# Обломки нерушимого

Стейс Крамер

Все так неоднозначно в этом мрачном, странном мире, в котором мы живем, не так ли? Друг вонзает кинжал в спину друга, а враг рискует жизнью, чтобы спасти своего врага…
То, что казалось Нерушимым, разлетается на множество мелких обломков, которые могут воссоединиться только благодаря чуду.
Это продолжение книги «Юность подарит первые шрамы», истории о дружбе и взрослении леди «Греджерс».
Подруги столкнулись с ужасной трагедией, что отразилась в каждой клеточке их юных сердец. Теперь наши героини разлучены, и каждая обречена пройти свой тернистый путь к счастью. Но стоит ли оно того? Смогут ли девушки справиться со всеми испытаниями в одиночку, ведь впереди их ждут новые предательства, разбитые мечты, потери и… кровавая месть? И еще, что сулит появление новой необычной ученицы, которая прибыла в «Греджерс» с огромным багажом страшных тайн?

> Моему любимому дяде, редчайшему человеку, с благодарностью за сделанное добро, которое я никогда не забуду. Без его поддержки и участия моя жизнь могла сложиться совсем иначе. Ты навсегда останешься в моем сердце.

> Натю.

© Стейс Крамер, текст

© ООО «Издательство АСТ»

## Часть 1. Исчезновение

### Глава 1

Звонкие девичьи голоса бойко сражались с завыванием сурового зимнего ветра. Это был первый день после каникул. Леди «Греджерс» не обращали внимания на непогоду, бежали навстречу к своим подругам, обнимались, смеялись и говорили без умолку. Девушки обменивались новостями из родных городков. Все это было сдобрено свежими сплетнями и капелькой нытья, из-за того что отдых так быстро пролетел и впереди теперь только учеба, учеба и еще раз учеба.

Однако ни долгожданная встреча с друзьями, ни интереснейшие беседы и обсуждение особо важных, пикантных вопросов не смогли взволновать учениц «Греджерс» так сильно, как появление двух незнакомок. Одна была взрослая, высокая особа с гордой осанкой и странной усмешкой на алых устах. Вторая была гораздо моложе, шла следом за своей компаньонкой и выглядела напуганной чем-то. Девушка не рисковала поднять глаза, точно чувствовала, что в данную минуту она является центральным объектом внимания всех любопытных воспитанниц, что заполонили школьный двор. Последние сразу догадались, что все это время они увлечены изучением новой ученицы и мгновенно, единогласно пришли к выводу, что новенькая – очередное невзрачное существо, которое через месяц-два заберет документы из «Греджерс» и переведется в другую, более лояльную, гостеприимную школу. Почему девушки пришли к такому неутешительному заключению? Ну, во-первых, я уже сказала, что новенькая выглядела так, словно ее вели в логово людоеда. Она была очень зажатая, а, следовательно, весьма слабая, это сразу бросилось в глаза опытным змейкам. Вряд ли она сможет найти здесь себе подходящую компанию, и также невелика вероятность, что ей под силу выдержать нападки тех, кто получает истинное удовольствие, проверяя новеньких на прочность. Также девушка была скромно одета, а значит, она одна из тех умненьких замарашек, которые получили грант на обучение в знаменитой школе. В «Греджерс» не питали симпатии к таким экземплярам, слишком простыми они были для них, жалкими, несчастными, что цепляются за любой шанс, дабы вырваться из бедности и вклиниться в тот мир, в котором они до конца своих дней будут восприниматься как чужеродный объект.

Гарриет Клэри – так звали взрослую даму, что сопровождала новенькую, – привела свою подопечную в приемную директрисы. Спустя десять минут ожидания, Бригида Ворчуковски – заместитель директора – вышла к ним и гордо провозгласила:

– Миссис Маркс готова принять вас.

– Мисс Клэри, не переживайте. Миссис Монтемайор – моя давняя знакомая, и она мне все-все рассказала про свою внучку, – заявила Голди Маркс после долгого рассказа Гарриет об особенностях своей подопечной, и о том, как с ними проще ужиться людям, которым довелось сосуществовать с данной особой под одной крышей. – Мне известны все… подробности, – добавила Голди, кинув осторожный взгляд в сторону новой воспитанницы, что стояла все это время, не поднимая глаз.

– Замечательно, – проговорила Гарриет, и лицо ее вновь исказилось из-за той странной усмешки, что, видимо, появлялась всякий раз, когда та волновалась.

– Мисс… Ге-ро-е-ва, – обратилась Голди к ученице, – знаете, я около месяца упражнялась правильно выговаривать вашу фамилию. Я не ошиблась, нет?

Девушка никак не отреагировала на слова директрисы. Последовала неловкая пауза, которую Гарриет постаралась быстренько прервать:

– Нет, миссис Маркс. Все верно. Ох, я тоже долго тренировалась, чтобы произнести ее полное имя: Искра Илларионовна Героева! Мой рот до сих пор в шоке, после того как открыл в себе способность воспроизводить такие сложные слова! – рассмеялась Гарриет.

– Мисс… Ге-ро-е-ва, также я хочу отметить, что меня поразили ваши результаты экзаменов! Уверена, вы составите достойную конкуренцию леди «Греджерс», чьи имена занимают первые строчки школьного рейтинга.

Искра продолжала хранить молчание.

– …Искра очень волнуется, и поэтому она немногословна, – сказала Гарриет, глядя извиняющимся взглядом на растерявшуюся директрису.

– Понимаю… Мисс Клэри, передайте, пожалуйста, миссис Монтемайор, что ее внучка будет здесь в целости и сохранности.

Затем Голди попросила Бригиду проводить Искру до ее комнаты. Перед тем как попрощаться, Гарриет отвела Искру в сторону, чтобы ни до директрисы, ни до заместителя не донесся ее строгий голос:

– Что с тобой?

Искра все так же была погружена в себя. Это пугало и раздражало Гарриет. Она резко схватила ее за плечо, встряхнула и прошипела ей прямо в непроницаемое лицо:

– Искра, у тебя ничего не выйдет. Ты останешься здесь. И рано или поздно тебе придется начать разговаривать с этими людьми, – Гарриет кивнула в сторону тихо переговаривающихся между собой миссис Маркс и миссис Ворчуковски. – Они только кажутся такими терпеливыми, всепонимающими и добродушными. Эта школа хуже армии, поверь мне. Я здесь училась, – ухмыльнулась Гарриет.

Бригида отвела Искру в ее комнату.

– Это ваша форма, мисс.

Искра медленно повернула голову на голос Ворчуковски. Та указывала на вешалку в шкафу, на которой висели блузка, сарафан и черная бархатная лента, а внизу стояли черные туфли Мэри Джейн.

– Церемония приветствия начнется через полчаса. Не опаздывайте, – сказала перед уходом Бригида.

Оставшись наконец в одиночестве, Искра села на свою кровать и медленно-медленно выдохнула. Голова кружилась, сердце сбилось с нормального ритма, ладони были ледяными и влажными. «Кажется, так люди ведут себя, когда им страшно. Это страх, очевидно. Я не могу ошибаться. Но чего я боюсь? Люди боятся высоты – это называется акрофобией. Нет, не то. Может, это криофобия? Нет. Социофобия? Нехарактерно для меня. Я людей не понимаю, но и не боюсь. Тогда что же со мной? Как это называется? Как это называется?!» – такими были мысли Искры.

* * *

– Ну что это за грустное личико? – обратилась Леда к младшей сестре, ведя ее к резиденции учениц. – Разве ты не рада встрече со своими подругами?

– Я почти не заметила нашей разлуки, – призналась Клара.

– Ты думаешь о Никки? – спросила Леда, внезапно остановившись, и, пристально вглядевшись в печальное личико сестры.

– Нет, – замотала головой Клара, а после боязливо добавила. – Но все же… ты не звонила ей? Не знаешь, где она?

– Не звонила и не знаю, – прозвучал резкий ответ.

Никки так никто больше и не видел, после того как она уехала с Элаем в неизвестном направлении.

– А вдруг с ней что-то случилось?

– В этом я очень сомневаюсь.

– Ты стала такой же бессердечной, как мама!

– Клара, я же тебе рассказала, почему мы так относимся к Никки. Мне плевать, где она и что с ней, ясно? – голос Леды не дрогнул, она была весьма убедительна, но все же старшая Дилэйн лукавила. Конечно, она переживала за свою непутевую сестру, и каждый раз ее сердце вздрагивало с болью, когда на ее телефон поступали звонки с незнакомых номеров. Леда боялась, что это звонят либо приятели Никки, либо из полиции, больницы, либо просто неравнодушные очевидцы, дабы сообщить ей плохую весть о ее сестре. К счастью, звонил ей постоянно только Рассел – ее бывший муж, который поставил себе цель вернуть Леду во что бы то ни стало.

– Она же наша сестра… – прошептала раздосадованная Клара.

– К сожалению. Она – наш позор, наше бремя.

Клара усилием воли заставила себя не расплакаться после таких жестоких слов сестры.

– А я звонила ей… но она не ответила мне. Кажется, Никки попала в беду.

– А мне кажется, что ты ей просто не нужна, как и мы с мамой.

– …Может, ты и права, – наконец сдалась Клара.

«Удивительно, конечно, как в таком крохотном сердце умещается столько любви!» – подумала Леда, с жалостью глядя на сестренку. Леда знала, что Клара продолжает беспокоиться из-за Никки, и расслабится она только тогда, когда сестра наконец объявится.

«Если она объявится, – пронеслась тревожная мысль. – Если она еще жива. Если…»

– Обещай, что будешь приезжать к нам каждые выходные! – ласково потребовала Аделайн Брин, обнимая свою племянницу.

– Аделайн, я так благодарна тебе за все, – улыбнулась Элеттра.

– Глупости! Мы еще не расстались, а я уже по тебе скучаю.

– И я тоже, – сказал Константин. – Звони нам, не стесняйся.

– Хорошо, дядя Константин.

– О, тебя там кое-кто ждет, – заметила Аделайн, глянув за спину Эл.

Элеттра обернулась. Аделайн говорила о Рэми, что покорно стояла в стороне, у ворот, и тихо радовалась, наблюдая такую чудесную картину – ее близкая подруга улыбается, ее не хотят выпускать из нежных объятий, ей говорят приятные слова. Это идиллия. Это сказка, которую Эл определенно заслужила. Расставшись с родственниками, Эл поспешила к подруге.

– Рэми, это были потрясающие каникулы! Не припомню, когда в моем доме было так же хорошо, радостно… – И все-таки Эл помнила, когда такое было – когда ее мама была жива, а отец еще не проявлял так рьяно свою искаженную любовь к дочери. В том, что тогда ей было хорошо и она была по-настоящему счастлива – Эл боялась признаться даже самой себе, так как от этого признания ее детские светлые воспоминания становились еще болезненнее. Ей легче было думать, что в ее прошлой жизни – до смерти отца – не было ничего утешительного, и только сейчас она познает все прелести своего существования.

– Твои дядя и тетя – славные люди, – сказала Рэми.

– Они очень заботятся обо мне, и я ценю это.

Действительно, Аделайн и Константин старались окружить несчастную сироту заботой и вниманием. Эл доверяла этим людям, искренне верила в то, что их деликатное участие в ее жизни, – бескорыстное дело, оно вызвано лишь огромной любовью и бесконечным состраданием.

– Это новогоднее чудо, не иначе!

– Эл, у Дене Адлер все волонтеры разъехались по стране, и некому было выполнять ее поручения. Поэтому она и вызвала тебя.

– Не просто вызвала, а официально вернула в «Милосердие»! Это много значит для меня.

Да, еще одним радостным событием для Эл стало то, что Дене Адлер – руководитель благотворительного отряда «Милосердие» – позволила ей вернуться. Напомню, Дене исключила Эл из волонтерской организации из-за Дианы. Рэми была абсолютно права насчет того, что большинство волонтеров разбрелись по стране и за ее пределы. Тем не менее деятельность отряда не прекращается даже на каникулах, и чтобы ее активно выполнять, Дене обратилась за помощью к Эл и многим другим ученицам, что выбыли из «Милосердия» по той или иной причине.

– Выходит, ты все каникулы «путешествовала» по хосписам? – спросила Рэми.

– Да, и еще заезжала в Уортшир к моей любимой графине Монтемайор.

– Это та особа, которой ты прислуживаешь уже три года?

– Не прислуживаю. Мы с ней подружились и приятно проводим время в обществе друг друга.

– Эл, ты тратишь все свое свободное время, чтобы добраться до ее глуши, и беспрекословно выполняешь все ее приказы. Какая-то странная у вас дружба получается, – усмехнулась Рэмисента.

– А ты чем занималась все это время? – решила сменить тему Эл.

– Угадай.

– Как обычно сходила с ума в Доннидэе?

– В точку!

Девушки в это время находились в своей комнате и переодевались в форму. Набросив ленту на шею, Эл вдруг замерла из-за неприятной мысли, внезапно возникшей и обескуражившей ее.

– Об Элае и Никки слышно что-нибудь?

– …Нет.

– Рэми, это часть твоего плана?

– Какого плана?..

– Ну, помнишь, на медосмотре ты проговорилась, что специально сводишь Элая и Никки?

– Да я чушь несла! Из-за злости, ревности, не знаю… Нет у меня никакого плана, и брата у меня тоже нет. Она забрала его у меня, Эл, – мрачным голосом сказала Рэмисента. – И поэтому, прошу тебя, не напоминай мне о нем, ладно?

– …Может, и хорошо, что Никки исчезла. Может, поэтому так… хорошо?

Рэми ничего не ответила, отвернулась. Эл поду-мала, что огорчила подругу своими резкими вопросами, но если бы она увидела улыбку – тяжелую, самодовольную, – что исказила лицо Рэмисенты в этот миг, то ее мнение тут же поменялось бы. И это, несомненно, заставило бы ее насторожиться.

* * *

Шумно было в торжественном зале. Ученицы не умолкали ни на секунду, учителя тоже оживленно беседовали. Но если последние обсуждали что-то личное или профессиональное, то ученицы болтали теперь только об одном – об отсутствии знаменитой четверки. О да, эта тема всех взбудоражила. Каждая воспитанница считала своим долгом высказать предположения относительно того, что произошло с Дианой и ее свитой. Всем было известно, что случилось с бедняжкой Джел, то есть со мной. То есть с той, кем я была. О себе я буду часто говорить в третьем лице, ведь та Джел, с которой вы были знакомы, и та, какой я являюсь сейчас – что-то непонятное, неуловимое, несвязанное ни с каким миром – это не одно и то же. Я – это я, а Джел О’Нилл, которая жила, – это она. Просто запомните это, и пойдем дальше. Так вот, о Джел говорили с грустью, с влажными от слез глазами, а порой и со страхом, точно при одном только упоминании ее имени она могла тотчас появиться за спиной говорившего. Про Калли тоже все знали. Ее семья разорилась, и та была вынуждена перевестись в «Блэкстон». Диана и Никки – вот это настоящие загадки. Где они, с кем они, в порядке ли они, и что послужило причиной их внезапного одновременного исчезновения? И вот все говорили о них и охотно делились своим мнением. Кто-то так же говорил с грустью, кто-то с напускным волнением, кто-то добавлял в свои речи изрядную порцию желчи.

– Твоя мечта сбылась, – сказала Рэми. – Центральные места пусты. Пойдем?

– Нет, это уже в прошлом, – ответила Эл.

Кто бы что ни говорил, кто бы как ни относился к четверке, – никто не решился занять центральные места, которые принадлежали Диане, Никки, Калли и Джел. Эл кинула взгляд на пустующий центр и ей вдруг стало не по себе. Она вспомнила прошлый семестр – как ненавидимая ею свита занимала эти места, смеялась, выводила из себя Голди, привлекала внимание всех учениц и учителей, наслаждалась своей властью и осознанием того, что всех, кто принадлежал свите, объединяет нерушимая, необыкновенная, настоящая дружба, и это служит весомым аргументом, чтобы вознестись до самых небес и посматривать на всех с язвительной усмешкой. А теперь там, на этих местах – пустота. Все исчезло, обесценилось, разрушилось. Элеттре бы радоваться стоило, наверное, но она почему-то грустила, точно и ее часть души принадлежала тому, чего больше нет.

– Не понимаю, почему никто не занимает эти места? Неужели все боятся? – удивилась Мессалина Аксельрот.

– А мы почему туда не сели? – спросила Прия Хэвьера.

– Я не люблю сидеть в центре, – ответствовала Мессалина.

– А я боюсь, – призналась Индия Колетти.

– Индия, ты серьезно?!

– Диана и Никки могут вернуться в любой момент.

– И что дальше? Что они сделают?

– Ну так сядь туда и узнай, что они сделают, если не боишься, – усмехнулась Прия.

Мессалина залилась краской, нерешительно встала, огляделась, дабы убедиться нет ли Дианы и Никки поблизости, но тут…

– Поздно! – сказала она, увидев, как одно из центральных мест, которое, к слову, было закреплено за Дианой, заняла новенькая. Мессалина тут же испытала облегчение, но вскоре его место вновь заняло удивление, что разыгралось не на шутку.

– Кто это? – спросила Прия.

– По всей видимости, очень смелая девушка, – поразилась Индия.

– Это Искра. Внучка миссис Монтемайор, – ответила Эл на подобный вопрос от Рэми. – Она приехала из России.

– Русская… Следовало бы сразу догадаться, – пренебрежительно высказалась Рэмисента.

Рэми, как и всех остальных присутствующих в зале, удивило поведение Искры. Да, она не знает, кому принадлежат эти места, почему никто на них не покушается, но отчего Искра не замечает столько возмущенных, непонимающих и осуждающих взглядов, обращенных исключительно на нее? Могла бы понять, что она сделала что-то не то, нарушила незыблемое правило этого заведения. Она либо в самом деле смелая, либо чокнутая. Но Искра все же заметила столь пристальное внимание к своей персоне и подумала об этом так: «Я – новая особь в стае. Ко мне принюхиваются, изучают. Так должно быть. Все в природе подчиняется одним и тем же законам».

Только две особи не интересовались появлением в их стае новобранца. Это Эсси Джефферсон и Браяр Шаад. Эсси и Браяр раньше хорошо общались, жили в одной комнате, но потом Эсси сдружилась с Никки, а та убедила ее в том, что ее соседка – чудаковатая барышня, все смеются над ней и над Эсси тоже, раз она прекрасно с той уживается. Эсси льстило внимание самой Никки Дилэйн, ей давно хотелось попасть в свиту Дианы, поэтому она быстро прервала отношения с Браяр, а когда Никки предложила ей съехаться, Эсси без зазрения совести заставила Браяр переехать к Джел. Она полагала, что переезд укрепит ее связь с Дилэйн, но не тут-то было. Никки вспоминала о ней только тогда, когда хотела выпить или же поиздеваться над Джел, вызвать в ней ревность. В общем, она лишь использовала Джефферсон, а та уже и рада была бы вернуть свою бывшую соседку и откреститься от Никки, да все лелеяла надежду, что однажды Дилэйн изменит свое отношение к ней, станет ее настоящей подругой. Браяр же сблизилась с Джел, особенно после того как О’Нилл захворала. Шаад ничуть не пожалела о своем переезде, ей, в отличие от Эсси, все же повезло обрести настоящую дружбу.

Так вот Браяр и Эсси не заметили выходку Искры, поскольку Шаад все думала о Джел, а Эсси размышляла, с чего бы ей начать разговор с бывшей подругой.

– Браяр… миссис Ворчуковски разрешила мне переехать к тебе.

– Вообще-то у меня есть соседка.

– Браяр…

– Вира скоро вернется!

– Не знала, что мертвые воскресают.

– Она не умерла! Ее еще не отключили, не похоронили! Поэтому не смей называть ее мертвой, поняла?! И вообще, Эсси, что случилось? С чего это вдруг ты решила переехать ко мне? Ты же выгнала меня из комнаты ради Дилэйн, забыла?!

– Ходят слухи, что Никки больше не вернется в школу. А я не хочу жить с новенькой. Опять привыкать к другому человеку…

– Ах вот в чем причина! Ну зато честно… Ладно, переезжай.

– Спасибо, Браяр!

– Но когда Вира вернется, ты отправишься к новенькой.

– …Конечно.

Эсси растрогала до слез искренняя вера Браяр в то, что Джел очнется и вернется в школу, будто бы ничего и не было. Почти все уже смирились с мыслью, что Джел умерла. Ее не отключили от аппарата жизнеобеспечения лишь по той простой причине, что существует куча всяких бюрократических препятствий, комиссий, требований, которая не позволяет просто взять и отключить безнадежного пациента. Но пока одна часть общества разбиралась с законом, следовала всем правилам и мужественно ожидала того момента, когда Джел все-таки официально отпустят в мир иной, другая часть, самая несчастная, все еще надеялась на чудо и с замиранием сердца ждала, когда же Джел придет в себя.

– Так, скоро ли будет ваша свадьба? – задала вопрос Виола Вуд – преподаватель актерского мастерства.

– Мы решили сыграть ее летом, – воодушевленно ответила Алесса.

– О, мы с Роалдом поженились в августе. Август – отлично подходит для свадебного торжества!

– Не поверишь, моя мама тоже настаивает, чтобы мы выбрали август! Мы провели все каникулы у нее и…

Джераб стоял рядом с Алессой и Виолой, но их разговор он не слушал. Его интересовала беседа Бригиды и Голди (они стояли рядом), и вот почему:

– Миссис Маркс, Брандт и Дилэйн до сих пор не приехали.

– И не приедут, – ответила Голди, печально вздохнув.

– Что будем делать?

– Давайте оставим девочек в покое? Они ведь совсем недавно потеряли подругу. Им нужно время, чтобы прийти в себя. Если честно… я сама до сих пор не могу смириться с тем, что произошло с Джелвирой…

Джераб бросил взгляд на центральные места, где в гордом одиночестве сидела Искра. Ее он не заметил. Душу Джераба всколыхнуло приятное воспоминание: несколько месяцев назад он смотрел с того же места, где сейчас стоял, на Диану. И она смотрела на него своими прекрасными голубыми глазами. В тот момент он не испытывал к ней пылких чувств, хотя, вдруг признался Джераб сам себе, все же его сердце уже тогда принадлежало ей, только он еще не сознавал этого. Теперь ее нет. И где она – неизвестно. Джераб все каникулы думал о Диане. Как же он ждал их окончания, чтобы вернуться в школу, увидеть ее, убедиться, что с ней все хорошо. Пока Алесса и ее мама обсуждали будущую свадьбу, Джераб лишь кивал, не зная зачем, соглашался, не понимая с чем, и вновь возвращался к мыслям о Диане. Алесса, стоя рядом со своим женихом, и, болтая с Виолой, не замечала полного безысходности взгляда Джераба. У него сердце разрывалось на куски, поскольку той, которой оно принадлежало, не было в школе. И… скорее всего, больше не будет.

– Мои Совершенства! – начала Голди приветственную речь. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули и набрались сил для плодотворной деятельности в новом учебном семестре школы «Греджерс»!

Когда церемония завершилась, Элеттра взяла Рэми за руку и повела к Искре.

– Миссис Монтемайор попросила меня помочь ее внучке адаптироваться в нашем «дружном» коллективе, – пояснила Эл.

– Хочешь взять ее под свое крыло?

– А почему бы и нет? Оно у меня, конечно, все перебитое, едва поднимается, но защитить ее, если вдруг что, сможет. Ты же знаешь, до твоего появления в школе я познала все «прелести» одиночества. Одной противостоять этим девицам – ой как сложно.

Рэми без колебаний одобрила желание подруги помочь новенькой.

– Искра, привет.

– Привет, – быстро ответила Героева.

– Меня зовут Элеттра.

– А я Рэмисента. Мы твои одноклассницы.

– …И мы готовы помочь тебе освоиться здесь, поддержать, если нужно.

Искра сделала шаг назад, при этом осмотрев Кинг с головы до ног.

– Значит, ты Элеттра?

– Да, но друзья зовут меня просто Эл.

– Мы не друзья, – прозвучал дерзкий ответ.

Эл и Рэми опешили от такой странной реакции на их доброжелательность.

– Пока нет, но мы можем ими стать, если хочешь.

– Не хочу.

Эл вопросительно посмотрела на Рэми, та так же глядела на нее.

– Может, я что-то не то сказала?

– Ты, наверное, слишком быстро говоришь. Языковой барьер и все такое…

– Я вас отлично понимаю, – отрезала Искра.

Эл снова устремила свой взгляд на новенькую и осторожно проговорила:

– Искра, позволь объяснить, в нашей школе одиночкам туго приходится, поэтому тебе необходимо обзавестись друзьями.

– Я найду друзей, но ты в их число входить не будешь.

Обескуражив очередным своим ответом Эл и Рэми, Искра поспешила удалиться.

– Что это было? – спросила Рэми.

– Тут проблемы не с языковым барьером, а с головой, – заключила Эл.

Они направились к выходу и не заметили в толпе, что Искра не так далеко ушла. Она стояла в стороне, и ее взгляд, полный ненависти, был прикован к Элеттре.

* * *

Однажды Калли поймала себя на мысли – странной мысли, пугающей, такие мысли обычно возникают, когда человек достиг наивысшей точки отчаяния, – что умерла не Джел, а она. И вот теперь она смотрит с небес на какую-то незнакомую девушку, жизнь которой полна бед. Калли искренне переживала за эту обездоленную незнакомку, но все же украдкой радовалась тому, что не она, а эта девушка страдает, что ее жизнь давно закончилась, она обрела свой долгожданный покой и теперь смотрит на всех сверху, в частности на эту несчастную, и поражается – ну как, как столько всего могло навалиться на нее? Но, увы, Калли была жива, этой девушкой была она, и именно ей приходилось терпеть все тяжелые удары судьбы.

– Как думаешь, мы справимся? – спросил Бенни.

Она стояла с братом у ворот «Блэкстона». Это был их первый учебный день в новой школе. Другие бы на их месте волновались, это ведь свойственно всем новичкам, но Калли и Бенни не испытывали ни капельки тревоги. Они выглядели уставшими, измученными, а волнение ведь требует энергии, которой они, к сожалению, не располагали. Вот и стояли эти два обреченных создания, глядели на новую школу, на новых людей и не понимали, где им взять силы, чтобы наконец сделать первый шаг в новую жизнь.

– Боюсь, у нас нет выбора, – ответила Калли, еле-еле улыбаясь.

Им с Бенни пришлось расстаться. Калли зашла к директору, тот дал ей ее программу, рассказал немного об учителях и отпустил. До первого урока было еще предостаточно времени, которое Калли решила потратить на поиск тихого уголка, где она могла бы спокойно посидеть и настроиться на учебу. Но найти тихий уголок в «Блэкстоне» – так же реально, как лизнуть солнце. Школа – небольшая, учеников – полно. Все теснятся, шумят. Хаос царил сумасшедший. Однако благодаря этому хаосу Калли забыла на миг о болезни матери, о неудачах отца, о том, что после школы ей придется вернуться в скромную комнату, которую они снимают всей семьей. Отец все-таки продал их шикарный особняк и покрыл таким образом свои долги. Но более подробно о том, что произошло в семье Лаффэрти, я расскажу чуть позже.

Также Калли на несколько мгновений забыла про то, что она должна огромную сумму Сафире Фрай, которая по ее приказу убила Бронсона Кинга, отца Элеттры. Все это время Калли ждала в лихорадочном страхе звонок от Фрай, чтобы та назначила ей встречу с ее новым хозяином. Напоминаю, Калли должна теперь работать на приятеля Сафиры, дабы расплатиться с ней.

А еще Калли перестала представлять, каким был бы этот день, если бы она оказалась в своей родной школе, в кругу знакомых лиц. Калли тосковала по Рэми и Эл, а еще время от времени вспоминала о Диане и Никки. Воспоминания ее были мучительными, Калли изо всех сил старалась как можно быстрее от них избавиться, но это оказалось не так-то просто. Их дружба – это отдельная жизнь. Огромная жизнь, насыщенная, незабываемая…

– Калли?!

Калли посмотрела по сторонам, ища, кому же принадлежит столь знакомый голос. И вдруг внезапная волна радости накрыла ее с головой. Ее окликнула Рокси Уэллер.

Калли хорошо поладила с Рокси благодаря Никки. Правда, общались они мало, но впечатление о Рокси у Калли сложилось исключительно приятное. Поэтому она была так рада встретить ее. Рокси тут же расспросила Калли обо всем. Калли откровенно призналась в том, что ее семья обанкротилась, поэтому ей пришлось сменить место учебы и забыть про роскошную жизнь. Далее Калли поведала о Джел и о том, что вытворила Никки. Как же давно она мечтала поговорить с кем-то посторонним, избавиться от части груза, что давит на нее.

– У меня голова кругом идет! – воскликнула Рокси. – Почему мы все так поздно поняли, какая Никки на самом деле?!

– Чем ближе человек, тем сильнее он усыпляет.

– А Джел?.. Неужели нет хотя бы малюсенького шанса, что она оклемается?

Калли промолчала. Когда ее мысли обращались к Джел – вот тут-то она и взлетала до того самого пика отчаяния. Смерть Джел занимала первое место среди всех ее несчастий. Калли смирилась с нищетой; ее держала на плаву надежда на то, что мама обязательно выздоровеет; она понимала, что ей удастся смириться с крахом многолетней дружбы, а также Калли была уверена, что выдержит все испытания, которые ей подкинет ее новый хозяин, она непременно расплатится с Фрай и забудет обо всем, как о страшном сне. Потеря Джел – вот с чем Калли не могла смириться и где надежда точно была мертва. Боль – это слишком емко, скудно, это совсем не то слово, способное описать то, что Калли чувствовала всякий раз, когда кто-то упоминал Джел.

– Господи, Калли, как мне жаль! – Рокси осторожно обняла Калли, заметив, как та едва дышит, словно мраморная плита придавила ее тощее тельце. – Но знаешь, я чертовски рада, что ты здесь. У меня ведь тут нет подруг. Так, побухать и только. Я в основном с Квиллом общаюсь, ну и с Арджи. А теперь у меня есть ты!

– Рокси… спасибо тебе за все.

– Так, давай я покажу тебе нашу школу, а? – Рокси схватила Калли за руку и стала энергично расталкивать толпу. – В общем, это холл. Чуть дальше – туалеты, ну это по запаху понятно, рядом с ними столовая, слева лестница. Наверху все аудитории. Еще у нас где-то есть библиотека, но туда все ходят, чтобы поспать между уроками. Самое классное место – это двор. Здесь регулярно что-то происходит. У нас тут такие чудики водятся! Но это отдельная тема. Ах да, курить можно у стадиона. Учителя и директор Оглсби, наивные, не следят за этим местом, думают, что оно священное, и здоровый дух искоренит желание у учеников вставить в свой рот «табачный тампончик».

Калли неожиданно рассмеялась.

– Великолепная экскурсия!

Рокси очень напоминала Никки. Лучшую ее часть, разумеется, – неунывающую, энергичную, яркую. Ну вот, черт, опять Калли подумала о Никки…

– Слушай, ты чего такая зажатая, а? А ну расслабься быстро! «Блэкстон» – очень дружелюбное место. Здесь вообще не нужно париться. Не то что у вас в «Греджерс», – хихикнула Рокси.

– Так, значит, это правда. К нам перевелась мажорка из «Греджерс»!

Калли и Рокси обернулись. Их взору предстала Марийона Маккинни. Вы же не забыли, как Калли с Марийоной вцепились друг в друга на вечеринке Скендера Хардайкера? Маккинни подумала, что Калли хочет увести ее парня – Лоренди Гриниджа. Вот Марийона об этом не забыла, к несчастью для Калантии.

– Здравствуй, Марийона.

– О, ты помнишь мое имя? Как приятно. А вот я твое забыла. Но ничего! Я буду звать тебя Мышкой или Крыской. Тебе как больше нравится?

Рядом с Марийоной стояла ее подруга – Джустис Пруст, которая, к слову, вместе с Маккинни принимала участие в той драке. И вот она тоже решила высказаться:

– Нет, Мари, ей не подходит ни то, ни другое. Она – Блоха.

– Блоха? Почему? – расхохоталась Марийона.

– Мелкая, противная. Скачет с места на место. Ну точно Блоха!

– Джу, я тебя обожаю! Ну что ж, Блоха, добро пожаловать в «Блэкстон»! Тебе здесь не рады!

Рокси не понимала, как Калли удалось так спокойно перенести это идиотское представление. Истина же такова: нападки Марийоны для Калли были такими же ничтожными, как укус комара для тяжелораненого солдата. Калли лишь ухмыльнулась в ответ, в то же время прекрасно понимая, что Мари и Джу теперь от нее так просто не отстанут, и ее пребывание в новой школе будет отнюдь не спокойным.

– Да уж… очень дружелюбное место.

### Глава 2

Последние три года Элеттра жила только одной мыслью: что бы ни произошло в ее жизни, она всегда может приехать в Уортшир, где в старинном особняке ее с особым трепетом ждет графиня Монтемайор – добрая, прелестная женщина, готовая утешить в любое время суток и дать мудрый совет.

Три года назад Элеттра присоединилась к благотворительному отряду «Милосердие». На ее плечи легло много обязанностей, среди которых было и посещение миссис Монтемайор. Та жила в глуши, без родственников, могла рассчитывать только на свою верную собаку да помощницу. Графиня ослепла после смерти мужа, так на ее здоровье повлиял сильный стресс. Никто из «Милосердия» не хотел ехать в Уортшир, ведь требовалось немалое количество времени на дорогу, да и погодные условия тоже сыграли весомую роль в укреплении нежелания посещать это место – Уортшир располагался на вершине холма; суровый, шквалистый ветер был полноправным хозяином этого места, а еще ледяной дождь нередко гостил там…

Так сразу и не скажешь, что у Элеттры были мягкое, чуткое сердце и безграничная жалость ко всему беспомощному. Однако она действительно обладала всеми этими качествами, которые и побудили ее откликнуться на беду одинокой женщины.

Эл думала, что она будет помогать миссис Монтемайор по дому, делать то, что не успевает ее помощница, но графиня лишь просила сидеть рядом с ней пару часов, говорить о том, что происходит в мире, и почитать ей. Графиня страстно любила читать, но из-за необратимой болезни глаз она лишилась последней радости в жизни. За три года Элеттра и миссис Монтемайор отлично узнали друг друга. Графиня искренне полюбила девушку, переживала за нее. Эл тоже сильно привязалась к миссис Монтемайор, делилась с ней своими переживаниями. Однако о том, что с ней творит ее отец, Эл умолчала, поскольку очень боялась услышать те же слова, что ей сказала тетя Аделайн. Та ведь не поверила ей, плюс ко всему назвала сумасшедшей… Нет, Элеттра не могла рисковать, чтобы впоследствии разочароваться в еще одном близком человеке. Но миссис Монтемайор сердцем чуяла, что с ее милой собеседницей происходит что-то неладное, и поэтому она всегда старалась поддержать Элеттру, называя ее ласковым голосом, по-русски,Голубушкой. Эл не знала, что означает это слово, но от него веяло таким приятнейшим теплом, что она хотя бы на краткий миг забывала о своих жутких душевных ранах, стоило ей услышать его.

– Ну, как тебе? – улыбнулась графиня, сощурив помутневшие глаза.

– Мрачно… – ответила Эл, закрыв только что прочитанную вслух книгу «Преступление и наказание». – Не понимаю, почему вам так нравится Достоевский?

– Он не просто мне нравится, я без ума от него. Достоевский у меня прочно ассоциируется с Петербургом. Ох,Голубушка,Петербург – это лучший город на Земле!

– Почему же вы тогда уехали в Англию?

– Мне пришлось… Я полюбила Англию только из-за того, что она такая же красивая и дождливая, как мой Петербург.

– Надеюсь, когда-нибудь мне удастся лично познакомиться с этим городом. – Эл тихо вздохнула, положила книгу на стол рядом с креслом хозяйки дома и вдруг замерла, заметив, что миссис Монтемайор пристально смотрит на нее.

Графиня потеряла зрение, но приобрела способность «разглядывать» истинное состояние души ее собеседника. Миссис Монтемайор вдруг стало не по себе, точно часть свинцовой тяжести, что лежала на душе Элеттры, передалась ей.

– Какой у тебя грустный голос…Голубушка, я понимаю, прошло так мало времени, с тех пор как твой отец… Тебе необходимо выговориться. Я ведь твой друг, ты можешь доверять мне. Я сама потеряла немало дорогих мне людей. Я почти сроднилась со скорбью.

Слепые глаза смотрели прямо в истерзанную душу Элеттры, и та не могла больше притворяться.

– Миссис Монтемайор, я, безусловно, доверяю вам и знаю, что вы хотите помочь мне от чистого сердца… Но я не могу говорить с вами о моем отце. Я не готова пока.

Миссис Монтемайор так и глядела на нее, понимая, что ее гостья явно что-то недоговаривает. Элеттра помолчала немного, чтобы набраться сил для тяжелых откровений. И в следующее мгновение она наконец открыла правду, терзавшую ее:

– Несколько дней назад не стало моей одноклассницы.

– Господи! Да что ж такое?! Как это произошло?!

– У нее были проблемы с сердцем. И еще она очень сильно похудела, – говорила Эл, чувствуя, как в горле набухает ком. – Мы мало с ней общались, но… – и тут она расплакалась.

–Голубушка…

– Мне бы хотелось поменяться с ней местами.

– Прекрати немедленно! Нельзя такое говорить! – перепугалась миссис Монтемайор.

– Но я хочу! Смерть – это такое облегчение! Почему мы цепляемся за эту чертову жизнь?! Что в ней хорошего? Маленький проблеск счастья, а остальное – тьма! Только тьма!

– Только тьма… – повторила графиня, опустив глаза.

Элеттре вдруг стало совестно… «Как можно говорить о тьме человеку, который погружен в нее в буквальном смысле? Откуда тебе знать, что такое настоящая тьма, глупая ты гусыня?!»

– Миссис Монтемайор…

– Нет, ты права. Наша жизнь, как эта книга, – графиня положила свою сморщенную руку на том Достоевского, – такая же мрачная и тяжелая. Но ведь и интересная, согласись?

– О да… – нервно усмехнулась Эл.

– Мы обязаны «прочесть» ее от начала и до конца. Столько, сколько нам отведено, – успокаивающим голосом продолжала миссис Монтемайор. – И потом, тот проблеск счастья, о котором ты говоришь, ведь это же прекрасно! Это сладкое утешение. По-моему, ради него стоит жить. И ради любви, разумеется. Неужели ты хочешь покинуть своего Арджи? Тебе ведь так хорошо с ним, он любит тебя.

– В том-то и проблема, миссис Монтемайор. Он любит меня, а мне с ним просто хорошо… – вдруг призналась Элеттра и слегка обрадовалась тому, что тема их беседы изменилась.

– Но как же так?..

– Мне нравится, что он заботится обо мне, и я действительно счастлива, когда он рядом… Но, к сожалению, я ничего не могу, да и не хочу предложить ему взамен. Я поступаю гадко.

– Ты – неопытное дитя, не суди себя. Дай время вашим отношениям.

– Вы полагаете, что у нас еще есть шанс?

– Элеттра, я в этом уверена! – радостно воскликнула миссис Монтемайор.

Элеттра покачала головой, перевела грустный взгляд на окно, в которое стучал разбушевавшийся ветер, и сказала:

– А что, если я вас обманула? Если все совсем не так?

– Не пугай меня,Голубушка…

– Я соперничала с одной девушкой из-за Арджи. Вскоре наше соперничество переросло в настоящую войну. Это была грязная, жестокая борьба. Я вроде победила… Но теперь я смотрю на Арджи и понимаю, что оно того не стоило. Я не люблю его, и мне следовало бы признаться ему в этом. Но в то же время я ловлю себя на мысли… Зачем же я все это терпела? Ради чего я столько страдала? А, может, я просто испытываю то, о чем говорил Ницше? «После опьянения победой возникает чувство великой потери…» – Элеттре было мерзко от своих слов. Вкус правды всегда отвратителен. Ей в самом деле было хорошо с Арджи, она дорожила им и испытывала глубочайшую благодарность к нему, но что-то тут было не то. И что именно – она поняла совсем недавно. Не любовь ее связывала с ним, и даже не влюбленность, а та самая благодарность за то, что он обратил на нее внимание, окружил заботой тогда, когда она особенно в этом нуждалась. Также Эл понимала, что из-за Арджи на нее обрушился гнев Никки, и сколько всего еще было! Неужели все зря? Но сколько еще она будет обманывать его и себя? Сколько еще будет мучить свое сердце, в котором нет ничего, кроме боли? – Ну что… вы до сих пор считаете, что у наших отношений есть шанс?

На лице миссис Монтемайор застыло неподдельное удивление. Эл улыбнулась и тут же покраснела от стыда. Не стоило ей так откровенничать со своей взрослой подругой.

– Миссис Монтемайор, пора пить лекарства, – прозвучал голос помощницы графини, Гарриет Клэри.

– Ох,Голубушка,мне дурно от твоих слов, – обратилась графиня к Элеттре.

– Извините меня… Забудьте все, что я вам сказала. – Эл почувствовала, что вот-вот снова разрыдается.

– Ну уж нет. Мы обязательно обсудим все в следующий раз, договорились? Я пока все обдумаю и придумаю, как помочь тебе. А ты взамен должна помочь мне. – Графиня тепло улыбнулась, и Элеттра тут же повеселела.

– С удовольствием, но как?

– Скоро ко мне приедет внучка из России, Искра. Она будет учиться с тобой в «Греджерс». Я очень хочу, чтобы ты подружилась с ней.

– Считайте, что мы уже подруги. Уверена, мы быстро найдем общий язык. – Ох, если бы Элеттра знала, какой будет ее первая встреча с Искрой… Но тогда она премило улыбалась, полагая, что ей не составит труда исполнить просьбу ее любимой графини.

– Благодарю тебя!

– Миссис Монтемайор, лекарства, – строго напомнила о себе Гарриет, бросив испепеляющий взгляд на Элеттру.

– Да-да, Гарриет. Ну, до скорой встречи, моя дорогая!

– До скорой встречи. – Элеттра обняла графиню, взглянув при этом в ответ на негодующую помощницу. Эл давно поняла, что Гарриет ревнует свою хозяйку к ней, и отчего-то эта ревность была ей приятна.

* * *

Гарриет отправилась на вокзал, чтобы встретить внучку миссис Монтемайор. Найти ее было проще простого – это существо выделялось из толпы, от него разило страхом и чужеродностью. Гарриет усмехнулась, разглядев поближе то, во что оно было одето – старая шапка с вязаной, напоминавшей растерзанные половые губы, розой сбоку; потертые джинсы; грязные ботинки и простенькое серое пальто, на котором красовалась тысяча и одна катышка. На лице этого существа Гарриет заметила слегка смущенное выражение. Девушка казалась затравленной, словно сбежала из плена.

– Искра?

Существо вздрогнуло и медленно подняло раскосые разноцветные глаза на Гарриет. Правый глаз был темно-карим, левый – ярко-голубым. Необычные глаза – единственное, что притягивало взгляд к этому несуразному человечку. Искра была невысокого роста, худенькая, волосы редкие, светло-русые, лицо бледное. Острый подбородок, длинный вздернутый нос вкупе с широкими, светлыми нахмуренными бровями и высокомерно поджатыми тонкими губами делали ее похожей на обозленного вороненка-альбиноса. Но взгляд прекрасных глаз все же выдавал ее страх и замкнутость, что властвовали под этой некрасивой, отталкивающей оболочкой.

– Меня зовут Гарриет Клэри. Я помощница миссис Монтемайор.

– Меня зовут Искра Илларионовна Героева. Я приехала из Санкт-Петербурга, мне восемнадцать лет. Я начала учиться поздно, потому что меня считали неспособной…

Гарриет опешила:

– Подожди, подожди! Я же не из полиции, мне ни к чему знать все твои данные. Где твои вещи?

– Вот. – Искра указала на спортивную сумку, что лежала на лавочке позади нее.

Гарриет подняла сумку и тут же опустила, воскликнув:

– Ничего себе! Что у тебя там, кирпичи?

– Нет, – вполне серьезно ответила Искра. – Зачем мне кирпичи? Там мои вещи: джинсы, свитер, сапоги, шарф, носки, новые трусы. Несколько книг: четыре художественные – одна на русском и три на английском языках, еще…

– Подожди, Искра, – совсем растерялась Гарриет. – Я же пошутила.

– Пошутила?

– Это была шутка… про кирпичи. Не нужно перечислять мне содержимое твоей сумки.

– Но это не может быть шуткой. Моя сумка такая тяжелая, будто набита кирпичами. В этой фразе нет ничего смешного.

Гарриет поначалу думала, что Искра просто волнуется, вот и несет что ни попадя. «Или же ей тяжело быстро перестроиться на английский язык, трудно понять некоторые фразы», – размышляла мисс Клэри. Но теперь… Гарриет с опаской вслушивалась в этот монотонный голос, который изрекал педантичные сентенции, боязливо всматривалась в это удивительное лицо, также она не могла не обратить внимание на заметно странную осанку и неуклюжую походку девушки. С ней явно было что-то не то. Мягко говоря, ее с трудом можно было назвать здоровой…

– Бедная миссис Монтемайор, – заключила Гарриет.

– Почему бедная? Она же вдова графа Монтемайора, а он был весьма богатым человеком, насколько мне известно.

– О боже…

* * *

Мало кто остался бы равнодушным, увидев перед собой величественный особняк четы Монтемайор, что располагался на живописном холме в окружении могучего леса и упирался острыми вершинами башен в хмурое небо. Кто-то восхитился бы этим зрелищем, а кто-то испугался, ведь при взгляде на это серое, строгое здание, выполненное в готическом стиле, создается впечатление, будто оно населено призраками, сама смерть правит им. Но Искра не испытала ни страха, ни восторга, ни даже крошечного удивления. По крайней мере такой вывод сделала Гарриет, не заметив никакой эмоции, ни малейшего оживления со стороны девушки. Та бесстрастно посмотрела на дом своей бабушки и опустила глаза. «Что же ты такое?» – подумала Гарриет. Была надежда, что Искру впечатлит ее комната. Ну а как иначе! Она вряд ли раньше жила в таких королевских условиях. Помещение, несмотря на то что было заставлено разными начищенными до блеска антикварными вещицами, оставалось просторным, поскольку было огромным, но вместе с тем очень уютным. Старинный камин, роскошная кровать с парчовым бордовым балдахином, невероятной красоты люстра и гигантские окна. Комната была настолько прекрасна, что нормальному человеку вряд ли захотелось бы покинуть ее, ведь можно было провести целые десятилетия, рассматривая ее великолепное убранство. Но и тут Гарриет постигло разочарование. Искра, не обращая ни на что внимания, спокойно подошла к кровати, открыла свою сумку и также спокойно начала выкладывать вещи.

– Это все, что у тебя есть? – удивилась Гарриет. Искра в самом деле описала все вещи, которые привезла с собой. Основное же пространство ее сумки занимали книги.

– Да. А это все мои книги. Полагаю, я склонна к эскапизму.

– К чему, прости?

– Мне не за что прощать вас, мисс Клэри. Ваше невежество меня ничуть не оскорбляет. Эскапизм – это когда человек сбегает от реальности. С помощью книг, например.

– Ладно… Переоденься, пожалуйста. Твоя бабушка уже заждалась тебя.

– На мой взгляд, я прилично одета.

– Да? А это что? – Гарриет с трудом подавила смех, указав на ноги девушки. Из дырки на правом носке беззастенчиво выглядывал большой палец.

– Это временная утрата вязки, – объяснила Искра, абсолютно не смутившись.

Когда Искра перешагнула порог гостиной, в которой ее дожидалась миссис Монтемайор, она услышала громкий лай, а затем увидела упитанную немецкую овчарку, что издавала эти страшные звуки, и замерла.

– Тише, Найда. Это свои, – обратилась графиня к собаке, а потом переключилась на внучку: –Ох, девочка моя! Ну здравствуй, дорогая! Как давно я не говорила с родной русской душой. Прости за этот акцент. Ах, какое счастье!

Найда подбежала к Искре, понюхала ее ноги, затем вернулась к хозяйке, села и стала с любопытством наблюдать за разыгрывающейся сценой.

–Проблемы со зрением передаются по наследству?

–Э-э… ну… да, а что?

–Значит, я тоже ослепну. Я не смогу читать, не смогу наблюдать за людьми, а я очень люблю наблюдать за людьми, они смешнее животных в зоопарке! Это ужасно! Я бы на вашем месте застрелилась.

На лице графини были и испуг, и недоумение, и следы полной безнадеги. Похожие эмоции испытали бы пассажиры находящегося на огромной высоте самолета, на глазах у которых застрелились бы пилоты.

–Да уж… не так я себе представляла долгожданную встречу с внучкой.

Искра уловила нотки огорчения в голосе бабушки. «Опять я это сделала… Надо исправить ситуацию. Может, сказать комплимент? Люди любят комплименты».

–Болеслава Гордеевна, у вас очень красивая… собака.

–Благодарю. Найда – мое сокровище, –немного расслабилась миссис Монтемайор и даже позволила себе коротко улыбнуться.

«Отлично. Она улыбается, значит, я все делаю правильно. Теперь надо рассказать немного о себе. Люди ценят тех, кто с ними откровенен».

–А я люблю кошек больше, чем собак. Они не воняют и не склонны к этой отвратительной преданности. К тому же собак часто используют в выражениях, содержащих негативную окраску: «Ты – сука!», «Вонючая псина!», «Собачья жизнь», «Собаки лают, караван идет»…

– Миссис Монтемайор, я не понимаю, что она говорит, но вы, видимо, шокированы? – вмешалась Гарриет, заметив, как глаза ее хозяйки с каждой секундой становятся все шире и печальнее, а грудь вздымается все чаще, словно Болеславе Гордеевне не хватает воздуха, и она тотчас потеряет сознание.

– Гарриет, я ее понимаю, но… все равно ничего не понимаю.

* * *

Болеслава Гордеевна была обескуражена, хотя прекрасно понимала, что ее внучка – еще подросток и найти с ней общий язык будет непросто. К тому же внесут свою лепту разные менталитеты, языковой барьер, некоторая скованность, сопровождающая всякую процедуру знакомства, и, безусловно, холодность, поселяющаяся в людях, разъединенных ввиду тяжелых жизненных обстоятельств. Слишком разные они. Графиня была готова к предстоящим трудностям. Утешала она себя только одной мыслью, что это ее родная, да и к тому же единственная внучка. Она обязана быть доброжелательной и терпеливой с ней. Болеслава Гордеевна испытала тот страх, что знаком каждому человеку, в особенности пожилому, который появляется после внезапного предчувствия скорой встречи с Главным Судьей человечества. И для того, чтобы избежать страшного наказания за свое непослушание, многочисленные грехи – необходимо пройти последнее испытание, положительный результат которого сможет смягчить гнев Судьи. Вот Искра и стала для Болеславы Гордеевны тем самым испытанием.

Гарриет предложила хозяйке и Искре прогуляться по дому. Миссис Монтемайор охотно согласилась. Искра молча последовала за бабушкой, ее помощницей и Найдой. Они быстро обошли множество комнат и задержались в галерее, на стенах которой висели портреты всех, кто носил фамилию Монтемайор. Особое внимание графиня уделила своему покойному мужу. Герберт Осбеорн Эйр Монтемайор глядел суровым взглядом с огромного полотна на посетителей галереи. Болеслава Гордеевна с удовольствием поведала о нем. Герберт – британский дворянин, миллиардер. Богатство его семьи основано за счет владения чрезвычайно дорогостоящей недвижимостью в фешенебельных районах столицы.

–Вы ослепли до свадьбы с ним или после? –задала вопрос Искра.

–Почему ты интересуешься?

– Зрячая женщина вряд ли вышла бы замуж за такого некрасивого человека.

– Ну… Герберт, конечно, не образец красоты, но все-таки в нем было кое-что притягательное.

– У вас есть общие дети?

– Нет. К сожалению, Господь не позволил нам испытать такую радость…

– Это хорошо.

– Почему хорошо?

«Кажется, я сболтнула лишнего. Необходимо продолжить разговор как ни в чем не бывало.»

–Болеслава Гордеевна, как вы познакомились?

– Ох… –Графиня широко улыбнулась. – Я работала в столичном театре. Герберт однажды попал на мое выступление и влюбился в меня до беспамятства. Его родители были против нашего союза. Конечно… Я – русская, без роду и племени, да еще и с ребенком от первого брака. Но Герберта все это ни капли не волновало. Он пошел наперекор семье и сделал мне предложение. Долгие годы мы жили в Ирландии, в невзрачном маленьком-маленьком домике. Без денег, поддержки. Голодали. Нелегкое было время. Потом мы узнали, что старший брат Герберта погиб. Его отец решил восстановить с нами связь, так как ему нужен был наследник. Погибший сын не оставил потомства. Меня кое-как приняли в семью. Знаешь, я полюбила Герберта не из-за его денег и родословной. Я полюбила Человека, его огромное сердце, потрясающую душу. Если бы у меня была возможность обменять все эти хоромы, драгоценности на то, чтобы мой Герберт вернулся ко мне, я бы не задумываясь согласилась. Любовь – вот мое богатство.

Удивительное дело, всякий раз, когда графиня говорила о любви, ее трупно-серое лицо покрывалось застенчивым румянцем, как у незрелой девчушки, заметившей на себе пылкий мужской взгляд.

– Болеслава Гордеевна, почему вы не спрашиваете меня про мою мать?

– А я должна? –улыбка тут же исчезла с лица женщины.

–Обычно люди интересуются жизнью своих родственников.

– Разве Павла не поделилась с тобой нашей историей?

– Нет.

– Ну и слава богу. Ни к чему тебе об этом знать. Да ты и не поймешь.

– Я хочу знать. И я пойму, если вы будете говорить со мной на русском, цыганском, итальянском, французском, немецком или английском языках. Другие я пока не знаю.

Болеслава Гордеевна впервые была рада тому, что Всевышний лишил ее зрения. Не хотелось ей видеть свою внучку, не хотелось еще больше в ней разочароваться. Ее манера речи, мысли, поведение – все в ней отталкивало. Девушка была неглупа. Но высокий интеллект перекрывали какая-то патологическая детская наивность, это странное ее свойство все воспринимать буквально и стремление вставить неподходящие, часто не имеющие никакого отношения к теме разговора ремарки. Наверняка это нелепое, бестактное создание еще и страшненькое, неухоженное, ведь примесь «грязных» генов определенно проявила все признаки и сказалась главным образом на ее внешности. «О Боже, дай мне сил достойно справиться с этим испытанием…» – постоянно твердила про себя миссис Монтемайор.

– …Ну и утомила ты меня, девочка моя. Гарриет, принеси мне ужин в мою спальню, а ты, Искра, можешь погулять по дому самостоятельно. Здесь еще много чего интересного…

* * *

– И вот последняя на сегодня. – Гарриет протянула хозяйке очередную пилюлю, что входила в список ежедневно употребляемых ею, поддерживающих дряхлое здоровье, препаратов.

– Спасибо, Гарриет, – устало произнесла графиня.

– Вижу, у вас не задалось знакомство с внучкой, – сказала Гарриет, принимаясь расчесывать седые тонкие волосенки миссис Монтемайор.

– Ох… Это огромное разочарование. Я так хотела встретиться с ней, так ждала этого дня, и тут такое…

– Да, она немного странная.

– Немного? Я столько лет живу на этом свете, но еще ни разу не встречала таких людей, как она. Все-таки верным было решение отправить ее в «Греджерс». Устроить ее туда было сложно, но крайне необходимо. Я не смогу жить с ней под одной крышей. Вряд ли это безопасно…

– Искра очень расстроилась, когда узнала, что «Греджерс» – это школа-пансион. Она сказала, что хочет жить с вами… Нет, не так. Она сказала, что ДОЛЖНА жить с вами.

– Да мало ли что она сказала! Я даю ей шанс на нормальное будущее. Человека хочу из нее сделать. В «Греджерс» жесткая дисциплина, ты сама знаешь, это очень полезно. Да и Элеттра, мояГолубушка,будет контролировать ее.

– В любом случае, вы можете отправить ее обратно в Россию. Что вам мешает?

– Мешают долг и надежда. Может, она изменится? А то и вовсе придуривается? Ведь я же не такая, и Павла у меня нормальная…

– А отец девочки? Каким он был?

– Гарриет… вот в нем-то вся и беда. Он был цыганом!

– О-о…

– Да-да… Это такой позор! Ох, не хочу говорить…

– Миссис Монтемайор, успокойтесь. Мне кажется, вы поладите с Искрой. Это же все-таки ваша кровь.

– Дурная кровь! – воскликнула в ярости графиня, а после до нее и Гарриет донесся странный звук. Что-то где-то громко звякнуло. – Что это?

Гарриет подбежала к раскрытой двери, глянула в коридор и увидела Искру, что на цыпочках бежала в свою комнату.

– Найда шкодничает, наверное. Пойду посмотрю, – солгала Гарриет и направилась к комнате Искры.

Искра по велению бабушки гуляла по дому, и когда она добралась до крыла, в котором находилась спальня графини, Гарриет завела разговор о ней. Искра все слышала, все стерпела. Почти… Когда Болеслава Гордеевна сказала: «Дурная кровь!» – сколько же гнева и пренебрежения было в ее голосе! – Искра не выдержала и помчалась к себе, при этом случайно задев рукой пустой подсвечник.

Гарриет зашла к Искре. Та сидела на кровати, тяжело дыша. Выглядела она, как всегда, запуганной.

– Искра… – Девушка подняла на нее свои разноцветные глаза, покрытые пеленой слез. «Черт возьми! В нее, оказывается, встроены эмоции!..» – изумилась Гарриет. – Ну как ты? Обустроилась?

Искра ничего не ответила. Гарриет подошла к ней, бросила взгляд на прикроватную тумбочку. На ней стояла фотография в дешевой рамке – Искра держит за руку какого-то черноволосого мальчика – рядом находился флакончик с назальными каплями, возле него лежали шариковая ручка и блокнот. Все было аккуратно разложено, в одну линию, на одинаковом расстоянии. Гарриет заключила, что Искра обладает еще одной характерной чертой: она чересчур педантична и наверняка болезненно относится к нарушению порядка своего скромного имущества.

– Кто это? – Гарриет дотронулась до фотографии, решив проверить таким образом свою теорию.

– Не трогайте!

Мисс Клэри была вполне удовлетворена реакцией Искры. Значит, она уже чуть-чуть понимает ее и вскоре, возможно, найдет к ней подход. А там, может, и власть над ней появится. Последняя мысль согрела душу Гарриет, и она продолжила осторожно завоевывать доверие девушки:

– …Не обижайся на свою бабушку. Она немного ворчливая…

– Я не обижаюсь. Я давно смирилась с тем, что меня никто никогда не примет. Сначала меня ненавидели за то, что моя мать русская, потом из-за того, что мой отец – цыган. Меня презирали, считая слабоумной, а потом начали бояться, осознав, что я слишком умная, и назвали больной. Я везде лишняя, я для всех неправильная. Так будет всегда, пока я дышу, – монотонно проговорила Искра, глядя в никуда.

– М-да… непростая ситуация. Мне жаль тебя, правда. Ты приехала, надеясь, что бабушка полюбит тебя, и у тебя тут начнется новая жизнь, но…

– Нет, – резко возразила Искра. – Я приехала, чтобы убить бабушку и забрать свое наследство.

Последовала долгая, напряженная пауза, а затем Гарриет громко рассмеялась.

– А я-то думала, что у тебя совсем нет чувства юмора! Но спешу тебя расстроить. Ты не единственная наследница.

– Как это? У Болеславы Гордеевны и Герберта нет общих детей. С моей матерью бабушка не общается. Значит, я единственная наследница.

– Дело в том, что есть тут одна особа… Вот уже три года она навещает миссис Монтемайор. Твоя бабушка души в ней не чает, относится как к родной. Уверена, она уже внесла ее в свое завещание. Так что, увы, всем твоим планам – конец! – И тут Гарриет снова засмеялась, до сих пор не замечая никакого подвоха в словах Искры… и резкой смены выражения ее лица. Оно вдруг утратило признаки кротости и непонятного страха. Теперь было в нем что-то другое. Что-то зловещее…

– Кто эта особа?

Гарриет ответила, продолжая смеяться:

– Элеттра Кинг. Ты скоро с ней познакомишься. Она учится в «Греджерс».

«Всем твоим планам конец… Всем твоим планам конец!!!» – эти слова воскресили в Искре то, что она так долго и отчаянно скрывала. В ней пробудилось то, перед чем она была бессильна…

Это не сулило ничего хорошего.

### Глава 3

Лаффэрти покинули Бэллфойер только с двумя чемоданами и тремя коробками с личными предметами, типа записных книжек, памятных подарков и фотографий. Большинство ценных вещей, всю технику, мебель им пришлось продать вместе с домом, чтобы кредиторы навсегда оставили их в покое. Спенсер обратился за помощью к своим близким и родственникам жены, к друзьям (Мэйджа не рискнула попросить денег у своих подруг. Ей было стыдно, особенно перед Аннемари Брандт, поэтому здесь я имею в виду знакомых Спенсера), но получил лишь сочувствие на словах, пожелания удачи, несколько бессмысленных советов и скупые оправдания, мол, никто не может приютить их и одолжить им денег, поскольку у всех семьи, у всех проблемы, ох, много проблем! «Вы выкрутитесь, вы обязательно выкрутитесь, а мы будем за вас молиться!» Полагаю, такое отношение к себе Спенсер заслужил из-за того, что, когда к нему обращались за помощью, он отвечал так же, хотя имел возможность одолжить денег столько, сколько нужно, еще и Мэйдже запрещал помогать. Из-за этого от Мэйджи отвернулись родные, когда ее отцу была необходима финансовая поддержка во время кризиса. «Я все заработал сам. Я ни секунды не расслабляюсь! И никогда не опущусь до того, чтобы попрошайничать, как бы трудно мне ни было! А эти трутни только и ждут, когда я над ними сжалюсь, считают, что я им что-то должен. Никому я ничего не должен. Если у них нет мозгов, смекалки и таланта зарабатывать – это не мои проблемы», – так объяснял свою позицию Спенсер. Таким образом, он сам посадил это семя чудовищного безразличия, а теперь пожинал горькие плоды.

Пока Мэйджа с Калли занимались подготовкой документов для перевода в «Блэкстон», Руди взял на себя поиски нового крова для несчастных бэллфойерцев и поселил их в своем жилище. Напомню, его дом был очень скромным, крохотным, и каким-то чудом в нем удалось разместиться двум семьям: Салли, Райли и Руди жили в родительской спальне, а Калли, Спенсер, Мэйджа и Бенни довольствовались комнатой Руди. Все помещения в доме Фоксов были тесными каморками, в которых невозможно было сделать шаг, чтобы не толкнуть случайно кого-то, а еще, несмотря на то что за окном царила зима, в доме было душно, как в знойный летний вечер, из-за такого количества людей. Тем не менее отсутствие комфорта, свежего воздуха и угроза развития клаустрофобии ничуть не отягощали жизнь четы Лаффэрти. Фоксы трогательно заботились о них, словно те были их родственниками. Спенсер и Райли быстро поладили, и на долгие-долгие часы их увлекали разговоры о политике, армии, религии и спорте, ну а после два новоиспеченных товарища до самого утра развлекали друг друга игрой в бридж. Мэйджа и Салли – абсолютно разные женщины, как внешне, так и внутренне, и при других обстоятельствах они вряд ли обратили бы друг на друга внимание. Салли жутко волновалась при виде Мэйджи, поначалу. Такой же трепет люди испытывают при личной встрече с монаршими особами. Мэйджа же сначала испытывала некое пренебрежение к миссис Фокс. Что ее может связывать с этой грузной, простой женщиной-хохотушкой (Салли постоянно заливисто хохотала по поводу и без)? Плюс ко всему Мэйджа обнаружила в себе зависть к Салли Фокс. У той был дом, крепкое здоровье и врожденный оптимизм, держащий ее на плаву. Салли привыкла существовать в этом тесном, убогом мирке, ее не пугают трудности, ей нечего терять, и поэтому ее можно назвать счастливой. А вот у Мэйджи почти не осталось сил, чтобы вытерпеть все эти внезапно навалившиеся на нее невзгоды. Не знала она, что опаснее: ее смертельная болезнь или же невыносимое отчаяние, что душит ее с того самого дня, как Спенсер рассказал ей о своих проблемах на работе.

Позже Мэйджа все-таки прониклась к Салли всей душой. Ведь если тонюсенькие стебельки одуванчиков способны пробить асфальтный пласт, то и хиленькие зачатки необычной дружбы вполне могут пробиться через твердую преграду, образованную разными характерами, образами жизни и мышлением. Мэйджа уже не могла представить свою жизнь без этого звонкого, заразительного смеха, ее умиляло смущение Салли, что выдавали ее покрасневшие пухлые щечки, а также восхищала щедрость открытой души этой бедной женщины. Миссис Фокс, несмотря на скромный достаток, всегда баловала своих гостей вкуснейшими свежими угощениями. Те зимние вечера Лаффэрти и Фоксы проводили все вместе, дружно, с шутками и задушевными разговорами. Такие разные семьи, но вместе с тем такие близкие, родные…

Руди, как и обещал, нашел новый дом для Калли. Вернее, не дом, а комнату в голхэмской квартире, которую сдавали миссис и мисс Гарвинг. Руди узнал об этих дамах от своего коллеги, Харпера Дила, тот уже много лет был их арендатором. Комната была просторная, обставленная новой мебелью, и хозяйки взимали за аренду не такую уж высокую плату.

Калли не понимала, откуда, ну откуда у нее столько терпения, как ей удается все спокойно и достойно принимать, ко всему привыкать? Совсем недавно Калли жила в шикарном особняке, ей угождали прислуги, а теперь она обустраивается в комнате, в которой даже прислуга не согласилась бы жить. У Калли в голове не укладывалось, как они вчетвером будут делить эту комнату, как будут готовить на общей кухне, как долго будут привыкать к постоянному надзору щепетильных хозяек? А еще ей придется спать с братом, так как в комнате всего две кровати… Однако Калли была уверена в том, что, как бы тяжело ни было, ее семье удастся прижиться в этом новом, чуждом мире и обрести нечто похожее на счастье.

И вот она, как могла, обустраивала скромненькое жилище для своей семьи: безмятежно раскладывала вещи, двигала шкафы (в комнате было два шкафа: книжный и для вещей), делая из них перегородки и организовывая таким образом общие и личные зоны жильцов. Благо квартира располагала двумя ванными, и хозяйка полностью отдала в их пользование одну из них. Калли открыла ванную и невольно вскрикнула. Толстый, обрюзгший мужик стоял у раковины и мыл… пупок. Это был Харпер Дил.

– Простите… – вырвалось у Калли.

– Ничего. Не смущайся. Мы ведь теперь не чужие люди, правда? – Харпер отвлекся от своего пупка и осмотрел девушку премерзким взглядом. – Я рад, что у меня появилась такая симпатичная соседка.

– Мистер Дил, а что вы здесь делаете?

– Странный вопрос. Я здесь живу. – Харпер захохотал, да так громко, что, казалось, вот-вот рухнет потолок.

– Миссис Гарвинг выделила нам эту ванную. Я думала, вы знаете.

– Вам? – нахмурился Харпер.

– Да. Нас четверо, и мы будем пользоваться этой ванной, а в вашем распоряжении хозяйская.

Харпер вдруг помрачнел, весь его псевдодружеский настрой исчез восвояси:

– Ты что же, думаешь, что можешь командовать мной?! Я здесь уже пять лет живу, между прочим!

– Поздравляю вас, это великое достижение. Но я лишь донесла до вас решение хозяйки. По-моему, оно справедливое.

– Ха! Справедливое! Да черта с два! Аристократы долбанные, считаете нас плебеями и понукаете нами! Ну нет уж, деточка. Вы здесь – никто! И вы будете жить по моим правилам!

– С чего бы? Это не ваша квартира!

– Не моя. Но скоро ты поймешь, что я здесь имею кое-какое влияние. Так что дружи со мной, деточка, – осклабился Харпер. – Так уж и быть, я позволю вам пользоваться этой ванной. Только вещи мои не трогайте! Я выделю вам вот этот уголок, устраивает? – Харпер указал на маленькую полочку в углу, которая должна была уместить все предметы гигиены целой семьи, в то время как в его распоряжении были три таких же полки в другом углу и два шкафчика под раковиной. – Ну, конечно, устраивает! – и снова последовал громкий, издевательский смех.

Калли мысленно послала его к черту и отправилась к Рут Гарвинг – старшей хозяйке. Она делила с дочерью самую большую комнату в квартире.

– Миссис Гарвинг…

– Что? Не успела въехать, а уже начались какие-то проблемы?

Калли поняла, что та слышала ее спор с Харпером.

– Понимаете ли…

– Нет! Я не желаю ничего слышать! У меня голова болит! Очень сильно… Дождись мою дочь и с ней все обсуди.

– Хорошо, – спокойно ответила Калли, поразившись своей выдержке.

– Да, и еще, – остановила ее Рут. – Тебя разве не учили стучать в дверь, перед тем как войти? Вот уж не думала, что богатенькие бэллфойерские девочки обделены знаниями о правилах приличия.

Рут безумно льстило то, что у нее поселились люди из высшего сословия. Она не упускала шанса позлорадствовать, поэтому частенько вставляла вот такие сложносочиненные фразы, которые, как ей казалось, убеждали ее собеседника в том, что она не пальцем деланая и может дать фору светским людишкам. Калли веселила эта показная манерность.

– Извините, миссис Гарвинг, – сказала она, снисходительно глядя на Рут.

Немного погодя в комнату Калли зашла Долли Гарвинг – дочь Рут.

– Ну, что у тебя стряслось?

– Долли, мистер Дил не хочет уступать нам ванную, а ведь мы договорились, что…

– Ну не хочет, значит, не хочет. Что мне сделать?

– Как что? Вы же хозяйка. Вы должны поговорить с ним, напомнить ему, кто в этом доме главный.

– Мистер Дил – славный человек и мне бы не хотелось портить с ним отношения. Неужели это принципиальный вопрос? Я понимаю, у вас, в вашем доме в Бэллфойере, – эти слова были произнесены с едкой насмешкой, – была личная ванная даже у подвальных крыс, но у нас, простых смертных, все иначе. И ты либо привыкай, либо съезжай.

– Долли, а мы ведь съедем. Не пугай меня.

– Ради бога! Только вряд ли вам удастся снять что-нибудь за такую же цену. Мы ведь вам сделали приличную скидку и разрешили заплатить через месяц, не так ли?

Калли молча согласилась. Долли права, эта комната – единственное, на что они могут рассчитывать, им ни в коем случае нельзя упускать этот шанс. Да и к тому же совесть уже не позволяет ей стеснять Фоксов. Долли улыбнулась, удовлетворенная своей победой и окрыленная властью, а после сказала:

– Калли, а в твоем гардеробе найдутся длинные домашние штаны и какая-нибудь просторная футболка?

– Да, конечно, а что?

– Надень их. А вот это все сними, – приказала Долли, с презрением рассматривая коротенькие шортики и облегающую майку, в которые была одета Калли. – У нас здесь живет мужчина! Постыдилась бы!

В этот момент Калли поняла, о каком влиянии говорил Харпер. Долли, видимо, была влюблена в этого мерзкого мужлана и ревновала его ко всем особям женского пола. Возможно, и матери ее доставалось от нее. Долли станет оправдывать любое действие Харпера, сама будет подчиняться ему и отчитывать Калли за ее справедливые претензии и… даже шорты. Да уж. Какое же унижение!

Когда Долли покинула комнату, Калли принялась разбирать последнюю коробку с безделушками – останками прошлой жизни. Она взяла ее в руки, решила отнести к шкафу и тут… дно коробки прорвалось, и все ее содержимое с грохотом упало на пол.

Все. Это стало последней каплей. Калли со всей силы пнула коробку, сама упала на пол и зарыдала.

В один миг твердая земля под ногами Калли превратилась в зыбучий песок. Отец разорен, мама больна, да еще и этот долг Фрай… Зачем, ну зачем она ввязалась во все это? Неужели нельзя было как-то иначе помочь Элеттре?! О чем она думала тогда?

Калли рыдала взахлеб, совсем не беспокоясь о том, что хозяйки могут услышать ее плач. Ох, еще эти хозяйки, пытающиеся самоутвердиться за ее счет! И этот мистер Дил! Черт возьми, ей пришлось воевать с этим убожеством из-за ванной! Да что же происходит с ее жизнью, а?! «Я хочу быть маленькой девочкой! Я не должна ничего решать и терпеть все это. Сколько всего навалилось… Господи, да за что ж ты меня наказываешь?! Я не могу больше, не могу, не могу!!!»

А еще Джел… Нет, о ней она думать не будет. Только не сейчас. Мысли о Джел убьют ее!

Но вдруг Калли взглянула на разбросанные вещи. Взгляд ее главным образом упал на фото. Фото с Джел… Калли уже и не помнила, когда была сделана эта фотография. На ней были запечатлены крупным планом смеющиеся мордашки подруг. На обратной стороне было что-то написано. Калли тут же узнала аккуратный почерк Джел.

– «В каждой сложной ситуации у вас есть выбор: либо стать раненым, либо стать мудрее», – прочла вслух она.

Это была цитата Садхгуру, которого боготворила Джел. Она подарила Калли этот снимок вместе с презентом из Индии. Кажется, это были благовония… Калли тотчас перестала плакать. Она читала эти слова снова и снова. Казалось, что ей их говорит в данную минуту сама Джел своим нежным, успокаивающим голоском. Калли стало так спокойно…

«Я стану мудрее, – решила она. – У папы трудности – я буду его опорой. Мама болеет – я сделаю все, чтобы облегчить ее страдания и помочь ей быстрее выздороветь. Бенни очень переживает из-за всего произошедшего – я буду рядом, стану взрослой ради него. Он всегда может на меня положиться. Новая школа – это ерунда. Ссора с подругами – тоже пустяк, по сравнению со всем остальным. Я рада, что у моей семьи появилась хоть какая-то крыша над головой, и я постараюсь сделать так, чтобы мы больше не знали бед. Я верну долг Фрай. Я смогу. Я спасла жизнь Элеттре. Отправила в ад ублюдка и заплатила за это не такую уж большую цену. Никогда больше не буду попрекать себя и жалеть о содеянном».

* * *

Наконец чета Лаффэрти переехала в квартиру миссис и мисс Гарвинг. Калли устроилась официанткой в «Кэнди Грэдди». Рэми попросила своего отца платить Калли вдвое больше, чем остальным официантам. Калли об этом ничего не знала, только радовалась хорошей зарплате и возможности оплачивать комнату без задержек. Так ведь еще надо было что-то есть, покупать одежду, но самое главное – обеспечивать маму всеми необходимыми лекарствами, в частности обезболивающими, без которых та уже редко могла обходиться. Поэтому Калли брала дополнительные смены и подрабатывала уборщицей…

– Ох, детка, ты сегодня совсем поздно, – сказала Мэйджа, когда Калли вернулась с работы.

– Обычно я иду коротким путем, но сегодня решила изменить маршрут. Погода шикарная! – Калли призвала на помощь все свое мужество, чтобы ее голос звучал бодро и мама не догадалась о том, что она еле стоит, ведь задержаться ей пришлось потому, что она вызвалась заменить одного разнорабочего и до темноты вместе с грузчиками таскала ящики с продуктами на склад.

– Калли, я не хочу, чтобы ты работала. Тебе нужно больше отдыхать, чтобы настроиться на учебу в новой школе… Это же такой стресс, ты вымотаешься совсем!

– Ничего подобного. Я не устаю. У меня легкие обязанности, думать много не нужно, ходи с подносом да улыбайся гостям. К тому же ко мне каждый день приходят одноклассницы, я болтаю с ними и слушаю новые сплетни. А еще я подружилась с одним поваром, он постоянно угощает меня пирожными. В общем, это не работа, а развлечение! И платят мне за это развлечение хорошие деньги.

– Какая же ты врушка.

Мэйджа была права, Калли действительно лгала. Да, одноклассницы приходили к ней, но ни о каких веселых, душевных посиделках, что в красках описала Калли, и речи не шло. Все приходили в «Кэнди Грэдди», дабы посмотреть, что стало с Калантией Лаффэрти, подругой Главной леди. Это было унизительно для Калли, но и с этим ей удалось свыкнуться. Ни с каким поваром Калли не дружила, у нее не было времени на то, чтобы заводить с кем-то дружбу. И есть. Калли ела редко и очень мало, оттого вид у нее был болезненный, уставший, жалкий, что не могло не радовать ее бывших одноклассниц. Многие из них, еще когда Калли училась в «Греджерс», завидовали ей, и причин для зависти было множество: она дружила с Дианой, жила с ней в одной комнате, плюс ко всему была такой миленькой, утонченной. А еще Калли была склонна к бесчувственному высокомерию, подражая Брандт, и время от времени любила сотрясать воздух пустым бахвальством, как Никки, это многих бесило. А теперь… М-да. Моет полы да собирает объедки со столов. И подруги ее знать не желают.

– Ты была сегодня у врача?

– Нет. Он перенес прием, – ответила Мэйджа.

– В который раз он это делает?!

– Калли, у него куча тяжелобольных пациентов, и если бы я была одной из них, то он бы вызывал меня как можно чаще.

Сухое, бледное лицо Мэйджи попыталось изобразить улыбку. Калли же чувствовала, что что-то здесь не так. Врачи часто перестают тратить свое время на безнадежных пациентов. Из-за этой мысли у Калли едва не лопнуло сердце. «Нет… нет!!! Мама права. У нее стабильное состояние, и поэтому врачи не беспокоят ее лишними визитами. Не стоит тревожиться».

Бенни, что сидел за столом все это время и слушал разговор матери и сестры, тяжело вздохнул и отвернулся от женщин, чтобы те не увидели его слез. Мэйджа сообщила ему и мужу о своей болезни. Ей пришлось это сделать, потому что с каждым днем притворяться здоровой было все сложнее и сложнее. Она очень похудела, часто теряла сознание, на теле то и дело сами по себе появлялись крупные гематомы и петехии, и ей уже трудно было сдерживать себя, чтобы не застонать от боли. Спенсер и Бенни отреагировали спокойно, хотя обоим хотелось расплакаться и прижать к себе слабенькую Мэйджу, расцеловать ее в надежде, что их ласки смогут исцелить ее, ну или хотя бы утешить. Калли, Бенни и Спенсеру было очень тяжело смотреть, как Мэйджа мучается, но никого из них не покидала надежда на то, что она поправится. Как бы то ни было, Мэйджа под наблюдением врачей. Ее болезнь лечится, нужно только накопить нужную сумму на лечение, консультации, обследования, еще найти деньги на операцию, на восстановление после нее, на поддерживающую терапию, на обезболивающие, на многое, многое…

Спенсер возложил на себя обязанности по уходу за женой, Бенни ему помогал как мог, а Калли работала, была единственным человеком, что приносил деньги в дом. Спенсера в общем-то такое положение дел устраивало. «Все это временно, – успокаивал он себя. – Она молодая, сил полно, не то что у меня, да и работа у нее несложная. А я забочусь о Мэйдже, вожу ее по врачам, готовлю, убираюсь, даже глажкой занимаюсь и думаю, много думаю, как восстановить свое дело. Мне тяжелее всех. Я должен беречь себя. От меня зависит благополучие всей семьи».

– Папа, не хочешь ли ты всерьез увлечься кулинарией? По-моему, у тебя настоящий талант! – восхитилась Калли, уплетая ужин, приготовленный Спенсером.

– Я приберегу этот талант для черных дней. Если уж совсем все плохо будет, тогда устроюсь поваром к вам в «Кэнди Грэдди», – со смехом сказал Спенсер.

– Если могут быть черные дни, тогда эти какие же? – удивился Бенни.

– Бенни, у нас непростой период, но, уверяю тебя, скоро все изменится. Один мой знакомый посоветовал мне обратиться к замечательной женщине. Ее зовут мисс Адоринда, она гадалка, творит удивительные вещи.

– Спенсер, ты в очередной раз доказал, что у тебя скверное чувство юмора, – буркнула Мэйджа.

– Но я не шучу! Мисс Адоринда – действительно уникальная личность. Мой знакомый был на грани разорения, и благодаря мисс Адоринде ему удалось разобраться со всеми финансовыми передрягами и нажить себе тако-ое состояние!

Семья тихо потешалась над наивностью Спенсера.

– Господи, папа, ты прям как Джел. Она тоже верит во всякие такие штуки, – рассмеялась Калли.

– Верила, – резко поправил ее Бенни.

Калли мгновенно поникла. Долго же ей придется привыкать к тому, что о подруге теперь нужно говорить в прошедшем времени. «Нет… Не думай о ней. Будет еще хуже, разрыдаешься при всех, а ты должна быть сильной! Ты их опора!»

– Да… верила, – исправилась Калли и тут же решила продолжить разговор как ни в чем не бывало, как будто сердце ее в данный момент не разрывается от нечеловеческой боли. – Ну, если эта мисс Адоринда сделает так, что я больше никогда не увижу, как Харпер бреет свое мерзкое лицо моей бритвой, то я за.

– Харпер – это еще полбеды. Рут постоянно смотрит на меня, как на привидение. Еще она считает, что я заразна… Ее скудоумие и забавляет, и раздражает, – высказалась Мэйджа.

Не мог промолчать и Бенни:

– А Долли лучше, что ли? Вечно ко мне придирается. Вчера, например, сказала, что я громко глотаю!

– Семья, потерпите еще немного. Я сделаю все, чтобы исправить наше положение. Совсем скоро мы вернемся в Бэллфойер. У нас все наладится. – Спенсер посмотрел на жену, положил свою руку на ее тощую кисть и повторил тихим, но твердым голосом: – Все наладится.

Никогда еще семья Лаффэрти не была такой сплоченной. Финансовые проблемы и болезнь Мэйджи объединили их. Все любили друг друга в три раза сильнее, чем прежде, никто не позволял себе сказать грубое слово своему ближнему. Калли смотрела с восторгом и огромной любовью на своих родителей и братишку, улыбалась со слезами на глазах и думала: «Нет, горе будет, если я потеряю их всех. А пока мы все вместе – я не имею права жаловаться и страдать. Нет никакого горя, есть только небольшие трудности, которые мы непременно преодолеем».

* * *

Рэми провела зимние каникулы у бабушки и дедушки в заснеженном Доннидэе. Она, безусловно, любила своих престарелых родственников, но приехала к ним отнюдь не из-за желания проведать их. Ей просто хотелось сбежать. Не могла она находиться в городе, где каждый третий говорил о Джел и бесцеремонно осуждал ее родителей. Все знали, что мистеру и миссис О’Нилл сейчас, мягко говоря, непросто, но это лишь подстегивало бездушных блюстителей морали. Только ленивый не забросал их жестокими обвинениями. Они же убили свою дочь. Нормальные родители уж точно бы заметили, что с их ребенком не все в порядке, и сделали бы все возможное, чтобы спасти его. Рэми, всегда тонко чувствующая малейшее колебание настроения толпы, не могла найти себе места, жуткие мысли роились в ее голове. Ей настолько осточертело находиться в этой атмосфере скорби и бесчеловечности, что она с радостью изрезала бы каждый клочок своего тела, чтобы медленно истекать кровью, лежа на полу, наслаждаясь долгожданным блаженством, предшествующим неминуемой смерти.

Но у нее оставалось одно важное, незавершенное дело, поэтому ей необходимо было взять себя в руки. И Рэми уехала в Доннидэй.

Увы, ее мечте обрести спокойствие, хотя бы непродолжительное, не суждено было сбыться. И сейчас вы поймете почему.

– Нет, я понимаю, у Грэда полно работы, бесконечные командировки, но Риннон?! Неужели она не могла выделить хотя бы пару дней, чтобы навестить нас? – возмутилась Фрэнси Арлиц.

– Бабушка, я же сказала, она сейчас все свое время уделяет миссис О’Нилл. У той тяжелая депрессия, а мама – спец в таких делах.

– Ну да, это благородное дело… Но знаешь, я уверена, даже если бы не случилось этой трагедии с Джелвирой О’Нилл, твоя мать нашла бы еще какую-нибудь причину, чтобы не приехать к нам!

Фрэнси Арлиц – дама статная, сложная, пылкая, каждое слово она произносила тоном, не терпящим возражений. Эта женщина даже дожив до преклонных лет не переставала контролировать своих мужа и сына. А еще она выбрала излюбленный сценарий большинства свекровей – ревностно относиться к своей невестке, постоянно искать в ней какие-то изъяны, не одобрять буквально каждый ее шаг и пытаться «подогнать» ее под свои стандарты.

– Для нее всегда пациенты важнее семьи, а это неправильно! Да и в конце концов, как она могла оставить тебя? Ты ведь тоже нуждаешься в ее помощи!

– Серьезно? А что со мной случилось, бабушка? Расскажи, а то я не в курсе.

– Рэми, не делай вид, что ты не переживаешь из-за Грейсона.

– Я не переживаю из-за Грейсона. Он жив, здоров, у него все хорошо. Зачем переживать?

– Не паясничай! Ты себя сейчас ведешь, как твой братец!

– А что не так с моим братцем?

– А то ты не знаешь! Мы с Анджелом для него будто не существуем! Вот где он сейчас? Почему не приехал с тобой? Ах, не говори, я и так знаю. Он, как всегда, с кем-то развлекается. Беспутный парень… Грэд ведь хочет видеть в нем надежного наследника, а если Элай станет у руля, то все дело жизни моего сына полетит к чертовой матери!

– Так, если ты начала костерить Элая, то, значит, скоро очередь дойдет и до меня, – сказал Анджел, что сидел все это время в гостиной с внучкой и женой, тихо покачивался в кресле-качалке и боялся лишний раз пикнуть.

– Дедушка, беги, – усмехнулась Рэми, заметив, как Фрэнси перевела грозный взгляд на мужа.

– Да как он побежит-то со своими чахлыми легкими?! Сколько раз я ему говорила, чтобы он бросил курить. Но нет же! Этот болван специально ходит перед мной, дымит, чтобы позлить. Ведь ты будешь умирать долго и мучительно, и мне придется на все это смотреть! А у меня слабое сердце! Я этого не выдержу, понимаешь?!

Да… Фрэнси Арлиц трудно было угодить, ее всегда все огорчало и доводило до бешенства. Вулкан гнева в душе Анджела долго пребывал в спящем состоянии, но Фрэнси сделала все, чтобы добиться его извержения. Анджел возопил:

– Фрэнси, ты можешь хотя бы один вечер помолчать?! Силы небесные, да не курение сведет меня в могилу, а ты!

– Вот, пожалуйста! Я же забочусь о тебе, старый ты обалдуй!!! Ну ничего, Господь Бог покарает тебя за такие слова. Он все видит, друг мой, все!

Тут уже и Рэми не выдержала. Раньше она легко могла переносить бесконечное ворчание бабушки. Но теперь ведь еще и дедушка подключился. Два ворчливых, немощных создания – это уже перебор.

– Как же я люблю бывать у вас, а! Даже не знаю, есть ли еще такое место, как Доннидэй, которое славится такой же «милой» атмосферой?.. Ну разве что ад!

* * *

– Ну, как она?

– Как обычно. Я не знаю, что еще ты хочешь услышать.

– Элай, я хочу услышать заветные слова: «Я все сделал, ей недолго осталось».

– Я все сделаю тогда, когда буду готов, ясно?! Я помню про наш план и не отрекаюсь от него. Это все.

Вдруг Рэми услышала в трубке чей-то до боли знакомый, слащавый смех, и ее всю передернуло.

– Это она, что ли, смеется?

– Рэми, я не могу долго говорить.

– Подожди… Ты молодец. Не торопись. Заставь ее довериться тебе. Я хочу, чтобы она тебя полюбила. Да! И вот когда ты поймешь, что она у тебя на крючке, тогда действуй.

– …Хорошо. Мне пора.

– Подожди, Элай, подожди! Я хочу еще немного послушать, как она смеется. Скоро ей будет не до смеха.

Смех Никки… Ах, какое наслаждение слушать его! С таким же наслаждением Господь наблюдал за веселыми, ничего не подозревающими пассажирами «Титаника», переводя насмешливый взгляд на жаждущий своей жертвы айсберг. Да, этот смех Рэми будет долго вспоминать, после того как их с Элаем план воплотится. Жгучая ненависть к Никки вросла в ее сердце, желание отомстить за подругу, наказать за боль и унижение, за вопиющую несправедливость по отношению к Эл завладело всем ее рассудком, подчинило душу. Все, кто знал Рэми, отзывались о ней как о доброй, отзывчивой, чересчур чувствительной девушке. Но никто не подозревал, что она скрывает. Что мучает ее вот уже несколько лет. Рэми не знала, как с этим справиться. Она могла лишь заглушать на некоторое время те позывы мрачной части своей личности с помощью лезвия. Это было ее наказанием и освобождением. Пока было больно, она ни о чем не думала, становилась самой собой, а вернее той, какой ее все знали и любили. Кроткая, справедливая, ласковая Рэми, любимица семьи и надежный друг.

Ссора бабушки и дедушки встряхнула нервы Рэми, у нее противно засосало под ложечкой. Это означало, что скоро возобновится борьба между ее темной и светлой сторонами и ей снова придется навредить себе, чтобы перекрыть те гадкие ощущения, которые всегда возникают в процессе этой схватки. Но ведь Рэми заключила сделку с Элаем: он помогает ей наказать Никки, а она, в свою очередь, перестает резать себя. Как же теперь быть?

Рэми выбежала на улицу и направилась в сторону парка Доннидэя, надеясь, что свежий зимний воздух утишит ее больной рассудок. Но вдруг она наткнулась на маленький пруд, покрытый льдом. Мысль ударила в нее, как молния в дерево: «Я смогуэто перебить». Рэми нашла тяжелую ветку, что валялась неподалеку у какого-то спящего под снежным покровом дерева, и начала с остервенением бить по льду. Слой льда был тонким, Рэми легко удалось расколоть его и сделать небольшую прорубь. Затем она разделась до нижнего белья и, недолго думая, окунулась в ледяную воду.

После этого Рэми заболела и провела три дня в бреду.

– Анджел, она умирает! – кричала Фрэнси.

– У нее всего лишь лихорадка!

– Врач не может приехать из-за непогоды. Да поможет нам Господь!

Голоса бабушки и дедушки были далеко-далеко, где-то в другом мире. Рэми ненадолго приходила в себя, а потом снова погружалась во мрак воспаленного сознания. Жуткие видения тревожили Рэми каждую секунду. Она кричала охрипшим голосом, плакала, разрывала простыни. Фрэнси и Анджел были настолько обеспокоены, что даже и не заметили на теле внучки многочисленные шрамы, когда переодевали, мыли Рэми. Невменяемое состояние Рэмисенты словно передалось и несчастным, растерявшимся старичкам. Два дряхлых зомби с выпученными от страха глазами, как могли, ухаживали за больной внучкой и судорожно молились у ее кровати.

Рэми очнулась после заключительного, самого мощного, безумно страшного видения. Фрэнси и Анджел тоже пришли в себя, обрадовались жутко. Им казалось, что все страшное позади.

Но это было не так.

Однажды Фрэнси зашла в комнату внучки и застала ее у мольберта. Рэми еле-еле стояла, качалась, но тем не менее крепко держала кисть и делала уверенные мазки, не сводя глаз с холста.

– Рэми, а ну живо в постель!

– Я лягу… когда закончу. Мне приснился страшный сон… Нет… Нет, это не сон и не галлюцинация… Это… что-то другое… Оно очень напугало меня… Я должна нарисовать это… И тогда оно больше не будет пугать меня… Мама бы сказала, что таким образом я прорабатываю свой страх…

Спутанные рыжие волосы, каменная маска вместо лица, странный голос – спокойный, чужой, скрюченное, обессиленное тело, на котором висела белоснежная ночная сорочка… Рэми была похожа на какое-то жуткое мифическое существо. Фрэнси испугалась.

Но потом старушка увидела то, что Рэми изобразила на холсте, и поняла, что вот именно сейчас она испытывает подлинный страх, а до этого пребывала лишь в слабеньком душевном потрясении.

– Бог ты мой, Рэми… Что это такое?

– Не знаю… Не знаю… А на что это похоже, по-твоему?

Черный цвет превалировал на этой страшной картине. Внизу была намазана кроваво-красная краска, посередине изображены два серых овала, горизонтальный и вертикальный. Если рассматривать это творение вблизи, то вряд ли удастся что-либо понять. Но если отойти немного…

– Ну… это, наверное, человек. – Фрэнси указала на горизонтальный овал. – Он лежит на чем-то красном. Похоже, это кровь. Много крови…

– А это что? – Рэми ткнула пальцем на вертикальный овал.

– Это… Тоже человек, по-моему. Убийца, может? Ну, если вот этот лежит в луже крови… Да чтоб тебя, Рэмисента! Не знаю я, что это такое! Но от этого нужно сию секунду избавиться! Ради всего святого!

Фрэнси схватила холст и вылетела с ним из комнаты, чуть ли не рыдая от страха.

Рэми так и стояла неподвижно у пустого мольберта. Медленно опустила голову, посмотрела на свои руки. Пальцы были в красной краске, что практически ничем не отличалась от настоящей крови.

– Не помогло… Я все равно боюсь.

### Глава 4

Никки, увы, совсем не помнила свои последние зимние каникулы. Но я была рядом с ней, напрасно надеясь, что когда-нибудь она почувствует незримое присутствие моего духа, так что мне не составит труда рассказать вам о том, что ей довелось пережить во время отдыха.

Итак, почему же в архиве памяти Никки не осталось ни малейшей заметочки о том, как она провела каникулы? Да все просто. Беззаботные дни ее были лишены трезвости. Элай увез ее с собой в Тайс, приморский городок, где в арендованном на берегу у подножия скалы домике, что приютил кроме него и Никки еще пять друзей Арлица, на несколько долгих дней воцарилась атмосфера коллективного безумия. Это был грязный, умопомрачительный наркоотрыв. Порошки, таблетки, инъекции, травка в перерывах – вот и весь рацион этой компании… Исчезло время, испарились мысли, забылись переживания, утратился человеческий облик. Тело было способно только смеяться, громко кричать, падать и танцевать, целоваться, еле-еле справлять нужду, нюхать, пить и спать.

Никки казалось, что ей хорошо… Ее душу можно было сравнить с полем, изуродованным минными воронками и усыпанным бесчисленным количеством полусгнивших трупов, на котором теперь, благодаря волшебным веществам, выросли потрясающей красоты цветы… Цветы заполнили воронки и спрятали трупы. Их аромат перекрыл гниль, а насыщенная пыльца покрыла разбросанные кости, обглоданные падальщиками. Так и не скажешь, что совсем недавно на этом самом поле произошла кровопролитная битва. Все хорошо…

Иногда у Никки и Элая включалось сознание на несколько минут – и в мертвой зоне появлялся слабенький сигнал для связи с внешним миром. И тогда ребята вели вялотекущие философские беседы. По крайней мере им казалось, что они были философскими.

– Я… не боюсь смерти. Я боюсь страшного финала жизни, – сказал однажды Элай, растягивая каждое слово.

– Страшного финала? – спросила Никки. Она лежала на полу, лицом к стене, нежно гладя шероховатые обои. Элай разлегся рядом, устремив немигающий взгляд в потолок.

– Да… У тебя может быть красивая жизнь. Тебя могут любить, завидовать тебе. Ты можешь быть успешным, даже войти в историю… И вдруг твое сердце решает остановиться, когда ты сидишь на толчке. И на веки вечные тебя запомнят как обосранного мертвеца… Твои достижения, ум, харизма и обаяние больше никого не волнуют… Не так важна сама жизнь, как ее конец.

– Это… когда смотришь фильм… и понимаешь, что ничего лучше в жизни не видел… но тут все портит глупый финал.

– Да-да… я про то же.

– А мне все равно. У меня паршивая жизнь, и будет паршивый конец… Думаю, обо мне никто и не вспомнит после моей смерти.

– Не поняла… – рядом с ребятами сидела подруга Элая, Лунет – невзрачное, вечно пьяное творение Бога с узким лбом и мышлением. – Про какой фильм вы говорите? И что за конец?..

– Моя маленькая, тупая прелесть, ты лучше помалкивай, ладно? – обратился к ней Элай.

Никки медленно легла на спину, закрыла глаза, положила руки на обнаженную грудь.

– А если я умру прямо сейчас… вот такая… это будет считаться достойным финалом? – спросила она.

Элай посмотрел на нее брезгливо – Никки была похожа на полудохлого мальчика-переростка, – ухмыльнулся и ответил:

– Вряд ли.

– …Ну и хорошо. Все обрадуются…

А потом «сигнал» вновь пропал, и в истерзанной душе Никки распустились новые цветы…

* * *

– И помни, каникулы – не резиновые! Ты должен успеть!

– Как же ты мне надоела… Я понял тебя. Позвоню, когда все сделаю.

Лишь беспощадная настойчивость Рэми, с которой она обращалась к брату всякий раз, когда звонила, мгновенно отрезвляла Элая. Требовательный голос сестры действовал как мощное противоядие, наркотические чары тут же теряли свою силу.

Элай стоял один в полутемной комнате, опершись вытянутыми руками о стену и опустив голову, тяжело дышал, слушал биение свихнувшегося из-за паники сердца, точно готовился к прыжку в пропасть. Никки, смеясь, вошла в комнату, в которой был Элай, и, совершенно не замечая его мрачного настроения, промолвила веселым голоском:

– Я уговорила Гаса и Хораса устроить голый заплыв.

– Отлично. Я позже присоединюсь, – ответил Элай, повернувшись лицом к Никки.

– Лунет увести или ты хочешь с ней оттянуться, пока нас нет?

– Уведи.

– А что мне еще для тебя сделать, мой повелитель? – Никки положила руки на плечи Элая и приблизилась к его суровому лицу, блаженно улыбаясь.

– Чем же я обязан за такое изящное лебезение?

– Ты рядом… И ты сделал так, что я оказалась далеко-далеко от всех своих проблем. Ну, как ты хочешь, чтобы я тебя порадовала? Любое твое желание будет исполнено.

Элай никак не мог поддаться игривому настрою девушки, он сохранял все то же невозмутимое выражение лица, словно между ними была каменная стена.

– Оставь меня хотя бы на полчаса, и я буду тебе премного благодарен.

Никки тотчас отстранилась от него, надула губки и обиженно воззрилась пьяными глазенками:

– Ты мерзкий типок, Элай Арлиц! Неужели я хуже Лунет? Она тупее мокрицы! – высказав все свое недовольство, Никки, шатаясь, пошаркала к выходу.

Элай снова повернулся к стене, уткнулся в нее лбом, зажмурил глаза, и в наступившей кромешной тьме вдруг вспыхнул образ Рэми. Она как-то странно улыбалась, будто ей была известна какая-то жуткая тайна… Хотя почему будто? Элай весь взмок от страха. Сердце громко колотилось. Элаю казалось, что кто-то стоит позади и водит ножом по его спине, щекочет лезвием покрытую мурашками и липким холодным потом кожу. Предчувствие страшной боли и неизбежного трагического финала заставило Элая дрожать.

Элай подумал, что ему срочно нужна свежая доза – так он и объяснил самому себе свое странное состояние.

Но поскольку мне открыты все его тайны, вся его жизнь, я могу со стопроцентной уверенностью заявить, что тут дело было вовсе не в его зависимости… Мучило Элая страшнейшее событие из его прошлого, оставившее после себя глубокий отпечаток.

* * *

Элай уже и не помнил, зачем решил заглянуть в комнату Рэми. Он застал сестру сидящей спиной к нему на кровати. Она не заметила вторжения брата и продолжала что-то увлеченно рассматривать. Элай обошел Рэми, чтобы увидеть ее лицо и… остолбенел от ужаса.

– Рэми! – крикнул он, продолжая стоять и смотреть, как его младшая сестренка сидит с лезвием в одной руке, а второй расковыривает свежую рану на внутренней стороне бедра. Образовался такой глубокий кровавый кармашек…

– Что ты здесь делаешь? – спокойно спросила Рэми, решив наконец отвлечься от своего кошмарного занятия.

– У меня к тебе такой же вопрос… – Элаю стало дурно. Состояние было непредсказуемое, он не знал, что произойдет с ним в следующую секунду: то ли будет фонтанировать рвотой от омерзения, то ли упадет в обморок от страха, а может, и все вместе взятое.

– Не говори ничего маме.

– Зачем ты это сделала, Рэми?

– Не скажу… Ты не поверишь.

– Я всегда тебе верил.

Элай принудил себя держаться мужественно, не смотреть на кровоточащую рану, не замечать обращенное к нему, заплаканное, изможденное лицо с хмурой улыбкой и лихорадочным блеском в глазах, глядящих сквозь него.

– Ты любишь Циннию?

– Да какого хрена, а? – вспыхнул Элай. – При чем здесь она?

– Ответь: любишь или нет? – потребовала Рэми.

Элай вздохнул. «Она невменяемая, – сообразил он. – Отсюда и вопросы такие странные. Нужно постараться аккуратно вести диалог… иначе будет только хуже».

– Мы с ней просто встречаемся. Она… нормальная.

– Я ничего тебе не скажу, – последовал безапелляционный ответ.

– Тогда я все расскажу маме!

– И ты станешь моим врагом!

– Рэми, тебе нужна помощь…

– Я всего лишь хотела, чтобы мне полегчало… Хотела отвлечься, – бросив в сторону лезвие, сказала Рэми. Элай понял, что та медленно приходит в себя.

– А что у тебя случилось?

– Ты не поймешь меня.

– Да, не пойму. А вот мама сможет во всем разобраться. Это ее профиль! Она поговорит с тобой, утешит. Да и в конце концов вылечит!

– Я не больна!

– Нормальные люди не режут себя!

– Я просто попробовала!

– Рэми, я люблю тебя и не допущу, чтобы ты снова навредила себе.

Рэми сползла с кровати на пол, встала на колени и прошептала:

– Умоляю, не выдавай меня. Если мама все узнает, я порежу вены. Моя смерть будет на твоей совести. Ты слышишь меня? Я сделаю это, Элай! И буду до конца твоих дней являться тебе в кошмарах и обвинять, обвинять, обвинять!!! Это ты, ты меня убил!!!

Элай мигом подлетел к сестре. Рухнув рядом с ней на колени, он крепко прижал ее к себе, почувствовал, как она дрожит – или это его так трясло? – и заплакал. Элай был напуган, беспомощен. Рэми, казалось, тоже не уступает ему… Но так только казалось.

– Все, хватит, прошу тебя!!! Я не выдам тебя, не выдам! Только… скажи, – все еще тихо плача, говорил Элай, – причем здесь Цинния?

– …Она довела меня. Я больше не могу!

– Что она сделала?

– Она издевается надо мной.

– Цинния? Издевается?!

– Конечно, в это невозможно поверить. Она ведь с тобой такая милая… Но ты даже не представляешь, на что она способна. Цинния ревнует тебя ко мне.

– Ты же моя сестра! Что за бред?

– Ей не нравится то, что ты любишь кого-то больше, чем ее. Она унижает меня, настраивает всех моих друзей против меня, подставляет всячески, портит мои вещи. Каждый день в «ХолиПрайд» похож на ад!

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Потому что… по-моему, ты впервые по-настоящему счастлив. Я не хотела рушить твое счастье. И не могла пожаловаться кому-то, ведь мне бы никто не поверил. Даже ты сомневаешься сейчас. А это… – Рэми посмотрела на свой порез, – это помогает. На несколько мгновений я перестаю чувствовать, как болит моя душа. Ради этих мгновений я готова изрезать все свое тело…

Ни одному живому существу не понять того, что происходило в душе Элая после этого разговора. Он пережил страшную бурю, что погубила все человеческое в нем…

Цинния Каран была на год старше Рэми, они учились вместе в частной школе «Холи-Прайд» при монастыре, отлично ладили… До того момента, как Цинния приглянулась Элаю. Если бы Элай знал, что скрывается за ее миловидной внешностью, ангельским смехом и ласковым характером… Элай так и не понял бы, что его сестра столкнулась с чудовищной травлей, которую устроила для нее его благоверная, если бы не застал тогда Рэми, вооруженную окровавленным лезвием.

Элай был зол. А когда Элай зол, то он начинает творить ужасные вещи!

На одной из вечеринок он накачал Циннию наркотиками, затем предложил своим дружкам необычное развлечение – отыметь его девушку самыми извращенными способами и заснять все это на камеру. Предварительно Элай купил мультяшные маски, чтобы сохранить конфиденциальность «актеров». Последние, не раздумывая, согласились. Это были четыре похотливых ушлепка – Гас, Хорас, Келсей и Обри. Они чуть ли не поклонялись Элаю, считая его почему-то особенным, и каждая его девушка для них была богиней. Ну а отыметь богиню, да еще и с позволения вожака, – их сокровенная мечта!

Видео с изнасилованием Циннии Элай анонимно выложил в сеть. Какой же разгорелся скандал! И никто – никто! – не обвинял тех четырех подонков, что обесчестили бедную девушку. Волна гнева и общественного порицания обрушилась только на Циннию. Ученица школы при монастыре вытворяет такое! Порочная дрянь! Позор! Цинния совершила неудачную попытку самоубийства, выпила большое количество болеутоляющего, но, к сожалению или к счастью, ее вовремя обнаружила мать.

– Не сдохла она, что ли? – спросил Элай у сестры.

– Откачали… Ее скоро переведут в стационар для душевнобольных. Говорят, она… не в себе, – с трудом ответила Рэми. Элай ничего не утаил от сестры, он с особой гордостью посвятил ее в свои планы. Рэми, может быть, и заставила бы его отказаться от этой затеи, если бы поверила ему. Она до конца надеялась, что брат просто бросит Циннию, и этим ограничится его месть. Но после того как видео с Циннией попало в сеть, Рэми надолго лишилась сна. Она предчувствовала, что у этой истории будет мрачный финал. Так и вышло…

– Я старался.

Рэми вздрогнула, взглянув на Элая, точно рядом был дьявол с усмешкой на бескровных устах.

– Элай, я не хотела, чтобы так… А если бы она умерла? Боже… как теперь жить с этим?

– Мне с этим жить, а не тебе. Это во-первых. А во-вторых, я ни о чем не жалею. Я все сделал правильно. Никогда не забуду то, что ты натворила с собой из-за нее. Да я готов был тогда убить ее голыми руками! Так что она отделалась легким испугом.

Тогда Рэми была так напугана, что еще не понимала, какую власть имеет над своим старшим братом. Она повелевала самим дьяволом. И я не преувеличиваю, ведь если Элай, одурманенный сумасшедшей любовью к сестре, почувствует, что той угрожает опасность или ее кто-то сильно обидел, то все святое вмиг покинет его душу, здравый рассудок потеряет свое руководство, и на арену выйдет истинное, черное зло. Потом, когда уже было совсем поздно, он, сам того не понимая, страдал из-за внезапных, очень коротких, но жутко болезненных приступов раскаяния, и вот как после вышеописанного телефонного разговора с Рэми, едва с ума не сходил из-за обезоруживающего страха – это были попытки сонной совести достучаться до своего черствого обладателя.

Рэми перевелась в «Греджерс», желая с помощью смены обстановки и коллектива поскорее забыть всю эту ситуацию с Циннией Каран. Могу сказать, что ей это блестяще удалось. А еще у нее получилось наконец понять, что Элай легко ей подчиняется. Она быстро вжилась в роль кукловода. И если Рэми пусть и недолго, но все же терзала вина за то, что она сделала с Циннией, то, тот кошмар, что должен был произойти с Никки, ее вообще никак не волновал. Вернее, она пребывала в приятном возбуждении, так как сознавала, что они с Элаем теперь уж точно поступают справедливо. Никки заслужила все это.

Если высшие, светлые силы не способны наказать ее в полной мере, значит, придется призвать на помощь самого дьявола.

* * *

– Вы словно близнецы. Не замечали? – сказала как-то Лунет, пристально разглядывая худосочных, белобрысых, с одинаковыми короткими стрижками и нахальными физиономиями Никки и Элая.

– Да, действительно. У нас есть внешнее сходство, – расплылась в улыбке Никки.

– И внутреннее тоже, – добавил Элай.

– Разве?

– Мы – двуличные мерзавцы. Нас все ненавидят, и нам на это наплевать.

– …Не могу не согласиться. Хотя мое самолюбие уязвлено.

– Нет у тебя никакого самолюбия, иначе ты бы не зависала со мной здесь, – буркнул Элай.

– Эй, близнецы, говорите помедленнее. А то я опять вас не понимаю…

– Лунет, иди к Обри и Келсей, развлеки их, – мягко приказал Элай.

– Чего это ты постоянно гоняешь меня туда-сюда, а? У тебя что, появились от меня секреты, а?

– Пошла вон, а! И рот свой в следующий раз откроешь только тогда, когда я разрешу! Пошла!

Лунет изо всех сил постаралась заставить стремительнее двигаться свое вялое, качающееся на волнах эйфории тело, и вскоре покинула ребят.

– Если ты позволишь себе хоть раз обойтись со мной так же, я придушу тебя, – пригрозила Никки.

– Ну, ты чуть умнее мокрицы… Так что с тобой я буду вежлив.

– Благодушный ты ублюдок, Элай Арлиц.

– Что будешь делать после каникул?

– Все, что ты предложишь, – не замедлила с ответом Никки.

– То есть домой возвращаться ты не собираешься?

– Нет, не собираюсь. А что, я тебе уже надоела?

– Ты трусиха, Никки.

– Вот как?

– Ты сбежала от друзей, семьи. Прячешься здесь. Боишься лишний раз подать голос.

– Ты рехнулся? Это же ты предложил мне уехать. Я никого не боюсь! Я просто отдыхаю.

– И сколько еще будет продолжаться твой отдых? – не унимался Элай.

– Слушай, Элай, если я тебе надоела, так и скажи без обиняков!

– Я лишь хочу разобраться кое в чем. Моя сестра очень зла на тебя. И Элеттра тоже. Полагаю, твои подруги с ними солидарны. Ты столько всего натворила, Никки. Неужели не раскаиваешься ни в чем?

– Твоя сестра, Элеттра и мои подруги – идиотки. Маленькие идиотки! Я всего-то чуть-чуть напакостила. И то, у меня была веская причина. Я была в отчаянии! Мне разбили сердце, от него ничего не осталось! Я – хороший человек, я всегда всем помогала. И я бы никогда не пошла на такое… Но мне сделали больно, и я решила ответить взаимностью! Диана и Калли должны были простить, принять и поддержать меня. Так поступают настоящие друзья! А они выставили меня последним ничтожеством! Диана вообще чуть не убила меня. Отлично, правда? И это мне должно быть стыдно?! Элеттра… Эта паскуда получила заслуженное наказание. Я нисколечко не раскаиваюсь. А Рэмисенте я вообще ничего плохого не сделала. Она не имеет права вякать в мою сторону! Они мне противны… Я никого не хочу видеть. И мамашу свою тоже. Ненавижу эту суку! И сестер! Если я тебе надоела, то я уеду. Одна! Куда угодно! Но в Глэнстоун я не вернусь. – Закончив длинную отповедь, Никки почувствовала, что у нее совсем нет сил даже для того, чтобы просто стоять. Она села на пол, обняв колени, и со страхом начала ждать ответной реакции от Элая. Столько всего глотать, нюхать и пить… И все это для того, чтобы получить кратковременное блаженство, а после вновь погрузиться в глухое отчаяние! Когда сознание Никки чуть-чуть прояснялось, она тут же принималась пичкать себя «веселым» ядом, что превращал ее кровь в отравленную жижу и усыплял мозг, кишащий неприятными воспоминаниями.

Никки тогда и не подозревала, что Элай устроил ей проверку. Это был заключительный экзамен, который решил ее судьбу. Элай убедился в правоте Рэми. Никки в самом деле заслужила наказание. Невозможно смириться с ее хамским поведением и забыть то, как она запальчиво винит всех в своих несчастьях.

– Можешь остаться здесь, – после продолжительного молчания сказал Элай.

Никки тут же воспрянула духом.

– Мой повелитель, ты мне разрешаешь? – с наигранной учтивостью спросила она.

– Только я уеду на несколько дней, надо решить проблемы с колледжем.

– Ты учишься в колледже?

– Я художник! Пытаюсь профессионально освоить искусство. Разве я тебе не говорил?

– Мы нюхаем и блюем от зари до зари. Нам некогда разговаривать.

– Да, верно.

Никки поднялась с пола, подошла к Элаю, прижалась к нему, как кошечка, запустила пальцы в его белоснежную шевелюру и прошептала:

– И все-таки спасибо тебе за то, что ты рядом. Когда-нибудь я отблагодарю тебя, хочешь ты этого или нет.

Далее Никки поцеловала парня в щечку. Этот невинный поцелуй обжег его кожу. «Она доверяет мне. И, возможно, даже любит. Все как пожелала Рэми. Значит, больше тянуть нельзя. Пора действовать».

* * *

Элай закатил вечеринку в честь своего грядущего отъезда. Да, вечеринки в Тайсе он организовывал ежедневно, но теперь появился хоть какой-то повод. К тому же тусовка включала в себя еще одно долгожданное развлечение, о котором Никки не подозревала. Лунет уже лежала в углу, не помня, где она и кто она, а Никки все не сдавалась, так что Элаю долго пришлось различными уловками заставлять ее употребить очередную дозу.

– Ты отстаешь, – заявил Элай.

– Издеваешься, что ли?..

– Давай, давай! – Он положил ладонь ей на затылок и с силой наклонил к дорожке.

– Ну не… много мне, – из последних сил сопротивлялась Никки.

– Никки, ради меня!

Когда Никки наконец дошла до такого же угашенного состояния, как Лунет, Элай отправился к парням, что в одной из комнат подготавливали место для съемок. Приглушенный свет, пластмассовые маски с героями мультфильмов и комиксов, которые будут надеты на лица «актеров» во время процесса, разнообразные атрибуты для сексуальных утех, защита. Подготовка была весьма ответственной, как вы могли заметить. Парни так долго ждали этого дня, и вот Элай снова дал им возможность получить удовольствие таким зверским путем. Без своего лидера они боялись действовать подобным образом, поскольку не были уверены в том, что им удастся остаться незамеченными. Элай же четко контролировал своих ублюдков, они были убеждены, что он не допустит прокола, а значит, ничто не помешает им спокойно воплотить свои мерзкие фантазии. Никто из них совершенно точно не понесет за это наказания.

– Веди ее, Элай, – скомандовал Гас.

Никки еле-еле переставляла ноги, даже дышала с трудом. «Я иду… Иду… с Элаем… Да, рядом Элай… Сейчас темно… Почему темно?.. Я, наверное, моргнула… Или я сплю?.. Нет, не сплю… А, может, я умерла?.. Я дышу или нет?.. Дышу… Мы идем… Зачем мы идем?»

– Зачем… Зачем мы идем, – вслух сказала она. – Я хочу лежать…

– Мы сейчас ляжем вместе, – донесся до нее сладкий голос Элая.

– Вместе?..

– А ты разве не этого добивалась? Или я ошибаюсь?

– Элай… – на ее лице появилось слабое подобие улыбки.

«Хочу лежать с Элаем… Хочу Элая… Просто хочу… Хочу что-то…»

– Заходи.

Элай открыл дверь той самой комнаты, где Гас, Хорас, Обри и Келсей с нетерпением ждали свою жертву. К удивлению парней, Никки тут же всех узнала.

– Ребят, а вы что тут… – Никки обернулась. Элай так и не переступил порог. – Элай, выгони их… Элай? – В следующую секунду Элай захлопнул дверь.

Те же чувства, что обрушились на Никки, испытала бы несчастная, больная антилопа, на которую набросились изголодавшиеся львы. Страх, неведомый доселе страх помогал Никки хоть немного соображать и даже давать отпор.

На самом деле ей казалось, что она сопротивляется, ведь даже для того, чтобы только приподнять веки, открыть рот и пошевелить языком, она прилагала титанические усилия. Наркотики отлично справились со своей задачей, превратив ее в полубездыханное, стонущее нечто.

– Не надо… – говорила Никки, когда ее раздевали. – Я не с тобой хотела… – сказала она пристраивающемуся к ней Обри. – Где Элай?.. – почти кричала она.

Никки часто отключалась, но потом снова приходила в себя, когда ее кто-то переворачивал, раздвигал ее ноги, пытался открыть ее рот, брал за волосы с животной страстью.

– Ре-е-бята, ну хватит…

– Келсей, ударь ее посильнее, чтоб закричала, а то она совсем вялая какая-то. Еще! Пусть кричит! Еще!!! Хорас, ты тоже подключайся! Обри, жестче! Так, чтобы у нее глаза из орбит вылетели! Давай! – Эти приказы отдавал Гас, что взял на себя роли оператора и режиссера. Ему часто приходилось ставить съемку на паузу, чтобы скорректировать действия «актеров».

Когда к Никки возвращалось сознание, она чувствовала внутри, где-то внизу, глубоко-глубоко какую-то странную боль. Будто в нее что-то вколачивают. Никогда ей еще не было так больно. Парни смеялись, чередовались, били ее, даже кусали, сражались друг с другом за ее отверстия…