи намедни приходила, хотела его в баню отправить. Да все без толку. Он словно одержимый…

– Софья там?

– Жена-то его? Да. А куда она денется? Он как чем-то увлечется, совершенно теряется. Если бы не Софья… – махнул рукой охранник.

– А ты, я смотрю, ее уже нормально воспринимаешь, – с улыбкой произнес Алексей, припоминая, как именно этот охранник в свое время морщился от негритянок. Раздражали они его своим видом. И таких в Москве хватало. Теперь же вон – сменил пластинку.

– Так… – развел он руками, – дурного-то за ней никто не видел.

– А как же «чертовка» и «нечисть угольная»? – спросил царевич, припоминая отпускаемые этим человеком весьма грязные оценки.

Тот смутился.

Промолчал.

Царевич же похлопал его по плечу и только было уже собрался идти в амбар, как оттуда донесся какой-то грохот. Явно что-то то ли сносили, то ли выворачивали. И несколько секунд спустя «вылетели» ворота. Лопнул засов от напора чего-то, и они резко распахнулись. Одна створка даже слетела с петель и завалилась куда-то вбок. Вторая же, хлопнув о стенку, там и осталась, застряв в мешках да корзинках, которые кто-то совсем недавно там сложил.

Еще несколько мгновений, и Алексей Петрович понял, что послужило причиной этого «надрыва» данной преграждающей конструкции. Это был экскаватор.

Паровой.

Гусеничный.

Построенный с широким использованием базы от разработанного гусеничного парового трактора…

После того успешного испытания трактора запустили в производство. Громко сказано, конечно. Людей-то на такие дела не хватало катастрофически. Все квалифицированные специалисты иной раз едва ли не вручную распределялись. Так что все это «производство» было, по сути, «гаражным» вариантом. Проще говоря, мастерской с горсткой людей.

Да, не лучший вариант.

Да, не добиться разумных темпов и эффективности их выпуска.

Однако и такой убогий вариант открывал возможность их производить. А даже пять таких тракторов, примененных с умом, могли наделать дел. Да и людей для эксплуатации и ремонта нужно как-то готовить. Не на кошках же тренироваться?

И приставить к каждому ученика.

Этот прием вообще был к началу 1711 года весьма ходовым. Потому как, уткнувшись в кризис привлечения специалистов, ученичество подобное стало носить массовый характер. Стихийно. Из-за чего еще по прошлому году было трудно найти более-менее толкового мастера или рабочего без хотя бы одного ученика.

Подобное наставничество являлось статусным. Нет ученика – босяк безрукий. К тому же за него платили. Как за сам процесс, так и за результат, чтобы не было особого мотива затягивать.

Если бы не это ученичество, не удалось бы найти людей.

Вообще…

Что представлял собой этот экскаватор[2]?

Поворотная платформа.

В кормовой ее части находились котел, запас топлива и противовес. Спереди же располагалась кабина и крепилась двухсегментная стрела, которую в движение приводили канатами, намотанными на тяговые барабаны.

Надо загребать? Тянулся рычаг, и в цилиндры машины действия подавался пар. Надо опускать ковш? Переключался порядок работы золотников, и вновь тянулся рычаг.

Подъем и опускание нижнего сегмента стрелы осуществляли с помощью соседнего тягового барабана с канатами. Поворот платформы – ходовой шестеренкой, бегущей по зубчикам «погона башни».

Паровая же машина была одна. А ведь еще и экскаватор нужно сам как-то перемещать. И ставить на каждую задачу дополнительный блок цилиндров не хотелось. Пошли на создание раздаточной коробки. Широкая такая чугунная коробка, через центр которой проходила полная ось, на которую и передавался крутящий момент от паровой машины. По ней бегала шестеренка по пазам и распределяла его между четырьмя полуосями: две выходили вперед, две назад, параллельно вводу.

Открытие ковша на сброс решали без паровой тяги. Просто дергали за толстую веревку, проложенную вдоль стрелы. Та поворачивала защелку, обратно которая становилась сама, когда ковш опускался и происходило захлопывание под действием гравитации.

Механизм получился для своего времени сложный.

Да.

Но весьма и весьма продвинутый. Потому что в эти годы все решали бы иначе. Сказывалось то, что и Кирилл оказался одарен, и Алексей кое-что помнил из того, что видел. Да и ученые Академии наук подключались для консультации. Те же Лейбниц с Ньютоном, которые воспринимали сына Миледи своим учеником.

И вот этот экскаватор и выломал ворота амбара, выезжая. Задом наперед. А в кабине развивал какую-то бурную деятельность Кирилл. И на удивление, его «шоколадная» Софья.

Крики.

Нечленораздельные.

Экскаватор продолжал медленно ползти по прямой. И открыто угрожать соседнему амбару.

Наконец, что-то для себя решив, Кирилл схватил кувалду, которая у него почему-то в кабине под ногами валялась. И пару раз куда-то ей всадил.

Аппарат остановился.

А он, выпрыгнув на землю, устало сел на гусеницы, вытерев обильно выступивший пот рукой.

– Что случилось? – спросил Алексей.

– Фрикционы, – устало ответил Кирилл, который подхватил это слово от царевича. – Заклинили они.

– Или заржавели, – добавил Софья.

– Или заржавели, – согласился тот. – Мы давно ему ход не давали. Могли.

Царевич покачал головой.

Ничего умнее, чем два кованых диска, которые прижимались эксцентриком, они не придумали. Просто в силу того, что, кроме принципа фрикционов, Алексей не знал ничего. Даже сцепление никогда не разбирал. Получилось грубо и топорно, но подходяще. Наверное…

– И что делать думаешь?

– Выспаться… – ответила за него Софья. – И помыться. А потом со свежими силами.

– Думаешь? – как-то неуверенно переспросил Кирилл.

– Ты же сам говорил, что глаз замылился. Отвлечься надо.

Кирилл как-то механически кивнул.

Алексей улыбнулся, подмигнув Софье.

А Серафима с каким-то завороженным взглядом изучала экскаватор. Она росла в гареме и мало что видела за его пределами. Этот новый мир, открывать который она начала в путешествии, порой вызывал в ней буквально детские эмоции. Удивительное рядом и все такое. Даже несмотря на возраст.

Тут же и нормальные, умудренные возрастом люди поразились конструкции. Все-таки экскаватор, да еще гусеничный, для местного исторического ландшафта был настолько же типичен, как и какой-нибудь диплодок или здоровенный авиалайнер.

– Авиалайнер… – тихо, едва ли не шепотом произнес царевич, словно пораженный в самое сердце.

– Что? – не понял Кирилл.

– Не обращай внимания, – поспешно отмахнулся Алексей. Делиться с ним мыслями о дирижаблях он не хотел. Еще не хватало, чтобы брат ими заболел. Да и мыслей тех с гулькин нос… Так, сама идея. Больше о них ничего не знал. И тут требовалось все обмозговать…

* * *

– Кум! – радостно воскликнул Фрол, увидев родича во дворе своего дома.

Тот выглядел не так радостно. Да и вообще весьма мрачно. Видно было – тяжелые дни пережил. Вон осунулся как. Да и спутники его тоже.

Пешком шли. А им дня три пути.

Вошли в дом. Сели за стол.

Супруга достала из печи чугунок с пареной картошкой. Кваса из сеней принесла. Хлеба отрезала. Солонку из небольшого шкафчика возле печи.

А кум во все глаза смотрел на это. Он ведь лет пять тут не был. И ничего этого даже не планировалось.

Дом, правда, был не кирпичный, как болтали злые языки, а фахверковый. С поправками на российские реалии.

Тяжелый, массивный фундамент из кирпича поднимался на добрые два фута[3] из земли, формируя характерную завалинку. Поверх его прокладывали грубой тканью и проливали битумом, формируя таким образом затвор гидроизоляции, чтобы вода по фундаменту не поднималась. Дальше ставили несущий каркас из бревен и набивали обрешетку. Ну и дальше глину, густо замешанную с соломой, укладывали на этот «скелет», чтобы получить стену толщиной в четыре фута[4]. Чтобы такая стена не промокала снаружи, ее притирали жидкой глиной, формирующей своего рода скорлупу гидроизоляции. Крыша двускатная, крутая, с холодным чердаком была покрыта черепицей, из-за чего, видимо, в сочетании с выступающими кирпичами фундамента и пошли слухи.

Да, в селе имелись каменные здания.

Две штуки.

Церковь, которую уже устроили перестроить в типовую базилику. И небольшой домик правления, где староста дела вел. Остальные дома – фахверк.

Все.

Вообще все.

Село в принципе было перестроено по единому плану и стандарту, имея и центральную улицу как по линейке, и переулки, и даже площадь свою перед церковью. Вот по прошлому году и закончили…

Внутри у кума было довольно чисто.

Пол – тес, приподнятый над землей, отчего тепло и сухо. Печь вон стояла кирпичная, построенная навроде традиционной русской, устоявшейся лишь в XIX веке, но под проект перестройки колхозных поселений ее придумали. Мебель кое-какая имелась. Не только стол да лавки, но и целый шкафчик – явный признак зажиточности по этим годам. Да и сундуков парочка стояла вдоль стен. Впритык. Чтобы спать на них можно было. Впрочем, на тесовом полу и без сундуков тепло было – кинул соломы или даже овчину да спи, ежели печь протопить добро.

Чугунок опять же.

Кум ради такого дела даже постучал по нему пальцем, проверяя – металл али ему кажется.

Ел он молча, как в крестьянской среде тех лет и было по обычаю. Спокойно, рассудительно, но без трепа. И не спрашивал – что. Какую еду поставили, такую и вкушал. Неприлично носом водить от угощений. Тем более на голодный желудок. Тем более что картошка оказалась вполне вкусной и сытной едой, хоть ему и непривычной совершенно. Он ее поначалу с репой спутал, даже дивился – какой странный вкус.

Потрапезничали.

Сели разговаривать.

Сначала зашли издалека. Обговорили родичей и прочие схожие вопросы. А потом и к делу перешли.

Голод.

Кума в гости привел голод.

Неурожай был у них в селе по прошлому году. Под конец лета град побил посевы. Как итог – зиму едва-едва на лебеде с корой продержались. Наступившая же весна отчетливо пахла смертью. Многие в их селе уже едва на ногах стояли.

– Я помогу, – твердо сказал кум. – Тебе. Запасами бог не обделил. А остальные как?

– Не ведаю… – развел руками его визави.

– А как же запасы? Со складов государевых вас разве не кормят по голоду?

– Так… – потупил взгляд крестьянин.

– Не писались?

– Да у нас вся округа не писалась. Мужичок у нас один скрывался. Беглый. Сказывал, что та перепись – сатанинское дело. Будто бы в книги бесовские нас вписывают как душу продавших.

– И вы поверили?

– Он убедительно говорил. Вот по бумагам и нет нас вроде как. И старосты тоже нет.

– Как же так? Всех же заставили себе старосту выбрать.

– Так тот мужичок нам и подсказал выбирать того, кто недавно преставился или вот-вот отойдет. Мы так и делали. Писарю денежку сунули, он и написал бумагу, что так, мол, и так – выбрали. Пока суть да дело, пока выяснили, что староста наш того, отошел, прошло время. И немало. А мы потом еще раз такого выбрали. И еще раз. С третьим покамест не прознали.

– Подушную подать, стало быть, не платите?

– Ничего не платим.

– Да… Накаркали, получается… – покачал головой кум.

– Как есть накаркали, – развел родственник руками. – Три года ведь хорошие были. А тут такое дело.

– Так для такого дела это все и удумали. Церковь у вас тоже не ставят новую?

– Откуда? Старосты-то нет, он бумаг и не подает никаких.

– Ясно… Пойдем к старосте. К нашему. Он, слава богу, живой.

– А он поможет?

– Вы хоть и разбойники, ежели так посудить. Но наши. И он наш. Чай, не обидит. Савелий это, бык. Да ты его знаешь. Что же до помощи. То вам только ряд остается подписывать.

– Что за ряд?

– Как мы. Колхозный. И уже старосту выбрать чин по чину. А того злодея, что вас баламутил, сдать полиции.

– Так издох он. По осени еще.

– Это как?

– А пес его знает, – развел он руками. – Говорят, в ночь прибежал на околицу и стал в дверь стучать. Гроза была. Не узнали. Спужались. А на утро тело нашли. Тело в ранах. Явно уносил ноги от кого-то. Его быстро и прикопали в овраге. Опасались, что полиция или еще кто нагрянет.

– Видишь? Видишь?

– Что?

– Всевышний все видит. И злодеев карает. Вот он и сдох, как пес.

– Говорил он уж больно ладно.

– Только для пуза накладно.

Собеседник лишь молча развел руками, не в силах возразить.

– А тот ряд – это кабала какая?

– Ну как сказать… Вроде и кабала, но такая… без нее тяжелее. Земля вся ваша в общак складывается и обрабатывается сообща. По указке агронома. Он сказывает, где что сажать, когда и как. С урожая каждому идет доля. Два-три года – и в таких вот домах жить будете. Церковь вам тоже перестроят, батюшку обязав детишек грамоте да счету даром учить. Нам обещают на будущий год лекаря поставить на наш прокорм. Не шибко грамотного, но и с такого польза немалая. Что еще? Со станции на посевную и страду лошадей, телеги и прочее всякое хитрое выделять станут. Отчего быстро и ловко все пойдет. Как у нас. Сам же видишь.

– А платить сколько?

– А нисколько. Простую подушную подать и только. В остальном – слушайся агронома да старосту и буде.

– Красиво больно.

– Так царю-государю нашему людишек на Уральском Камне кормить надо. Вот он свое и берет долей. Все, что вырастили, делим. И нам, и на посев, и ему – людишек в тех краях кормить. Как видишь, – кивнул он на печку и похлопал по животу, – не обижает. Да в том ряде прямо сказано – коли голод или иная хворь, царь-государь помощь окажет. Почитай, в обществе нашем. За что и долю берет немалую…

Глава 2

1711, апрель, 29. Нерчинск – Атлантика – Вена – Москва

Утро было пасмурным.

Словно бы сама погода понимала тяжесть обстоятельств и помогала как могла.

Русские уходили из Нерчинска.

Города, что стоял на берегу реки, впадающей в Шилку – приток Амура, и имел большое значение для России. Если Иркутск был важнейшим логистическим узлом всей Восточной Сибири, местом, где сходились многие дороги, то тут, в Нерчинске, одна из таких дорог начиналась. Ибо город был не только столицей русского Забайкалья, но и важным передовым форпостом ее развития в этом регионе… Воротами в державу Цин, через которые велась Амурская торговля.

В Кяхте торговали больше и ловчее. Но те земли лежали под джунгарами, и они свою долю малую брали за посредничество на нейтральной территории. А тут напрямую все шло. По Шилке в Амур, оттуда в Сунгари и далее до южной Маньчжурии – земли пустынной и едва обжитой, через которые, впрочем, караваны водить было проще от портов Ляодунского полуострова, чем до Кяхты. И ближе, и не через пустыню.

Одна беда – от самого Нерчинска в европейскую Россию дорога была непроста и далека. По рекам до Читинского острога, а дальше целое приключение. Караван оттуда уходил к Еравинским озерам мимо Игреньского острога у одноименного озера. Несколько дней непростого пути. А потом еще и по реке Уде спускаться. А там мелкое, сложное русло с неустойчивым уровнем воды. Прошли дожди – поднялась, а нет, так и сиди кукуй. Ну или на лодочках малых иди.

Дальше – проще. Особенно теперь, когда чугунную дорогу от Нижнего Тагила до Перми проложили. Но до этого «дальше» еще добраться нужно. Из-за чего торг через Нерчинск шел, но худой, слабый, по сравнению с Кяхтой. Цинцы могли себе позволить снарядить большой караван через пустыню. А мы – нет. Слишком уж далек был тот путь от обжитых районов России. Вот и перебивались малым. И по оценкам Алексея, организовать добрый путь от Нерчинска до Удинска выглядело как бы не сложнее, чем поставить каскад небольших плотин для соединения речным путем реки Юдома с Охотой.

Нерчинск поначалу основали южнее, поставив в 1653 году за Шилкой, но двух лет не прошло, как пожгли тогда еще острог местные. И пришлось переносить его туда, где в будущем раскинулось село Михайловка, известное также как Старый город[5]. А в 1689 году, как Нерчинск возвели в ранг города, сделав столицей русского Забайкалья, и укрепления перестроили.

Пошире.

Побольше.

Побогаче.

Рубленые стены оградили участок примерно 180 на 150 метров. Башен поставили изначально восемь: четыре угловые и столько же проездных. Чуть позже еще одна проездная добавилась. И вроде бы все. Не бог весть что, но для здешних мест – внушительно. Не только со стороны России. На добрую тысячу километров[6] в любую сторону, окромя Иркутска, крупнее города не имелось. Никакого. Да и Иркутск был ненамного больше.

Одна беда – строить-то строили, да не достроили.

Так-то для деревянных укреплений столько лет само по себе испытание. Почти четверть века. А тут еще и не везде крышами перекрыли стены с башнями, отчего к 1711 году они сгнили совершенно. И когда к Нерчинску подошла армия Цин, то их встретили настоящие, монументальные «укрепления Шредингера», представляющие равную угрозу как для нападающих, так и для обороняющихся… опасностью обвала, если на них сунуться.

Гости подошли.

Постреляли из малых, легких пушечек. Благо, что отвечать им не могли в силу ветхости укреплений. Разве что из мушкетов, но тем явно не хватало дальности для парирования даже такой, совершенно ничтожной артиллерии.

Пошумели.

Да и отошли. Оставив после себя немало всяких проблем.

Лезть на штурм они явно не желали. Опыт взаимодействия с русскими у них еще с прошлой войны был богатый, поэтому они спровоцировали отход неприятеля и дали ему спокойно выйти. От греха подальше. Все-таки в крепости сидело только своего населения около семи сотен человек. Плюс беженцы. Так что кровью армия Цин могла умыться от души, чего совершенно не желала.

Нападать же на отступающих они не стали, чтобы оставить за собой такой прием. В рамках неписаных правил местной войны. Дабы и в дальнейшем можно было одерживать победы подобным образом.

Русские отходили.

Мрачные.

Угрюмые.

Уже прекрасно понимавшие, что держать оборону на сгнивших остатках Нерчинской крепости они не в состоянии. Даже против четырехтысячного войска Цин. И нужно отступить. Пока…

А вместе с ним отходил и англичанин. Даниэль Дефо.

Этого английского писателя Алексей сумел переманить в Россию. И, полностью финансово обеспечив, поручил написание заказных романов о всякого рода путешествиях по его стране. Вот он в Нерчинске и сидел, случайно, в общем-то, собирал материалы.

Впрочем, Даниэль не унывал.

Опыт, который давала эта история, казался ему бесценным.

Надо сказать, что он оказался не единственным англичанином, которого в самом начале XVIII века переманил в Россию царевич. Очень уж бедно стало в Англии и сложно. Востребованность в образованных людях оказалась незначительной и плохо оплачиваемой. Вот они и побежали на все четыре стороны. Алексей Петрович лишь старался, чтобы сторона оказалась правильной…

* * *

Ньёньосс пригубила бокал и уставилась внимательным взглядом на свою коллегу и конкурентку – Агнесс. Та возвращалась в Москву из Абиссинии. И… так получилось, что конвой галеонов, везущий ее, прихватил и принцессу мосси с западного побережья Африки.

– Я и не знала, что он тебя тоже отправил подальше, – произнесла Ньёньосс вполне обычным тоном, но даже неподготовленный слушатель отчетливо почувствовал бы нотки яда и какого-то злорадства.

– Готовился жениться, – развела руками Агнесс с усмешкой. – По слухам, эта его невеста сущая бестия. И он нам этой отсылкой жизнь спасал.

– Да брось, – отмахнулась Ньёньосс. – Дурнее слухов я еще не слышала.

– Я тоже, – улыбнулась амхарка. – Но нас с тобой отправили куда подальше, а он сам ждал невесту. Совпадение? Не думаю.

– Нас не в ссылку отправили, а по делам.

– Тоже верно, да… Но уж больно вовремя. Тебе не кажется?

– Не кажется. Когда смог, тогда и отправил. Посольство собрать – дело непростое. Тем более такое, которое нам поручали.

– Пожалуй… – нехотя согласилась Агнесс.

– Как дела у твоих?

– Ничего хорошего. Война. Война всех со всеми, – помрачнела Агнесс.

– Смута?

– Да, но не только. Царь удерживает реальную власть только в кое-каких старых провинциях на севере. Все остальные владения если и признают его власть, то лишь на словах. Заговоры. О! Их так много, что заговорщики в них откровенно путаются. Покушения даже случаются. Да еще и мамлюки давят. Одно хорошо – их порт нам удалось просто купить и обеспечивать через него поставки. Иначе бы и конец уже пришел. Смута захлестнула бы всю страну с головой.

– Подкупили?

– Разумеется. И подмасливаем постоянно. Из-за чего в городе нас словно и не замечают, позволяя делать свои дела. Формально там власть Каира. Но на деле городской совет сам решает – что и как ему делать. В Каир же даже налоги не посылаются. Ссылаясь на разбойников, нас и кого угодно. Даже на бесов и джиннов. А если их вынуждают отправить налоги угрозами, то они сами же разбойное нападение и устраивают, включая в караван представителей Каира. Так, чтобы некоторые из них выжили и донесли.

– И Каир это терпит?

– В том-то и дело, что нет. Ситуация накаляется с каждым днем. Я провела к столице пехотный полк и караван оружия с доспехами. Это должно помочь. Наверное. Но как все сложится – не знаю. Плохо все… очень плохо…

– Твои родичи живы?

– Не все.

– Признали?

– К счастью. Хотя и с прохладой приняли. Для них я блудница, что нагуляла ребенка вне брака. Позор семьи. Но терпят, все ж таки Алексей наследник престола. А твои как?

– У нас такой строгости нет, – усмехнулась Ньёньосс. – Полегче приняли. Сейчас совсем хорошо, как дела пошли. Да только… тоже все плохо. Ощущение, что мы в кольце врагов. Набеги усилились. Одно радует – смуты пока нет. К счастью.

– Пока?

– Тенкодого затмил всех. Слишком возвысился. Да, самый старый правящий дом, но он долго находился в довольно слабом положении. Я прямо вижу, как на нас смотрят. И чувствую эту зависть. Могу биться о заклад – добром подобное не кончится. Назад, впрочем, уже не сдашь. Это расценят как слабость и сожрут, набросившись всей сворой.

– А враги?

– Враги растерзают то, что останется. Ашанти пали, но на их место пришли другие. Мой отец в постоянных походах. Люди устали. А мир заключить не удается. С нами просто не хотят разговаривать.

– Вот-вот, – подалась вперед Агнесс. – Мы тоже пытались договориться с мамлюками. Трижды. Но они наших послов убивали, возвращая обратно с купцами их головы в кадушках соли.

– Странно это все… – медленно произнесла Ньёньосс, а потом глянула на собеседницу и с усмешкой спросила: – Может, Алексей нас сюда отправил не чтобы спрятать от невесты, а все же по делу?

– Понятно, что по делу. Это я так шутки шучу.

– Шуточки…

– У наших стали говорить, что у амхара возникли серьезные проблемы, сразу как они стали сотрудничать с русскими.

– Шаманы?

– Что шаманы?

– У вас тоже шаманы этот вздор несут?

– У нас нет шаманов. Всех давно извели. В столице, – вяло улыбнулась Агнесс, дополнив ответ, чтобы попусту не врать. – Но отдельные священники – да, о том же болтают.

– А сама что думаешь? – максимально серьезно спросила Ньёньосс.

– Я думаю, что это проказы кого-то. У тех же мамлюков много французского оружия. Мне кажется, что это неслучайно. Да и у отдельных наших мятежников – тоже.

– Интересно… да… французы… у возрожденной державы Мали тоже их оружие. Хотя его мог продать им кто угодно.

– Ну не столько же…

– Как знать? – пожала плечами Ньёньосс.

– Да брось. Ну кто подобным станет заниматься? Османы? У них лишнего оружия нет и своих проблем полон рот. Персы? Им это зачем? Да и мушкеты у них русские в основном, а прямого выхода на Францию у них нет. Кто еще? Габсбурги? Эти могли, но зачем? Вот и останется, что, кроме Бурбонов, некому.

– Выходит, что так, – нехотя согласилась Ньёньосс. – Осталось понять – зачем им это все…

* * *

– В степи хаос, – тихо произнес невзрачный мужчина.

– Надолго ли? – поинтересовался Иосиф Габсбург, продолжая стоять спиной к собеседнику у окна и наблюдая за работой садовников.

– Законный хан погиб. Тех, кто мог бы его сменить, мы убрали. Это оказалось несложно. Бо́льшая их часть и так погибли в той печально битве при Уфе.

– Я слышал, что их род весьма плодовит.

– Да. Но иметь право на престол и иметь возможность его занять совсем не одно и то же, – улыбнулся собеседник.

Иосиф промолчал.

Тонкая, провокационная фраза собеседника заставила его задуматься. Впрочем, за минуту в голову так и не пришло никаких опасных ассоциаций. Он нехотя произнес:

– Значит, хаос?

– Без всякого сомнения. Явного лидера нет. Каждый бий пытается себе урвать кусочек послаще и побольше. Непрерывно происходят стычки. Ни монголы, ни русские быстро в таком бардаке порядка не наведут. Даже если захотят. А они могут захотеть. Границы русских точно это всколыхнет мощной волной малых набегов.

– Славно. Славно, – покивал Иосиф. – А вы случайно не знаете, что в Речи Посполитой происходит? До меня доходят тревожные новости.

– Вам интересно, кто режет иезуитов там? – сально оскалился визави.

– Их режут русские. Это мне известно. Но зачем?

– Вы боитесь?

Габсбург промолчал, не желая отвечать на столь не вовремя заданный провокационный вопрос.

– В этом нет ничего постыдно. Я вот тоже их боюсь. И просто счастлив, что до меня им нет дела.

– Что у них пошло не так? – продолжал игнорировать этот вопрос Иосиф. – Они ведь пытались стать союзниками.

– По Москве нанесли удар – ее пытались утопить в пожарах, убийствах и прочих пакостях. В ходе расследования принц вышел на иезуитов.

– И зачем они нанесли этот удар? Это же глупо! – воскликнул Иосиф, оборачиваясь к собеседнику.

– Глупо. Но истина мне неведома.

– Не за что не поверю в твою неосведомленность по таким вопросам.

– Те иезуиты, с которыми я беседовал, говорили, что главная причина – страх.

– Страх? – удивился монарх.

– Россия чрезвычайно быстро развивается. Двадцать лет назад это была большая, но отсталая держава на краю цивилизованного мира. Ее не только не боялись, но даже и не учитывали в раскладах из-за совершенно ничтожного влияния на политику. Сейчас же… да вы и сами знаете, что сейчас. Они сильно укрепились в Европе. Получили выход к Балтийскому и Черному морю. Лезут в Новый Свет и Африку. Создают мощные коалиции. И всюду, куда они ни придут, тянут за собой православие. Вот иезуиты и испугались, решив русских сдерживать.

– А чего принца не попытались убить?

– Может, и пытались, – пожал плечами визави и, ехидно улыбнувшись, добавил: – Видимо, что-то пошло не так…

* * *

Петр Алексеевич самодержец Всероссийский вид имел… хм… сложный. Очередной симпозиум завершился традиционным уже запоем. А тот, в свою очередь, долгой хворью.

И раздражением.

Ну а как же еще? С перепоя-то запойного?

Отчего страдали все вокруг. И в первую очередь близкие. Тот же сын, которому царь в такие периоды обычно мозг и выносил. Бесцельно, а иногда и беззлобно…

В этом варианте истории сын впрягся во многие дела отца и тянул их. Подстраховывая. Из-за чего груза ответственности Петр уже не испытывал и мог с чистой совестью увлекаться всяким, не опасаясь, что корабли там перестанут строить или бояр гонять.

Сын – помощник.

Рьяный. Умный. Деятельный.

Хорошо ведь?

Так-то да. Но в ситуации с Петром Алексеевичем это сыграло дурную шутку. Этакая медвежья услуга получилась[7]…

Вот и сейчас государь «отмокал».

Приглушенный свет, тишина, удобное кресло. На голове прохладное, сырое полотенце. А рядом – сын, который делал ему очередной пустой, в общем-то, доклад. Просто в силу того, что его содержимое, скорее всего, у царя в голове не задержится. Да и вообще Алексей Петрович подобные встречи про себя называл докладами «начальника транспортного цеха». Очень уж в них было много общего с той юмореской из «Собрания ликеро-водочного завода» от Жванецкого…

В этот раз молоденький шут Иван Балакирев ляпнул что-то про выплавку чугуна. Злобно. Явно с чьей-то подачи. Ну государь и заинтересовался. Не только этим, а вообще – металлургией.

А Алексей отдувайся. Ведь в созданном при царе правительстве именно он выполнял роль канцлера, то есть его главы. Так-то, наверное, имело смысл спихнуть доклад на ведомство. Он ведь выходил межведомственным. И это было бы даже правильно. Но Петр Алексеевич хотел послушать сына…

Имел право.

Самодержец.

Да только слишком часто подобное стало происходить. Словно кто-то специально его подначивал, вот так вот царевича раздергивать и доставать. По делу и без…

Слишком уж в детали Алексей не углублялся. Докладывал общими мазками. Все равно иного слушатель не разберет…

Чугун, с которого все началось, выплавляли в первую очередь в Перми. Здесь был главный центр его выпуска с опорой на местные месторождения железа.

Его изготовление тут развивалось просто взрывными темпами. И если в 1700-м тут не получали ни фунта этого металла, то к началу 1704 года уже стояли три домны, выдающие порядка 60 тонн в сутки в режиме 2–1. Это когда две домны работали, а третья находилась на ремонте. А по итогам 1710 года уже была дюжина печей, только крепче и выложенных хорошо сделанным шамотом, чтобы имели цикл до ремонта побольше. Воздух в них нагнетали паровыми машинами и подогретый. Выплавку же производили не на древесном угле, а на каменноугольном коксе, местного же выпуска.

Как итог – за десять лет с нуля вышли на 115 тысяч тонн чугуна.

Для этих лет совершенно немыслимый результат!

Чудовищный!

Целенаправленные масштабные инвестиции и сосредоточенные усилия государства сотворили натуральное чудо. Такой объем выпуска сам собой вырос только к началу XIX века в оригинальной истории, как бурьян произрастая, без всякой внятной поддержки. А здесь при самом рьяном культивировании. Впрочем, Алексей не стремился «складывать все яйца в одну корзину». Из-за чего вторым центром выплавки к началу 1711 году оказался… Мелитополь. Руду с Керченских приисков и уголь с Донбасса свозили на больших баркасах на переплавку…

Почему Мелитополь, а не Мариуполь?

Так на начало XVIII века западное побережье Азовского моря было в общем-то пустынным. Никаких городов там не имелось. Несколько сельских поселений, и все. Куда ни ткни – создавать с нуля бы пришлось город. А лиман Молочный позволял оборудовать удобный, защищенный от ветров и штормов порт, чего в Мариуполе не сделать. Да и вопросы по обеспечения города водой решать было легче решить.

В остальном же…

Да какая разница? Что туда все сырье везти, что сюда. Вот по итогу 1710 года в Мелитополе и запустили три домны, аналогичные пермским. И планировали дальше город развивать. Бурно. Как Пермь. С тем, чтобы выйти на сопоставимые объемы выпуска в горизонте нескольких лет, благо что переселенцы сюда ехали куда охотнее, чем на средний Урал.

В районе Курской магнитной аномалии тоже Алексей пытался изобразить что-то масштабное. С выходом на 100 тысяч тонн в год и более. Но тут пока шла разведка. Обширная. Здесь оперировали двадцать семь групп, проводящих проверочные бурения. Что само по себе было непросто и являлось одной из вспомогательных целей. Научиться бурить глубоко. Даже сквозь горизонты грунтовых вод.

Все заинтересованные люди уже твердо знали – руды в этих местах много. ОЧЕНЬ много. Осталось придумать, как ее из земли достать. И откуда начать, чтобы поудобнее. Когда все это получится ввести в дело – неясно. Сама по себе проходка через мощный водоносный слой даже с паровыми машинами на помпах – задачка нетривиальная и мало предсказуемая.

А вот на берегу Онежского озера таки уже был запущен свой центр по выплавке чугуна. Строгановым. Люди которого нашли в тех краях довольно крупное и неглубоко залегающее месторождение железа – на восточном берегу Заонежского залива, прямо у его основания. Выплавляя примерно сопоставимый с Мелитополем объем.

Были и другие места.

Незначительные. Совокупно же в России по итогам 1710 года сумели выплавить 182 тысяч тонн, не считая мелкой кустарщины. И все это ушло в дело – либо на пудлинговый передел, либо на литье, в первую очередь, конечно, рельсов. И его не хватало, из-за чего чугун покупали в Швеции, которая начала наращивать его выпуск под нужды России…

Для того чтобы все это производство могло работать, требовалось топливо. В первую очередь каменный уголь, пригодный для коксования. И его добывали – под Пермью и на Донбассе.

И если на Донбассе только-только все это начинало разворачиваться, то под Пермью благодаря целенаправленным усилиям правительства превратилось в мощную отрасль, полностью покрывающей расход местного производства. С запасом, который уходил на бытовые нужды. Что потребовало впечатляющих усилий по организации переселения готовых трудиться в шахтах людей. И оснащения этих шахт разными средствами механизации.

Пока – в убыток.

В сильный.

Но денег у Алексея хватало, а угля – нет. Вот он и не жалел их, вкладывая в такое дело. Например, оснастил шахты паровыми машинами для организации принудительной вентиляции. Что позволило, в свою очередь, как-то решить вопрос с освещением. Без электричества ведь обходились. Да и вагонетки руками тягать не требовалось – паровые машины их вытаскивали с помощью канатов и прочих приспособлений. Ну и так далее.

Дорого. Богато.

В той же Европе такими вещами не баловались. Но тут и выработка получалась порядка 250 тонн в год на человека, занятого в отрасли. В среднем. Вдвое к той, которую показывали без всех этих ухищрений лучшие шахты Европы. И Алексей продолжал изыскивать способы облегчения труда шахтеров и повышения его эффективности…

Рабочих рук-то не хватало.

Отчаянно.

Из-за чего без механизации и здравой оптимизации никуда.

А там, где с каменным углем имелись проблемы, использовали древесный или торф. Последний, кстати, коксовали очень активно с целью получения «аммиачной воды» для выделки селитры.

Переработка чугуна в железо пока шла только на Каширском заводе. Во всяком случае, масштабно. Здесь уже стояло 80 пудлинговых печей единого образца, которые за три 8-часовые смены совершали по 18 плавок. С каждой получали по 2 пуда железа. Строго говоря, не железа, а низкоуглеродистой стали, но этот продукт тут все называли железом из-за особенностей. Чтобы путаницы с настоящей сталью, выплавляемой тут же, в тиглях, не возникало.

Больше нигде пока переработки чугуна не велось.

Пока.

Однако уже строились переделочные заводы в Казани, Великом и Нижнем Новгороде и Азове. Совокупно же к 1713–1714 году количество типовых пудлинговых печей в России царевич хотел довести до четырех сотен.

Над сталью тоже работали.

Конвертор проскочили мимо. Не будучи металлургом, Алексей не сильно понимал нюансов, да и знал о нем понаслышке. А вот с мартеновской печью экспериментировали, благо, что конструктивно она, в сущности, была развитием пудлинговой. И он ее видел как вживую, так и на схемах. И понимал куда лучше конвертора.

Хотя тигельную выплавку стали не прекращали.

Даже наращивали.

И проводили опыты на Каширском заводе по выпуску легированных сталей. Пусть и в сильно ограниченном объеме – только для инструментов.

Алексей рассказывал.

Петр переспрашивал.

Непрерывно. Создавалось впечатление, что тот слышал едва ли каждое третье слово. Вон как носом клевал, когда царевич в детали погружался. В отличие от присутствующего тут же шута, которого царь не дал в очередной раз выгнать. Тот слушал очень внимательно. Слишком внимательно. Вызывая у Алексея крайне нездоровые подозрения.

Проверки раз за разом показывали – этот Ваня чист. А если и не чист, то работает очень аккуратно и не подставляется. Что для столь юной персоны выглядело странно. И это только усугубляло подозрения. Но все его поведение прямо кричало об обратном. «Смазывая уши» царя лестью, шут совал свой нос во всякие не касающиеся его дела. Зачем? Ему все это было явно без надобности. Куда он их применит? А на продаже их его пока поймать не удавалось…

Петр заснул.

Опять.

Наконец.

Как сын начал озвучивать детали опытов легированной стали в тиглях, так и отрубился. Создавалось ощущение, что он эти доклады специально себе устраивал в качестве снотворного. А то ведь с бодуна заснуть непросто…

Алексей замолчал.

Поймал взгляд шута, высказывая тому немой вопрос.

Иван отвел взгляд.

Мелком стрельнул глазами, но не более. И принялся будить царя, дурашливо тормоша. Оставаться один на один с царевичем он явно не желал.

Жаль, что отцу отказать в этих докладах было нельзя. И пургу откровенную в уши ему не зальешь. Так-то в подобных докладах Алексей старался не выставлять какие-то секретные сведения. Но все равно такой аналитики по России иначе достать не представлялось возможным. Он ее сам сводил.

Оставалось понять, что делать с шутом.

Очень хотелось ему голову открутить без лишних прелюдий. Но Алексей пытался разобраться – на кого он работает. И что немаловажно, не спугнуть этого кого-то…

Глава 3

1711, май, 28. Замок Эдо – Москва – Охотск

– Мы получили сведения о том, что Цин затеяли войну с гайдзинами.

Сегун безучастно посмотрел на докладчика, всем своим видом выражая «жгучий интерес» к этому вопросу. Но и не прерывая. Тот, выждав паузу и отследив реакцию, решил развить тему:

– Прошлую войну выиграли Цин. Однако сейчас ситуация иная. И португальские купцы готовы деньги поставить на гайдзинов, а это говорит о многом.

– А кто ее начал?

– Цин.

– Полагаю, они не спрашивали совета у португальских купцов, – едва заметно усмехнулся сегун.

– Им советовали иные гайдзины. Тех, кого мы изгнали.

– Иезуиты?

– Да.

– Они опасны и обычно хорошо осведомлены, – медленно произнес сегун. – Да и с португальскими купцами действовали сообща. Откуда же это противоречие?

– Прошу прощения, но противоречия нет.

Сегун молча выгнул бровь, несколько удивленный такими словами.

– Иезуиты желали, чтобы подданные Цин отреклись от своей веры в пользу их бога. Император Канси запретил так делать. Их положение в его державе очень осложнилось. И, судя по всему, иезуиты ищут пути своего укрепления в Цин через поражение Канси.

– А Канси этого не понимает?

– Он по доброте сердца привлек ко двору много старых родов, еще при Мин возвысившихся. Чтобы примириться с местной аристократией. А они охотно берут взятки, как и прежде. Слишком охотно для тех должностей, которые им дали.

– И что же, гайдзины, которых двадцать лет назад крепко побили, теперь в состоянии крепко побить маньчжуров?

– Все так. Тем более что с ними в союзе выступают ойраты. Поговаривают и о волнениях народа мяо на юге, и о других неприятностях. До Канси же стараются доносить сведения неполным образом или искаженно. Чтобы он верил в свой успех. Ведь Цин на вершине своего могущества. У них вскружилась голова. И подобные мысли ложатся на благодатную почву.

Сегун промолчал, обдумывая эти слова. Ситуация выглядела действительно интересной.

– Возможно, это шанс для нас, – добавил визави.

– Шанс для чего? – переспросил сбившийся с размышлений фактический правитель Ямато.

– Для вторжения в земли Чосон[8].

– Так они же не воюют ни с кем.

– После опустошения, которое им устроили маньчжуры, они так и не оправились. Ведь подчинившие их Цин зорко следят за тем, чтобы данники не набрали достаточно сил для восстания.

– Это мне ведомо.

– Однако если Цин потерпят поражение от гайдзинов и ойратов, то Чосон поднимут восстание, пытаясь воспользоваться слабостью. Без всякого сомнения, будет карательный поход. И нам следовало бы выбрать время для нападения, чтобы взять эти земли под свою руку.

Сегун меланхолично улыбнулся, не удостоив собеседника ответом.

Ситуация выглядела интересно.

Слишком интересно, чтобы вызвать подозрение в искусственности. А значит, что? Правильно. Их кто-то зачем-то в эту разгоравшуюся войну пытается втянуть. И вряд ли это будет в интересах Ямато. Но совсем не обязательно. Если дом Цин не усидит на троне Поднебесной, возможностей будет действительно очень много. И он заинтересовался. Но не спешил. Требовалось время, чтобы все прояснить. А пока он перешел к второму вопросу – торговле с этими северными варварами.

* * *

– Ты зачем поселил этих шлюх во дворце?!

Серафима была если и не в бешенстве, то умело его имитировала. Разве что пена изо рта не шла, чтобы не спеленали от греха подальше. А так – все признаки хорошего такого скандала.

Итальянского.

Хотя, учитывая пикантность момента, персидского. И Алексей, глядя на жену, был почти уверен, что в русский язык войдет оборот «персидские страсти», а никак не итальянские. Ведь эти крики слышала половина дворца… наверное. Ну и кое-кто на улице…

Агнесс и Ньёньосс вернулись. И, как учениц Миледи, Алексей их поселил во дворце. Во всяком случае, на время. Ему требовалось продумать дальнейшие действия в тех краях, для чего он регулярно проводил с ними беседы. Раз за разом, слой за слоем вынимая из них информацию. Даже, казалось бы, им совершенно не важную.

Серафима, будучи уже беременной, восприняла это по-своему. Дескать, Алексей недоволен ей и хочет сохранить своих наложниц.

Да, она выросла в среде, где четыре жены у состоятельного мужчины – норма. Не считая наложниц. Но она была дочерью шаха. А, там, как и дочь османского султана, такие особы всегда были на особом положении. Если с османами прямо на законодательном уровне запрещалось брать вторую жену, если уже женат на подобной даме, то в Персии это через законы не проводили, довольствуясь негласным правилом.

А тут такое.

Откуда и скандалы.

Да-да, именно скандалы. За последнюю неделю уже третий. Серафима требовала, чтобы все встречи с Ньёньосс и Агнесс проходили исключительно в ее присутствии. Алексей крутил у виска. Но толку это не приносило. После чего он переходил к успокоению. Все-таки так нервировать мать своего будущего ребенка не хотел. Но Серафима уже на следующий день ставила заново эту пластинку.

Она боролась за свое привилегированное положение, используя вся свои внешние данные и приемы, которыми ее обучили в гареме. Разве что не пытаясь этих женщин убить. А могла. Умела. Но пока сдерживалась.

У царевича от всего этого шоу голова пухла. Но он пока держался. Прекрасно понимая, что, уступив в общем-то резонному требованию, создаст прецедент. И тогда пиши-пропало. Этот метод воздействия окажется нормой…

Очередной скандал набирал обороты, и… в этот момент раздался стук в дверь.

Громкий.

Настойчивый.

– Кто там? Войдите! – произнес Алексей, жестом дав понять жене, что позже продолжат.

Дверь открылась и вошла Миледи.

Невозмутимая.

Серьезная.

– Что-то случилось?

– Срочная новость от твоего шурина, – произнесла она и протянула папку.

Алексей ее принял.

Раскрыл.

Прочитал лежащие там несколько бумаг. Бегло. Потер лицо. И раздраженно прошелся по комнате.

– Что? – порывисто спросила Серафима.

– Мир Вайс Хотаки поднял восстание в Афганистане. Вероятно, при поддержке Великих Моголов. Хотя, по слухам, у него откуда-то взялось много современного огнестрельного оружия. Во всяком случае, мушкетов. Значит, в этом деле замешан кто-то из крупных европейских игроков. Бурбоны или Габсбурги.

– Могли и Стюарты отличится. – подала голос Миледи. – Если узнали, что именно мы являемся причиной раздела английской короны, то…

– У Стюартов нет ресурсов.

– А так уж и много нужно дать Мир Вайсу Хотаки для успеха? Да, Анна Стюарт не купается в деньгах, но найти лишние десять тысяч мушкетов она в состоянии. Равно как и снарядить один корабль для их доставки.

– Тогда могут и другие.

– Разумеется. Причем мушкеты могут быть даже наши. Их сейчас вполне можно купить через третьи руки.

– Отец знает?

– Пока нет. Я сразу к тебе.

Алексей молча кивнул и принялся перечитывать бумаги в папке. Вдумчиво, пытаясь не упустить ни единой детали.

Между Москвой и Исфаханом было налажено несколько каналов связи. Основной состоял из нескольких легких катамаранов очень маленького водоизмещения, но с большой парусностью. Что позволяло им от Бендер-Энзели добираться до Москвы очень быстро, перевозя почту, гонцов и прочие небольшие грузы, требующие особой скорости.

Это расстояние почтовый катамаран преодолевал где-то часов за двести. Если все совсем удачно складывалось – за 150–160. Плюс от порта до Исфахана требовалось пройти по почтовым станциям. Гонец, меняя лошадей, на рысях проходил это расстояние за трое суток. Таким образом от Исфахана до Москвы депеша добиралась примерно за 270–280 часов. В среднем.

Зимой Каспийское море не замерзало, и почтовый катамаран продолжал оперировать на ее акватории. А вот дальше, вверх по Волге, уже ходил буер. Их для посыльной службы активно развивали и применяли. Скорости, конечно, падали. Но за 350–400 часов депешу доставить было все еще вполне реально.

На случай передачи совсем уж экстренных сообщений развернули цепочку голубиных станций. Их и потребовалось-то всего дюжина. Они позволяли передавать краткие сообщения на столь большие расстояния где-то за 50–60 часов.

Был, правда, риск провала. Хищные птицы и прочие неприятности никто не отменял. Однако проведенные опыты показывали достаточно высокую надежность связи.

Параллельно сюда тянули линию «беспроводной» связи. А именно цепочку световых телеграфов. Сибирское направление как-то забуксовало. Довели до Нижнего Тагила и работали оттуда почтовым катамараном или буером, что бегали до Иркутска. А вот с Персией связь требовалась очень. Важнейший стратегический союзник! Вот и потянули ветку от Казани на юг, рассчитывая по итогу добиться передачи депеши за несколько часов и с куда большей надежностью, чем голубями. Но пока добрались лишь до Астрахани, и предстояло «бросить» линию через самый сложный участок – восточное побережье Кавказа. Крайне неспокойное…

Ситуация в Афганистане, судя по докладу, была неприятной, но вполне логичной. Еще родитель Мир Вайса Хотаки, возглавлявший союз племен пуштунов, давно мутил воду и создавал беспокойство в регионе. Его сын оказался под стать отцу.

Но с умом.

Он дождался, когда в 1709 году шах Аббас вывел бо́льшую часть своих войск из Афганистана, чтобы у него появились силы для организации походов в Левант и Хорезм. До того всячески демонстрировал лояльность и усыплял бдительность.

Выждал, позволив шаху завязнуть в этих двух кампаниях.

И поднял восстание, когда Исфахан оказался в крайне раскоряченной позе, будучи неспособным нормально и своевременно отреагировать. Просто нечем.

Мерзкая ситуация.

Да, не катастрофа. Но все это оказалось крайне несвоевременно и вынуждало завершать военные кампании в Леванте и Хорезме, то есть спустить в нужник огромные ресурсы и время. А также серьезно торпедировать репутацию шаха Аббаса, пришедшего к власти на обещании военных успехов. Конечно, он взял Багдад. Но все понимали – если бы не русские, турки бы его смяли. А тут самостоятельные кампании. И такой облом…

* * *

Бывший градоначальник Москвы ступил на землю Охотска и поежился. Неприветливо тут было. Сыро. Угрюмо. И уныло по сравнению со столицей. Но, несмотря на это, он был доволен свой судьбой. Такая временная ссылка выглядела безгранично лучше перспективы быть забитым черенком от лопаты на Лобном месте.

Его встречали. И надо сказать, весьма приветливо. Все-таки, несмотря на проказы, он был опытным руководителем. А их в здешних краях ой как не хватало. Здесь вообще всего не хватало, окромя дикой природы…

Новый воевода прибыл на конвое больших галеонов, которые из Аютии завезли продовольствие. В первую очередь овощи да фрукты в сушеном, вяленом и соленом виде. Например, соленые лимоны в бочках, которые очень способствовали борьбе с цингой. Ну и зерна какое-то количество.

Конвои шли с Балтики с заходом в Аютию, где догружались и двигались дальше. Так-то, кроме продовольствия, эти корабли везли в Охотск переселенцев, инструменты, оружие с огненным припасом, ткани и прочие промышленные товары, включая те, что пойдут на торговлю с местными жителями.

Один такой конвой из пяти кораблей привозил от 4 до 4,5 тысяч тонн полезных грузов. Где-то в десять раз больше, чем караванами сухопутными могли в год от Якутска притащить, напрягая все местные силы.

Алексей свел все большие галеоны в Большой торговый флот. Все 25 вымпелов, разделив на пять конвоев по пять кораблей. Они выходили из Риги и двигались через Ла-Манш к устью Вольты на западе Африки, проходя этот путь где-то за четыре недели.

Медленно.

Но эти здоровенные «дуры» разогнать сверх 7–8 узлов среднесуточной скорости было сложно. Впрочем, опреснители позволяли не приставать к берегу подолгу. Без них получалось бы еще хуже.

После устья Вольты, где выгружали часть грузов, конвои двигались дальше. Огибали Африку и достигали через шесть недель Массава – порта на юге Красного моря. Формально этот порт принадлежал мамлюкам, но фактически всю его элиту тупо купили. Через него шла торговля с Абиссинией. Здесь он тоже частично разгружался. Пополнял припасы. И двигался дальше – в Бомбей, через который шла торговля с державой маратхов. И уже оттуда в Аютию – конечную точку путешествия для трех из пяти конвоев. Там они окончательно разгружались, брали на борт местные товары и шли обратно по тому же маршруту.

Оставшиеся два конвоя направлялись дальше. Один – в Охотск, мимо берегов Цин и Ямато. Второй – в Ново-Архангельск, минуя Филиппины, с короткой остановкой на Гавайях, где была создана небольшая станция. Ну и обратно, как и прочие, по своим же «следам». Пропорционально загружаясь местными товарами.

От Риги до Аютии путь составлял от 20 до 22 недель в среднем. До Охотска конвой шел 25–28 недель, а в Ново-Архангельск – добрые 32 недели. Как несложно предположить, при таких сроках на маршруте требовалось применять скользящий график, то есть направлять в тот же Охотск каждый год новый конвой еще до того, как старый вернется.

Морских мощностей было впритык.

По грубым подсчетам, требовалось вдвое увеличить Большой торговый флот, чтобы получить хоть какой-то избыток мощностей. И не привлекать постоянно в помощь ему корабли датчан, голландцев и португальцев. А еще лучше заменить галеоны барками, которые тот же маршрут проходили вдвое быстрее… Но он пока был один… пока…

Существовали также Атлантический, Балтийский, Персидский, Тихоокеанский, Черноморский и Каспийский торговые флоты. Укомплектованные 23 галеонами, так сказать, 2-го класса, за исключением двух последних, где обходились большими баркасами, чтобы соответствовать классу река – море.

Изначально в эти флоты переводили снимаемые с главной линии галеоны, которые не соответствовали новому стандарту. Позже, по мере выхода их из строя, приходилось заменять подходящими, покупая их у голландцев и португальцев. Своих сил, чтобы «порешать» этот вопрос, пока не имелось. Ключевое слово – пока. Вот и приходилось идти на паллиативы. Заодно вербуя и моряков.

Да, не самый многочисленный флот.

Но это был флот.

Настоящий флот! Который непрерывно бороздил морские просторы, а не гордо кис в Маркизовой луже[9] или у дельты Дона.

И он бурно развивался, хоть и, конечно, жрал ресурсы как не в себя.

На Охотске это все сказалось крайне плодотворно. К началу 1711 года население города увеличилось до двух с половиной тысяч человек, то есть втрое к тому, какое оно там имелось в оригинальной истории. Да еще столько же в малых поселений вокруг проживали.

Ежегодные конвои позволяли с гаком перекрыть потребности жителей в растительной пище. Соль добывали на месте. А для решения вопроса с рыбой и мясом прислали с последним конвоем малую флотилию из двух китобоев[10] и шести шхун. Их специально построили на Балтике, оснастив обшивкой из пропитанной древесины, чтобы жили подольше. Оснастили экипажами из обитателей новгородских земель и вместе с их семьями отправили в качестве переселенцев.

Кроме того, новый воевода должен был вокруг Охотска развивать огородничество. С высаживанием в первую очередь картофеля и лука. Без каких-то особых надежд. Все-таки зона рискованного земледелия. Очень рискованного. Но в качестве прибавки к тому, что везли конвои и смогут добывать в море, почему нет?

Так-то и пчеловодство с него требовалось создать хоть какое-то. И многое еще чего. Но это второстепенные задачи. Главное заключалось в другом.

Ему предстояло перестроить Охотск по новой, правильной планировке. Сделать его кирпичным. Оборудовать нормальный порт с возведением хотя бы одного большого пирса с причальной стенкой, позволяющей разгружаться большим галеонам. Ну и само собой, не забывать об интенсификации работ по сооружению каскада малых плотин на реке Охоте и ее притоке до места, удобного для смыкания с притоком Юдомы.

Никаких шлюзов не планировалось.

Рельсовый волок с погружной тележкой и приводом от водяного колеса. Медленно. Но и корабли планировалось проводить не бог весть какие – до 800 тонн в полном весе. Десяток таких пройдет за навигацию? Уже пять тысяч тонн груза. А ведь их могло пройти и больше.

Для решения этих задач развивалась и округа. Например, в 1708 году, еще до прибытия нового воеводы, в распадке Ланженских гор появился небольшой заводик, выпускающий керамический кирпич да черепицу. А в 1710 году в долине реки Большой Марекан, что лежала где-то в 20–30 километрах к востоку от города, добыли первые 400 тонн бурого угля.

Топливо городу требовалось чрезвычайно.

Так что в это месторождение, найденное случайно, царевич вкладывался без даже намека на скупость, собираясь в перспективе проложить туда чугунку от Охотска и завезти два-три паровых трактора с экскаватором. Здесь, в силу острейшей нехватки рабочих рук, они должны были дать наибольшую отдачу, критически улучшив ситуацию с топливным обеспечением города. Что, в свою очередь, позволяло не только обогреть дома, но развивать промышленность. Тот же кирпичный заводик. Солеварню. А в перспективе и консервный заводик поставить для нужд флота. И еще что-нибудь.

Да и мало ли что еще найдется? Были бы еда, топливо да транспорт…

В округе Охотска продолжали действовать десяток поисковых команд, которые тот самый уголь случайно и обнаружили. Просто царевич за эту неожиданность ухватился. Очень уж она была полезной…

На первый взгляд вся эта история выглядела довольно странной.

Невыгодно.

Даже скорее убыточно.

И в моменте это именно так и было. Однако царевич мыслил шире, масштабнее. Он стремился превратить Охотск в передовой форпост русской экспансии в регионе. На Камчатку, Курилы, Сахалин и так далее. Тот же Хоккайдо в эти годы имел лишь небольшое присутствие Ямато на юге[11]. Да и Гавайи… На них Алексей вообще облизывался, рассматривая их как важнейшую базу русского флота. Тут и логистический узел, доминирующий в Тихом океане, и отличный сельскохозяйственный регион, и неплохая база промысловая…

Алексею Петровичу было много лет. Там, в прошлой жизни, он погиб весьма немолодым человеком. Да и тут вон сколько лет прожил. Однако, несмотря на это, он не разучился мечтать.

Быть может, эти мечты уносили его дальше, чем надо, от реальных возможностей, но именно они позволяли ему идти вперед, не опуская рук. Всегда иметь цель… Цели. Большие цели, ибо на маленькие у него не… Хм. Маленькие цели его попросту не привлекали…

Глава 4

1711, июнь, 21. Река Истра – Иркутск

Алексей сидел на песочке у Истры.

Прохладная река искрилась и переливалась игриво в лучах яркого солнца. Стояла жара. Хорошее такое июльское пекло. Но они только что искупались, и им было хорошо. И самому царевичу, и Петру, с которым он в эту поездку отправился, и свите. Хотя последние сидели со сложными лицами и моментом не наслаждались, скорее тяготились им…

Вообще в Средние века и Новое время в более-менее населенных регионах с водными процедурами все выглядело непросто. Аборигены этих эпох крайне неохотно лезли в воду. И найти умеющих плавать было весьма непростой задачей.

И неспроста.

Ведь в реки скидывали мусор. В том числе всякую органику, так как практика компостных куч и удобрение полей не такая древняя, как может показаться. В итоге чем дальше по течению от истока, тем сильнее местные реки напоминали индийский Ганг, знакомый по страшилкам, наверное, каждому жителю России XXI века.

Искупался? Освежился? Не заболел при этом ничем? Считай, повезло. Со стоячей водой ситуация только усугублялась. Особенно если водоемы небольшие.

А ведь нормальных лекарств не существовало. И от той же дизентерии умереть было легче легкого. Вот и не совались люди по возможности в воду от греха подальше. Природу этой беды никто не знал, поэтому активно множились и цвели пышным цветом всевозможные мифы, что только подстегивало опасливое отношение к водным процедурам в природных водоемах.

Это непонимание приводило к тому, что купаться не лезли, а вот воду для питья брали смело. Из-за чего тиф, холера и прочие пакости в эти века сопровождали более-менее населенные регионы как что-то обычное. И умереть от такой инфекции было более вероятно, чем оказаться убитым на войне, даже если ты служивый и активно на ней воюешь. Славный своими победами «боевой понос» в Средние века и Новое время разгромил больше армий, чем любой другой полководец.

Вне открытых водоемов «плескались» тоже не очень активно, особенно в прохладное или холодное время года, но тут все упиралось в ресурсы. А именно в дрова, чтобы воду подогреть.

Даже живя в лесу или около него.

Что крестьянин XII века, что XVII в лучшем случае имел топор и нож. А вы пробовали ствол сухого дерева разделать на дрова с помощью одного лишь топора? Можно. Но умаешься. Сильно умаешься. И лишний раз за такое дело не возьмешься без особой нужды. Так что основным топливом в крестьянских очагах и у бедных горожан был хворост, которого, как известно, не сильно-то и много в лесу. И такое положение дел продолжалось до тех пор, пока в жизнь сельского населения не зашли пилы в достаточном количество. А это стало происходить только в XIX веке из-за промышленной революции[12]. И например, именно в это время стали развиваться знаменитые русские бани, которые по-настоящему широко распространились только к концу XIX – началу XX века[13].

Вот такой вот «ароматный» нюанс.

Из-за которого в Средние века и Новое время чистота тела и одежды была признаком статуса. Чем чище, тем он выше. Ибо это дорого…

Вот и вышло, что свита царя и царевича пошла в воду плескаться, хоть плавать и не умела. Но лишь от безысходности. Ведь если эти двое туда сунулись, то и им отставать нельзя. Но переживали. Тревожились. Кто-то даже тихо молился.

Царевич же усмехался, глядя на все это.

В Московской губернии он сумел навести определенный порядок. И железной рукой заставил обывателей пользоваться нужниками и компостными кучами с последующим удобрением огородов, не выкидывая в реки да ручьи всякую органику. Отчего буквально на глазах они и пахнуть стали приятнее, и купаться в них стало можно.

В рамках борьбы с тифом и холерой.

Прямо так и продвигал эту тему, сурово карая нарушителей. С активным разъяснением. Отчего даже случались эпизоды, когда крестьяне сами побивали нещадно таких неряшливых людей. А то и забивали насмерть, если кто-то в округе помирал от хвори живота.

Отец, которому сын все подробно рассказал и показал в микроскоп, также не тревожился. Остальные же… да, они не паниковали, понимая ситуацию, но на них все еще давило «культурное наследие» прошлых лет. И избавиться от эмоций пока не могли. Тем более что инфекция инфекцией, а многие вполне натурально верили в русалок с водяными и прочую нечисть. И мягко говоря, их опасались…

Так-то они сюда не купаться прибыли.

На опытную ферму жемчуга речного.

Посмотреть да пощупать.

Петр Алексеевич как узнал, что удалось добиться некоего повторяемого результата, так прямо просиял. Стоимость такой фермы копеечная как по возведению, так и по содержанию. А пользы – море. Во всяком случае, на текущем этапе развития.

Тут как сделали?

Силами окрестных крестьян выкопали рукав проточный на изгибе реки, чтобы проточная вода была самотеком. Поверх рукава поставили амбар большой. Отапливаемый. Прямо над водой. Отчего она внутри не покрывалась льдом зимой. Над водой шли балки с канатами удерживающих сетки с моллюсками в потоке воды.

Надо поработать с ними? С помощью ручной лебедки поднял. По укладываемому настилу подошел. Сделал что надо. Убрал настил. Опустил сетку.

Просто и удобно.

Рядом разместилось несколько сараев поменьше для всяких рабочих нужд. Ну и небольшой поселок для сотрудников, каковых тут насчитывалась всего дюжина человек. Больше просто не требовалось. Во всяком случае, пока.

Все, что знал Алексей о производстве жемчуга, заключалось в двух фактах. Первое – это реально и не очень сложно. Второе – нужно помещать основу из обломка раковины внутрь ракушки.

И больше ничего.

Не его тема.

Совсем.

Так, краем уха где-то что-то слышал в прошлой жизни. И все. Вот и поставил тут, на Истре, первую опытную ферму – проверять этот «звон». А она взяла и почти без раскачки стала выдавать кое-какой жемчуг уже в первый год. Ненадежно и непредсказуемо. Но даже пригоршня жемчуга с головой покрывала все расходы на ее содержание.

И вот успех. Настоящий успех. Корней Иванов сын, что заведовал тут всем, написал письмо. Дескать, получилось у него. Все получилось…

Вот царевич с отцом сюда и явился.

Тот дико возбудился и увлекся вопросом. Потому что жемчуг ценился в те годы и не только в России. Алексей же знал, что он и в XXI веке, поступая почти полностью с ферм, тоже был в цене. Так что оживился не меньше, обрадовавшись, как ребенок.

Конечно, это не Персидская торговля.

Но даже два-три десятка таких ферм могли дать очень ощутимый доход. В первую очередь экспортный. А если потребуется, то и контрабандный, если кому-то взбредет запрещать его ввоз. Главное, не распространяться на тему того, что жемчуг в России выращивают, маскируя такие фермы под выращивание улиток для прокорма свиней. Не людей же улитками кормить в самом деле? Не Франция, чай. Людям и еду получше можно найти. Тем более что это действительно можно делать. М-да. Ну и не вываливать на рынок слишком много. Через что держать цену, по возможности, высокой. Именно поэтому свиту взяли маленькую. А внутрь заходили только самые доверенные и неболтливые. Остальным сообщили про еще одну кормовую ферму.

Аналогичная опытная станция была развернута и в Балаклаве. Там вели эксперименты с морским жемчугом. Но оттуда пока новостей не приходило. Почему? Бог весть. Возможно, Корней был одержим этой идеей и жил ей, а тот руководитель относился к вопросу формально. Но царевич не спешил. Мало ли какие трудности возникли.

Сейчас же, сидя на берегу Истры, он смотрел на эти переливающиеся искорки, бегающие по легкой водной глади, и думал о корундах. Искусственных, разумеется. Он точно знал, что их можно делать. Но как? В голове бродили мысли о какой-то горелке. И все на этом. Оставалось очень широкое поле для экспериментов, которыми бесплодно можно заниматься десятилетиями.

Но как же это все выглядело заманчиво…

Компания De Beers положила свыше четверти века на то, чтобы продвинуть на рынок бриллианты как нечто ценное. Активный и агрессивный пиар, реклама и прочие методы с огромным трудом смогли продвинуть «блестящие стекляшки» на первое место среди самоцветов. До того, еще в середине XIX века, алмазы ценили, как правило, дешевле любых цветных драгоценных камней. За исключением совсем уж уникально крупных или насыщенно окрашенных образцов. А так даже какой-нибудь александрит или шпинель стоил дороже бриллианта. Порой даже и в разы.

Ну не нравились людям бесцветные стекляшки.

А вот всякого рода изумруды, рубины да сапфиры – это да. Это ценили. И у Алексея дух захватывало от того, какие финансовые возможности откроются, если «оседлать» их изготовление. Само собой, без лишней болтовни. Ссылаясь на какие-нибудь полярные рудники. Особенно в сочетании с выращиванием жемчуга…

* * *

Говорят, что бегущий полковник в мирное время вызывает смех, а в военное – панику. В Иркутске же бегал целый генерал. Сразу, как узнал, что случилось в Нерчинске, так и начал.

Только не просто бегал, а с палкой.

Как там было в известной песне? У тебя есть палочка, палочка-выручалочка. Ты взмахнешь ей, скажешь «раз» – и все изменится в тот час?

Генерал махал.

Спины у многих трещали.

Палочка, очевидно, была не та…

Он был в бешенстве. Когда дела принимал, тщательно опросил новых подчиненных. Объехать с инспекцией все территории, которые ему передали под руку, у него не было никакой возможности. Тут ведь и Якутск, и Охотск, и Нерчинск, и другие. Иркутск, в котором был его штаб с резиденцией, находился на самой окраине обширных, подчиненных ему земель. Что было весьма неудобно. Впрочем, за наведение порядка в сибирских военных округах только взялись. И сразу столкнулись с проблемой управления и гигантских расстояний. Да и по войскам возникла масса вопросов. Поставить полноценный армейский корпус, как в европейских округах, здесь не представлялось возможным, да и смысла особого не имело. Так что «Москва» пребывала в задумчивости.

А генерал, находясь в этом организационно подвешенном состоянии, пытался управиться со всем пестрым хозяйством, разбросанным на невероятно большом просторе. Только вот на местах особое рвение по службе мало кто проявлял. Многие военные чины воспринимали эти места как наказание. Вот и проявляли радение «спустя рукава», уклоняясь по возможности от несения службы.

Он – нет.

Для него это была ступенька в карьере. Очередная ступенька. Оттого и ярился.

Осип Фомич являл собой типичного представителя «детей гнезда Петрова». Крестьянский сын из крепостных. Попал в солдаты в шестнадцать лет и сразу очень удачно – в Бутырский полк. Просто повезло.

Именно там его отобрали в учебную роту за рвение и прилежание, которая осваивала штыковой бой. А потом уже в роли инструктора поставили тренировать своих сослуживцев, сделав тогда капралом. Не минула его участь похода полка 1698 года, когда тот под началом Гордона подавлял восстание стрельцов.

Отличился Осип и в войне со Швецией. Руководил обучением пехоты в Белгороде в канун войны с Речи Посполитой. Принял в ней участие и даже сражался в окрестности Борисовки под рукой царевича в 1707 году. Именно там он и получил повышение в чинах до целого полковника. За храбрость и распорядительность.

Война закончилась.

Старая служилая аристократия воспринимала таких, как он, трудно. Регулярно происходили конфликты, саботаж и манкирование приказами. Однако царевич упорно продвигал подобных ему людей, стараясь освежить кровь военной и прочей аристократии теми, кто добился высокого положения сам, а не в память славных дел предков. Так что в 1709 году Осипа Фомича повысили до первого генеральского чина и отправили командовать Иркутским военным округом.

Самым далеким.

Самым спокойным.

Самым слабым.

И самым сложным именно с точки зрения управления из-за чрезвычайной удаленности подчиненных объектов.

Справится? Пойдет дальше. А на его место придет новый генерал, поднявшийся из низов. А если нет, то… Осип Фомич не хотел об этом думать.

Иркутский военный округ считался самым спокойным из-за того, что с халка-монголами русские давно замирились и спокойно торговали. Взаимовыгодно. Та самая Кяхта как раз на их территории и находилась. Этакая нейтральная площадка, где встречались купцы России и державы Цин. А прочие проблемы носили ситуативный и локальный характер. Да еще с середины XVII века шла малая война с чукчами. Но она велась где-то далеко и крайне ограниченными контингентами, нося характер этаких эпизодических столкновений.

В остальном же тишь да благодать.

В отличие от Томского и Тобольского военного округов, где приходилось иметь дело с отражением непрерывных набегов со стороны степи. Каждый сезон – полноценная военная операция, как правило оборонительная. И тот же Томск в 1698 года осаду даже держал от степняков. Бии улуса Джучи и енисейские киргизы[14] проказничали непрерывно и с выдумкой.

Алексей Петрович, отправляя Осипа Фомича сюда, рассчитывал, что тот сможет проявить свои лучшие качества. А именно распорядительность. В том числе в канун предстоящих реформ сибирских военных округов.

А тут такое дело.

Крепость сгнила.

И он о том узнал лишь после катастрофы. А если бы войска Цин не подошли к Нерчинску, мог бы и вообще не узнать. Вот его и заело. Ведь он спрашивал, принимая дела. Вдумчиво расспрашивал. И ему врали. В глаза врали.

– Лгуны! Мерзавцы! Твари! – кричал он, пытаясь догнать слишком быстроногих подчиненных.

После того, как он отходил палкой до полусмерти начальника канцелярии, остальные старались не подставляться. Как вскрылось, что тот знал о проблемах Нерчинской крепости и умолчал, так и сдали нервы у Осипа Фомича.

Бумаги все имелись.

Писали из города ведь. Писали. Понятно – до принятия дел новым генералом. Да только ведь знал глава канцелярии об этом. Точно знал. И много кто еще, включая простых жителей. Но пальца о палец не ударили. И слишком активного «пришельца» в лице Осипа Фомича «не беспокоили понапрасну». Ну а что? Ну сгнили укрепления. И что с того? Какая такая беда может приключиться, в которой они потребуются?

И тут в Иркутск прибыли лодки с беженцами.

Люди засуетились.

А чуть погодя пришли совсем уж печальные новости. Нерчинск пал, ибо сгнившие укрепления не устояли…

Устал и выдохся генерал только через пару часов, все-таки догнав и поколотив с добрый десяток старших чинов, часть из которых просто в силу грузности не сумели оторваться.

Да, по-хорошему нужно было поступать иначе. Приказать солдатам да казакам арестовать виновных. И дальше по инстанции пустить, перемалывая их судьбы в фарш. За дело. Но ситуация оказалась НАСТОЛЬКО неожиданной и шокирующей, что Осип Фомич не сдержался. Просто не смог совладать с собой.

И надо сказать, нашел в этой своей выходке полную поддержку горожан. Иркутск в те годы был очень небольшим. Все знали всех. И новость о падении Нерчинска вызвала эффект разорвавшейся бомбы. За своих командиров, которые лгали генералу, солдаты и казаки заступаться не стали. За дело же тех бил.

Да и опять же – зрелище. Не каждый день на такое посмотришь.

Осел Осип Фомич на лавочку у своего дома.

Осунувшийся. Мрачный. Злой.

Чуть погодя к нему приковылял, изрядно прихрамывая, начальник его штаба. Тот тоже лгал. За что и получил.

Потом подтянулся еще один командир. И еще. Еще. Пока все начальные люди воинские не собрались вокруг. Включая тех, что из Нерчинска пришли.

Ну и начали стихийный военный совет, к которому регулярно привлекались люди рангом пониже. В том числе и не военные чины, но хорошо знающие ту или иную местность. Дабы понять – куда цинцы пойдут, что смогут и так далее. Солдат старых вытащили, что еще в старую войну тут воевали. Даже нашли одного, сидевшего осаду в Албазинском остроге…

Сам же новый генерал в известной степени чувствовал стыд за свою выходку. Не по чину ему такие поступки. Хотя, как он слышал, и царь не гнушается иной раз за палку взяться. Да и подчиненные вроде не дулись. Только охали, трогая ушибленные места…

Глава 5

1711, июль, 5. Саратов – Удинск

Купец степенно отхлебнул чая из чашки и поставил ее на стол. На блюдце. Это был тот самый Семен Фомич, что возил линейки да гири из Москвы на продажу в Смоленск, когда вводили новую СИ.

Ныне сей торг уже не шел так же бойко. И он отправился в своеобразное турне – посмотреть да послушать. Благо, что денег на распространении СИ сколотил изрядно и лавки имел по разным городам всего северо-запада. Даже в Ригу пробился.

Маленькие.

Они себя окупали и прибыль мал-мало приносили. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Вот и Семен Фомич желал выйти на другой уровень торговых оборотов. Для чего линейки с гирьками совершенно не годились. Вот и отправился он погулять. Людей посмотреть. Себя показать. Да подумать – откуда-куда и чего возить сподручнее. И отправиться решил в те края, где в эти годы кипела самая бурная жизнь, – на Волгу. Тут взрывной рост и торговли, и перевозок, и всякого рода особых дел. Тех же новых хозяйств поставили массу. Да производящих всякое…

Прибыл в Саратов.

Погулял по торгу. Поговорил с людьми.

Там-то и узнал, что один его старый знакомец тут поселился. Уехавший из Смоленска еще до всей этой бучи с новой СИ. Вот и решил навестить его да поговорить. Он ведь если и не местный, то вон сколько тут прожил. Всяко лучше ситуацию знает…

– Вокруг города ничего особенного нет, – добродушно ответил знакомец. – Здесь всего семь колхозов. В них маис, фасоль и тыкву растят. Тебе нужно южнее ехать.

– Тыкву знаю, – произнес Семен Фомич, – а маис и фасоль – это что?

– А пойдем покажу…

Прогулялись до амбара. Он начал показывать и рассказывать.

– Фасоль, считай, что горох, только крупнее. И варится дольше. Маис же… это зерно. Видишь, какие крупные и дивные колосья? Так-то вещь. Но люди его не знают и не покупают. Да и непривычно оно.

– Тыкву, как я слышал, тоже неохотно покупают.

– Так и есть. У привычки великая сила… увы…

– И кому же это все растят?

– На прокорм колхозникам да в Пермь. Там с едой несладко, оттого все берут. И тыкву с маисом в каше мешают.

– А зачем?

– Так с тыквой больше варева выходит. Живот набить – самое то. А тыквы у нас вон какие. На загляденье. Поговаривают, что их поначалу хотели растить скоту на прокорм. Но люди тоже жуют. Особливо ежели выбора нет.

– Не глянулась тебе чем-то тыква?

– Мне? Так нет. Я-то ее люблю даже. Супружница моя ее запекает с медом – вообще лакомство выходит. Но люди у нас к ней непривычны. Оттого про скот и думали. Или птицу. Что куры, что гуси, что эти… как их… индейские куры, да, тыкву хорошо едят. Но им не достается, – улыбнулся Платон Тихонович.

– Ты сказывал про юг. А что там?

– А там много чего садят. И земляной орех с грушей, и солнечный цветок, и иное. Сверх к тому, что у нас выращивают. Солнечный цветок особенно хорош. С него масло можно давить. Хорошее. У нас в Царицыне первая маслобойня стоит. Я брал на пробу. Не оливковое, но доброе и сильно дешевле. И еще с него жмых остается, которым скотину кормить можно. Тех же свиней. Так что дело верное.

– А груша эта земляная? Что сие?

– Ты картошку знаешь?

– Ну а как же?

– Вот что-то похожее. Только можно по всяким неудобным местам высадить. Мал-мало еды даст. Она как сорняк растет. Не скажу, что сильно много или очень вкусно, чем-то на редиску похожа, только слаще, но как подмога – хороша. Ее ведь даже вдоль тынов можно сажать. В любой угол понатыкать. Покупать и возить можно только на продажу как спасительное средство, впихивая его селянам. Говорят, и на Смоленщине растет, и даже на юге новгородских земель. Но это слухи. Это проверять надо.

– А орех земляной?

– Орех и орех, – пожал плечами Платон Тихонович, – на вот, попробуй, – сказал он и, зачерпнув несколько штук, протянул Семену Фомичу. – Шелуху только руками разломай.

Собеседник сделал, что просили.

Попробовал.

– Да не кривись.

– Непривычный вкус.

– Оттого ходу мало ему. Но он очень сытный. Его в гарнизоны дальние шлют. А если подсушить, перетереть да подсолить – на масло становится похож. Таким его на корабли дают, в жестяные луженые банки закрывая. В Царицыне мастерская небольшая этим промышляет.

– Маис подсушивать да молоть не пробовали? Коли зерно, сказываешь. Может, из него и хлеб можно печь?

– Да кто его знает? Может, и можно. Да он весь в кашу идет. Вполне приличную, хоть по вкусу люду чуждую. Привыкать к ней надо.

– А что еще на юге дивного растят?

– Сарацинское зерно – рис. В заболоченных землях дельты Волги высаживают. Особливо из далекой Аютии людишек вывезли, умеющих сие делать. Они там какие-то канавки капают да вообще странное делают. Но тут лучше самому посмотреть. Еще просо с сорго у казаков по Яику. Хотя… – задумался Платон Тихонович. – Знаешь, а ведь маис мелют.

– И где?

– Не у нас на Волге. Знакомец ко мне с Дона приезжал по прошлому году. Сказывал, что по нижнему его течению тоже, как у нас, тыкву, фасоль и маис сажают. И там мельницы ветряные на бровках ставят. Им туда через Иван-озеро особые жернова привезли. Бочку из чугуна литую, да шары к ней. Внутрь сыплют зерна маиса, кладут те шары да крутят бочку. Может, одну такую поставили, а может, и много – не ведаю. А то и набрехал. Кто же его знает? За ним такое водилось уже – любил приукрасить. Ты бы сам туда съездил – глянул. А потом мне отписал. Самому зело любопытно.

– А сам чего не поедешь?

– Так когда мне? Ты вон в разъездах. А я дела тут веду. Не отлучиться. Видел ветряки у города? На холмах.

– Видел. Такое не пропустишь.

– То мои. Я с Алексеем Петровичем ряд заключил.

– С царевичем? – удивился Семен Фомич, перебив собеседника.

– Так, – кивнул собеседник. – Я-то как из Смоленска уехал? Рискнул. Пришел к нему на прием. Да удачно… Ему как раз был нужен человек для дел таких. Вот и пристроился удачно.

– Зерно мелешь?

– Дерево пилю. С севера баркасы большие спускаются с деревом, заготовленным чин по чину по Каме и притокам ее. Просушенным по уму да в сплав непускаемым. А я тут его пилю. Чай, ветра бесплатные, – улыбнулся Платон Тихонович. – На брус и доски распускаю. Их загружаю на баркасы и дальше через Астрахань в Бендер-Энзели.

– Это куда?

– В Иран.

– Куда?

– К персам. Они свою державу так кличут.

– И хороший навар?

– А то! Я уже все вложенное в мельницы отбил. Еще и опилками торгую.

– Опилками? Кому они надобны-то?

– То Алексей Петрович подсказал. И даже оснастку прислал. Я из опилок кирпичи такие давлю, вроде глиняных. После просушки их как дрова можно использовать. Обрезки же и часть опилок идет на топку в этом деле. Тоже на юг везут. Денег не так много, но тоже прибыток.

– Интересно…

– Очень интересно. Так что занят я так, что никуда не отъехать. Если поставки сорвешь, царевич голову оторвет. Вот – присматриваю за рабочими. А все ж хочется разобраться – как у них там. Больно меня эта мельница маисовая за душу взяла. Его ведь тут много растят. И говорят, что еще колхозов ставить будут столько же на будущий год.

– А что там по Дону вообще?

– Переселенцы от турка туда едут. И эллины, и болгары, и иные. И через них едут. Поговаривают, что царь-государь наш с ихним договорился. И османы откуда-то издалека нам охочих людей везут. Магометан. Светлых ликом. Но не турки и не арабы. Другие. И странные. Царевич их обзывает берберами, но, мне говорили, себя эти люди кличут иначе и по-разному.

– И что же? Своим обычаем живут?

– Нет. Так их вразнобой по южным берегам селят. Стараются. В Крыму, по Дону аж до Воронежа, по нижнему Днепру до порогов. У нас-то тут все больше переселенцы из Ливонии и Финляндии. А там эти. Наш люд тоже едет, но мало пока. Их промеж этих пришлых селят, чтобы язык учили. Да и оных мешают дай боже.

– Не бунтуют?

– Так там полки стоят. Поди побунтуй, – усмехнулся Платон Тимофеевич. – Да и лихих казаков оттуда уже сковырнули. Шалить особливо-то и некому. Сказывают, что уже тысяч пятьсот люда всякого туда понаехало. Вот в дела их и вовлекают. От Царицына на запад сады разбивают. Вдоль дороги торговой. И по Дону всякое сажают. И в Крыму.

– А что там в Крыму сажать-то? Там же воды нет.

– Чего-то, – пожал плечами Платон Тимофеевич. – То мне неведомо. Самому любопытно. Да… Что еще? О! По Дону, кстати, как и у нас по Волге, леса сажают.

– Это еще зачем?

– Чтобы ветра землю не обдирали от снега зимой. А летом влага в земле держалась. Государь наш целую службу создал. С севера молодую поросль везут по реке на юг. И вон высаживают вдоль реки, нарезая квадраты верста на версту[15]. Сосны на песках, дубы на кромках всяких, где солнца побольше, а лиственницы в остальных местах.

– Что-то я не заприметил.

– А ты приглядись. Саратов уже прошли. И дальше на юг идут по правому берегу Волги. Отступая на три таких квадрата от реки. Покамест. Но по слухам, до самого Дона поведут их потом. Да и от него тоже стали высаживать. Навстречу.

– Дело, судя по всему, доброе, но пользы с него немного, – покачал головой Семен Фомич. – На саженцах-то далеко не уедешь.

– И то верно. Но это добре иметь в виду. Сажают их не просто так, а под посевы и колхозы новые. Так что торг едой всякой только усилится. Что тут, что там.

– Но то потом. Сильно потом. Когда эти посадки вырастут? А сейчас что из дельного еще примечал?

– Калмыки да башкиры коз ангорских разводить начали да овец гишпанских. Еще у башкир, тех, что на востоке, какие-то дивные животные – альпаки. Все они с очень мягкой шерстью. Но той доброй шерсти мало. И ее всю царевич выкупает для своей ткацкой фабрики. Пока.

– Думаешь, и другим можно будет перехватить?

– А почему нет? – улыбнулся Платон Тимофеевич. – В наши дни многое меняется. И быстро. Это я к чему? Ты бы подумал, помозговал да к Алексею Петровичу на прием пошел. Он деловых людей любит.

– Сказывают, что там к нему столько желающих попасть. Годами можно очереди своей ждать.

– Так ты поезди. Посмотри, что по Волге да Дону делается, а лучше еще и в Крым наведайся. И заезжай на обратном пути. Расскажешь. Подумаем. Я в долю войду. И Алексею Петровичу письмецо отправлю. Посодействую, чтобы он тебя принял без промедления, поручусь…

* * *

Казак пыхнул дымком из трубки, меланхолично рассматривая войска Цин. Спокойно. Без всякой опаски.

Здесь, в Удинске, узнали еще зимой о том, что творится что-то неладное. Беженцы ведь отходили через них. С того же Нерчинского завода, откуда люди лишь чудом смогли убежать. Так что, как чуть просохло, всем миром принялись строить здесь новые укрепления. Старый, ветхий деревянный острог «на малую статью» о пяти башнях не внушал никакой уверенности. Тем более что часть стены даже полноценно рубленной не сделали, оставив тын, то есть частокол. И лет этому укреплению насчитывалось прилично.

Стройку начали под рукой артиллерийского командира, присланного год назад сюда вроде как на повышение. Вырос он из простого солдата, за смышленость переведенного в артиллеристы и ставшего там сначала командиром орудия, а потом и до поручика дорос. И вот – сюда попал, начальствовать над артиллерией острога. По армейским меркам – уровень где-то между командиром огневого взвода и батареи.

Однако его, как и генерала пришлого, местные всерьез не воспринимали. И лишь когда запахло жареным, решили послушать. Ведь он вполне себе представлял устройство простых укреплений и артиллерийских позиций на них – учился этому в полковой школе.

Укрепления эти новые представляли собой земляной вал с бастионами и сухим рвом. Этакую продвинутую версию редута, которую возводили вокруг деревянных стен острога, выполняющего функцию второй линии обороны.

На бастионы он предлагал перенести те пять орудий, которые имелись в крепости. Маленькие однофунтовки. Ну и сосредоточить стрелков для массирования огня.

Люди старались.

Строили.

Не сильно рвались, но и не отлынивали.

А после того как появились первые беженцы из Нерчинска, принесшие известия о его падении, то все ускорились до предела. Стало ясно – мелкие остроги вряд ли задержат войска Цин. И осада Удинска вопрос времени, причем весьма небольшого.

Сдача Нерчинска была ударом по репутации России. Серьезным. Но стратегически ничего не меняла. А вот Удинск выступал в роли важного логистического узла, через который шла и торговля с Кяхтой, и Амурская торговля и велось снабжение Забайкальских острогов. Этот город был южными воротами Иркутска, который суть центр всех восточных владений – место, где сходились многие дороги региона, если не все.

Сдавать его было никак нельзя.

Совсем.

Ввиду мрачных известий начальственные люди стали бомбардировать Иркутск письмами о помощи, в первую очередь пытаясь выпросить артиллерию. Хоть какую-то. Имевшихся у них пяти, по сути, фальконетов вряд ли хватило бы, чтобы остановить надвигающуюся армию Цин.

Все эти письма, отправляемые сначала почтовым буером, а потом и катамараном, потонули в канцелярии. Глава ее, как вскрылось, был прикормленным с руки Цин. И обыски показали немало денег, которые он за все эти несколько лет скопил на взятках.

А обыски эти генерал учинил на утро после побоев.

Слишком уж много всяких странностей за канцелярией припомнили. Переписки не нашли, но раскаленный прут многое помог выяснить. И заодно позволил вскрыть шпионскую сеть.

Что же до Удинска, то на третий день после той расправы генеральской в него пришли лодки, привезшие и пушки чугунные, и мушкетов две сотни, и служивых сотню, и припасов разных в достатке. Так что с учетом отошедших сюда гарнизонов в Удинске получилось собрать кулак в добрых шесть сотен служивых да казаков. И сотню артиллерийской команды, которая обслуживала десяток 6-фунтовых чугунных пушек. Осип Фомич отправил сюда все, до чего мог дотянуться. Включая новые орудия, приехавшие с ним, но так и простоявшие «на складе», так как деревянная крепость Иркутска не позволяла их разместить.

Слободы, как завершили работы по крепости, начали разбирать, чтобы организовать просторное предполье. Сто двенадцать деревянных построек. Материал их был сложен внутри крепости, как и часть скарба. Людей же слободских, а также женщин и детей с имуществом отправили в Иркутск. На время.

Успели впритык.

Последний дом разобрали буквально за день до подхода армии Цин…

Около четырех тысяч из знаменитых цветных полков маньчжуров при поддержке отряда артиллерии. Целых два десятка легких пушек вроде тех, которыми пользовались и сами казаки со стрельцами. Ибо их можно было достаточно просто протаскивать по всяким трудным рельефам.

Казак вновь пыхнул и едва заметно усмехнулся, оценивая всю нелепость ситуации. Вон их пушки в сторонке. Даже на дистанцию огня не выводят.

Сунулись было.

Приголубили их дальней картечью. Одного залпа двух 6-фунтовок хватило. Била-то она на весьма представительное расстояние. Отчего неприятель явно поскучнел.

Шагов на восемьсот к крепости не совались. Их ведь с такого расстояния угостили. В принципе, можно было перейти на правый берег Селенги и продолжить движение на север – к Иркутску. Но оставлять в тылу такое укрепление выглядело крайне опасным. Да еще стоящее на единственной нитке снабжения.

Во всяком случае, без надежного запирания его, сил для которого не имелось…

Генерал Цин задумчиво изучал в русскую зрительную трубу эту крепость. Уже второй день.

Численность гарнизона он оценить примерно уже сумел.

Прилично. Но главное – пушки…

Они выглядели крайне неприятным обстоятельством. Находящийся рядом с ним француз уже успел объяснить многое. И за земляную крепость, на первый взгляд невзрачную. Четырехлучевая «звезда» с артиллерией на бастионах. Без подавления пушек защитников любой штурм мог закончиться бесплодной мясорубкой для нападающих. Даже собери тут вдвое больше войск.

И про деревянные рубленые стены, возвышающиеся за земляным валом как второй контур укреплений. Для Европы – обычное явление, только в виде не деревянных стен, а старых тонких замковых из камня. Они позволяли разместить там стрелков из мушкетов, поддерживающих оборону четырех угловых бастионов.

По его оценкам выходило, что без представительной осадной артиллерии, способной сначала подавить бастионы защитников, а потом обеспечить пролом в деревянных стенах, брать такую крепость можно только осадой.

А осада…

Генерал не обладал такими запасами продовольствия. И не был уверен, что до завершения летней кампании Удинский острог исчерпает свои. Зимой же он сам оказывался в крайне невыгодном положении…

Глава 6

1711, август, 12. Москва – Новый Свет – Филиппины

Алексей Петрович медленно прогуливался среди страусов, стараясь не делать резких движений, чтобы их не спугнуть и не спровоцировать. Они, конечно, были привыкшие к людям, но все равно.

Такие странные ощущения.

Птицы воспринимали его в известной степени равнодушно. Поначалу бросились к нему, думая, что их сейчас покормят, но, обнаружив, что еды нет, потеряли всякий интерес. Впрочем, нет-нет да подходили с некоторым любопытством. Все-таки его довольно яркий костюм сильно диссонировал с сотрудниками. Да и рост. Царевич в этом плане пошел в отца – высокий и худой, возвышался над окружающими, как каланча. Чем среди прочего привлекал внимание не только людей, но и птиц…

Ферму эту небольшую завели недалеко совсем от Воробьевского дворца. Она стала этаким отражением зоопарка. Его осколком, который приобрел хозяйственное значение.

Не единственным.

В самом зоопарке множилось и плодилось многообразие видов. А вот в ближайшем Подмосковье и стали появляться специализированные сельскохозяйственные предприятия.

Ферма страусов, которых разводили на мясо, перо, пух и кожу. Здесь уже насчитывалось две сотни голов.

Невдалеке делала первые шаги ферма крокодилов, которых хотели разводить ради шкур. Для чего пришлось делать им зимний бассейн в крытом ангаре. Отапливаемый. Не сильно. Главное, чтобы плюс.

Несколько рыбных ферм, вроде осетровой. Специально к столу царя.

Песцовая, соболиная, лисья и норковая фермы – на мех. Но тут больше опытные станции. Алексей пытался разобраться, как это все нормально делать. Подготовить кадры. А потом развернуть зверхозы в удобных для этого местах, ища способ, как и с жемчугом, сделать дополнительные источники доходов.

Семь опытных пасек, в которых проводили исследования конструкций улья и организации пчеловодства. Сам царевич почти ничего про это не знал. Но мед ценил. И хотел все, что можно, оптимизировать. Кроме того, ему требовалось как-то решить вопрос с двадцатью тремя теплицами на паровом отоплении. Чтобы опыление растений шло круглый год. В них к столу выращивали всякую зелень, ягоды, овощи и прочее, включая ананасы и лимоны.

Москва обрастала всякой экзотикой. Этой и другой.

И царевич порой любил по таким местам погулять. Просто отвлекаясь от дел и находя в посещении этих условных «коровников» какое-то успокоение.

– Алексей Петрович, – подбежал к нему запыхавшийся лейб-кирасир.

– Что-то случилось?

– Серафима Соломоновна. Уф… – выдохнул он. – Просила передать, что разрешилась от бремени.

Алексей замер.

Он в этой жизни уже становился отцом. Но все это как-то проходило… странно, что ли. Любовницы все ж таки не жена. И отношение к ним у него было совсем иное, как и к детям от них. Нет, конечно, он от них не отказывался и уделял им внимание с немалыми ресурсами, но прекрасно осознавал второсортность их в глазах окружающихся. И это сильно угнетало и его, и их. Сильно искажая их отношения. А тут – жена, в законном браке, все чин по чину…

– Кто? – тихо спросил царевич.

– Сын.

Он молча кивнул и, оставив страусов, направился во дворец. Утром схваток еще не было. А вот не вечер – и уже справилась. Видимо, все развивалось стремительно, что не могло не радовать. В эти годы затяжные роды могли закончиться фатально…

Добрался он быстро.

Впрочем, отец его опередил. Бегал словно укушенный с выпученными глазами. А эмоций сколько! Первый внук и наследник! Законный, во всяком случае. Тех, от негритянок, он таковыми их не считал. Да, подарки дарил и был в меру ласков, но не более того.

– Лешка! У тебя сын родился! – наконец заметив царевича, воскликнул царь и бросился его обнимать. А потом вместе с ним ринулся в покое к Серафиме. Точнее, он туда, а сын за ним.

Едва усидел без Алексея не ворваться…

Царевна вскрикнула от неожиданности. Но она лежала под покрывалом, а с ребенком возилась кормилица. Так что сильного смущения появление царя не породило. Кровавые тряпки же и прочее уже убрали.

Петр влетел.

Выхватил карапуза из рук кормилицы. И радостно поднял над собой. Вызвав невольную улыбку матери.

Алексей же тревожился.

Все-таки тот мог нечаянно уронить. Крепок отец, крепок, уже, считай, четверть века закладывает за воротник похлеще Борис Николаевича и все еще на коне, так сказать. Хоть иной раз и выпадает в осадок с потерей ощущения реальности. И чем дальше, тем больше. Но все одно – пока держится.

А если нет?

Если у него отказ пойдет не по мыслительной деятельности, а по координации движений? Все-таки должна была аукнуться эта синька рано или поздно. Улучив момент, он принял у отца сына и вгляделся в него.

Новорожденный.

Ничего еще толком и не разобрать во внешности. Кроме того, что не такой «шоколадный», как его первые двое выживших. Но все одно – держать собственное дите было приятно.

Умом Алексей понимал – не совсем-то и собственное. Тело-то заемное. И его остались там – в будущем. Погибнув ранее отца. Но он гнал от себя эти мысли. В конце концов, он тут живет, а старого владельца нет. Значит, и тушка его. И как следствие, ребенок…

Наверное.

Он пока никак не мог разобраться в своих ощущениях. Еще с тех пор, как «шоколадные» горничные детишек ему нарожали. Слишком уж сложными и противоречивыми эти ощущения были…

* * *

Молодая женщина из местного индейского племени с тревогой наблюдала за толпой врагов. Здесь явно было несколько тысяч вооруженных мужчин. И ей приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы сдерживать свой страх.

Сзади подошел муж и обнял ее за плечи.

Казак.

Из сибирских. Еще его дед участвовал в походах по Лене, а отец – по Амуру. И вот он тут, на юге западного берега Северной Америки. В небольшой крепости – Ново-Архангельск.

– Шошоны… – тихо произнесла жена.

– Далековато они от своих кочевий забрели.

– Эти недалеко от моря кочуют. К северу отсюда. Меньше недели пути[16].

– А чего они без коней?

– Так эти шошоны без них. Они пешим обычаем охотятся.

– Пешим? Хм. А сюда чего пришли?

– Грабить, – насколько возможно более равнодушно ответила жена, хотя внутри у нее все тряслось. В городе был богатый торг и большие склады с ценными товарами. Это уже все в округе знали. Причем товарами очень важными и нужными для местных жителей. Вот шошоны первыми и не выдержали. Хотя она уже не раз слышала разговоры гостивших родичей, что многие облизываются на богатства этого маленького города.

Муж же усмехнулся.

Крепость здесь стояла хоть и не самая большая, но добрая.

Квадрат сто на сто саженей[17], сформированный крутым земляным валом и глубоким сухим рвом перед ним, стенки которых подкрепляли деревом от осыпания. Поверх вала шел высокий тын, перекрытый крышей и бойницами, сооруженный на обычный для Сибири манер.

По углам квадрата – бастионы с 6-фунтовыми пушками чугунными. Тоже земляные и прикрытые тыном. А в центре каждого пролета – проездные деревянные ворота с поднимаемым мостом через ров. Высокая башня. В них и колокольня находилась, и наблюдательные посты, и прочее.

На будущий год обещали привезти сюда оборудование для производства керамического кирпича – чтобы сначала ворота переделать в камне. А потом земляной вал им выложить и тын заменить, укрепляя Ново-Архангельск на случай войны с испанцами. А их ими стращали. Даже поговаривали, что те собирались осадную артиллерию сюда притащить…

Но шошоны не испанцы.

Вон толпа простых индейцев с копьями, топорами и луками. Преимущественно с каменными наконечниками. Идут беспорядочно. И явного рвения к бою не проявляют. Видимо, крепость их сильно деморализовала. Или они рассчитывали на иное. Или… неясно…

Жена трепетала при виде их численности.

Союзники из числа местных племен отошли, не связываясь.

Казак же усмехался. Он был уверен – ничего они сделают. Даже осадить толком не смогут. Еды с собой они не так уж и много несли. Неделю или две – это максимум, сколько гости смогут тут продержаться.

Неясно было – на что они рассчитывали.

И кто их сподвигнул сюда отправиться.

Совсем другая ситуация происходила в то же самое время к востоку от этих мест – в Каролине.

– По коням! – рявкнул сотник, вторя своим товарищам, поднимающим реестровые полки в седло.

Все три.

Полторы тысячи всадников губернатор Каролины единым кулаком выдвинул против индейцев сиу, вторгнувшихся в пределы новых русских владений. Честно купленных у шотландцев, которым они достались по разделу наследства.

– Сотня к бою! – закричал командир, вторя полковнику. – Пики бери!

Дождался, пока вся сотня снимет свои пики с плечевых и ножных петель, перехватив должным образом. Потом скосился на полковника.

Тот огляделся.

Оценил состояние выстроенного его полка и соседей.

Обменялся кивками с другими полковниками. И только после этого дал отмашку своим сотникам, которые практически хором рявкнули:

– В атаку! Рысью! Марш!

И казаки всех трех реестровых полков ринулись вперед. Свободной лавой. На целую армию конную индейцев сиу. Полторы тысячи на добрые пять, которые даже растерялись от такого поведения. Ведь численное неравенство слишком уж сильно бросалось в глаза.

Зазвучал горн.

У каждой сотни свой.

Казаки на рысях молча скакали вперед.

Индейцы, тоже стали втягиваться навстречу, но не так организованно. Все-таки в отличие от реестровых казаков они такой атаке не учились, равно как и хоть как-то организованному бою. Просто воспринимали это все как вызов и не собирались просто так сдаваться.

Конные массы начали стремительно сближаться.

Тысяча шагов.

Пятьсот.

Двести.

И вот – горны затихли, подавая тем особый сигнал.

И вся эта лава в полторы тысячи всадников, пришпорив коней, перешла на галоп, опустив при этом пики, зажимая их под мышкой. И что было мочи заорала:

– Ура-а-а-а-а-а!

Оглушительно. Неожиданно. И в чем-то даже пугающе.

Секунд десять.

И сшибка.

У сиу были копья. И, видя такой порыв, они не стали затевать перестрелку с луками, а, пользуясь численным превосходством, пошли натиском. Но копьем они били с руки. И оно было существенно короче пики, отчего преимущества при сшибке не давало. Да и не у всех оно имелось. Большинство в ближнем бою довольствовались томагавком.

Казаки смогли за буквально несколько секунд, пока сходились лавы, выбить свыше тысячи неприятелей. Пика их тела пробивала, даже не заметив. Словно букашек протыкая булавкой.

Раз.

И всадник неприятеля, надетый глубоко на древко пики, начинал ее выворачивать.

Казаки бросали пику.

И начинали то тут, то там раздаваться выстрелы из седельных пистолетов. Картечью. Если не в упор, то накоротке. С каждым мгновением все больше и больше выстрелов, превращаясь в своего рода перестук. Словно палкой по плетню стучат. Только громче. Сильно громче.

При этом казаки продолжали продвигаться через лаву.

Не задерживаясь.

Не замедляясь.

Проскочили.

Разъехались.

Сиу были явно шокированы таким натиском. За какие-то минуту или даже меньше у них оказались убиты или ранены свыше двух с половиной тысячи человек. Добрая половина.

Шок!

Сокрушительный шок!

Просто оглушительный!

Они замедлились и растерянно озирались по сторонам, пытаясь сообразить, что случилось. А вокруг бегали лошади без всадников. Их лошади. Хорошо узнаваемые.

Казаки же, повинуясь короткому сигналу горнов, остановились.

Развернулись.

Достали карабины.

И, легкой рысью сблизившись с индейцами шагов на двадцать, дали залп. После чего, уронив карабины на плечевых ремнях к бедру, выхватили палаши и, пришпорив коней, ринулись в «собачью» свалку. Со свистом и улюлюканьем…

* * *

Конвой из пяти русских галеонов шел мимо Филиппин. Испанских.

С местной администрацией отношения у них складывались… неоднозначно. Те явно выслуживались перед Мадридом, скованные по рукам и ногам инструкциями. А потому не позволяли использовать эти острова в качестве промежуточной базы по пути в Ново-Архангельск. Однако иногда «по-братски» просили кого-то подбросить в Европу, завозя таких гастролеров небольшим посыльным судном. А там, у Канарских островов, к конвою регулярно выходил аналогичный кораблик, чтобы таких гостей принять.

Небольшие маленькие услуги, которые облегчали жизнь на местах. И конвоям, и испанцам, живущим на Филиппинах, которых не очень-то и жаловала метрополия.

И вот, проходя мимо привычных мест, русские галеоны вновь заприметили посыльное испанское судно. Оно сблизилось. И вместо того чтобы запросить конец каната для пересадки гостя, с него стали кричать, чтобы русские отворачивали.

– Что случилось? – спросили с корабля.

– Дальше враги. Цин! Много!

Адмирал, которому доложили об этом, не поверил. Что тут, в такой дали от берегов, делать флоту Цин? Да еще и с засадой.

Махнул рукой.

Вздор.

Наверное, эти испанцы что-то напутали. Или переводчик.

Прошли дальше.

Первый остров. Ничего.

Второй. Тоже.

– Я же говорил, – усмехнулся адмирал. И пошел в каюту.

Однако, когда конвой проходил через группу небольших островов, появился он… флот Цин. Не пираты, а нормальные большие боевые джонки, которые от сигнальщиков загодя получили отмашку и подняли паруса, вываливаясь из-за островов.

Со всех сторон.

Всего двадцать два вымпела. И водоизмещением немаленьким. Династия Цин, как и те, что правили до нее, умели и строили довольные крупные корабли. Вот на конвой и вывалили здоровенные пятимачтовые джонки по двадцать саженей длиной[18].

И в бой.

На сближение.

На абордаж.

Отсекая всякие возможности для прорыва. Куда ни поверни – всюду галеоны оказывались на пересекающихся курсах с крупными кораблями неприятеля.

– К бою! – рявкнул капитан.

Адмирал это услышал быстрее, чем до него добежал вестовой.

Минуту спустя прозвучали первые пристрелочные выстрелы. Шестидюймовые карронады ударили дальней картечью, которой можно было вполне попортить рангоут и такелаж этим джонкам. Ну и плетеные паруса.

Еще минута.

И конвой окутался дымами. А стрельба стала весьма частой.

Отчаянной.

Темп держался. И карронады стали даже поливать уксусом загодя, не давая перегреться раньше времени.

Однако неприятель сближался.

Хуже того – явно шел на таран, стараясь любой ценой обездвижить галеоны.

– Пять румбов влево! – закричал адмирал.

Капитан продублировал приказ. Рулевой стал бодро крутить штурвал. Так что галеон, заметно накренившись, стал круто поворачивать в сторону. Чтобы по ветру проскочить между джонками Цин и островом.

Остальные корабли уже имели приказ «Делай как я» и повторили маневр командира. Только не все сразу отвернули, а прошли через одну точку, чтобы сохранить линию и, как следствие, огневую мощь конвоя.

Не прекращая при этом стрелять.

И не только из 6-дюймовых карронад, которые теперь в упор били по бортам джонок с 50–100 метров ядрами. И они их вполне проламывали. Оставляя после себя внушительные пробоины. Местами даже ниже ватерлинии.

Кроме того, адмирал приказал открыть оружейные комнаты и раздать оружие. Так что целая сотня ручных мортирок теперь закидывала ближайшие джонки маленькими 2-фунтовыми гранатами. Обильно. Густо. Часто.

Ну и из мушкетонов начали стрелять. Картечью. Забираясь повыше.

Рассеивание даже на ста метрах было – ого-го, но и цель вон какая. Отчего каждая такая подача добавляла огонька на джонках.

Такая плотность обстрела совершенно опустошала корабли Цин. Верховую команду, что управлялась с парусами, просто сдуло. Да и остальные немало пострадали. Особенно когда высыпали на верхнюю палубу при слишком сильном сближении – для абордажа.

А парочка джонок так и вообще сильно стали крениться, явно получив повреждения корпуса, «несовместимые с жизнью». Все-таки 6-дюймовые ядра да, почитай, в упор – это аргумент.

Вышел конвой.

Прорвался.

Оставив после себе совершенно деморализованного неприятеля. Потерявшего всякий интерес к преследованию. Головной их корабль тонул. Бросились спасать.

Адмирал же, что командовал конвоем, достал из кармана затертую золотую монету.

Подбросил ее.

И кровожадно усмехнулся, глядя на результат.

Капитан все понял без лишних слов.

И конвой, заложив большой вираж, пошел на новый заход, занимая более выгодное положение к ветру. Раз уж так сложилось – он должен был довершить эту битву победой. И обратить неприятеля в бегство. Чтобы ни у кого не хватило наглости превратить это сражение в поражение русского флота…

Глава 7

1711, сентябрь, 18. Москва – Охотск

– Значит, война с Цин… – тихо и крайне недовольно произнес Петр, прохаживаясь по просторному помещению. – Как она не вовремя…

– Война часто начинается не вовремя, – пожал плечами сын.

Отец на него скосился. Пожевал губами и заметил:

– Это все твои дела. Лез в Сибирь? Лез. Вот и спровоцировал.

– А чем?

– А бес их знает!

– Ну смотри. Торговля в Кяхте им самим на руку. Из-за нее воевать они точно не стали бы. Это же абсурд.

– Допустим.

– Дорога, что мы строим до Охотска, их тоже не должна волновать особо. Она проходит слишком далеко от их владений.

– А джунгары? – спросил Василий Голицын, занимавший в правительстве пост министра иностранных дел[19].

– Тут да. Мы продали им оружие. Ну так это что, повод разве для войны?

– Кто знает, что им сказали джунгары и как они сами все восприняли, – пожал он плечами.

– А почему не стали вести переговоров? Это ведь на китайцев не похоже. Да, ими сейчас правят маньчжуры, установив, по сути, оккупационный режим. Как если бы поляки Россию захватили в годы Смуты. Но все равно. Волей-неволей ханьцы же должны на маньчжуров как-то влиять. Да и сами маньчжуры раньше не чурались переговоров.

– Правда и не рвались их проводить.

– Почему они до сих пор нам ничего не предъявили? – спросил у Голицына царь.

– Судя по донесению командующего Иркутским военным округом, глава его канцелярии был ими подкуплен. Вероятно, эту операцию они готовили давно. Год так уж точно. Значит, переговоры начнутся, когда маньчжуры достигнут своих целей или окажутся в затруднительной ситуации.

– И какими силами, интересно, они будут оперировать на нашем направлении? – спросил Алексей.

– Основа армии маньчжуров – восемь знаменных полков, – медленно произнес Василий Голицын. – Каждый в пятнадцать тысяч строевых. Половина их стоит в столице, остальные размещены в восемнадцати гарнизонах по всей стране.

– И эти четыре тысячи… Это какой-то такой гарнизон с частями усиления? – спросил Алексей.

– Вероятно, – кивнул Голицын. – У них, кроме собственно маньчжуров, еще родичи халка на службе и ханьцы. И их совокупно ничуть не меньше. А вся их армия оценивается не меньше чем в пятьсот тысяч.

– Боже! – воскликнул Петр, представляя предстоящую тяжелую войну.

– Не все так страшно, как кажется. Алексей прав – маньчжуры в своей стране выступают как оккупационные силы. Так что на полевую армии они больше ста тысяч вряд ли смогут выделить. А границы у них протяженные. Рискну предположить, что против нас они даже половины не сосредоточат.

– Почему?

– Логистика, – за Голицына ответил Алексей. – Для войны с нами они перебросили четыре тысячи, очевидно, через Маньчжурию и провели вдоль Амура. И вероятно, осуществляют их снабжение по реке силами флота. А вот севернее Читинского острога им приходиться преодолевать «бутылочное горлышко». Вдали от своих населенных владений организовывать большой караванный путь по неудобным землям… Это испытание. Очень серьезное испытание.

– Из-за этого и торговля в Кяхте плохо развивается, – добавил Голицын.

– Да и черт с ней, – махнул рукой Петр Алексеевич. – Там явно все прахом пошло.

– Как война закончится, все вернется на круги своя, – улыбнулся сын. – Так вот – Кяхта. Им больше четырехсот верст[20] идти через пустыню и горную местность до нее. А верблюдов у них не так много. Так что особенно не развернешься. Ни в торговле этой, ни в войне с нами. Из-за этого же достаточно слабые джунгары до сих пор держатся. Два-три полка маньчжуров, если бы смогли полным составом выйти, просто раздавили бы этих западных монголов походя. Но логистика… Она их сковывает по рукам и ногам.

– И что ты предлагаешь? – спросил царь после небольшой паузы.

– По-хорошему территория между Удинском и Читинским острогом – естественный барьер между Россией и Цин. На этом рубеже очень легко и удобно держаться и обороняться малыми силами.

– Ты что, хочешь отдать им Нерчинск?! – вскинулся Василий Голицын.

– Я? – удивился Алексей. – Я обозначаю ситуацию. Раз уж так сложилось, что мы с ними начали воевать, то нам не только отбить Нерчинск надо, но и как-то порешать вопрос с границей. Так, чтобы удерживать те владения было проще. Сейчас Нерчинск живет на поставках с большой земли. Это дорого и трудно. Нам нужна логистика и сельскохозяйственные угодия для хоть сколь-либо значимого населения в тех краях.

– Ты же сказал – там «бутылочное горлышко», – хмуро произнес царь.

– Мы можем там проложить чугунную дорогу и решить этот вопрос. В будущем. Они – нет. Но все равно, чтобы там поставить хотя бы пару полков, такое решение не годится. Слишком много еды придется возить с той же Волги.

– Ой, – отмахнулся царь. – Давай это потом. У нас сейчас Иркутск под угрозой. И нам нужно что-то с этим делать.

– Сколько, как ты думаешь, они смогут развернуть против нас под Удинском? – спросил Алексей у Голицына.

– Десять тысяч максимум. Ну пятнадцать. Хотя вряд ли.

– А на притоках Амура?

– Все зависит от ситуации.

– Пятьдесят тысяч?

– Не исключено, хотя маловероятно.

– Сто тысяч?

– Исключено. – покачал головой Голицын. – У них проблемы с джунгарами и, как я слышал, кое-где еще. Всю свою полевую армию бросить против нас им весьма затруднительно. Тем более что снабжать по тому плечу будет отдельной формой искусства. Нет, конечно, шансы столкнуться с действительно крупными соединениями у нас есть, но они незначительны. Максимум, что, как я думаю, Цин выставит против нас, это полный полк с усилением. Это предел.

– Почему?

– А зачем им все это? Там же пустынные земли, на которых никто не живет.

– А если мы полезем в Маньчжурию?

Василий Голицын задумался.

Крепко.

– Выставят два полка?

– Все зависит от ситуации, но могут. И три могут. Если все будет тихо на других границах, то всю полевую армию сгонят. Маньчжурия для них – это родина. Они за нее станут крепко драться.

– А нам туда надо соваться. Чтобы и Амур взять с выходом к морю, и пашни, – твердо произнес Алексей.

– Боже! Боже! – раздраженно воскликнул царь. – Это ведь полноценная война в такой дали! Безумие!

– Отец, ты зря переживаешь, – мягко произнес сын.

– Зря?! Зря?!

– Войска Цин весьма архаичные. Если бы не попустительство местной администрации, то эта армия в четыре тысячи бойцов и Нерчинск не взяла бы. Так, постояли бы да ушли. В том моя вина. Надо было отправить доверенных комиссаров для ревизии.

– И ускорил бы тем войну!

– Если бы Нерчинск перестроили по уму в древесно-земляную бастионную крепость да оснастили нормальными пушками, то ее бы вообще не случилось, – улыбнулся царевич.

– Я соглашусь с Алексеем, – кивнул Голицын. – Они совершенно точно знали о сгнивших укреплениях…

Еще немного поболтали о ситуации в общем и приступили к планированию. Требовалось что-то предпринимать, причем в самые сжатые сроки. Уже вчера. Потому как, несмотря на определенные усилия генерала, на маршруте от Иркутска до Нижнего Тагила почтовый катамаран не смог быстро пройти.

Разбился.

Ремонтировали.

В общем, прозевали и эту кампанию уже упустили. И до ледостава корабли не успеют дойти. Решили поступать так.

По осени отправить кораблем к Перми вооружение. Самое лучшее, что найдут. Перебросить его в Нижний Тагил. И потом, уже по льду, буерами дальше. Согнав под это дело все, что получится высвободить с других участков.

Тут еще Алексей поднял вопрос о создании грузовых буеров. Крупных. Насколько это только возможно. Чтобы зимой по льду поддерживать транспортное сообщение. В том числе и для решения таких ситуаций.

Петр вполне одобрил идею, но предложил не спешить и покамест пользоваться тем, что есть. А если получится – до зимы еще сделать столько, сколько получится. Типовых. Почтовых. Не тратя время на опыты и расчеты. По весне же, с открытием навигации, отправить от Нижнего Тагила флотилию больших баркасов с войсками и дополнительными припасами. Чтобы к началу лета, если даст бог, начать развертывать под Иркутском первый пехотный полк, перебрасываемый туда. Или даже что-то сверх того.

Тут надо отметить, что развитие оружейного производства шло в России семимильными шагами. Главным производителем покамест был Тульский оружейный завод, который натурально гнал нарастающим потоком три образца: мушкет, карабин и пистолет. И только за 1710 год одних только мушкетов он изготовил 95 тысяч. За счет оптимизации технологии выпуска ствола прокатом.

Все три образца в 70-м калибре[21] с батарейным ударно-кремневым замком, воронкообразным затравочным отверстием, креплением ствола ложевыми кольцами и металлическим шомполом. Стволы у них были длинной 40, 25 и 12 дюймов[22]. Мушкет комплектовался съемным игольчатым штыком Т-образного сечения, а карабин в добавок к обычным антабкам имел боковой крюк для подвеса по-кавалерийски. В остальном унификация этих образцов была чрезвычайной. Все, что можно сделать взаимозаменяемым, таковым и являлось. За счет чего снижалась стоимость, повышался выпуск и облегчался полевой ремонт в войсках.

Выпуск специальных образцов Демидов перенес на другие предприятия. Без всякого сожаления. Возни много, а выхлопа мало. Вот и отдал легко, оставив за собой только часть поставки отдельных комплектующих. Тех же замков или катаных стволов.

Так, Ростовский завод изготавливал три варианта стандартного мушкета: легкий, промысловый и тяжелый, которые отличались только длиной ствола в 35, 45 и 50 дюймов соответственно. По сути, собирал, закупая все детали в Туле. Но это больше в нагрузку, так как именно тут находился самый крупный центр по отделке и украшению оружию. Один из сильнейших не только в России, но и в Европе, собранный в основном из иммигрантов, «закупленных» для этих целей с переездом.

В Муроме, напротив, основным было массовое производство. Сюда Демидов отдал пехотные пистолеты с укороченным до 8 дюймов стволом. И дела тут шли настолько хорошо, что Никита подумал отдать сюда и обычные, то есть кавалерийские пистолеты, дабы всецело сосредоточиться на массовом длинноствольном оружии.

Владимирский завод изготавливал мушкетоны дюймового калибра со стволом в 15 и 30 дюймов. Первые были обычными и самыми массовыми, а вторые назывались крепостными и оснащались откидным крюком для упора. Кроме того, предприятие выпускало ручные мортирки с длинными мушкетными прикладами и короткими стволами в калибре 3 дюйма для основной чаши. Они предполагали стрельбу ослабленными зарядами с рук, а также полными, но уже с упора как прикладом куда-то, так и с помощью откидного крюка.

В качестве вишенки на торте завод изготавливал складные кованые треноги. Достаточно крепкие, чтобы можно было их использовать в качестве переносного упора как для крепостных мушкетонов, так и для ручных мортирок.

В Дмитрове делали двуствольные версии стандартного карабина и пистолета. Ярославль же отличался выпуском нарезных егерских мушкетов. Их сокращенно тут называли винтовками и оснащали стволами длиной в 45 дюймов 50-го калибра. Это были, по сути, те самые кентуккийские винтовки, на которые невольно Алексей и равнялся. Из Тулы, кстати, сюда поступали лишь заготовки стволов, полученные прокатом. Дальше их уже тут проковывали на оправке, формируя внешнее восьмигранное сечение. Сверлили для калибровки канала ствола. Полировали. Нарезали…

Уйма муторного, долгого, кропотливого труда. Из-за чего Демидов и не стал оставлять у себя это производство. Не его это подход.

Здесь же из отбракованных стволов получали и карабины, именуемые штуцерами. В принципе, все то же самое, только длина ствола уменьшена до 30 дюймов. Ну и пистолеты нарезные. Не очень нужные, но не выкидывать же бракованные стволы? А так – какой-никакой спрос на них имелся. Причем по всему миру.

Костромской завод изготавливал еще более интересные вещи – нарезные крепостные мушкеты 100-го калибра и стволами в 50 дюймов. Здоровые такие. Тяжелые. Крепкие. Притом заряжаемые с казны. Затвор откидной вверх на защелке. Вместо унитарного патрона тут применяли латунную сменную камору с боковой трубочкой инициации.

Весьма и весьма непростое изделие, которое пока не удавалось производить количеством более полусотни в год. Во всяком случае, пока. Потому как нормального фрезерного станка сюда не поставляли ни единого, а без него такое оружие делать натурально ад.

Кстати, крепостной мушкет оснащался точно таким же откидным крюком, как и крепостной мушкетон или ручная мортирка, и мог в полной мере пользоваться как складными треногами владимирского завода, так и их стойками бортовыми.

Кроме того, в Москве действовали еще маленькие, но интересные мастерские. Буквально по десятку работников в каждой. Где шло «освоение выделяемых бюджетов» на интересные, но разные НИОКР. Глубоко факультативные для Демидова, сохранившего у себя довольно крупную опытную мастерскую для своих нужд.

Так, мастерская Джеймса Пакла, англичанина, переехавшего в Россию по приглашению царевича, занималась револьверными системами. Именно он в сотрудничестве с опытным производством ТОЗ и разработал капсюльный револьвер.

Джон Куксон, еще один оружейник-эмигрант из Англии, трудился над карманными пистолетами с компактным замком типа boxlock, который и разрабатывал по техническому заданию Алексея. Этакие дерринджеры своей эпохи.

В еще одной «пыхтели» над многозарядными системами с репитером Лоренцона. В четвертом – над переломными ружьями со сменными каморами, навроде тех, что использовали в крепостных мушкетах. Ну и так далее. Всего одиннадцать мастерских…

Целый мир!

Большего разнообразия и масштаба, чем в производстве стрелкового оружия, в России не было нигде больше в промышленности. Ибо важнейшее магистральное направление развития. И столько усилий не пропали даром. В моменте со складов выделили 41 мушкет крепостной да по 80 сменных камор на каждый, 227 винтовок, 317 штуцеров, 183 мушкетона крепостных и 698 обычных, а также 132 мортирки ручные с 25 тысячами гранатами чугунными. Кроме того, из обычного вооружения выделили со складов 964 тяжелых мушкета, тех, что с 50-дюймовым стволом для компенсации недостатка винтовок, а также 2270 кавалерийских и 820 пехотных пистолетов.

Прямо вот взяли и передали тем же днем, чтобы в Пермь отправить. И еще сколько-то до осени получится перебросить. Не так чтобы сильно много, но для защиты Иркутска должно хватить. С запасом. А там уже и армейские полки подтянутся, чтобы серьезно поговорить с этими незваными гостями…

* * *

Три галеона медленно покачивались на волнах.

Слабый ветер не позволял им разогнаться быстрее двух-трех узлов. А паруса хоть и не висели безвольными тряпками, но были безгранично далеки от туго натянутого состояния.

На кораблях было нервно.

Долгий переход из Ново-Архангельска в Охотск заканчивался, затянувшись из-за шторма, который заставил их больше месяца ремонтироваться на Гавайях. А тут еще и штилем запахло в канун прибытия.

Осталось то всего ничего… И ветер стих.

Раздражало это люто.

Всех.

И вот со смотровой площадки головного корабля замахали руками. Приметили что-то.

Минуту спустя по «матюгальникам»[23] передали – Охотск на горизонте. А через четверть часа стало понятно – там беда.

Реально беда.

Серьезная.

Стали даже доноситься отзвуки выстрелов.

Когда подошли ближе, ситуация прояснилась. Вокруг острова с поселением крутились многочисленные туземные лодки. Люди же в основном сидели на крышах и оттуда отстреливались. В церкви организовали баррикаду. Но такую – не внушающую доверия. Острог же, который когда-то тут был, еще года два как разобрали по ветхости. А новый так ставить и не начали. Все откладывали, надеясь, что многочисленность населения отвратит всяких охочих от проказ.

– Заряжай картечью! – раздался зычный голос капитана на головном корабле.

И словно волна, эта команда пробежала по эскадре.

Вместе с тем из оружейных комнат стали доставать оружие и раздавали личному составу, не занятому у орудий, на парусах и иных вахтах. В основном крепостные мушкетоны, мушкеты да пистолеты. Последних выдавали аж по два на брата.

Их заприметили.

Не сразу, но заметили.

И москитный рой мелких лодок направился к галеонам. Конечно, не тем большим, в две тысячи тонн водоизмещением, но тоже внушительным – порядка тысячи. С явным намерением взять их на абордаж.

Шестидюймовые карронады были избыточными для таких мелких целей. Однако других не имелось. Этот тип орудий являлся своеобразным стандартом и ставился практически везде на крупных кораблях России для унификации боеприпасов. Вот и сюда их воткнули. Так что открыли огонь именно из них. Сначала средней картечью, а потом и ближней…

Бой продолжался минуты две, может, три.

Увидев, КАК их разделывают с этих кораблей, туземцы развернулись и дали ходу. Стремительно вырываясь из зоны поражения по этому слабому ветру. На батарею, прикрывающую Охотск с моря, они тоже сунулись, но быстро отошли, сообразив, что к чему. А тут все было еще хуже. СИЛЬНО ХУЖЕ.

Там стояли полноценные 6-дюймовые пушки.

Серьезные.

Большие.

Длинные.

А потому стреляющие не очень часто. Но и они неприятно их удивили. Тут же злодействовали коротенькие карронады, наводящие натурально опустошение среди их рядов.

Кое-кто из них хотел выйти с острых углов, чтобы попытать свое счастье. Но ничего не вышло. Мушкеты и мушкетоны вполне справились с этими немногочисленными экспериментаторами.

В самом же Охотске потихоньку все стихало.

Чукчи, решившие ограбить самый дорогой торговый центр региона, спешно отходили. Очень не вовремя подошедшие корабли все испортили… Да и если честно, местные слишком уж ожесточенно отстреливались. Отчего внезапный налет почти сразу же обернулся большими потерями. И до подхода галеонов они уже почти весь день играли в кошки-мышки, ведя перестрелку. Не очень напряженную. Но тяжелую, приносящую им быстро нарастающие потери.

Чукчи пытались спровоцировать русских разрядиться, чтобы во время перезарядки подловить их стрелами. А те, в свою очередь, пробовали подбить как можно больше неприятеля. Не подставляясь. Отчего на тех же крышах они занимали позиции на обратных скатах. Высовываясь только на время выстрела, причем чуть-чуть. С соседних же домов их прикрывали, не давая обойти.

Тяжелая ситуация для нападающих.

Патовая, по сути.

Однако и для защитников опасная. Ибо если чукчи дождались бы ночи, то пошли бы в рукопашную, имея в ней преимущество из-за численности. Отчего у церкви пытались собрать ударный кулак и что-то порешать с доспехами, ну хоть какими-то, которых здесь меньше полусотни комплектов имелось, размазанных по всему поселению…

Глава 8

1711, октябрь, 29. Москва – Шверин – Париж

– Какой же большой… – тихо произнесла Серафима.

– Большой, – охотно согласился с ней царевич, глядя на строящийся храм Христа Спасителя.

– Еще года полтора-два, и начнем отделку, – каким-то особо воодушевленным тоном произнес патриарх. Он как узнал, что Алексей едет с инспекцией на стройку, сразу прискакал. От греха подальше. Так-то он ее контролировал, но царевич бывал порой чрезмерно суров.

С этим же храмом натуральная петрушка творилась. Начиная с места строительства. Изначально его хотели построить в селе Кунцево, но отказались от этой идеи. Слишком уж далеко от города, а храм задумывался кафедральным.

Начали думать, куда перенести.

Почти сразу стало ясно – нужно в черте города оставлять. Ставить на возвышенности да так, чтобы соблюсти и канон, и удобство использования. По обычаю ведь как? Алтарь должен к востоку стоять, а вход – ему в оппозицию, то есть к западу. Огибать храм при выходе из кремля августейшей процессии – моветон. Так что размещать его требовалось в восточной части города. А где там? Мест, в общем-то, немного. Ближайшее и самое подходящее – Вшивая горка, что за Яузой по берегу Москвы реки располагалась. Переименовать ее, разумеется, в Храмовую и не горку, а гору. Ну а что? С самомнением и у Алексея, и у Петра все было хорошо. Хотя, конечно, Москву-реку в Иордан переименовывать не стали. Рано. Пока в нее еще не столько промышленных отходов выливали, и она зимой замерзала. А Иордан – нет. Да и цвета не того вода. Но это дело было вполне решаемое…

Изначально архитектор предлагал царевичу построить здоровенную базилику. По аналогии со Святой Софией Константинополя или Святым Петром Рима. И эти варианты очень нравились царю. Но Алексей все же убедил его тут поступить иначе, чтобы выделиться. Так что начали строить храм крестово-купольной конструкции. Только очень большой. ОЧЕНЬ.

Центральная часть представляла квадрат со стороной в 24 сажени. От нее отходили прямоугольные лучи длиной в 12 саженей. Что давало пятно застройки немного за 11 тысяч квадратных метров[24].

Колоссальные размеры!

Это даже для XXI века весьма внушительно, а для тех лет и подавно. Особенно в плане пролетов, которые решили перекрывать с помощью чугунных ферм, отлитых фрагментами и собранных на заклепках и болтах[25], что позволяло формировать и красивые ровные своды потолков изнутри, и крутые скаты крыши снаружи.

Стены храма при этом возводили по-настоящему массивные и крепкие. Настолько, что не у каждой крепости такие имелись. Шутка ли – за сажень кирпичной кладки. И поднимались они на добрые 10 саженей. А потом вверх уходил барабан, переходящий в высоченный шатер, завершающийся маленьким куполом и большим крестом. Из-за подобной компоновки храм, в общем-то весьма крупный в основании, выглядел со стороны этакой свечкой.

Барабан и шатер с куполом, как и перекрытия делали из ферм, аналогичных перекрытию, которые также собирали наверху. А потом обшивали листами пудлингового железа.

Что еще?

Колокольня. Точнее, колокольни. Их имелось аж четыре штуки. Простенькие такие квадратные башни со стороной в пять саженей в основании крыльев здания. Они поднимались вверх, заканчиваясь не только собственно колокольней под маленьким куполом, но и проходом на смотровую площадку. Та шла вокруг барабана на уровне восьмигранного яруса…

Но это – в теории.

На практике пока шла стройка. И не только храма. Чуть в стороне сооружали огромный общественный нужник для прихожан. Двуярусный, с центральным входом и возможностью разом обслужить до четырехсот человек. А у реки возводили котельную для парового отопления храма. Да и вообще требовалось соорудить целую обвязку всевозможных построек. Вспомогательных. Дабы сам храм оставить как храм, и только. Алексей особенно настаивал на том, чтобы внутри не было ни лавок, ни прочих подобных помещений. Чтобы у злых языков не было повода шутить по поводу изгнания Христом менял.

– Лепота… – вдохновленно произнес патриарх, наблюдая за тем, как велся монтаж ферм барабана.

– Ты художников для росписи нашел?

– Пока нет.

– И чего ты тянешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В России в 1700 году было введено не только летоисчисление от Рождества Христова, но и Новоюлианский календарь, который сохранил Рождество там, где ему и место, – 25 декабря.

Вернуться

2

На картинке к главе изображен другой тип экскаватора. Паровой, но с другой кинематической схемой. Описание же дано кинематической схемы, похожей на экскаватор Э-255, который Алексей в свое время видел и считал архаичным, кондовым.

Вернуться

3

Фут в СИ составлял 10 дюймов, или 254 мм. Два фута – это 508 мм, или 0,5 м.

Вернуться

4

Четыре фута – это 1016 мм, или 1 м. Такая толщина стены была выбрана с запасом, чтобы противостоять морозам «за сорок».

Вернуться

5

На современное место его перенесли в 1813 году.

Вернуться

6

Здесь расстояние дано условно.

Вернуться

7

Петр чрезмерно увлекался алкоголем и в оригинальной истории. Свой Всепьянейший собор он начал проводить в начале 1690-х и продолжал до конца своей жизни, дополняя его регулярными симпозиумами (здесь – в значении «пир»). И там, и там все превращалось в лютую пьянку по его настоянию. При этом именно Петр стоял за активным распространением в России водки, которую любил и ценил. До него напиток этот широко бытовал в польско-литовских землях (с XIV века примерно) и в России распространения особого не имел. В довесок стоит отметить приступы агрессии, которые купировала Екатерина I (лаской усыпляя). По всем признакам они очень походили на типичные приступы алкогольной агрессии, а Скавронская просто обладала талантом отправлять буянящего человека во II–III стадии алкогольного опьянения поспать. Здесь же ситуация усугубилась.

Вернуться

8

Чосон – единое корейское государство, существовавшее с 1392 по 1897 год. В это период им правила династия Ли. А оно само с начала XVII века являлось данником от Цин, а потом, по сути, сателлитом.

Вернуться

9

Маркизова лужа – ироничное, фольклорное и просто разговорно-бытовое название Невской губы – части Финского залива от устья Невы до острова Котлин.

Вернуться

10

Целью китобоев было в первую очередь обеспечение Охотска и его округи китовым мясом. Может быть, не самым вкусным, но полезным и легкодоступным. Заодно и соседей из числа коренных народов можно подкармливать, вовлекая в сотрудничество еще и с помощью этого инструмента.

Вернуться

11

Со второй половины XV века до конца XVIII века княжество Мацумаэ контролировало лишь южную четверть острова Хоккайдо. Это привело в 1778–1792 годах в борьбе с русскими за айнов, включая восстание айнов против японцев в 1789 году. Но инициатива казаков не получила поддержки правительства, и они были вынуждены отступить.

Вернуться

12

В первую очередь это связано с началом интенсивного производства железа путем передела чугуна в пудлинговых печах, что сильно увеличило количество доступного железа и снизило его цену. Но настоящий прорыв был при введении в практику конверторов и особенно мартеновских печей. Пилы употребляли и до того, но крайне ограниченно, как правило используя в качестве специализированного профессионального инструмента.

Вернуться

13

Бани-землянки (с топкой по-черному) существовали с глубокой древности, но не их не использовали широко.

Вернуться

14

Группа племен, проживавших в Минусинской котловине.

Вернуться

15

Квадрат верста на версту в новой СИ это 2,54×2,54 км.

Вернуться

16

Здесь речь о западных шошонах.

Вернуться

17

100 на 100 саженей в СИ – это 254 на 254 м.

Вернуться

18

20 саженей в СИ – это 50,8 м.

Вернуться

19

В 1710 году с трудом завершили реформу управления, которая сформировала при царе правительство современного типа. С министрами, отвечающими за отдельные ведомства, и канцлером, который их курировал и ими управлял на правах премьер-министра. Главной сложностью оказалось сформулировать структуру и разграничить обязанности, ну и найти людей для аппарата, так как функционал немало поменялся по сравнению с приказами. Компетентных управленцев было очень мало, поэтому министерств вышло аж три дюжины. С достаточно узкой специализацией.

Вернуться

20

400 верст в СИ – это примерно 1000 км.

Вернуться

21

В России установлена система обозначения калибров стрелкового оружия в сотых долях дюймах. В этом фрагменте будут упомянуты 50, 70 и 100 калибр – это 12,7-мм, 17,78-мм и 25,4-мм.

Вернуться

22

Здесь и далее стволы в 8, 12, 15, 25, 30, 35, 40, 45 и 50 дюймов это 203, 305, 381, 645, 762, 889, 1016, 1143 и 1270 мм.

Вернуться

23

Здесь имеются в виду обычные жестяные рупоры.

Вернуться

24

24 сажени = 60,96 м, 12 саженей = 30,48 м; если быть точным – 11 148 м². При такой площади и компоновке храм мог вмещать порядка 20 тысяч прихожан.

Вернуться

25

В данном случае автор равнялся на технологии, примененные в так называемых чугунных куполах Исаакиевского собора, Белого дома и прочих. Только без подъема готового изделия.

Вернуться