Михаил Ланцов
Сын Петра. Том 1. Бесенок

* * *

Пролог

Наши дни

Мужчина сидел на диване и смотрел в окно на полную луну, что ярко светилась в эту безоблачную ночь. Ему не спалось.

Всю свою жизнь он служил.

Честно, насколько это было возможно.

В разных структурах.

Не забывал о себе, так как идеалистом или дураком не был, но и о Родине помнил крепко, стараясь жить так, чтобы их интересы не расходились. Это и привело к катастрофе… Всю его семью зачистили. Демонстративно. Чтобы иных устрашить. А теперь оставалось лишь поставить точку в этой публичной порке…

Рядом на журнальном столике перед ним стояло три ноутбука, на экраны которых были выведены изображения с камер наблюдения. На них мужчина прекрасно видел, как неизвестные осторожно обложили его дачу, как проникли на территорию, как вскрыли дверной замок… Хотя какие же они неизвестные?..

За спиной раздался скрип обуви и шелест одежды.

– Вас тоже бессонница мучает? – спросил мужчина незваных гостей, высоко подняв руку, в которой был зажат небольшой пульт с нажатой кнопкой, отчетливо видный в свете полной луны.

– Зараза… – донесся знакомый голос из-за спины.

– Заминирован дом, периметр и наиболее удобные позиции для снайперов.

– Ты же знаешь. У них приказ. Не трогай ребят. Дай отойти.

– Ты же знаешь, что это измена. А измена по приказу – это измена вдвойне.

С этими словами мужчина расслабил пальцы, отпуская кнопку.

Мгновение.

Слепящая вспышка.

И почти сразу сменившая ее Тьма, поглотившая даже не успевшую появиться боль…

– Аллилуйя! – ударило его по ушам, и все вокруг залил яркий свет.

Мужчина заморгал и замотал головой, пытаясь скинуть с себя это наваждение. Уж что-что, а такого варианта он не мог даже представить, полагая, что отправится прямиком в ад, если тот существует. Но нет. Песнопение никуда не делось, как и свет, который, впрочем, на деле был не таким и ярким, скорее даже тусклым. Просто на контрасте с полной тьмой…

Зрение вернулось.

Черты окружающего пространства проступили, оформились и приобрели резкость. И он едва не воскликнул от удивления, так как осознал, что находится в незнакомом храме. Более того, его кто-то поддерживает под руки. А если точнее – он на этих руках висит.

Тело слушалось вяло и было каким-то… маленьким. По сравнению с окружающими. Однако, собрав волю в кулак, мужчина встал на ноги и оттолкнул тех, кто его поддерживал.

– Отошел, – буркнул кто-то рядом. – А то сомлел, сомлел…

– Мал еще службу всю стоять, – заметил другой голос.

– Как ты, Ляксей Петрович? – ласково спросил смутно знакомый бородач, разодетый как актер какого-то театра. Пышно и в меха, которые, впрочем, не казались искусственными или дешевыми.

– Душно, – односложно ответил он, подивившись своему странному выговору и детскому голосу.

И тут ему вновь стало плохо. Нахлынули воспоминания какого-то мальца. Он покачнулся, но удержался на ногах. Отпустило, впрочем, быстро. Лишь слабость и сильная пульсирующая головная боль говорили о недавнем приступе, да воспоминания целой жизни… очень, надо сказать небольшой, оставшиеся у него в голове в дополнение к его старым. Впрочем, до самого окончания службы он так и простоял, покачиваясь на грани беспамятства.

Правда, по другой причине.

Воспоминания мальца говорили ему, что он находится в Успенском соборе. На дворе стоял 1696 год от Рождества Христова[1], 11 марта. А он сам теперь шестилетний Алексей Петрович Романов, печально известный сын своего буйного родителя[2]…

Часть 1. Новая новь

– Не задавай лишних вопросов и не услышишь вранья.

к/ф «Рок-н-рольщик»

Глава 1

1696 год, март, 11. Москва

Алексей как в тумане вышел из храма и направился в свои покои. Сам. Хотя рядом были люди, готовые помочь. Однако шагал он вполне уверенно, разве что вид имел крайне растерянный.

Добрался.

Вошел к себе.

Хотел уже было погрузиться в рефлексию и обдумывание ситуации, как следом в помещение ворвалась мама.

– Позор-то какой! Боже! Боже! При всем честном народе сомлел! Что же теперь люди скажут?!

Она металась по помещению и причитала, даже толком и не глядя на сына. Погруженная в свои мысли. Изредка обращалась к нему, но тоже больше риторически. Видимо, таким образом она хотела мальчика усовестить.

– Может, хватит? – максимально громко произнес Алексей, когда у него от этого жужжания и без того болящая голова начала едва ли не раскалываться. И ему просто физически стало больно ее слушать.

Царица замерла.

Сын никогда так ей не говорил.

– Ты в себе ли, мама? – спросил царевич, раздраженно глядя ей в глаза. Без малейшего смущения. – Родному сыну стало плохо. А ты что творишь? Причитаешь о том, что люди скажут? А как там дела у сына, даже не спросила. Тебе не стыдно? Родной сын мог и умереть. Ай-ай-ай… как нехорошо выходит. Не думаешь о том, что слуги о твоем бессердечном поведении уже вечером всей Москве разболтают?

Она от удивления даже попыталась протереть глаза, подумав, что перед ней наваждение какое-то. Поморгала. Но нет. Сын стоял напротив и, распрямив плечи, смотрел нагло, не отводя взора. И не моргая.

Для царицы такое поведение сына оказалось чем-то шокирующим. Настолько, что, попытавшись что-то ответить, она не смогла подобрать слов. Просто ртом как рыба шевелила – открывая и закрывая. Молча. Или с какими-то нечленораздельными звуками.

– Что с тобой, мама? Совесть душит?

– Ты… ты…

– Мама, мне сейчас все еще плохо. Голова болит. Пожалуйста, перестань морочить голову. И дай мне возможность немного передохнуть.

– Как ты с матерью разговариваешь?! – наконец нашлась Евдокия Федоровна.

– Сообразно поступкам.

– Яйца курицу не учат!

– Ну если ты считаешь себя курицей, – пожал плечами Алексей. – Хотя не советую. Ведь всем известно, курица – это самая глупая птица. Настолько, что, если ей голову отрубить, она долго бегает без нее. Злые языки даже поговаривают, что, если ей рану перевязать и кормить по тростинке, вполне сможет без мозгов дальше жить. Их там все равно было не богато.

Мать отвечать не стала.

Покраснела лицом. Потом побледнела. Пятнами. Снова покраснела. И раздраженно вылетела из помещения, хлопнув дверью.

– Баба с возу, кобыла в курсе, – безразлично произнес Алексей и отправился к ближайшему месту, где смог бы занять горизонтальное положение.

В ногах правды, как известно, нет. В спине и заднице ее тоже не хранится. Но сейчас он считал, что, если сесть, а лучше лечь, ноги хотя бы гудеть не будут. Что уже если не правда, то приятный бонус к ее поиску. Да и голова, если ей не двигать, болела меньше.

Слушать продолжительные нотации или еще как-то морочить себе голову Алексей сейчас не хотел. Это было не его тело, не его имя, не его жизнь и даже, черт побери, не его эпоха. И требовалось уложить в голове многое. Слишком многое…

Скрипнула дверь.

Вошел его духовник Яков Игнатьев.

– Мама прислала? – равнодушно спросил царевич.

– Мама, – честно признался тот. – Зачем ты с ней так?

– Мне плохо. Голова раскалывается. А она мне ее морочить вздумала. Мне сейчас даже слушать и говорить тяжело. Но ей плевать. Трандычит и трандычит. И что примечательно – ни слова о том, как я там… почему… отчего… вот я и вспылил.

– Но она мама.

– Иной раз она о том забывает.

– Ну что ты такое говоришь? Она всегда о тебе думает. Молится. Переживает.

– Только я о том узнаю лишь от тебя, – покачал головой Алексей.

Немного помолчали.

Духовник тоже был явно шокирован нетипичной речью царевича. Еще утром он говорил совсем иначе. И вел себя по-другому.

– А с самочувствием что? – наконец нашелся Яков. – Ты не жаловался же намедни.

– Слабость. Уже который день. И головная боль. Голова прям трещит, словно вот-вот лопнет. Вот в храме и сомлел. Да и сейчас тяжко. А что не жаловался, так зачем? Чай, не девица. Но тут прям уже мочи терпеть нет…

Чуть погодя духовник вышел к ждущим его царице и хмурым богато одетым людям.

– Нездоровится ему.

– Он… такой странный, – будто бы не слыша его, произнесла Евдокия Федоровна.

– Я его умыл святой водой. Дал к кресту приложиться. «Отче наш» вместе прочли. Но дальше он уже заснул.

– Заснул?

– Говорю же – нездоровится ему. Слабость. Голова болит. Он все эти дни терпел, а тут не сдюжил. Вообще странно, что он сам достоял службу. Лекаря бы ему. Но попозже. Пущай поспит.

– А от чего так? Неужто захворал? – обеспокоилась Евдокия Федоровна. Только сейчас, после того как ей несколько раз сказали, она не только услышала, но и осознала эти слова. Оттого и занервничала.

Разговорились.

Первичное раздражение царицы прошло. В ее сознание проникло понимание – сыну плохо. Действительно плохо. А в эти годы с дурным самочувствием не шутили. Тем более не в ее положении. Как-никак мать наследника престола. И если его не станет, то и она точно потеряет если не все, то многое, учитывая свои отношения с мужем…

Послали за лекарем.

Алексей тем временем думал, имитируя сон и пользуясь выигранным временем, дабы осознать произошедшее и выработать стратегию поведения. А то, судя по всему, он что-то стал увлекаться…

Первая мысль после того, как все ушли и наступила тишина: «Как? Как, черт возьми, это возможно?».

Взрывчатки в доме должно было хватить с большим запасом для надежного уничтожения всех живых. Чтобы быстро. Чтобы наверняка.

Он не мог выжить.

Вообще.

Никак.

Тогда что это?

Как все это понимать?

Научно-технического объяснения не получалось придумать.

Взрыв был такой, что его мозг не смог бы сохранить целостность. А значит, какие-либо манипуляции с ним можно предпринять, только отскоблив его от обломков дома. Что разом перечеркивало всякие версии, связанные с этим направлением.

Предварительное копирование сознания тоже исключалось, так как он помнил все до самого конца. С чрезвычайной натяжкой можно было бы предположить наличие в его доме оборудования для бесконтактного взаимодействия. Но это тоже было нереальным. С одной стороны, ничего подобного смонтировать у него на даче никто бы не смог. Скрытно. Из-за перекрестной системы контроля. С другой стороны, еще два-три дня назад ничего не было решено. У него имелось несколько точек для встречи. И то, что все именно на даче будет происходить, не знал никто. С третьей стороны, а как? По роду деятельности он пусть и косвенно, но отслеживал всякие перспективные разработки. И ни о чем даже приближенном не слышал.

И так далее, и тому подобное. Перебирая варианты, он их отбрасывал как нереальные и невыполнимые. Пока наконец не перебрал все версии, даже самые идиотские. И пришел к выводу, что никаких здравых объяснений найти не получилось.

«Может, это какие инопланетяне шалят?» – залетела ему в голову шальная мысль. Но он от нее отмахнулся. Ни о каких достоверных фактах о контактах с инопланетными формами жизни он не даже не слышал. А опираться на мнения всяких любителей конспирологии не желал. Так ведь можно и до рептилоидов каких-нибудь договориться или кого хуже.

И что оставалось?

По сути, только мистика.

Но к ней он относился столь же скептично, как и к конспирологии. Каким-то людям она облегчала жизнь. Да. Но ему в работе только мешала. И если он как-то эти аспекты обычно и учитывал, то исключительно как мотивацию отдельных личностей. Да и то не всегда, а когда удавалось точно установить, что человек всем этим не прикрывается для сокрытия истинных мотивов и целей.

Алексей прекратил внутренний монолог.

И голова привычно наполнилась тишиной, без всякого потока сознания. По ней привычно разлились пустота и тишина. Он давным-давно освоил этот нехитрый прием, без которого было крайне сложно концентрироваться.

Открыл глаза.

Осмотрелся, сухо фиксируя факты.

Происходящее не выглядело розыгрышем или сном. Декорации, актеры и воспоминания мальчика были натуральными. Ощущения – яркими и многогранными. Он попытался нащупать внутри себя старую личность. Но нет. Все тщетно.

Где он? Кто он?

Локация, время и личность идентифицировались без проблем. Мгновенно.

Что это? Симуляция? Иллюзия? Прошлое? Какая-то параллельная вселенная?

Просто обычная реальность. Просто жизнь. Но он не имел возможности это все проверить. Так что оставалось только верить. Ну или не задаваться глупыми вопросами, приняв условия игры, и жить дальше. Может, так со всеми происходит, только обычно память стирается, а на нем произошел какой-то сбой? Вариантов масса, и нет никаких способов их проверить.

В этот момент Алексей остановил свой взгляд на иконе. И ему показалось, что строгий лик смотрит на него. Именно на него. Пристально. Внимательно. Можно даже сказать – требовательно. У него по спине побежали мурашки. Умом он понимал – это просто игра воображения. Что это выдуманный образ. Что… но никаких иных объяснений, кроме мистики, у него не оставалось. А учитывая место, где он пришел в себя, и обстоятельства…

Царевич вновь закрыл глаза.

И вовремя.

В помещение кто-то заглянул. Но совсем ненадолго. Глянул. И обратно удалился, прикрыв тихонько дверь. Что-то начал говорить, но совсем неразборчиво. Все-таки толстые стены и массивные двери играли свою роль, гася в немалой степени звуки.

Это позволило вновь вернуться к размышлениям.

Какой во всем этом смысл?

Случайность Алексей отмел сразу. Вероятность того, что после смерти его личность попала в тело целого царевича, да еще в переломный для России период, была равна нулю. Так что тут точно имелся какой-то замысел. Но какой?

Награда за хорошую службу?

Смешно.

Он жаждал мщения и покоя. Ни того ни другого это решение не несло. Так какая же это награда?

Шанс?

А вот тут – да. Без всяких сомнений. Только какой, для кого и зачем?

Обновленный царевич не очень хорошо знал конкретно эту эпоху. Мало интересовался. Но неплохо в целом представлял себе парадигму исторического развития России. Отчего прекрасно понимал, что Петр, продолжая дела своего отца, сумел совершить невероятный рывок. Он создал современные армию, флот и науку, а также механизмы их воспроизводства. И провел первую в истории России индустриализацию, пусть и мануфактурную, но вполне современного для тех лет вида. Во всяком случае, после него Россия производила своими силами все необходимое для своей защиты.

Да, Петр провел эти реформы по наитию, стихийно, буйно, наломав при этом дров. Да, почти все свои реформы он не завершил, бросив на разных стадиях готовности. Да, России эти реформы дались не просто и отнюдь не дешево. Тем более что самые важные – социально-политические – преобразования он упустил. Впрочем, это все было не так уж и важно. Именно благодаря Петру за XVIII век Россия из «северного индийского княжества» превратилась в великую державу, с которой стали считаться не только в региональной, но и в мировой политике. Никогда ни раньше, ни позже такого стремительного взлета Россия не испытывала.

Одна беда – оборванные на полуслове реформы после смерти Петра либо прекратились, либо исказились до неузнаваемости. И в XIX век Россия уже вступила страной чудовищно гротескных контрастов с клубком острейших социально-экономических и политических проблем. Ну и как следствие, с нарастающим отставанием от других великих держав. А династия вырожденцев – Гольштейн-Готторпов, имевших к Романовым очень условное отношение, – оказавшаяся на престоле России, не справилась с этой ситуацией и довела державу до катастрофы…

– Шанс… – тихо-тихо, практически беззвучным шепотом произнес Алексей. И улыбнулся. Это был его шанс все исправить. А заодно предотвратить те великие беды, которые страна испытала в дальнейшем. Ведь броненосцы, как известно, нужно топить, пока они чайники.

Ему показалось, что он понял замысел сил, забросивших его сюда.

– Россия напрямую управляется Богом, – повторил он так же тихо знаменитые слова Миниха. – А если это не так, то непонятно, как она вообще существует.

В голове у него все стало на свои места.

Разместившись по полочкам.

Цель понятна. Заказчик ясен. Методы… над ними нужно будет еще помозговать.

А ему это все зачем?

А бес его знает.

Возможно, вся его предыдущая жизнь, вся служба и были посвящены этому. Только останавливать лавину у подножья горы – работа неблагодарная. Теперь же он мог попытаться это сделать вновь, начав действовать в куда более выгодных условиях.

Тогда, выходит, это награда? Не то страстное, но пустое и разрушительное желание, лежащее на поверхности. А вот это… глубинное… что всю его жизнь двигало вперед, заставляя развиваться, бороться, сопротивляться. До самого конца. Являясь, по сути, настоящей его страстью… Настоящим смыслом жизни…

Снова кто-то заглянул в помещение.

– Не отстанут ведь, – буркнул Алексей и постарался поскорее подвести хоть какие-то итоги.

Верующим человеком вывод, к которому он пришел, его не сделал. Он слишком материально мыслил. Ему было важно знать, а не верить. Да и спасение души было последним, о чем он пекся.

С какими-то конкретными планами он не спешил. Сведений в памяти Алексея остро не хватало. Ребенок. Что с него взять? Исторических сведений из старой жизни тоже имелся недостаток. Да и он не был уверен в точности тех из них, которыми располагал. Он решил для начала осмотреться и только потом пытаться предпринимать какие-то значимые шаги. В этом деле «спешить не надо», как говаривал один из персонажей кинофильма «Кавказская пленница».

Пока же он решил ограничиться программой минимум. Постараться вернуть надежду и интерес отца, который относился к сыну с определенным неудовольствием. Тут влияли и мать, делающая все, чтобы их семья распалась, и сам Алексей – ведущий себя как бестолочь. В общем-то царевич не был дураком и даже имел любопытные наблюдения, говорящие о достаточно пытливом уме. Но дурное влияние делало свое дело. А значит, что? Правильно. Нужно выполнить и перевыполнить поручение отца. Учиться, выкладываясь по полной…

В этот момент снова кто-то заглянул в помещение.

Алексей, решив, что основные мысли обдумал, открыл глаза и повернулся на звук. Это заметили. И минуту спустя в помещение вошел иноземный медик. Немец, судя по акценту…

– Что с ним? – поинтересовалась царица, когда медик вышел к ним спустя добрые полчаса.

– Царевич очень устал и истощен. Я бы посоветовал ему больше спать и лучше питаться.

– Лучше питаться? – удивилась Евдокия Федоровна.

– Не в моем праве такое рекомендовать, – кивнул лекарь в сторону духовника, – но царевичу, как лицу болящему, было бы недурно ослабить строгость поста[3].

– И все? – удивились присутствующие.

– А что вы хотели? Мальчик растет. Ему нужно хорошее питание. Вот и сомлел от слабости. Вы же видите, как он рост набирает? Верно, в отца.

После чего медик попрощался и удалился. Оставив присутствующих в полном недоумении, так как нехватки питания, по их разумению, царевич не имел. И от такой оценки со стороны медика им подурнело. Еще не дай бог до царя дойдет известие о том. Бед не оберешься. О чем они бурно и заговорили.

Алексей же улыбнулся, подслушивая под дверью. Его задумка вполне сработала. После чего максимально тихо, насколько позволяло это тело, добрался до того места, где лежал. Вернул себе горизонтальное положение. И стал ждать развития событий. Да так и заснул. В этот раз уже вполне натурально…

Глава 2

1696 год, март, 29–30. Москва

После того скандального разговора с мамой Алексей постарался вести себя как можно более спокойно и вежливо. Не вступая ни с кем в пустые дебаты, не ссорясь и не скандаля. И вообще – сосредоточиться на учебе. Хотя окружение продолжало стоять на ушах. Благодаря симуляции и небольшой лжи удалось канализировать силами лекаря подозрения всякие дурные по ложному пути. И как это ни странно, начать хорошо питаться. Ведь ему отменили ограничения поста. Испугались. Нет, конечно, для таких персон, как он, и постную пищу готовили – одно загляденье. Но отказываться от таких послаблений он не стал. В конце концов, мясо – это мясо. И заменить его в рационе можно только вегетарианцами…

Его учебой, как в те годы и бывало, занимался один человек – Никифор Вяземский. Достаточно образованный по местным меркам, но ведущий с царевичем себя по-домашнему. Добро. А после этого всего скандала – с особой теплотой.

Для, так сказать, первого класса предметы были выбраны довольно неожиданные. Русский, немецкий и французский языки. Это понятно. Это важно. Без языков совсем никуда для царевича. Скорее тут удивительно, что их было так мало. Арифметика, в частности четыре ее базовые операции. А вот для чего в еще, по сути, совершенно пустую голову ребенка пытались впихнуть историю с географией, осталось для него загадкой. Впрочем, Алексей не обсуждал решения отца в этом вопросе. Он их исполнял. Причем делал это со всем возможным прилежанием и рвением. И не только фактически, но и предельно демонстративно.

– Государево дело! – патетично иногда заявлял царевич с самым серьезным видом, когда его пытались отвлечь. Это несколько забавляло окружающих, но несильно и недолго. Было видно, что царевич не шутил. А увлекаться с насмешками над «делом государевым» дураков сильно богато не наблюдалось. С учетом нрава Петра.

Местами Алексею приходилось имитировать обучение. Ту же арифметику он и так знал. Причем сильно лучше учителя. Так что его хватило едва на неделю.

С географией вышло чуть сложнее. Здесь хватало специфических, непривычных названий. Но курс, положенный Алексею в столь юном возрасте, был крайне невелик, поэтому со скрипом он его растянул на пару недель. Неполных.

Истории как науки еще не существовало. Во всяком случае, в академическом ее виде. Под этим названием он изучал, по сути, исторический миф. Но и тут курс был краток. Отчего удалось его пробежать удивительным для местных темпом.

Так что к концу марта у него остались только языки, которые приходилось изучать на полном серьезе. Нормальных методик еще не существовало, но, даже несмотря на это, упорство и методичность давали неплохой прогресс. Куда лучше, чем от него ожидали. Впрочем, изучать только языки было крайне скучно. Да еще в местной манере. Алексей Петрович решил шагнуть дальше – не просто выполнить план отца по обучению, но и перевыполнить его. Потребовал себе увеличение учебной программы. Но не просто в лоб, а куда более лукавым образом…

– Притомился? – спросил Никифор после завершения очередного занятия.

– Притомился, – не стал отрицать Алексей. – Языки зубрить – слишком однообразное дело. Эх… еще бы арифметики или еще какой подобной науки к ним добавить, чтобы глаз так не замыливался.

– Государь наш доверил мне тебе только это преподавать.

– Да брось, – отмахнулся царевич. – Сам же сказывал, что обычно это за год изучают, а то и долее. Потому и доверил так мало. А у меня, видишь, рвение какое. И способности. Вот и проскочил не глядя. И теперь сижу кукую.

– Так ты забавы какие устрой. Чай, возраст в самый раз.

– Государь мне заповедовал учиться. Вот и буду это делать. Какие уж тут забавы? Да и к чему они? Для воинских упражнений и женских утех я еще мал, а иное для чего?

Никифор от таких речей своего воспитанника все еще впадал в ступор. Никак пока не мог привыкнуть. И понять не мог – шутит ли Алексей, или серьезно говорит. Ведь смотрел он с той истории в храме всегда прямо в глаза и почти не мигал. Это само по себе наводило определенной жути. А тут еще и речи такие…

Сам царевич уже через пару дней узнал о своей странности с глазами. Но сделать с этим ничего не мог. Видимо, какой-то побочный эффект, связанный со вселением в тело юнца взрослого сознания. Моргал он редко. В несколько раз реже нормального. И делал это как-то медленно, вяло, закрывая глаза на большее время, чем обычно требовалось, из-за чего возникал эффект, типичный для определенных расстройств психики. Люди замечали это и ощущали как нечто пугающее, хотя и не понимали, в чем именно кроется их страх.

Так или иначе, но былая склонность смотреть в глаза при разговоре, выработанная за много лет достаточно специфичной службы, теперь сочеталась с этим жутковатым немигающим взглядом. Что сослужило Алексею дурную службу. Шепотки пошли. Он отчетливо слышал их от слуг…

– И потом, – нарушил неловкую паузу Алексей, – ты все же кое-что разузнал для меня. Помнишь, ты рассказывал про возведение числа в степень?

– Так в том сложности особой нет. Считай, умножение, просто необычное.

– Да. Все так. А как посчитать наоборот?

– Что наоборот?

– Ну вот есть у тебя какое-то число. Как понять, степенью какого оно является? Пусть будет второй степенью. Какое-нибудь неудобное число, например 576. С удобными-то и так все ясно.

– Сие есть вычисление корня. Я о том слышал, но не сведущ, – тихо ответил Никифор, которому каждый раз было неудобно признаваться в том, что он чего-то не знает.

– Я думал над этим. И смотри, что у меня получилось. Я решил не в лоб подойти к вопросу, а попробовать разложить[4] это число на более удобные для подсчета. Берем 576 и делим на 2.

– Почему на 2?

– Потому что на 1 делить нет никакого смысла. Так вот – делим. Получаем результат. Потом еще и еще. Видишь? Вот тут на два не делится. Возьмем 3. И вот тут. В итоге у нас получилось шесть двоек и две тройки. Значит, корень из 576 можно разложить на корень из произведения 2 в шестой степени и 3 во второй.

– С чего это?

– Два в шестой степени это что? Правильно – 64. А 3 во второй? Девять. Их произведение как раз нам и дает 576.

– Ну… – Никифор прям завис, глядя на то, что черкал Алексей на листочке. – Да, выглядит все именно так. Но зачем эта морока?

– Как зачем? Корень из 3 во второй степени это 3. Ведь корень – это вторая степень наоборот. А корень из 2 в шестой степени, выходит, 2 в третьей. Что дает нам 24 как произведение 8 на 3. А теперь давай проверим…

Никифор Вяземский потер лицо.

Он не очень понял, как, что и почему получилось у Алексея. Но все сошлось. Потом тот взял еще одно число. И вновь его разложил быстро и ловко. И еще. И еще.

– Интересно получается?! – спросил Алексей, старательно имитируя восторг после новой затянувшейся паузы.

– Интересно, – незадачливо почесав затылок, ответил учитель.

– Только я не знаю – совпадение все это или я действительно догадался до способа решения таких задач. Может быть, получится пригласить кого-нибудь сведущего в этом вопросе, чтобы он проверил мои измышления?

– Я не знаю даже, к кому обратиться, – как-то растерялся Вяземский.

– Может, в Славяно-греко-латинской академии кто подскажет?

– Может, и так… да… тут нужно подумать. Но мы в любом случае на сегодня закончили свои занятия.

– Постарайся уж найти. Мне ужасно интересно, что в итоге у меня получилось…

Учитель распрощался с царевичем и вышел от него.

Немного постоял. И направился на прием к царице, к которой, будучи учителем ее сына, имел доступ если не свободный, то без лишних проволочек и задержек…

– Странные вещи ты мне говоришь, – задумчиво произнесла Евдокия Федоровна, выслушав Вяземского. – Вновь, замечу. То он с твоих слов за седмицу цифирь всю освоил. То историю с географией. То теперь какие-то чудные вещи выдумывает. Как такое возможно?

– Не ведаю, государыня. Потому и прошу – давай пригласим для проверки людей сведущих. Может, у меня и правда помутнение рассудка? Я сам уже не знаю – можно ли мне верить.

– Даже так?

– Вот тебе крест – все своими глазами видел и своими ушами слышал. Но не понимаю, как такое происходит. Оттого и дурные мысли в голову лезут. Не мог же ребенок это все освоить в самом деле? Дурь. Сказка.

– Не мог, – согласилась с ним царица.

– А если мог?

– И что с того?

– Это ведь диво! Это ведь выходит, что у царевича светлая голова и дарования к наукам.

– Языки ведь он так ловко не освоил.

– То совсем иное. Языки зубрить надо, а тут понимать.

– И что ты предлагаешь?

– Проверить. Давай пригласим ученых мужей из Славяно-греко-латинской академии. И они Алексея проверят. Вдруг это все не наваждение?

Царица задумалась. Все эти странности с сыном ей нравились все меньше и меньше. Что дурные, что радостные. Ей хотелось, чтобы Алексей рос нормальным, здоровым, обычным… да еще с уважением к матери. Чтобы прислушивался к ней и делал так, как она велит. А не вот это все. Однако открыто возражать не стала, поскольку считала это глупым наваждением и надеялась, что серьезные ученые мужи его развеют…

– Приглашай их, – буркнула она и жестом показала, чтобы гость удалился.

Наутро искомые люди явились.

В должной степени напряженные и испуганные, так как не знали – на кой бес они тут понадобились и что от них может потребоваться царице, которая никогда не отличалась интересом к наукам.

Никифор их встретил.

Объяснил задачу.

И провел к Алексею, который к их удивлению принял очень хорошо. И следующие несколько часов они приятно беседовали. Параллельно вкушая всякое. Гостям не ставили скоромную пищу, дабы блюсти пост, но даже постные сладости и прочие приятные закуски к горячим напиткам очень подошли. Тем более что у преподавателей в Славяно-греко-латинской академии денег и возможностей подобным образом питаться не имелось.

Это царевич сделал специально.

Ему требовалось расположить к себе преподавателей, делая определенный задел на будущее. А одними разговорами ведь, как известно, сыт не будешь…

Учителя, пришедшие из Славяно-греко-латинской академии, сначала глянули метод разложения, которым Алексей вычислял корни. Он им был вполне знаком, но этот парень, по их разумению, никак не мог его знать. Усомнившись в его знаниях и посчитав происходящее каким-то розыгрышем или обманом, они начали баллотировку самого царевича.

Долго, методично и вдумчиво.

В основном налегая, конечно, на четыре части цифири, то есть на базовые арифметические действия. Но и дальше заходя, прощупывая пределы. Так что Алексею Петровичу приходилось прикладывать все усилия, чтобы не раскрываться.

Потом, завершив с арифметикой, они решили коснуться географии и истории. Но не так рьяно. Во всяком случае, их подобные предметы сильно не интересовали. Просто проверили, что все действительно так, как им говорят.

– Царевич действительно разумеет то, что ему преподавали по цифири, географии и истории, – произнес чуть позже, когда экзамен закончился, один из учителей, держа ответ перед царицей.

Та скосила глаза на наблюдателей, что ей были отправлены на сие мероприятие. И те важно кивнули, подтверждая слова учителей.

– Алексей Петрович отвечал добро, – сказал один из них.

– Что же до способа вычисления корня, – продолжил тот же учитель, – то нам неведомо, подсказал ему кто или сам догадался, но и так и этак выходит славный результат. Даже если подсказал, все одно – очень хорошо, так как с ним знакомятся не на первом году обучения. А если сам догадался, то вообще блестяще, это говорит о его одаренности и светлом уме.

– Этот способ рабочий?

– Да, конечно.

– И он не просто его показал, но и подробно объяснил, что и зачем делает, – добавил второй учитель. – Значит, не заучил, но понял. Что весьма и весьма похвально. Так что мы полностью поддерживаем его рвение в продолжение учебы. Наша академия с радостью предоставит ему учителей и все необходимое для дальнейшего изучения истории, географии и арифметики, а также механики, к которой он явно имеет интерес.

– Отрадно это слышать, – без всякой радости ответила Евдокия Федоровна. – Вас наградят за помощь. Ступайте. И вы тоже, – добавила она наблюдателям.

Все вышли, оставив царицу наедине с патриархом, что молча наблюдал за этим кратким докладом.

– Что думаешь, Владыко?

– Просветление ума, что случилось у Алексея в храме, не может не радовать.

– Просветление ли? Меня все это пугает.

– Отчего же? Рвение к наукам не есть греховное занятие.

– Да, но я боюсь, что увлечение ученостью может привести его на Кукуй[5] или того хуже. Как и его отца. Сам же видишь, что тяга к знаниям привела Петра к бесовским страстям. Пугающим. Чуждым. Вон еретикам и безбожникам он ныне верный друг, а добрым, славным людям – если не враг, то пренебрегает ими. Да и кикимора бесовская с ним теперь постель делит, а не законная жена.

– Не гоже тебе такие речи вести.

– Отчего же? Я царица, которую он оставил ради нее. Сына своего оставил. И что же? Сын таким же растет? Разве это не должно меня печалить?

Патриарх промолчал.

Встал.

Прошелся по помещению.

И, подойдя вплотную к царице, тихо спросил:

– И что ты предлагаешь?

– Ограничить обучение Алексея этому всему. Пусть лучше духовные книги читает и просвещается богословскими трудами.

– Не станет. Ты же сама видишь, куда его тянет.

– А мы на что? Свернем на верную дорожку.

– Свернем ли? Сама сказываешь – он подражает Петру Алексеевичу. А тот упорен и просто так свои забавы не бросает.

– Алексей еще ребенок.

– С очень острым языком. Не боишься этого? Да и взгляд… он пугает.

– Да уж… вылупится и пялится не моргая. Аж мурашки по спине.

– Я о другом. Взгляд такой, словно он все понимает. Взрослый. Цепкий такой. Словно я перед Федором Юрьевичем предстал… или даже не стою, а вишу на дыбе. Экое наваждение… – Покачал он головой. – Хотя на лице его ни злости, ни печали. Стоит и спокойно смотрит на меня…. Я даже и не знаю, как с ним речи вести – как с ребенком али взрослым.

– Он еще ребенок! – повторила Евдокия, но уже с нажимом и куда более эмоционально. – И кем мы будем, если не сможем свернуть его на верную дорожку?

– А ежели отцу все расскажет? Он явно стесняться не станет.

– И что с того? Чему Петр завещал нам его учить, тому и учим. И даже больше даем. Иного, нежели Алексей желает. Да. Но в чем та беда? Мал еще нам указывать.

– Тоже верно, – нехотя кивнул Адриан после довольно долгой паузы. Это все выглядело весьма спорно. Тонким льдом, на который патриарху вступать не хотелось, дабы не ругаться с буйным и вспыльчивым царем. Но Евдокия говорила вещи разумные, и, пусть и с изрядным беспокойством, однако патриарх согласился.

– И пригляди за тем, чтобы Никифор с академией не якшался. А то ведь Алексей убедит его тайно там какие книги брать или еще чего.

– Пригляжу. Но шила в мешка не утаишь.

– Ты это о чем?

– Петр все равно о том узнает. Уверена, что одобрит? Али тебе бед с ним мало? Поговаривают, что он уже мыслит в монастырь тебя спровадить. И только приговорами друзей своих сдерживается.

– В монастырь… – тихо произнесла Евдокия. – К сестре своей посадит?

– Ой ли? – грустно усмехнулся Адриан. – Ты шутки не шути. С огнем играешь. Я тебя поддержу. Но если что – тебя Петр накажет, ибо давно ищет поводы. Так что каждый шаг делала бы ты осторожнее. Оступишься – и все. По краю ныне ходишь.

– Понимаю, – кивнула царица, после чего добавила: – И книги подбери добрые Алексею, пользительные для души. Ежели желает читать, то пусть читает. Не забивая себе голову глупостями и опасными еретическими учениями…

Глава 3

1696 год, апрель, 20. Воронеж

Царь устало вытер лоб, сев на молодую травку.

– Притомились мы что-то, государь, – буркнул упавший рядом Апраксин. – А еще и полудня нет.

– Али вернуться жаждешь? Или опасаешься надорваться?

– Что ты… сейчас дух переведем, и дальше. Так, к слову пришлось. Забегались. Вон аж взмокли.

Петр Алексеевич ничего не ответил.

Ему тоже было несладко, но подавать вида не хотелось.

– Эх… сейчас сына бы твоего сюда… – решил сменить тему Апраксин после неловкой паузы.

– Блажишь? На кой бес он тут сдался?

– Сам же сказывал – держится за юбку мамки и чурается дел твоих. Вот, – махнул рукой Апраксин, – посмотрел бы. Глядишь, и загорелся бы страстью к нептуновым делам али марсовым забавам.

– Мал он еще.

– Ты вот в шестнадцать лет ботик дедовский увидел. И сразу увлекся. А ежели бы раньше он тебе на глаза попался? Али не всколыхнул бы он тебе душу?

– Кто же то ведает?

– Просто вспомни себя. Тоже ведь был далек от всего этого. Жил и жил. А потом случился ботик, и все завертелось.

– Думаешь?

– Попытка не пытка. Там ведь, в Москве, когда готовились, он тоже сидел в стороне. Не пущали его по малолетству. А одними словами сыт не будешь. Тут надо посмотреть. А лучше пощупать. Его же мамка держит словно нарочно у юбки. Как наседка.

– Посмотрим.

– Я мню – чем раньше, тем лучше.

Петр задумался, но ответить не успел. Невдалеке раздались шум и возня какая-то. И он переключился на дела насущные, которые откладывать было некогда и переложить не на кого.

Он был вынужден руководить в стиле «пожарной команды». Да, буйный нрав и деятельный характер не давали ему возможности отсидеться. Но это все мелочи. Он бы нашел куда более интересное применение своему шилу в известном месте, но у него так критически остро не хватало толковых командиров и администраторов. Всюду приходилось совать нос и шевелить закисшее «болото» в ручном режиме.

После смерти отца в 1676 году все посыпалось. Все его наработки. Вся его команда…

Строго говоря, началось все несколько раньше.

После завершения затяжной войны с Речью Посполитой в конце 1660-х Алексей Михайлович распустил часть полков, чтобы сократить расходы, потому как война эта измотала казну державы до крайности, вогнав в экономический кризис.

Но в целом костяк удержал. И войска, и командования, и прочих.

А вот потом он умер, и начались чудеса.

Старший брат Петра, Федор, провел определенные реформы, на первый взгляд довольно толковые. Так, по итогам реформы 1680 года формально количество полков нового строя увеличилось[6], потому что в них перевели стрельцов, городовых казаков и пушкарей, оставив только московских стрельцов в стрелецкой службе, хоть и в изрядном количестве[7]. Кавалерию тоже причесали и упорядочили, переведя помещиков частично в рейтар и конных копейщиков[8]. Вооруженные силы России при этом были разделены на территориальные округа – разряды.

На первый взгляд все хорошо.

Это ведь повышало стройность системы и улучшало структуру управления, но трансформация воинских людей старой службы – городовых казаков, стрельцов и прочих – в солдат проходила номинально, из-за чего некоторое время худшие солдатские полки уступали в выучке лучшим стрелецким полкам. Ведь в стрельцы при Алексее Михайловиче переводили солдат-ветеранов в награду. Впрочем, это продлилось недолго. Солдат мал-мало гоняли. Хоть как-то. Оставшиеся же стрельцы быстро их «догнали и перегнали» в слабости подготовки, совершенно разложившись. И к моменту Кожуховских маневров 1690 года представляли из себя жалкое зрелище. Даже на фоне крайне слабо обученных солдатских полков.

Из-за всего этого «веселья» количество действительно боеспособных полков быстро снижалось. Да и инфраструктура, обеспечивающая армию, изрядно пострадала, отчего материальное обеспечение войск деградировало на глазах. Совокупно это привело к тому, что Россия в довольно небольшие сроки умудрилась утратить современную боеспособную армию, которой и Речь Посполитую победила, и Швецию сдержала в ее стремлении к экспансии на русские земли. И это притом что Федор Алексеевич провел на первый взгляд достаточно разумные реформы. Подкачало исполнение. Иными словами, кадры, которые, как известно, решают все.

В период регентства Софьи ситуация усугубилась еще сильнее. Она активно и агрессивно интриговала для трансформации своего положения из регента в натуральную царицу, что привело к еще более широким и безрассудным «кадровым решениям», чем при правлении брата. Толковые и проверенные офицеры с момента смерти Алексея Михайловича к началу правления Петра в известной степени разбежались. Да и государственный аппарат адаптировался под совсем иные задачи, далекие от управления державой. Слишком много ловких людей «повышенной проходимости» продвинулось вверх, пользуясь мутной водицей этих откровенно гнилых политических интриг. «Внезапно» оказалось, что, когда доходило до дела более сложного, чем надувание щек, делать его могли «не только лишь все», а считаные единицы.

Вот Петр и бегал как угорелый, пинками заставляя шевелиться всех – от государственного аппарата до всяких мастеровых. Сам он далеко не во всем разумел, поэтому в процессе «ломал дрова» в чрезвычайном количестве. Пытался вникать. Пытался учиться. Что порождало увлечение «ручным управлением» и большие проблемы со всякого рода систематикой и планированием. Но кто, как не он? Тем более что нарастающая слабость России все чаще становилась предметом шепотков при дворе соседей.

Оттого-то Петр Алексеевич и рвал жилы, пытаясь взять маленькую крепость в устье Дона – Азов, чтобы показать таким образом: есть еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах.

Нет, конечно, были и другие цели. Тут и выход к южным морям, и затруднение крымским татарам совершать набеги на Русь. Однако без добрососедских отношений с турками толку от этого выхода в Азовское море не было никакого. Даже если прорваться в Черное, все равно – кроме турок, там торговать было не с кем. Крымские татары же из-за хорошо налаженной засечной службы уже давно предпочитали грабить южные пределы Речи Посполитой, в частности Малую Польшу. Да и поток рабов, который шел через перевалочную базу в Азове, был больше связан с восточными землями, чем с Россией…

* * *

– Что-то ученые мужи, что приходили из академии, пропали с концами. А обещались в самые краткие сроки подобрать мне учителя, – произнес Алексей после завершения очередного урока с Никифором Вяземским.

– То мне неведомо, – спрятав глаза, ответил тот. – Видно, надо еще подождать. Чай, дело-то непростое.

– Врешь ведь.

Никифор промолчал.

– Им запретили?

– Я не говорил этого. Да и толком не ведаю, что произошло.

– Значит, что-то произошло?

Вяземский вновь промолчал, виновато пряча глаза.

Алексею это совершенно не понравилось, и он отправился к матери. Прямиком.

– Где учителя? – спросил он, входя к ней.

– А поздороваться с матерью?

– Доброго тебе здравия, мама. Где мои учителя и книги?

– О чем ты говоришь?

– О Славяно-греко-латинской академии, которая обещалась прислать мне учителя или даже учителей, дабы я продолжил изучать арифметику, географию, историю и сверху к этому механику. Куда они запропали? Я хочу, чтобы к ним послали человека и напомнили об этом обещании.

– Это излишне.

– Почему?

– Ты мал еще далее такие трудные науки учить. А потому было решено обождать. Вот пройдет годик-другой, и вернемся к этому вопросу.

– Значит, это ты запретила их ко мне пускать?

– Да.

– Мама, я наследник престола. И я выполняю приказ моего отца и государя. Ты вот так открыто противишься этому? Я правильно тебя понимаю?

– Ты пока мал и неразумен. За тобой приглядывать поставлена я. И, посоветовавшись со знающими людьми, я решила, что твоя блажь преждевременна, хоть и благостна.

– Серьезно? И с кем же ты посоветовалась? Полагаю, что моему отцу будет интересно узнать их имена. Чтобы поспрашивать их о том – от дурости они такое тебе сказали или черную измену удумали. Возможно, даже на дыбе.

– Это не твоего ума дела! – резко ответила царица, которой ОЧЕНЬ не понравились слова сына. Прямо задели.

– Ясно, – холодно ответил Алексей и не прощаясь вышел.

Вяземский, что увязался за ним, проводил его встревоженным взглядом.

– Что-то, прости Господи, недоброе с ним произошло. Раньше он таким не был, – перекрестившись, произнес Никифор. – Он ведь тебе, государыня, прямо угрожал.

– Это пустые слова, – чуть дрожащим голосом возразила царица.

– О нет, – возразил Вяземский. – Будьте уверены, он что-то задумал. Надо его чем-то занять. И скорее. Его явно тяготит изучение языков, хотя он прилежен и усерден в том настолько, насколько это возможно. Отчего делает успехи. Однако видно – это чуждая для него наука.

– Вертоград многоцветный, может, ему дать для чтения? Там много поучительных стихов, – произнесла одна из служанок.

– Да, так и сделаем, – твердо произнесла царица. – Желает читать – пусть читает.

– Может, уступим его просьбе? – осторожно спросил Вяземский.

– Дури этой? – фыркнула Евдокия Федоровна. – Еще чего!

– Государь ведь с нас спросит.

– А что не так? Мы ведь не отказываем ему в обучении, но направляем куда следует. Ибо без духовного ничего от прочего не будет пользительного. В том нас и патриарх поддержит.

– Поддержит ли? – осторожно спросил Никифор.

– А разве есть сомнения?

Наставник Алексея Петровича не стал возражать и хоть как-то комментировать. Уж что-что, а как-то встревать в подобные разборки он не желал. Тем более что на самом деле ему импонировала страсть царевича. И он не разделял желания царицы помешать учебе.

Алексей тем временем пришел к себе и с нескрываемым раздражением развалился на первой удобной для того плоскости.

– Случилось что? – поинтересовалась няня с веселящим обновленного царевича именем Арина. Жаль, что не Родионовна. Кормилица, которая часто крутилась рядом. Одна из мамок да нянек.

– Все хорошо, – буркнул парень.

– Я же вижу, что ты кручинишься. Снова с матерью разругался?

– Это так заметно?

– Этого все ждали, – тихо произнесла она.

– Ждали?

– Слуги перешептывались с того самого дня, как ученые мужи приходили. Столько разговоров… столько разговоров… – покачала она головой.

– И о чем же они перешептывались?

– Ты как маму тогда обидел, обозвав курицей безголовой, так все затаились. Стали ждать, чем все это обернется.

– Я этого не говорил, – перебил ее Алексей.

– Ну я сама не слышала, а вот люди болтают.

– Не боятся, что им за такое язык вырвут?

– Так тихо же болтают, – лукаво подмигнув, заметила кормилица. – Да и сама Евдокия Федоровна жаловалась, ничуть их не стесняясь.

– Жаловалась? – охренел Алексей. Ему и в голову не могло прийти, чтобы царица жаловалась кому-то на свою мимолетную перепалку с малолетним сыном. Это было так странно… так глупо…

– Да. Родичам. Но понимания там не нашла.

– Неудивительно, – покачал головой Алексей. – И что же, выходит, это все просто наказание за мой длинный язык? Мама не забыла, не простила и просто хочет поставить меня на место. Уязвив.

– Нет. Мама твоя хоть и злится, но зла тебе не желает. Она все это для твоего же блага сделала.

– Я мыслю иначе.

– Ты юн.

– И глуп?

– Я этого не говорила.

– Тогда отчего ты считаешь, что она желает мне блага? Я этого не вижу и пользы для себя в ее поведении не нахожу. Просто какая-то дурь.

– Она боится, – заговорщицки прошептала Арина, – что ты станешь как отец. Увлечешься ученостью заграничной и впадешь в еретические искушения. А потом окажешься на Кукуе.

– Значит, она боится потерять не только его, но и меня? – излишне громко переспросил Алексей, сделав свой вывод из слов кормилицы.

– Только тише, тише…

– Понимаю, – шепотом ответил Алексей, кивнув, – и у стен есть уши.

– Именно так.

– Даже знаешь, кто нас сейчас подслушивает?

– А кто того не знает? – улыбнулась она.

– А зачем ты мне это говоришь? Про мать. Ты ведь рискуешь. Если она узнает, то может и расстроиться. Вряд ли все, что она обсуждала, предназначалось для моих ушей.

– Ты изменился после того, как сомлел в храме. И многим слугам по душе те изменения пришлись.

– Чем же? Неужто моей страстью к учебе?

– Нет. То не наше дело. Но мы все заметили, как ты стал с нами обходиться.

Алексей едва заметно усмехнулся.

Старый царевич вел себя довольно паскудно. Даже несмотря на возраст. Мог, например, пользуясь своим положением, поколотить палкой своего наставника или духовника, если те слишком допекали его, не давая маяться дурью. Про остальное окружение и речи не шло. Тому доставалось, и очень прилично. По сути, вторым именем прежнего Алексея было Джоффри. Того самого гнилого короля из «Игры престолов». Ну, может, чуть погуманнее. Впрочем, при любом раскладе и оценках говнюком старый царевич являлся первостатейным.

Теперь все изменилось.

Он не только прекратил свои глупые выходки, но и стал по возможности помогать и облегчать жизнь своего окружения. Там, где мог. И это заметили. И это оценили.

– И ты поэтому мне рассказала про маму?

– Конечно. Мы не хотим, чтобы ты вновь с ней ссорился. Она ведь мама. Она любит тебя. И не со зла все это делает.

– А что еще болтают?

– Всякое. Владыко от нее намедни уходил весь какой-то сам не свой. Словно тревожился чего или опасался. Так что, мню, недолго эта хмарь продлится. Просто потерпи.

– А те ученые мужи из академии? Про них что-то слышно?

– Как не слышать? Слышали. Они приходили. На следующий день после того, как учебу проверяли твою. Но их развернули обратно, сказав, что их позовут, когда нужда возникнет.

– Мама?

– По ее приказу.

– А Владыко что?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Он явно опасается вставать между мамой твоей и государем. Говорят, он ходил в академию после. Говорил о чем-то. Но о чем – неведомо. Если с ним, улучив момент, поговоришь, может, сумеешь склонить на свою сторону. А он уже и маму убедит.

– А Никифор?

– А что Никифор? Он свое дело честно делает. Даже маму твою несколько раз уговаривал уступить тебе. Но на рожон, понятно, не лезет. Не по Сеньке шапка.

– Это хорошо, – спокойно ответил Алексей.

– Что хорошо?

– Что ты все это рассказала. Сама же видишь – гнев ушел.

– Ну и слава богу! – перекрестилась Арина широко и вполне искренне.

– Ты не стесняйся, ежели что узнаешь – рассказывай. А то токмо языки зубрить я осатанею. Тошно. А так хоть какое развлечение.

– А что сказывать?

– А все…

Разговор их закончился нескоро.

Алексей узнал массу всего интересного о жизни слуг и прочих в своем окружении. Кто чем дышит. Понятно – источник недостоверный. Но это лучше, чем тот вакуум, в котором он сидел. И теперь к его собственной внимательности и наблюдательности добавилась сплетница. Умная или нет – будет видно. Но в любом случае очень общительная и болтливая. Что ему на руку.

«Надо бы еще с кем языками зацепиться», – подумал Алексей, когда кормилица удалилась.

Глава 4

1696 год, апрель 25. Москва

– А я вот так, – произнес Алексей и пошел пешкой, после чего перевернул песочные часы в горизонт. Свои. Чтобы остановить отсчет времени.

Никифор задумался над ответным ходом…

Прямое взаимодействие с учеными мужами ему было запрещено. Но никто и не подумал ограничивать Вяземского в остальном, поэтому он буквально через пару дней после второго скандала притащил подопечному шахматы. И объяснил правила этой игры.

Алексей с немалым удивлением узнал, что на Руси шахматы были известны с довольно давних времен. Сам Никифор ничего ясного про это сказать не мог, только выдавал фразы в духе «в нее играли еще Рюриковичи», что в его понимании указывало на великую древность подобной забавы.

Церковь с игрой боролась.

Долго и упорно.

До правления Алексея Михайловича, который, будучи большим их ценителем, добился признания шахмат и оправдания в глазах православного духовенства. Во всяком случае, публичного. Хотя и ранее, несмотря на запрет, игра имела великую популярность во всех слоях общества, за исключением, пожалуй, крестьянства.

Царевич-то думал, что ее занес в Россию Петр как элемент западной культуры. От того и удивился, а потом обрадовался – неплохая ведь забава. Да и правила Вяземский ему объяснил вполне современные. Они как раз на рубеже XVI–XVII веков и сложились. В России, правда, в те дни шло определенное разделение на тех, кто предпочитал «старину», и тех, кто шел в ногу со временем в этом вопросе. И парню очень повезло – Никифор сам иной раз поигрывал с немцами, оттого и перенял привычные Алексею правила.

Начали играть.

Регулярно.

И подопечный опять удивил учителя тем, что крайне быстро учился. Гроссмейстером Алексей в прошлой жизни не был, но во время авиаперелетов и прочих затяжных поездок коротал время в этой игре на смартфоне или планшете с искусственным болваном. А потому немного насобачился. Что и стал демонстрировать.

Из новинок он настоял только на идее с часами, чтобы партии не тянулись долго. Это изрядно добавило в игру динамики и глупых ошибок, вызванных поспешными ходами, а потому сделало ее более увлекательной.

Ну и завертелось.

Так что времени Никифор с царевичем стал проводить больше, играя по несколько часов чуть ли не ежедневно. Иной раз и не один, так как посмотреть на эту игру, а потом и поучаствовать подтягивались слуги из числа тех, что были приближены к Алексею. Это сформировало своего рода кружок по интересам. Очень, надо сказать, полезный. Ведь за партиями болтали, давая царевичу дополнительные источники сплетен…

Скрипнула дверь.

Алексей скосился на вошедшую Арину.

– Что-то случилось? У тебя лицо встревоженное.

– Тетушка твоя приехала. С мамой твоей сейчас. За тобой просят.

– Это какая? У меня их много.

– Наталья Алексеевна.

– Значит, до нее все-таки добрались слухи? – поинтересовался царевич, прекрасно знавший, что Наталья не привечает Евдокию и своим племянником не интересуется, разделяя в этом вопросе оценку брата – царя Петра. Оттого и не навещала Алексея ни разу, видев лишь несколько раз на общих мероприятиях.

Кормилица в ответ улыбнулась и подмигнула.

Несмотря на статус, лет ей было немного. Чуть за двадцать. И нрав под стать – озорной. Ума не шибко богатого, но хитрая бестия. Наблюдательная и находчивая. Хотя старалась придерживаться образа тупенькой и простенькой бабенки, используя его как своего рода камуфляж. За счет этого и сумела стать кормилицей наследника. Лопухины хотели иметь под рукой такую удобную и демонстративно недалекую особу. Зачем? Это даже не скрывалось – чтобы оградить Алексея от внешнего влияния и иметь в этом вопросе монополию. Все его окружение, что они могли продвинуть, старались подобрать либо как можно ущербнее умом, либо лояльное им. Кормилица относилась к первой категории – так сказать, безопасных по скудости ума.

Обновленный же царевич довольно быстро раскусил Арину. И даже про себя окрестил Рабиновичем за ловкость, хитрость и пронырливость. Нет, ну а что? В глаза, впрочем, он ее так не называл.

Их сотрудничество потихоньку развивалось.

Поначалу она просто собирала для него слухи и сплетни. А потом перешла к более тонкой агентурной работе – к распространению этих самых сплетен. Нужных и правильных. Особенно после разговора начистоту и заключения долгосрочной сделки.

Тут вот какое дело было…

Да, в отдельных случаях кормилицы могли стать аристократу чуть ли не второй матерью, но это не было правилом. И уж точно не в отношении царской семьи. Так что будущего у Арины ясного не имелось. Еще год-другой, может третий, и, как Алексей подрастет, отчалит она на какие-то второстепенные роли. А то и вообще подальше отошлют. В глушь. Понятное дело – отправили бы не на хлеб и воду, а озаботились благополучием. Но это не то, чего она желала. Ей нравилось крутиться в этом мире сплетен и интриг, а там, где бы она оказалась, это вряд ли имело бы тот же масштаб, что и в Москве, да еще в окружении царской семьи.

Царевич же ей это самое будущее пообещал. И она стала отрабатывать честно его и ответственно, сохраняя, впрочем, свой «камуфляж» для всех остальных.

Вот и сейчас Арина постаралась и донесла до Натальи Алексеевны слухи о ее племяннике. Правильные. И в самые сжатые сроки. Хотя Лопухины и патриарх старались глушить лишнюю болтовню о событиях вокруг царевича. Да и сама Наталья им не интересовалась от слова вообще… однако услышала. Поначалу отмахнулась, как от дури. Но тут услышала вновь и вновь, уже от других людей и в ином контексте. Оттого и не усидела. Любопытство взыграло, и она решила на все своими глазами посмотреть….

Когда Алексей вошел к маме, там шла классическая светская беседа. Евдокия Федоровна и Наталья Алексеевна едва не шипели друг на друга, но с улыбкой и обмениваясь вполне вежливыми фразами. Обе не сильно рвались друг с другом пообщаться, но просто так отмахнуться не могли.

Царица имела определенный формальный статус. Все-таки жена царя и мать наследника престола. Однако все в Москве понимали, насколько ее положение крепко держится. На соплях. Причем даже невысушенных. Уважение формальное оказывали, но реального влияния она практически не имела. Милославские и их клиентела рассматривали ее лишь как выгодную им, но зависимую фигуру, возможно даже одноразовую, отчего и вели себя с ней соответствующе. Сторонники же Петра терпели, просто терпели. Остальные наблюдали за тем, чем все это закончится.

Наталья Алексеевна, напротив, официальный статус носила весьма условный. Да, сестра царя, но незамужняя, хоть и в годах. Этакая перезрелая старая дева, место которой по-хорошему в монастыре. Тем более что сестер у Петра хватало. И далеко не все из них, оставаясь старыми девами, вели себя так же непотребно и распущенно в представлении поборников старины. Однако влияние на брата Наталья имела исключительное. И могла утопить любого, кто вякнул бы на нее что-то не то. Вообще любого. Оттого с ней были вынуждены все считаться.

Больше того, судя по поведению тети и мамы, сразу бросалось в глаза: не Евдокия в этом помещении главная. И не она «командует парадом» этой встречи.

Строго говоря, какой-то серьезной антипатии между ними не имелось. Им нечего было делить. Однако Наталья всецело разделяла увлечения брата и считала Евдокию неудачным выбором из-за того, что та пыталась «загнать Петра в стойло», отвратив от его страстей. Иными словами, упрямой дурой. Царица же полагала Наталью если не шлюхой, то дамой явно «нетяжелых» нравов и моральных ценностей. И считала, что та дурно влияет на ее мужа.

В остальном же…

Впрочем, остальное не имело значения в подобном конфликте.

– Мама, ты посылала за мной? – спросил Алексей входя.

– Да. С тобой хочет поговорить твоя тетя.

– Наталья Алексеевна, – кивнул максимально вежливо царевич. – Не ожидал, что ты почтишь нас своим визитом. Рад, очень рад, что ты нашла время и навестила нас.

Сестра царя удивленно вскинула брови. Она не имела большого опыта общения с племянником, но уж что-что, а манеру общаться его помнила. И она была определенно иной. Куда менее приятной. Впрочем, быстро взяв себя в руки, она поинтересовалась.

– Как проходит твоя учеба? Слухами вся Москва полнится. Иной раз послушаешь – словно и не об учебе речь идет. Вся столица о тебе переживает и волнуется.

– Это отрадно слышать. Учеба моя протекает хорошо, но мало.

– И как это понимать?

– Языки учу прилежно. Но арифметики, истории и географии оказалось явно недостаточно. Месяца не прошло, как я их освоил в преподаваемом объеме и теперь простаиваю. Вон от скуки с Никифором в шахматы играю. Хотя я просил маму найти мне учителей, чтобы продолжить освоение этих наук, но покамест не вышло.

– Отчего же не вышло? – спросила Наталья Алексеевна, хищно прищурившись.

– Ей кто-то присоветовал, что надобно мне книги духовные читать, а не цифирью баловаться. Да и, по правде сказать, сильных учителей в тех премудростях в Москве еще поди сыщи. Во всяком случае, я так понял. Хотя, возможно, по малолетству что-то не разобрал.

– А Славяно-греко-латинская академия? Разве там нет?

– Я того не ведаю.

– Хм, занятно, – произнесла тетя и подошла ближе. Обошла вокруг племянника и спросила из-за его спины: – А отчего же ты жаждешь далее арифметику учить и прочие названные науки? Иные дети радуются тому, что учебы меньше им достается.

– Да как тут радоваться? Отец мне завещал сие изучать. По недоразумению и обыкновению нарезали мне самые основы, не ведая о моих способностях к сим наукам. Ну изучил я самые азы. Но токмо разве в этом заключалась воля родителя? Мню, он хотел бы, чтобы я учился так хорошо, как это можно. А я, получается, простаиваю впустую. Языки – дело важное, но отец кораблями дышит. А там же без математики никак нельзя. И механики. Однако и с ней беда – учителей не найти. Никогда бы не подумал, что в таком нехитром деле столько сложностей.

– Мне помочь эти все сложности разрешить? – холодно спросила Наталья Алексеевна у царицы, явно намекая, что просто так это все не оставит.

– Я буду премного благодарна, – сдержанно ответила Евдокия Федоровна. – У нас действительно возникли трудности с поисками достойных учителей, оттого мне и присоветовали духовными книгами сына занять. Однако он их чурается.

– Отчего же? – поинтересовалась тетя уже у Алексея. Она тоже не сильно жаловала подобные книги, но ей было любопытно послушать ответ мальца, который вот так вот – не моргнув и глазом – уже сдал царицу. Одно дело ведь слухи. И совсем другое – когда Наталья расскажет. Так, как она пожелает это все подать. Евдокия стояла бледная как свежий снег, прекрасно понимая, что ее положение, и без того шаткое, совсем испаряется. Прямо на глазах.

– Я их честно пытаюсь понять, – ответил царевич, – но ни духовник, ни мама не желают мне должным образом объяснить трудные места. Сам же я юн и опыта жизненного для того почти не имею. Оттого словно тарабарщину эти книги читаю. Слова прочитать могу, а смысла уразуметь – увы. Например, прелюбодеяние – это что? Мне как-то странно, околицей сие пытаются объяснить. Предлагая принять на веру, что это зло. Я бы и рад, но как? Мне бы это дело по юности и неразумности моей все детально осмотреть, а лучше пощупать…

Алексей это сказал все на голубом глазу, без тени улыбки, максимально серьезным и обстоятельным тоном, на который был только способен. Однако все присутствующие заулыбались или засмущались. Наталья Алексеевна от таких слов даже засмеялась. Искренне и задорно. Царица же залилась краской, прикрыв лицо руками…

– Что же, – отсмеявшись, заявила тетя, – вполне разумно.

– Но… – хотела возразить царица, однако Наталья Алексеевна жестом остановила ее.

– Алексей прав, он слишком юн для таких трудных и сложных философских текстов. Да и желание брата моего понимает верно. Он действительно желал бы увидеть в сыне доброе знание арифметики, механики и прочих пользительных для его дела наук. Душеспасительные книги хороши, но, читая их, корабли строить не научишься.

– Я делаю для этого все возможное, чтобы помочь претворить в жизнь желание мужа, – скрипнув зубами, ответила Евдокия.

– Я окажу помощь. Если ты не против.

– Я буду премного благодарна, – ответила царица, с трудом сдерживая раздражение, после чего в помещение на какое-то время наступила неловкая пауза, которую довольно скоро разбил царевич.

– Тетя, – спросил Алексей, – а могу я погостить у тебя? А то очень скучно сидеть на одном месте.

– Можешь, конечно, – улыбнувшись, ответила Наталья Алексеевна. Ей стало любопытно понаблюдать за этим ребенком поближе. Слишком вся эта история выглядела интригующе и провокационно.

– Я… – хотела что-то произнести Евдокия Федоровна, но встретилась со взглядом Натальи Алексеевны и осеклась. Отказывать ей в текущей ситуации было опасно. Она же могла царю написать не причесанную версию событий, а по-простому – как есть. Ведь она прекрасно поняла, что царица явно препятствовала учебе сына. Во всяком случае, той, которую видел благоприятной сам Петр. Это было бы концом, так как царь, искавший поводы порвать с Евдокией, охотно бы ухватился за эту возможность. Посему царица чуть помедлила и завершила свою фразу совсем иначе, нежели хотела изначально: – Я не против. Конечно. Пусть погостит. Только наставник его отправится с ним. Учеба не должна нарушаться. Это самое главное.

– Разумеется, – кивнула тетя.

– И кормилица, – попросил Алексей. – Я привык к ней. Хорошая служанка…

Наталья Алексеевна с царевичем и его небольшой свитой удалились, а Евдокия почти бегом бросилась к патриарху Адриану.

– Беда! Владыко! Беда! – с порога чуть ли не крикнула она.

– Что случилось? – встревоженно произнес он, махнув рукой, чтобы входила и прикрыла дверь за собой.

– Наташка-то сына забрала!

– Это еще как? – удивился Адриан.

– Он у нее теперь живет. Вроде как гостит. Однако, мню, до возвращения мужа там сидеть и будет. В этом вертепе разврата.

– И как это произошло?

Царица пересказала, насколько могла произошедшее описать хоть сколь-либо беспристрастно, находясь едва ли не в панике.

– И что ты от меня хочешь? – растерянно спросил Адриан.

– Чтобы ты поспособствовал его возвращению. Чем скорее, тем лучше. Потому как мы его теряем. Самое страшное мое опасение сбывается. Он и так тянулся к бесовским забавам. Невольно. Теперь же, попав в этот вертеп, совершенно отстранится от всего доброго и светлого. Помяни мое слово – этим же годом увидим его по Кукую гуляющим.

– Отчего же? Он же просто отправился погостить к тетке.

– Ты же понимаешь не хуже меня, добром это все не окончится!

– Ступай к себе. Я сделаю все, что в моих силах.

– Ты его вернешь?

– Постараюсь. Но, увы, я не всесилен. Если Наталья заартачится, то придется ему у нее немного пожить-погостить. Что же в том дурного? Тетя родная.

– Но…

– Петр Алексеевич это только одобрит. Ему не нравилось, что вы с Натальей не общались. А тут вот повод и тебе с ней чаще встречаться. Разве нет?..

Евдокия Федоровна ушла. Встревоженная и накрученная.

Адриан же, удостоверившись, что ее люди также убрались восвояси, отправился в Славяно-греко-латинскую академию устраивать вопросы с учебой царевича. Лично. Ибо почувствовал, что ступил на слишком тонкий лед, который отчаянно затрещал под его ногами. Ну и распорядился вызвать к себе духовника Алексея, дабы прояснить, что же там на самом деле произошло. Да и с Натальей было бы недурно поговорить…

Глава 5

1696 год, май, 15–16. Москва

Переезд царевича Алексея к своей тетке не остался незамеченным широкой публикой Москвы. Да, Лопухины старательно выдавали это за обычный гостевой визит. Однако сие мало кого убеждало. Слишком странным это оказалось. Люди довольно скоро пришли к выводу, что произошло какое-то неизвестное им событие, если Евдокия, на дух не переносящая Наталью, отправила своего единственного сына к ней погостить. В иной ситуации и леший бы с ним. Всякое бывает. Только царица же, как квочка, опекала ребенка и боялась того, что он лишний шаг ступит без ее контроля.

Парень же осваивался.

Тетушка выделила ему вполне подходящие покои. Да и Вяземского с кормилицей Ариной не обделила. Более того, уже на следующий день патриарх лично привел учителей.

Всех необходимых.

Да еще и на выбор, чтобы царевич мог носом поводить.

Играть в игры он был готов до определенного предела и глупо подставляться не видел смысла. Тем более что все указывало, будто это именно он присоветовал царице сдерживание обучения Алексея. И ему требовалось как можно скорее от этого откреститься, выйдя из подозрения. Ну и само собой, в случае вопросов со стороны царя все отрицать. Это подставит царицу под удар. Ну и черт с ней. Все равно она не игрок теперь.

Так что учеба царевича возобновилась и очень бурная. Впрочем, не учебой одной он занимался. Жизнь у тети в корне отличалась от того, как царевич коротал дни у матери. И в первую очередь из-за того, что у Натальи Алексеевны имелся своего рода салон. Если выражаться в стилистике XIX века. Если же мерить все в формате XXI века, то у нее «на квартире» постоянно собирались разные компании и что-то обсуждали.

Ясно дело, площади выходили куда более просторные, чем кухни советских панелек. И компании многочисленнее. А разговоры увлекательнее. Впрочем, политики не касались. Во всяком случае, Алексей таких разговоров не замечал у тети.

Это был не единственный «салон» Москвы тех лет. Подобных точек для собраться и поболтать хватало. На любой повод и вкус. Собственно, кулуарная жизнь столицы била ключом и отличалась изрядной насыщенностью. Конкретно у Натальи собирались люди, увлекающиеся искусством и культурой.

Не самый лучший контингент для Алексея.

Но другого не имелось. И требовалось работать с теми людьми, которые были под рукой. Так что, посещая такие встречи, он внимательно слушал. И мотал на ус. Виртуальный. Думая о том, как дополнительно заработать очков репутации. В конце концов, какое влияние тетя оказывает на отца, он знал отлично. И ее хорошее отношение было крайне важно. Этакая подстраховка.

Слушал он, слушал.

А тут взял и решил показать себя.

Выставил табурет с мягким верхом. Взобрался на него под удивленными взглядами гостей Натальи Алексеевны. И начал декламировать стихотворение. С максимальным выражением, на которое он был способен.

– У Лукоморья дуб зеленый. Златая цепь на дубе том. И днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом…

Никто не перебивал.

Никто не возмущался.

Просто слушали.

Внимательно.

А потом, когда царевич замолчал, закончив свое выступление, тетя спросила:

– А дальше? – Причем с таким видом, что Алексей даже как-то растерялся. В какой-то момент ему даже показалось, будто бы Наталья Алексеевна тоже гость из будущего.

– Все.

– Как все?

– Вот так, – развел руками Алексей.

– И где ты сей вирш занятный прочитал?

– Сам выдумал.

– Сам?

И тут завертелось.

Посыпалась масса вопросов, на которые даже и отвечать не требовалось. Присутствующая компания в этом не нуждалась. Во всяком случае, не сейчас. Но главное это не форма стихотворения, а содержание. Гости тети к нему прицепились, словно блохи к псине, и стали «обсасывать».

Внезапно для Алексея выяснилось, что Лукоморье – это старинное название побережья моря. У реки. И таким словом разные места называли. Но, учитывая указание на дуб, локализовали Северным Причерноморьем. Сам же дуб опознали как достаточно известное старинное дерево Запорожской Сечи. То самое, под которым казаки писали знаменитое письмо турецкому султану. Ни того ни другого царевич, разумеется, не знал.

Дальше – больше.

Припомнили всякие байки и сказки о колдунах и о том, будто бы Сечь заговорена. Оттого ни ляхи, ни татары, ни сами османы порушить ее не могут. И не из-за недостатка сил, а от того, что вечно есть причины этого не делать. Каждый раз не понос, так золотуха. Словно черти их от нее отваживают. Хотя всем она давно поперек горла.

Плавно эти географические подробности перешли в политические. Такого вполне себе кухонного формата. Иными словами, к банальному промыванию и перемыванию костей. Отчего царевич совсем растерялся. Вот что-что, а политические дебаты ему тут хотелось спровоцировать меньше всего. Да и вероятность эта никак не просчитывалась. Они ведь увлеченно обсуждали только вещи, связанные с литературой, музыкой, живописью и так далее. И это все оказалось крайне неожиданным. Так что Алексей, тихо спустившись с табурета, забился в угол комнаты и старался не отсвечивать.

Да, ошибки у всех случаются. Тем более что профильного исторического образования или каких-то специфических знаний у него не имелось. И оттого ему всегда казалось, что Пушкин выдумал все от и до. Однако местные считали иначе. Впрочем, Алексей не кручинился и, пользуясь моментом, впитывал эти политические сплетни, прикидываясь ветошью. Когда еще удастся послушать?

Наконец, где-то через час увлекательных дебатов, собравшиеся вспомнили о царевиче. И попросили вновь продекламировать стихотворение. Повторить. Что он с определенной неохотой и сделал, понимая, что в их просьбе явный подвох.

И верно.

Как только он закончил, на него набросились с новой волной расспросов. И в этот раз ответы давать требовалось. Потому что присутствующим было интересно – что конкретно он имел в виду и кто его надоумил.

А вот к этому он готовился и выдал им заранее подготовленную легенду. Дескать, выдумал он это стихотворение по мотивам услышанных сказок. Ну и добавил уже в рамках импровизации, будто о том, что называют Лукоморьем, слыхом не слыхивал, полагая, что это просто луковое море из какого-то старого поверья. Название красивое, вот и использовал.

Все посмеялись забавной логике Алексея. В крайнем случае поулыбались. И в целом от него с этой темой отстали, перейдя к технике самого стихотворения. На Руси так в те годы не писали.

Да, в Западной Европе силлабо-тоническое стихосложение уже практиковали. Местами добрый век. Однако на Руси активно действовала школа совсем иного, тонического стихосложения. А до того старинные былины бытовали в форме силлабического. Вот Алексей и заявил, что попытался их скрестить. Так-то скучно грамматику зубрить. Вот и развлекся…

– Славно, славно, – похлопала Наталья Алексеевна, когда импровизированный допрос племянника завершился. – Новое слово в русской поэзии. Надеюсь, ты не оставишь этого своего увлечения. Только впредь лучше разузнать, о чем ты стихи слагаешь.

Царевич вполне искренне смутился.

Он слышал, что Пушкин был озорник. Но думал, что это проявлялось во всяких выпадах против неприятных ему людей. О каком-то политическом контексте в его, казалось бы, не связанных с этими вещами стихах, парень даже не догадывался. Из XX или XXI века обывателям этого было уже не видно. А тут… да, действительно. Нужно крепко думать с такими вот выходами.

Впрочем, дело сделано. И он перешел к следующему этапу.

– Оно, тетя, больше шалость, – произнес Алексей. – Мне больше по душе механика, арифметика и прочие науки о естестве, сиречь о природе.

– Зря. Мне было бы отрадно, если бы время от времени радовал нас своими шалостями стихотворными.

– Да… да… – раздалось отовсюду.

– Я даже не знаю. Попробую, но ничего не обещаю, – теперь уже наигранно смутившись, ответил Алексей. Слишком наигранно, чтобы все это поняли.

– В науках о природе, как ты сказываешь, такой изящности сложно добыть.

– Без всякого сомнения, но там есть и иные вещи. Не менее увлекательные.

– Увлекательные? – удивилась тетя. – Мне всегда казалась, что вся эта цифирь и прочее крайне скучное дело.

Алексей заверил ее в том, что это не так. И показал простейший фокус со свечкой и змейкой.

Делается он быстро. Берется листок бумаги, из которого вырезается бумажная спиралька. За центральную часть подвешивается куда-то. На спицу или там ниточку. А снизу подносится свеча.

Поднесли – спиралька закрутилась.

Убрали – остановилась.

– Дивно? – спросил Алексей присутствующих.

– Занятно, – согласилась тетя. – А от чего же эта полоска вертится?

– Огонь свечи нагревает воздух. Он начинает подниматься вверх. Получается этакий ветерок. Теплый. Вот он и шевелит.

– И как ты до сего опыта додумался?

– Наблюдая за огнем, – как можно более беззаботно ответил царевич и улыбнулся. – Да и сами вы видели много раз, как тлеющие кусочки улетают из костра. Вот я и стал расспрашивать учителя. Оказалось, мои наблюдения верны. И хотя мы это еще не изучали, он охотно перескочил на этот вопрос. И я, закрепляя урок, выдумал сию поделку. Я мню, что ветер близким образом давит на паруса кораблей, гоняя их вперед. Но то еще надобно проверить…

А дальше царевич стал жаловаться, что изучение механики довольно сложно без небольшой мастерской. Такой, чтобы опыты там ставить всякие. Вот вроде такого. И какого-нибудь ремесленника толкового туда бы. Чтобы не ему самому руки свои сбивать. Царевич все-таки.

Наталья Алексеевна, вполне благодушно расположенная к племяннику, особенно после такого шоу, устроенного им, охотно поддержала эту просьбу. И пообещала и помещение выделить, и денег, и позволить нанять подходящего работника. Причем самому царевичу. Лично.

На чем тот и успокоился.

Он, собственно, и задумывал этот тщательно подготовленный «экспромт» только для того, чтобы расширить свои возможности. Опять же, с банальной целью – получить ресурсы для шагов, позволяющих набрать очки репутации у отца, как прямо, так и косвенно.

Гости Натальи Алексеевны разошлись по домам. И вместе с ними стали расползаться по столице и новые слухи о молодом царевиче. Что явно в отца пошел. И про стихотворение озорное и провокационное. И про фокус его, явно не по годам разумный. А уж то, что он упомянул корабли, вообще вызывало умиление. Но не у всех… Те же Лопухины на будущий день собрались у царицы и весьма неодобрительно об этом всем стали отзываться. И это мягко говоря. Сказывая, что мальчик-то одержим…

Бац…

Евдокия Федоровна, не выдержав, влепила оплеуху этому болтуну.

– Ты чего несешь?! Мой сын одержим?! – рявкнула она вдогонку.

Мужчина от такого обращения дернулся, но его сдержал старший родич, положив руку на плечо, и сказал:

– А что ты хочешь? Духовное учение отверг да еще высмеял прилюдно. А всякими бесовскими занятиями увлекается. Бесенок как есть. Али чертенок.

– Ты говори да не заговаривайся! – прошипела крайне раздраженная Евдокия Федоровна.

– Тебе что, правда глаза застит? Так протри их.

– И то верно, – поддакнул ей еще один родич. – В храме сомлел. Хитер. Язвителен. Ловок. Кто он, как не порождение Лукавого? Язва, а не ребенок.

– Тебе за твои слова нужно язык вырвать, – пуще прежнего завелась Евдокия, которую эти слова задели чрезвычайно.

– Да ты сама подумай…

– Это ты подумай! Куриная твоя башка! – рявкнула она. – Как одержимый в храм ходить может? А сын мой посещает службы исправно. И окромя того случая, когда от излишне строгого поста ему подурнело, стоит службу честно. И знамением себя крестным осеняет. И молитвы возносит. И исповедуется. И причастие принимает.

– А черт его знает этих бесят! Может, приспособился как-то?

– Али матерый. Чай, на царского сына покусился. Абы какой тут не пойдет.

– Верно… верно… – закивали со всех сторон.

– Вот как муженька твоего окрутили черти, так и сына.

– Верно, Нарышкина старая Лукавого под хвост целовала. Оттого и сила тех нечистых великая. Али ты думаешь, муж твой просто так по всяким ведьмам кукуйским шляется?

Царица промолчала.

Лишь, насупившись, как грозовая туча, смотрела исподлобья на родичей.

– Забирать Лешку надобно. Спасать.

– Да отмаливать.

– Да разве отмолишь? Бес-то сильный, матерый.

– Значит, опытного старца какого привлекать, что многоопытен в таких делах.

То, что сына нужно от Натальи Алексеевны забирать, спасая от ее тлетворного влияния, Евдокия Федоровна и сама понимала. А вот все, что касалось чертей да бесов, ее заводило. Ведь даже если и так, то болтать о том не стоит. Тайком делать. А у этих вон язык как помело. Седмицы не пройдет, как вся Москва о том ведать будет. Да чего седмицы – дня…

И она оказалась права…

Царевна Софья, что некогда рвалась в царицы, также не обошла вниманием этот вопрос. Так-то ее держали в монастыре. Однако Адриан особой строгости в том не применял и дозволял ей довольно большие вольности. Покидать пределы монастыря, конечно, не давал, а вот гостей к ней пускал свободно. Само собой, не всех. Ибо старался не складывать все яйца в одну корзину и прекрасно понимал: случись что с Петром – ее вновь на престол поставят. Как царицу или регента – не так важно. Оттого и старался подстелить соломку. Люди-то смертны. Хуже того – смертны внезапно…

– Интересно, – тихо произнесла Софья, выслушав доклад о том опыте со спиралькой и стихотворении.

– Да. Дивный малец, – согласился ее собеседник.

– Слишком резвый. Как бы шею себе не свихнул. На него глянешь – даже отец был спокойнее.

– Да-да. Он крайне неосмотрителен. О нем уже шепотки пошли.

– Какие же?

– В доме Лопухиных сказ шел об одержимости. Они ныне станут пытаться выманить малого обратно домой. Да попытаться отмолить.

– Экая неловкость… – криво усмехнулась Софья. – Одержимость. Им бы помалкивать.

– Язык – враг их. Сами не ведают, чего болтают.

– Так и мы поможем этим лопухам. Да уж. Не зря их род так прозвали. Не зря. Хм. Эти слухи нам на руку.

– О том, что он одержим?

– Да. Только их дополнить надо. Просто одержим – это пустое. Многие бесноватых не боятся, а жалеют. Вот и пусть наши люди шепчут по кабакам, будто царева сыночка бес матерый захватил и растит из него злокозненного чернокнижника.

– А ежели Петр прознает?

– А ты делай так, чтобы не прознал. Чай, не вчера родился, и умишка поболее, чем у этого птенца Нарышкиных.

Глава 6

1696 год, май, 28. Москва

Алексей вновь играл в шахматы. В этот раз послеобеденные.

Он вообще часто это делал, так как свободного времени хватало, а с развлечениями в эти времена были туго. Во всяком случае, для его возраста.

Можно было, конечно, читать книги, благо что Наталья Алексеевна его в этом вообще никак не ограничивала. И через нее он получил полный доступ к царской библиотеке. И он их читал. Но слишком увлекаться этим не спешил, предпочитая по возможности любые форматы живого общения с местными автохтонными обитателями, так сказать, чтобы как можно скорее адаптироваться. Тем более что здесь, у тети, к нему регулярно стали приходить гости. Точнее, не прямо к нему. Гость шел к сестре царя, но с ребенком, а Алексей нередко присоединялся к всяким гостевым посиделкам…

Царевич эти невеликие хитрости не только не игнорировал, но и активно поддерживал, потому как получал таким образом не только дополнительное общение с людьми более близкого, нежели слуги, статуса, но и вытягивал из детей информацию словно пылесосом. Это не составляло какой-либо особой сложности. Люди вообще любят поговорить о себе. Чем Алексей и пользовался. И, внимательно слушая, задавал вопрос за вопросом, узнавая иной раз довольно неприятные и даже грязные подробности из жизни родителя этого карапуза или его родственников.

Причем, что примечательно, без всякого насилия или давления.

Дети гостей были рады и охотно шли на контакт.

Ведь царевич внимание уделил, а родители их всячески настраивали на то, что это шанс, что надежда на попадание их ребенка в друзья-приятели к сыну Государя. Что в будущем могло сильно повлиять на его карьеру.

Разрушать эти дивные воздушные замки Алексей не спешил.

Зачем?

В конце концов, он ничего никому не обещал. Да от него этих обещаний и не просили. А поболтать? Почему бы не поболтать? Сидеть в углу и чураться лишних контактов было чревато далеко идущими проблемами, которые не выглядели чем-то привлекательным. Общаться же вежливо и на понятном для визави языке он научился давно в силу особенностей многолетней профессиональной деятельности.

Гости умилялись.

Тетушка выказывала удовольствие.

А он собирал информацию.

И все довольны.

В том числе и потому, что мало кто мог предположить, сколько их чадо может всего разболтать…

Скрипнула дверь.

Все замолчали.

– Алексей Петрович, – пискнула служанка, – тебя тетушка зовет.

– Случилось что?

– Гости. Тебя просют.

– И кого там нелегкая принесла? – поинтересовался Алексей, выходя в дверь.

– Не ведаю.

Но царевич не остановился на этом. И начал, пока шел, ей по ушам ездить. Странное ведь дело. Обычно знают, а тут молчат. Пока на полпути не выудил из нее, что тетушка говорить не велела.

Эта новость его напрягла.

В первый день тут, в этом теле, когда он выспался, у него появилась возможность выбрать стратегию поведения.

Нахамил маме с ходу.

Бывает.

Аффективное состояние. Ему вообще в тот момент было крайне сложно воспринимать все происходящее адекватно.

Но дальше-то как быть?

По некоторому размышлению он понял, что в принципе не сможет имитировать поведение ребенка. Для этого было нужно иметь довольно серьезные проблемы с головой. Тем более что имитировать требовалось не только малолетнего, но и до крайности избалованного человека категории золотой молодежи. Истерики, гнилые шуточки и оскорбления, публичные унижения и избивание слуг с последующими обвинениями в их адрес. Ну и так далее. Старый Алексей практиковал даже избивание учителя и духовника, что вообще в представление обновленной личности не лезло ни в какие ворота. Так что, покопавшись в воспоминаниях царевича, он прекрасно понял – не потянет. Изображать что-то настолько гнилое, незрелое и невменяемое ему просто театрального таланта не хватит.

Из чего проистекала главная проблема: как бы он ни старался, все одно заметят, что он иной. Что он сильно поменялся. И что пытается это скрыть, вызвав этим только дополнительные подозрения в чем-то совсем скверном. Причем произойдет это довольно быстро. А значит, тихо пересидеть и адаптироваться он не мог в принципе. Ему бы не дали.

Именно поэтому Алексей выбрал стратегию «выхода в софиты».

– Странный? Да, странный. И че?

Это влекло за собой проблемы, подставляя его под обязательный удар. Но так и затаившись удара не избежать. Только в этом случае, находясь в фокусе общественного внимания, злоумышленникам становилось сложнее быстро и просто «порешать этот вопрос». Он всегда на виду. Как фактически, так и фигурально. Он нем же вся Москва говорит, обсуждая его очередные выходки. И если он внезапно пропадет или с ним что-то случится, вопросов будет – замучаешься отвечать. И это как минимум.

Но это все требовало усилий. И немалых. Ведь игра в «светского львенка» вынуждала его старательно и непрерывно зарабатывать баллы репутации. В глазах нужных людей в первую очередь, но и с общественным мнением работать – чудя, так сказать, напоказ. Причем чудя грамотно.

Для него это была нетипичная стратегия. И он сам, и люди его профессии предпочитали находится в тени. Однако в текущей ситуации у него не оставалось выбора. Именно поэтому он так старательно собирал информацию и работал со слугами. Именно поэтому и напрягся сейчас, идя к какому-то неведомому гостю. Настолько напрягся, что даже хотел развернуться и вернуться в свои покои, сославшись на понос миокарда с вот таким рубцом или что-то аналогичное. Слишком уж это было похоже на предательство со стороны тети.

Параноидально?

Может быть. Но так быстро заканчивать эту партию ему совсем не хотелось…

Впрочем, царевич дошел до места назначения. Шел он медленно, потому что не хотел, но пришел быстро, потому что было недалеко. Слишком быстро…

Слуга открыл перед Алексеем дверь.

Он вошел в помещение предельно напряженный и готовый в любой момент действовать. Как угодно. Хоть в окошко прыгать, уходя от прямой угрозы. Однако обнаружил внутри только тетю, беседующую с мамой. Приватно. Потому что здесь больше никого и не имелось. Причем вид у них не был враждебный или конфликтный. Да, на подружек они не походили, но и не шипели друг на друга.

– Мама? – удивленно спросил он, как-то даже растерявшись.

– Сынок! Рада тебя видеть.

– Я тоже, – без всякой радости в голосе ответил парень.

– Я соскучилась.

Алексей промолчал. Вступать в эту игру он не собирался.

Тетя, выждав паузу, произнесла:

– Присаживайся. Мама хочет с тобой поговорить.

– О чем же? И зачем такая таинственность? Я уже подумал, что меня собираются посвящать в рыцари кислых щей.

– Почему сразу кислых щей? – улыбнувшись шутке племянника, спросила тетя. – Может быть, сбитня? Он ведь тебе нравится больше.

– Я хочу, чтобы ты вернулся домой, – встряла Евдокия Федоровна.

– Благое желание, но нет. – ответил Алексей. И, обращаясь к своей тете, хотел продолжить развивать глупую шутку, однако мама скороговоркой выпалила:

– Я пообещала твоей тете, что у тебя будет все потребное для учебы. И учителя, и книги, и мастерская.

– Мам, зачем ты меня обманываешь? Или ты думаешь, что я не знаю о вашем желании устроить изгнание демонов из меня? Отчитка или экзорцизм. Так это, кажется, правильно называется? Ты удивлена? Отчего же? О том, что вы обсуждали на семейном совете, уже даже золотари в Москве знают. У Лопухиных ведь язык без костей. Ну или, скорее, без мозгов, потому что они треплют им где попало. Иной раз даже думается, что улицу им мести много лучше, чем метлой.

Евдокия Федоровна замерла с открытым ртом. На полуслове. Слова сына застали ее врасплох.

– Что случилось? Я все испортил? – нарушив неловкую паузу, язвительно спросил Алексей.

– Ты все не так понял…

– Что именно я не так понял? Я изменился. Это факт. Вас это пугает. Это тоже факт. И вы думаете, что я одержим. А потому полагаете, что меня нужно спасать. Что я понял не так?

– Это для твоего же блага.

– Ах вот уже как? Сначала недоговариваешь. Потом отрицаешь. Теперь оправдываешься. На что ты рассчитываешь, мам? Нет. Я тебе не верю.

– Родной матери?

– При чем тут это? Ты ведь меня уже обманывала. Что помешает тебе это сделать вновь?

– Сынок… Я же твоя мать. Я же не желаю тебе дурного.

– Не желаешь? Допустим. Докажи.

– Как?

– Вот ты говоришь, что сделаешь все для моей учебы. А раньше нос воротила от немецкой учености, называя ее еретической. Докажи, что теперь нос не воротишь. Надень вместе с тетей Натальей немецкое платье, и давайте отправимся втроем на Кукуй. Погуляем там. Пообщаемся с людьми. Посмотрим, как они там живут, чем дышат.

– Но это же безумие! – воскликнула царица.

– А не безумие отдавать родного сына палачам по надуманным причинам?

– Каким палачам? – опешила царица.

– По словам этих болванов, бес ведь во мне сидит матерый. И скорее всего, молитвами его не вытравить. Так что нужно будет принимать более серьезные меры. Сажать меня на хлеб и воду. Применять пытки для ослабления беса. Дыбу, порку и прочее.

Алексей врал, вплетая вымысел в правду, целенаправленно атакуя своих «потерявших берега» родичей и вынуждая их переходить от нападения к оправданиям.

Опровергнуть эту ложь у тети не было желания, а у мамы – возможности. Евдокия Федоровна просто воскликнула:

– Я ничего такого не слышала!

– Все может быть. Однако об этих намерениях даже на торговых рядах вовсю шепчутся. Может, они подобное обсуждали уже без тебя.

– Я клянусь! Чем хочешь клянусь, что я не знала!

– Если проводить обряд экзорцизма, то, я думаю, это стоит делать тут, под надзором людей, которые не допустят безумств со стороны этих шутов. И да, если что, – отпив из бокала, сказал Алексей, – это святая вода. Можешь уточнить у духовника.

Мама ничего не ответила, залипнув взглядом на бокале.

Царевич же вполне вежливо попрощался с женщинами и вышел.

– Алексей пока останется у меня, – достаточно холодно произнесла Наталья Алексеевна, когда дверь закрылась.

– Разумеется! – воскликнула Евдокия Федоровна. – Вот уроды! Это же надо такое удумать?! И ведь все отрицать станут!

– Ты правда не знала?

– Вот тебе крест! – широко перекрестилась царица и поцеловала нательный крест. – Пусть я вечно гореть в аду буду, если соврала. Или ты думаешь, что я бы пошла на такое? Это же мой сын!

– Но они-то пошли.

– Их подначивают. Это всегда было заметно. Но кто – не ведаю. Они меня за дуру держат и только давят, только требуют. А теперь еще и это. Как им это в голову-то пришло?

– Я напишу брату. Он найдет на них управу.

– А заодно и на меня, – буркнула Евдокия. – Ты ведь будешь довольна?

Наталья и Евдокия уставились друг на друга. Глаза в глаза. И сидели так несколько минут. Ни одна не отвернула и не опустила взгляда. Наконец сестра царя произнесла:

– Алексей предложил дельную вещь.

– Какую именно?

– На самом деле две. И про выход на Кукуй, и про экзорцизм.

– Кукуй… немецкая слобода… глаза бы мои ее не видели и уши бы не слышали. Зачем мне туда идти? Да еще и вырядившись во все это?

– Сходить туда в твоих интересах.

– Если сын будет жить у тебя, то зачем мне это?

– А ты подумай, – едко улыбнулась Наталья, не развивая тему. – Что же касается отчитки или, как Леша сказал, экзорцизма, то его, думаю, нужно проводить открыто и при большом стечении народа. Чтобы устранить пустую болтовню.

– Пустую ли? Ты же видишь, какой он.

– Просто повзрослел раньше времени.

– Вот именно.

– А что в том дурного? Я за ним приглядываю. Он усердно учится, возится в мастерской, играет в шахматы и общается со слугами. Последнее меня поначалу смущало, но я быстро сообразила, зачем он это делает. И я скажу я тебе – дельная вещь. Завоевав их расположение, Леша теперь знает все сплетни Москвы. Я сама иной раз у него спрашиваю новости. Или ты думаешь, как он прознал о болтовне твоих родственников?

– Вот как… ты находишь, что это нормальное поведение для его возраста?

– А ты находишь свое поведение нормальным для твоих лет? – встречно спросила Наталья Алексеевна. – Или ты думаешь, что муж от тебя бегает просто так?

– Что ты имеешь в виду? – подалась вперед и, чуть не зашипев, спросила царица.

– А ты подумай. Сама. Мои слова ты все равно не услышишь.

– Да при чем тут я? Алексей…

– А что Алексей? – перебила ее сестра царя. – Он странный. Да. И что такого? Я в этой странности не вижу ничего дурного. И это, – кивнула она на бокал с недопитой водой, – моя идея. Духовник ее поддержал. Я ничего дурного в племяннике не вижу. Да, изменился. Да, я не могу себе даже представить, что там произошло в церкви. Но мне это и не важно. Обновленный он мне нравится больше, чем тот – старый…

* * *

Тем временем глава Преображенского приказа розыскных дел Федор Юрьевич Ромодановский перекладывал бумажки и слушал доклад. Очередной. Как раз касаемо царевича.

То, что бабы там не поделили ребенка, его мало волновало. Не его дело. Да и Евдокия не жаловалась. То, что малец стал учиться хорошо, – тоже. Скорее даже обрадовался, так как Петр ему на бестолковость сына постоянно жаловался. А вот слухи…

– Что-что? – переспросил он докладчика.

– Говорю, что сказывали, будто бы чернокнижник молодой растет.

– И кто же этот бессмертный и бесстрашный болтун? Пьянь какая, поди?

– Так и есть. В пяти кабаках таких выловили. Горькие пропойцы.

– И выдумали они это не сами?

– Все как обычно. У всех одна и та же история. Намедни пропились до крайности. Крест пропили. А тут незнакомец щедрый. Угостил. Да по секрету разболтал им тайну великую. Ну они там и горлопанили потом. Им охочие до острых сплетен потом уже сами подливали.

– Интересно получается… – тихо произнес Ромодановский. – Пока Лешенька был бестолочью и творил всякие непотребства, так всех это устраивало. Сидели тихо. А как за ум взялся – так одержимый стал и даже теперь чернокнижник.

– Про Государя также всякие гадости болтают.

– Думаешь, те же?

– А новым откуда взяться? Да и мнится мне – знают они нас. Оттого и взять не удается.

– Или очень осторожны. В каждый кабак-то своего человека не посадишь. Да и многое он услышит из тихих разговоров?

– Так и есть. Все эти пропойцы сказывали, будто бы им шепотом о чернокнижнике говорили.

– Может, нам своих пропойц завести?

– Так трое уже. Но проку с этого нет. К ним никто не подходит, словно ведает – кто они…

Глава 7

1696 год, июнь, 10. Окрестности Азова

Петр Алексеевич стоял у борта полугалеры «Принципіумъ» и наблюдал за тем, как на суше разворачивается масштабное действие. Татары пытались атаковать лагерь русских войск, осаждавших Азов.

Не взять.

Нет.

Решительный натиск они не только не вели, но и не практиковали в силу специфической тактики ведения боевых действий. И если войско шло на марше – может быть. Да и то под вопросом. Даже полевые укрепления были для них проблемой с которой они предпочитали не связываться.

Строго говоря, все, что татары могли в текущей ситуации сделать, – это беспокоить войско, пытаться нарушить его снабжение и не давать предпринять штурм, нависая над тылом. Требовалось их отбросить, чем поместная конница и занялась, выйдя из лагеря…

Петр не знал, какими были помещики в прошлом. И особенно не стремился знать. Ему это было ни к чему. Он жил настоящим. А в настоящем дворянское ополчение представляло собой, по сути, легких драгун. У всех мушкеты с кремневым замком и сабелька, которой, впрочем, они пользоваться толком не умели и носили в основном для статуса. У кое-кого имелись пистолеты. Но так или иначе – их основным оружием был «карамультук», с которого они умели даже с седла стрелять и там же перезаряжаться, по случаю спешиваясь и давая более организованный огневой отпор. Не только умели и ценили такое, но и предпочитали огненный бой всем остальным.

Из-за этого, к слову, идеи с русскими драгунами во времена Михаила Федоровича и Алексея Михайловича так и не пошли. Зачем? Если с начала XVII века в этой роли вполне выступало поместное ополчение, почти полностью отказавшееся к середине века от лука со стрелами.

Доспехов никто, кроме отдельных состоятельных личностей, не носил. Вроде сотников или того выше. Да и те их надевали больше для статуса.

Татары тоже были преимущественно в тряпье, хотя и другом, но вместо огнестрельного оружия предпочитали саадак – лук со стрелами, что сразу бросалось в глаза. В сочетании с сильным влиянием польской и мадьярской культуры на платье поместных дворян это давало хорошо узнаваемый силуэт воина. И как следствие, позволяло весьма точно с большой дистанции понимать, кто где.

Это в XVI веке русская поместная конница была едва ли отличима от татарской, как обликом своим, так и тактикой. А вот потом, на рубеже XVI–XVII веков, она снова свернула «на запад», и пути-дорожки военных традиций потихоньку разошлись. Впрочем, Петр этого не знал и с борта полугалеры наблюдал за достаточно масштабным, но весьма деликатным сражением без всяких задних мыслей и исторических рефлексий.

Ни татары, ни поместные не рвались сходиться в свалку.

Так, наезжали. Постреливали. Отходили.

Этакие танцы конных групп.

Только у поместных они выходили более продуктивными. Все-таки аргументация мушкетом более весома, чем стрелой. Как там пелось в песне? Против самых лучших стрел все решает огнестрел? Вот так и происходило, из-за чего татарское войско сначала откатилось назад, а потом и совсем отошло.

Впрочем, было видно – они не сильно-то и старались. Скорее изображали попытку растревожить лагерь и вынудить его отойти, чем на самом деле к этому стремились. И это не удивительно. Османы их использовали явно не по их профилю. Сильной стороной татарской конницы было умение ограбить и разорить территорию максимально быстро и предельно основательно, уклоняясь от серьезных стычек с неприятелем. А тут полевой бой… это, мягко говоря, не их сильная сторона. И оттого в нем выглядели они очень бледно…

Так что покрутились.

Пошумели.

Да разошлись.

Даже потерь особых не сложилось. Ни у тех, ни у других.

– Славно, – заметил стоящий рядом Александр Меншиков, пыхнув трубкой.

– Какое, к черту, «славно»? – с раздражением спросил Петр, трубка которого прогорела.

– Отогнали супостатов.

– Так они еще придут. Им что? Верста туда, верста сюда. Побить бы их. Крепко побить.

– Так они не согласные будут. Не явятся. А все подходы к ним турок стережет.

– Вот то-то и оно…

– Ба! Гляди-ка! – указал Меншиков на спускающейся по Дону кораблик.

Не дергаясь, царь спокойно прочистил трубку и заново ее забил, наблюдая за тем, как кораблик спускается по воде к ним. Хотя Меншиков предлагал развернуться и идти ему навстречу. Вдруг новости важные.

Новости были.

Они не могли не быть.

И письма имелись.

Петр поглядел на ворох тех бумажек, что ему прислали, и вытащил письмо сестры. Прочитал его.

Походил немного.

Вернулся.

Снова прочитал.

– Случилось что? – поинтересовался Меншиков.

– Может, Апраксин и прав был… – задумчиво произнес царь.

– В чем?

– Сына надо было сюда тащить. Вон – чудит.

– Опять духовника палкой побил?

– Учиться начал и успехи большие делает. С Дунькой разругался, назвав ее курицей безмозглой. У Наташки сейчас живет.

– Что, прости? – вытаращился на него Александр Данилович.

– Я же говорю – чудит. Но что учиться добро начал, то славно. За такое многое можно спустить.

– А Дунька тебе пишет? Что сказывает?

Петр хмыкнул.

Взял письмо жены. Быстро пробежал глазами. Скривился. И, отбросив его, ответил:

– А ничего не сказывает. Сопли какие-то сахарные. Читать противно.

– Может, за Лешкой послать?

– Он до конца кампании вряд ли успеет сюда. Поздно. Прозевали. Ну да и ладно.

– А как он к Наталье попал? Дунька отпустила?

– В письме одна туманность, но, чую, послушать будет что, когда вернемся, – усмехнулся Петр и пыхнул заново набитой и прикуренной трубкой…

* * *

Тем временем в Москве продолжалась набирающая обороты драма вокруг царевича, в которую все сильнее и сильнее влезал Преображенский приказ.

– Оставь нас, – скомандовал Федор Юрьевич, обращаясь к сестре царя, когда в комнату вошел Алексей.

– Но я не в праве…

– Оставь, – вместо Ромодановского повторил приказ парень.

– Ты еще мал. И я несу за тебя ответственность.

– Человек, что верен моему отцу, не станет мне вредить.

У Федора Юрьевича от этих слов прямо брови взлетели, выражая удивление наглостью. Сестра же царя фыркнула, но вышла. В конце концов, глава Преображенского приказа действительно не станет творить что-то дурное с Алексеем. Хотя оставлять их наедине не хотелось совершенно.

– И, тетя, прошу, последи, чтобы нас не подслушивали. Вряд ли Федор Юрьевич прибыл ко мне с простым разговором, которым дозволительно уши погреть кому ни попадя.

Та молча кивнула и вышла, плотно прикрыв дверь.

Наступила пауза.

И Ромодановский, и Алексей внимательно смотрели друг на друга. В упор. Глаза в глаза. Причем царевич практически не моргал. И разумеется, не испытывал какого-то ощутимого дискомфорта. Более того, даже старался смотреть словно бы за спину главы Преображенского приказа, провоцируя дискомфорт уже у него. Впрочем, спохватившись и поняв, что увлекается, царевич максимально по-доброму улыбнулся и сказал:

– Я забыл поздороваться. Это было невежливо.

– Кто ты? – холодно и раздраженно спросил Ромодановский.

– Смешно. Хорошая шутка.

– Я не шучу. Я знал Алексея. И ты не он.

– Имеешь в виду, что меня подменили? Занятно. А помнишь пару лет назад ты обнаружил дохлую мышь у себя в кармане? – Обновленный царевич имел всю полноту памяти своего предшественника, поэтому помнил все его многочисленные проказы. – Ту, с раздавленной головой без правого глаза и со сломанным хвостом. Думаю, помнишь. Вряд ли тебе их часто подкидывают.

– Допустим, – прищурился Ромодановский.

– Значит, вариант с подменой отметаем? Ты ведь видел меня, когда я шалил.

Федор Юрьевич промолчал.

– Впрочем, вариант с подменой не объясняет то, отчего ребенок рассуждает как взрослый. Ведь так?

– Так.

– Твои предположения? Молчишь? Ну давай начнем с того, о чем Милославские слух распускают. С одержимости.

– Откуда ты знаешь, что это Милославские?

– А кому это выгодно? Нарышкиным? Даже не смешно. Лопухиным? Мама в опале у отца. Поговаривают, что он отправит ее в монастырь. Отчего пустых надежд не питают относительно моего будущего. И охотно цепляются за обещания…

– Откуда ты это все знаешь? – перебил его Ромодановский, продолжая давить взглядом, но не добиваясь при этом привычного результата.

– Я люблю слушать, что говорят простые люди. Да ты и сам знаешь, как это делается.

– И что же они говорят?

– Что Лопухины разочаровались в своих надеждах. Чем Милославские и пользуются. Ты удивлен? Зря. Лопухины лопухи, но не дураки. И вариант с регентством Софьи надо мной их вполне устраивает, если им дадут хорошие места для кормления, но для этого я должен быть послушным и необразованным. И по возможности очень религиозным, чтобы не мешал. Как Федор Иоаннович[9]. Или ты думаешь, отчего они маме голову морочили всем этим вздором? Пост меня заставили соблюдать раньше обычая[10]. Духовными книгами обложили. Думаешь, просто так?

– И ты скажешь, что не одержим?

– Одержимым является тот человек, в котором поселяется какая-то нечистая сила, отчего войти в церковь и тем более принять причастие он не может обычным образом. Как минимум выкручиваться станет. Так?

– Так…

– А ты сам видел, как я принимал причастие. И дальнейшие разговоры про одержимость возможны, только если допустить, что наша православная церковь утратила благословение небес. Иными словами, нечисть в ней чувствует себя спокойно. Но сие есть ересь. Верно?

– Верно. Но не исключает продажи души дьяволу.

– Отлично. Я знал, что ты спросишь, поэтому поузнавал о том, что это такое. Для начала – сама сделка. Для ее совершения нужно провести ритуал и переговоры с демоном. Как я мог это сделать, если нахожусь все время на виду? Я только нужду справляю, уединившись. Но вызывать демона в таких условиях… Думаешь, дьявол или хотя бы черт явится ко мне на горшок? Он, чай, не нянька для вытирания жопки. Да и глупо это. Нечисть там или нет, а уважение какое-то к гостям иметь нужно.

– Резонно, – усмехнулся Ромодановский, видимо что-то себе вообразив.

– Далее. Я изменился в храме. Если допустить, что имела место сделка с демоном, то он никак не мог изменить меня в храме. А если это допустить, то мы вновь возвращаемся к вопросу святости церкви. Ведь так?

– Ты мог притворяться.

– Ты сам меня поддержал тогда под руку. Я притворялся? И если бы такова была реакция продавшего душу, то я бы каждое посещение церкви падал в обморок.

Ромодановский промолчал.

– Ну и четвертое – метка. На мне должна быть метка. По поверью она есть на каждом человеке, что заключил сделку с демоном. Осматривать будешь? Мне раздеться?

– Ладно. Звучит все это резонно. Но не дает объяснения произошедшему. Ты изменился. Сильно. И я хочу знать – что с тобой там произошло.

– Я и сам этого не знаю.

– Хорошо. Как это все выглядело?

– Мне показалось, что внезапно все залил яркий свет. И я сам словно куда-то полетел. А потом очнулся, ощутив себя обмякшим у вас на руках. Уже обновленный.

– Яркий свет, говоришь…

– Да. Но, боюсь, это выяснять – все пустое. Вряд ли нам тут даже священники многоопытные помогут. Давай с другой стороны на этот вопрос посмотрим.

– Это с какой же?

– Я сделал что-то, что шло во вред моему отцу или державе? Может быть, церковь как-то обижаю? В моих поступках есть хоть что-то, что можно было бы мне предъявить как дурное?

– Ты назвал мать безмозглой курицей.

– Разве что. Но у меня безумно болела голова, и я не мог слушать ее кудахтанье. Мне казалось, что еще немного, и я умру прямо там.

– Кроме того, ты потребовал показать тебе прелюбодеяние, – улыбнувшись, сказал Ромодановский.

– И дать возможность его пощупать, – добавил Алексей невозмутимо. – Но разве это что-то дурное? Сие есть процесс познания.

– Ты ведь знал, что это такое.

– Только понаслышке. А в таких делах с грехом нужно знакомиться на ощупь. Да и остановить эту пустую перепалку баб нужно было как-то. Смущение для того отменный выбор.

Федор Юрьевич покивал, улыбаясь. Его эта выходка тогда изрядно позабавила. Да ее, пожалуй, вся Москва смаковала. После чего немного подумал, опять же глядя царевичу прямо в глаза, и спросил:

– Ты сам-то что, думаешь, с тобой произошло? Может, мысли есть?

– Я думаю, что я просто повзрослел, – пожав плечами, ответил царевич. – Умом, но не телом.

– И все?

– Как будто меня это самого радует? – раздраженно фыркнул Алексей. – Это ведь, выходит, наказание за мои старые проказы. Меня взяли и детства лишили. Ты понимаешь? Раз – и все. Обидно…

Дальнейший разговор довольно быстро сошел на нет. Все, что желал, Федор Юрьевич выяснил. Точнее, понял, что ничего тут не ясно и дело темное. И тут с нахрапа ничего не порешать.

– Дивный мальчик, – сказал он Наталье Алексеевне, когда она вышла его провожать.

– Ты МНЕ это говоришь? – вполне искренне удивилась сестра царя. – Он у меня уже несколько месяцев живет.

– Лешка сильно изменился…

– Ну слава богу! Я-то давно уверилась в том, что он – это он. И просто наслаждаюсь моментом. Он стал интересен.

– Что же с ним произошло?

– А не все ли равно? Это Алексей, сын моего брата? Да. Он стал лучше, чем раньше? Да. Так чего же тебе еще надо?

– Ты баба и не понимаешь… – покачал головой Ромодановский. – Тут разобраться надо.

– А если это не нашего ума дело? – скосила она глаза вверх и перекрестилась. – Не думаешь навлечь на себя гнев небес? Там тебе твою разбиралку могут и открутить.

– А если это не их дела?

– А есть признаки?

– Нет.

– Ну вот и не морочь голову. Леша как-то сказал очень забавную пословицу. Никогда не спорь с дураком, потому что опустишься на его уровень и там он тебя задавит опытом.

– Так и сказал? – смешливо фыркнул Ромодановский.

– Да. Уже и не припомню к чему. Это я зачем тебе говорю. Мнится мне, что ты слишком увлекся слухами, которые про него воры всякие распускают.

– Воры, значит? Про Милославских не думаешь?

– Я полагаю, Леша слишком резок в суждениях. Однако да, про них первые мысли. Впрочем, так или иначе, все эти дурные слухи нужно гасить. Кроме вреда, они ничего не несут. А разбираться станем по ходу дела. Он мал. На виду. Ежели какие пакости станет делать – сразу заметим.

– Ой ли? – усмехнулся Федор Юрьевич.

– По нему видно – ум вроде как повзрослел, но жизни не знает. И многого не замечает. Так что я верю в его слова. Очень похоже на то.

– Так ты подслушивала?

– Разумеется, – максимально обаятельно улыбнулась Наталья Алексеевна. – Прости, но я несу личную ответственность за племянника и оставить вас совсем наедине не могла. Брат мне потом не простил бы, если бы что-то случилось.

– Ты мне не доверяешь?

– Ты был очень недобро настроен.

– Не выспался…

Глава 8

1696 год, июнь, 16. Москва

Алексей сидел в мастерской и степенно беседовал с мастером – кузнецом, которого он выбрал себе в помощники для проведения учебных опытов. Отказать тот не мог, да и не пытался, ибо и плата достойная, и статус интересный, и, вероятно, будущее неплохое. Все-таки войти в достаточно близкое окружение наследника престола дорогого стоит. Оттого он очень серьезно относился ко своим обязанностям. Да и малец оказался на редкость толковый – с ним было приятно работать. Если, конечно, привыкнуть к его странностям…

Распахнулась дверь.

Послышались шаги.

Царевич обернулся и ахнул.

Перед ним стояли тетя и мама, наряженные в немецкие платья.

– Ого! – воскликнул парень. Вот чего-чего, а подобного поворота он не ожидал.

– Ты удивлен? – мягко улыбнувшись, спросила мама.

– Я думал, что ты не решишься. Неужели ты так хочешь, чтобы я вернулся домой?

– Я хочу, чтобы ты меня простил.

– На что только люди не пойдут, чтобы попытаться провести обряд изгнания нечистой силы, – покачал головой Алексей, со скептической усмешкой на губах.

– Федор Юрьевич пообещал тем, кто это сделает, сих прогнать через духовное очищение, подвесив предварительно на дыбе. Для просветления ума. Потому как сие есть измена царю и поругание церкви. Патриарх же к тому добавил, что предаст таких ослушников еще и анафеме.

– Неожиданно…

– Так что теперь можешь этого не опасаться.

– Да я как бы сам предлагал провести этот обряд, чтобы из горячих голов ушли дурные мысли. Чего мне его опасаться? Разве что эти самые головы решат увлечься и искалечат меня или даже убьют. Но вроде родичи. Совсем безумствовать не должны.

– Как ты видишь – он охладил горячие головы.

– Да уж… Он умеет. А я гадал, откуда по кабакам такие слухи пошли… – покачал головой Алексей. – Тогда я не понимаю, зачем это тебе.

– Ты не веришь в мое желание примириться?

– Мы с тобой не ругались, мам. Но как ты понимаешь, я хочу пожить тут, пока отец не вернется.

– Я ничуть не против, – грустно произнесла царица. – Я сама им теперь не доверяю. А это… – Указала она на немецкое платье, в которое была облачена. – Ты разве отказываешься от прогулки?

– Почему же? Нет. В любом случае нам обоим она пойдет на пользу, – произнес царевич и задумался.

В принципе, поступок матери был понятен.

Смена тактики.

Видимо, Ромодановский действительно от души припугнул Лопухиных. Настолько, что они санкционировали подобную выходку. Потому как иначе появление царицы в таком виде и не назвать. Только выходка это была явна направлена не на него, а на отца. Чтобы хоть как-то смазать последствия.

Евдокия Федоровна не была сильно умной женщиной. Отнюдь. Хоть и не дурой. Просто очень энергичной и достаточно упрямой. Оказавшись царицей эта в принципе красивая особа стала слишком сильно выкручивать мужа в бараний рог, пытаясь загнать его под каблук. И у нее бы это, может быть, даже и получилось, если бы не влияние родственников и воспитание, из-за которых она постоянно пыталась отвратить мужа от его увлечений и страстей.

Ну и как следствие, тот побежал искать утешения у других дам. А семья, в которой жена не благодарила за все, что он для нее делал, не восхищалась, не гордилась и не ценила супруга, стала стремительно рассыпаться. Тем более что желающих подставить, так сказать, сестринское плечо и принять на себя груз этих нехитрых задач хватало. Пусть даже и не в полном объеме.

И вот новый поворот.

Алексею даже стало интересно, что из этого всего получится. Ведь переодеть не значит переделать. Хотя тот факт, что был сделан такой шаг, по своей сути политический, говорил о многом.

Евдокия Федоровна же восприняла эту задумчивость сына по-своему. Он смотрел на нее удивительно взрослым и серьезным взглядом, отчего ей стало неловко. Продолжить так невпопад законченный разговор она не могла. Слова в голову не приходили. Молчать не позволяла натура. Так что, оглядевшись, она зацепилась взглядом за какую-то странную железку, стоящую в стороне.

– А что это? – поинтересовалась мама.

– Мой подарок отцу. Небольшая походная печь для палатки, – небрежно ответил царевич.

– Печь для палатки? – подключилась Наталья Алексеевна, наблюдавшая до того за беседой матери и сына с любопытством энтомолога.

– Да, тетя. Помнишь тот опыт со змейкой и свечой?

– Конечно.

– Эта печь стала, по сути, его развитием. Мы ее вместе с учителями придумали.

– А почему она такая странная. Вот эти штуки зачем у нее по бокам?

– Воздух, нагреваясь, поднимается вверх. Так?

– Это я помню.

– Нагревшись, он уходит вверх из этих труб. А холодный, с пола, втягивается. И чем сильнее нагрета печь, тем сильнее это движение воздуха. И тем быстрее прогревается воздух в помещении. Например, палатки. Сама по себе печь железная. С достаточно тонкими стенками, поэтому нагревается быстро. Это приводит к тому, что можно очень скоро ее растопить и прогреть палатку. Что должно быть особенно ценно после дождя или иной промозглости. Заодно и одежду просушить можно, если развесить ее рядом с печью.

– А вот эта труба зачем? – спросила уже Евдокия Федоровна, включаясь.

– А дым как отводить? В палатке его оставлять никак нельзя. Вот с помощью трубы и отводить. Выставить ее верхний конец в прорез палатки и топить. Получится, что внутри тепло и сухо, а весь дым наружу уходит.

Обе женщины с интересом уставились на эту поделку. По сути, небольшой булерьян, изготовленный методом клепки из гнутых «железных досок», то есть относительно небольших пластин железа, полученных кузнечной поковкой. Такие много где применялись. Например, закупались массово производителями соли, для сборки здоровенных сковород…

Общая компоновка печи и принцип ее работы выглядели для мамы и тети совершенно непонятной вещью, поэтому они выслушали, покивали, однако по глазам было видно – ничего не поняли…

– Ладно. Сейчас покажу, – тяжело вздохнув, произнес Алексей и кивнул мастеру.

Лишних объяснений тому не требовалось.

Он сноровисто заправил печь лежащими тут же дровами, растопил ее и отошел в сторонку.

Печь явно топилась. Но дыма не было.

И Наталья Алексеевна, и Евдокия Федоровна подошли ближе и стали, внимательно все рассматривая, вокруг печи ходить.

– Вы руки к этим трубам поднесите, – заметил царевич.

Те послушались.

– Тепло идет.

– И дыма нет.

– А это только для палатки?

– Можно использовать где угодно. Но конкретно это переносная печь особливо для походов. Можно и на корабле поставить, чтобы греться, и еще где.

– А палаты?

– Там, думаю, лучше каменные печи такие ставить. Эта ведь, если прекратить топить, быстро остывает. Сие есть плата за быстроту нагрева. В палатах такой нужды нет. И если печи такие ставить из камня, то они дольше тепло станут держать. А значит, и дров меньше потребуют, да и подкидывать их станет нужно реже. Но это только домыслы. Тут хорошенько все обдумать надо. Эту печь-то мы с учителями удумали.

– Так ты подумай, дело стоящее.

– Хорошо. Но попозже.

– Отчего же?

– Видишь? – указал Алексей на какие-то листы на столе. – Мы почти додумали одну поделку добрую.

– И что же это?

– Хм. Ты ведь помнишь, что мне нравится кофий с молоком?

– Конечно. Довольно вкусно получается.

– Кофий с молоком? – переспросила царица.

– Леша попробовал кофий, и он ему не понравился. Вот и добавил молоко в него и сахар. Получилось необычно и вкусно. Вся горечь ушла.

– И он уже не так будоражит, – добавил Алексей.

– Да. Но при чем тут кофий?

– Пить просто кофий с молоком и сахаром как-то… просто, что ли. Мне хотелось, чтобы напиток стал интереснее. И я начал думать. И тут углядел на кухне, как яйцо взбивают. Попросил кухарку так взбить молоко. Мучилась она долго и получилось не сразу, но вышла в итоге пена. И кофий вот с этой пеной уже выглядел необычнее. Благородно прямо.

– Благородно? – заинтересованно переспросила тетя.

– Я попрошу тебе сделать. Покажу. Только одна беда – делается он мучительно долго. Вот мы и делаем машинку для взбивания, – сказал Алексей и указал в дальний угол, где стояло что-то вроде педальной самопрялки, только не она.

– Это она?

– Да. Вот сюда ставишь крынку с молоком. Опускаешь вот этот венчик туда. И просто работаешь ногой. Видите, как быстро венчик вращается? Так рукой не получится сделать, как ни старайся.

– И молоко взбивается?

– Да, но плохо. Мы попробовали туда дуть через тростинку во время взбивания. Получается прямо замечательно. И теперь мы придумываем, как сделать так, чтобы самому не дуть. Чтобы от колеса этого туда и воздух задувало.

– Достойное дело, – чуть помедлив, произнесла Наталья Алексеевна, представив, что сможет угощать уникальным напитком своих гостей. Возможно, даже настолько редким, что нигде такого нет.

Задумалась.

Чуть помедлила.

Повернулась.

Внимательно посмотрела на булерьян. Хмыкнула.

Потом снова посмотрела на импровизированный ручной капучинатор. Покачала головой и с выражением добавила:

– Однако!

– Учеба скучна и пуста, если в ней нет всяких опытов, – улыбнулся царевич. – На этих штуках я закрепляю знания по физике и арифметике. Надо ведь не просто цифирь считать да заучивать, а понять, как что устроено. Для чего все это пощупать и надо. Вот мы всякое с учителями и выдумываем. Ты не думай, тетя, это не я сам. Мы вместе.

– Верю, – благосклонно улыбнувшись, произнесла Наталья Алексеевна. – Ну что, поехали на Кукуй?

– Поехали.

– Тогда ступай к себе. Тебе там тоже немецкое платье приготовили.

– И мне?

– А ты думал? Только нам ряжеными ходить?

Алексей пожал плечами и быстро удалился. А женщины еще некоторое время пробыли в мастерской.

– Каково… – покачала головой Евдокия Федоровна.

– Я же говорю – светлая голова. Сама видишь. Ха! Прялка для взбивания молока в пену. Это надо же было удумать!

– Да… да… – покивала царица. – Дивно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и дальше датировка будет даваться от Рождества Христова, а не по Константинопольской эре от сотворения мира, как тогда считали, – для удобства читателя.

Вернуться

2

Имеется в виду старший сын Петра I, рожденный ему Евдокией Лопухиной.

Вернуться

3

В эти дни шел Великий пост (завершается Пасхой), первая и страстная неделя которого отличаются особой строгостью.

Вернуться

4

Тут сокращенно описывается вполне обычный метод разложения для вычисления корня. Несколько упрощенно.

Вернуться

5

Кукуй – это местное пренебрежительное название немецкой слободы, где компактно селились выходцы из Европы.

Вернуться

6

Солдатские полки довели до 45 общей численностью 61 288 человек.

Вернуться

7

Московских стрельцов насчитывался 21 полк общей численностью 20 048 человек.

Вернуться

8

Рейтар и конных копейщиков насчитывалось 26 полков общей численностью 30 472 человек. Дворянского ополчения насчитывалось 37 927 человек.

Вернуться

9

Здесь имеется в виду сын Ивана IV – последний Рюрикович на престоле, Федор Иоаннович, который отличался чрезвычайной набожностью.

Вернуться

10

Обычно пост в православии начинают соблюдать в 7 лет. Хотя есть варианты.

Вернуться