Вечный маятник
Елена Аронская

Составитель Елена Аронская

© Елена Аронская, 2024

ISBN 978-5-0064-5141-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящаю этот сборник своим родителям,

Афанасьевым

Ирине Владимировне и Вячеславу Евгеньевичу.

Спасибо, что позволили увидеть этот мир.

Вечный маятник

«Мы русские. Мы дети Волги.

Для нас значения полны

ее медлительные волны,

тяжелые, как валуны…»

Е. Евтушенко

Мелкой рябью в водах Волги плясали кудрявые верхушки Жигулевских гор. Отражаясь в бликах речной глади, медленно гасла вечерняя заря и уносила за собой прожитый летний день. По заведенному порядку мироздания солнце ненадолго вспыхнуло, а после растворилось в лесах бескрайних Жигулей. Наступала молчаливая ночь.

Дед Макар всматривался в пейзажи, знакомые с детства. Он стоял на берегу речки с причудливым названием Кунья Воложка, а между ним и далекими горами пролегли озера, реки, острова. Темнота делала их границей между небом и землей, словно кружевом, разделяющим два мира. Все смолкло в тот час, лишь редкий всплеск воды да мягкая волна нарушали тишину.

Сапоги Макара затягивал мокрый ил, но дед не шевелился, только изредка поднимал руку, лениво отгоняя зудящую мошкару. Позади за спиной раскинулся город. Тот, что вырастил мальчонку, которого сегодня зовут дедом; тот, где вспыхнули красные флаги революции, когда Макар вступил в совершеннолетие. Отсюда уходили на фронт соседи в Гражданскую войну, и здесь проливались слезы поволжского голода. Город Ставрополь-на-Волге Самарской губернии – родина Макара, которую он покинул только раз в сорок первом. Пять лет его терзала Великая Отечественная, но по возвращении ждала единственная дочь Катерина. За раскинувшимся лесом нашли последний покой его родители, жена и двое сыновей. Два других сгинули в окопах Сталинграда. Сколько бы ни пережил дед Макар за свой век, он остался верен городу, водам бескрайней Волги и родному дому.

Сегодня в Ставрополь никто не возвращался. Его покидали семьями, оставляя за собой край разрушенных домов и вымерших улиц. Город оставляли старожилы и ребятня, безусая молодежь и девки на выданье. Вынужденно, нехотя они нагружали обозы и отправлялись за другой жизнью в новые места.

Внезапный перелом в жизни тихого города случился три года назад, когда на берега Волги приехали инженеры и строительные бригады. Целые комиссии мерили, сверяли, записывали, а вскоре сообщили новость, перевернувшую все:

– Товарищи, вы становитесь свидетелями технического прогресса. Не побоюсь этого слова, прорыва в инженерной мысли страны! Сегодня положено начало великой стройки. А это значит, что мы воздвигнем тут мощный гидроузел во благо будущих поколений и комфортных условий быта живущих ныне! Гидроэлектростанция сулит вашему краю рост экономики, появление рабочих мест и развитие промышленности. Начинается новый этап, и это происходит на наших глазах! Мы построим ГЭС! – в ту минуту аплодисменты прервали торжественные голоса, и все с жаром бросились обсуждать грядущие перемены.

Но радость ставропольчан, еще не понимающих, чем обернется подобное к ним внимание, продолжалась недолго. Вскоре те же рабочие комиссии, но уже не столь пылко, опять огорошили известием: русло реки изменят, а Волга разольется огромным водохранилищем. Поэтому большая вода, так необходимая для технического процесса, накроет все, что окажется на ее пути. Исчезнут острова, Кунья Воложка и даже сам Ставрополь.

Дед Макар вздрогнул. Он знал, что через несколько дней былая жизнь уйдет под воду, город не станет препятствием на пути шагающего по планете прогресса. Никакой инженерный гений не придумает ничего другого, как просто-напросто все затопить. Улицы накроет бурная река, похоронит их на дне и обнимет то, что не успели перевезти или снести.

– Пора, – буркнул Макар, бросив взгляд на далекие горы. Едва слышные всполохи человеческого голоса напоминали, что здесь до сих пор живут люди – та малая часть жителей, которая отдала себя на волю случая в надежде на лучший исход. Оглядываясь вокруг, понимали: изменения неизбежны. Дед Макар был одним из тех, кто знал: откладывать дальше некуда.

Последние месяцы народ занимался сбором вещей, целых хозяйств, даже домов. Заново город по решению комиссии строили выше уровня реки, за лесом, поэтому жители разбирали деревянные избы и перевозили в безопасное место. Покинутые безмолвные здания нещадно взрывали, улицы наполнялись суетой, криками и хлопками динамита.

Макар медленно побрел по пустым улицам. Он с тоской бросил взгляд на старый фундамент и несколько ступеней, уходящих в пустоту, – единственное, что осталось от Троицкого собора. Воспоминания горькой змеей заползли в душу.

– Здесь вода на девять метров всего-то поднимется, колокольня сверху окажется. И на что это похоже? Река, а посередине крест? За это нам спасибо не скажут, – заявляли те самые из комиссии. – Что ж теперь, что восемнадцатый век. Разобрать никак невозможно, стены больно несокрушимые. Только взрывать, никак иначе! Колоколов давно нет, а крест, однако, на месте. Про судоходство надо думать, про будущее.

Переступая через разбросанные повсюду кирпичи, Макар наконец достиг своего дома и дернул калитку. Та протяжно скрипнула, и он, улыбнувшись, прислушался к звуку. Потом закрыл, открыл еще раз. В ночной тишине привычный слуху скрип повторился и глухо отозвался в дедовом сердце. На секунду все стихло, и неожиданно издали донеслось глухое бормотание. Макар наклонил голову, прислушался и подошел к остаткам соседского забора. Там, в зарослях смородины, он узнал старого друга Игната Прокопьевича. Крепкий, но худой, словно высохший на волжском солнце, тот лихо работал лопатой и так усердно копал землю, что пот застилал глаза. Пятерней провел по мокрому лбу, осторожно положил в ямку аккуратный сверток и принялся за дело в обратном порядке. Когда закончил, откинул лопату и для надежности попрыгал на потревоженной рыхлой земле.

– Ты чего творишь тут, ирод? – рассмеялся Макар, вдруг развеселившись соседским танцам, – ты ж переехал давно. Не согнать никак с насиженного?

– Кто бы говорил! Сам будто и не собираешься, – дружелюбно крикнул Игнат Прокопьевич.

Старики притихли, крепко обнялись. Дружные с юных лет, оба тяжело переживали непростое время, но понимали, что ничего не попишешь. Игнат Прокопьевич среди первых перевез все нажитое, отправил семью. Сам же частенько наведывался обратно: якобы уговаривать оставшихся. Ему выделили хороший участок при переезде, и он, как рупор, вещал о прелести нового города, хотя его искренности мало кто верил.

Игнат Прокопьевич лукаво подмигнул:

– Я тут баночку прикопал. Монеты старые, да цацки от матери.

– На кой ляд? – изумился Макар и хрипло захихикал, – считай, просто так выбросил. Кому потом цацки твои нужны? Рыбам разве что?

– Э-э-э, голова твоя седая, все шутишь? Кто знает, как там у них сложится, может худо все обернется. А я вот вещички оставил, авось и вернусь потом.

– Бессмыслица какая-то, Игнат Прокопьевич, – недоверчиво пожал плечами Макар.

На что сосед только развел руками: «Во что нам теперь верить? Только в это и остается». Потом нахмурился, посмотрел на друга серьезно:

– Ты это, сам когда в путь двинешься? Опасливо тут уже.

– Дак кого мне бояться? Закрытыми глазами по кочкам пройду, – начал было Макар, но тут же сник, – завтра, Игнатушка, завтра. Уж почти собрано все. Изба только осталась. С ней, знаешь ли, посложнее будет.

Поджав губы, Макар почесал затылок, и друзья тихо рассмеялись. Он хотел было уйти, как из ночной темноты с ежедневным обходом показалась бригада рабочих. На учете стоял каждый житель, которому следовало покинуть Ставрополь, а к тем, кто не хотел по-хорошему, наведывались лично. Вот и дед Макар не стал исключением. Оттягивая свой переезд, он настроил против себя всю комиссию и лично молодого, горящего идеей бригадира, который теперь являлся каждый вечер.

– Нарисовались, окаянные, – кулаками Игнат Прокопьевич подпер бока и насупился.

– И вам не хворать, – приподнял кепку бригадир, – а я вижу, вы тут веселитесь, Макар Сафроныч. Хотя давно пора бы…

– Знаю, знаю, – перебил Макар, стреляя искрами из-под седых бровей, – одно и то же талдычите. Илюш, отстань Христа ради! Последний день спокойно прожить дай, а?

Илья деловито закашлял, постучал носком сапога. Пауза затягивалась, а Игнат Прокопьевич тем временем исподтишка рассматривал рыжего веснушчатого бригадира. Тот острым глазом сверкнул в его сторону, но вдруг благодушно смягчился:

– Да, поймите, я тоже человек подневольный. Отстану от вас я, придет другой. Чего добиваетесь? Не с вами же топить, ну? Мы все вершим великое дело. Вы и вы, Игнат Прокопьевич, становитесь свидетелями величайшего творения рук человека – гидроэлектростанции. Все, однако, во благо.

– Вон оно как! Благо значит? – побагровел Макар. – Я тебе, Илюша, растолкую: люди без места остаются, без памяти своей. Здесь их родня. Их же не потащат за собой, хоть вы и дали великодушное добро. Исчезнут ведь они, запертые под водой. Вы приехали из столиц с чертежами, с планами. Размахиваете тут. Дескать, будущее вершите. Настроитесь, наиграетесь, вернетесь в свои квартиры и продолжите жить. Премии, небось, получите. Может и медали. Везде почет вам будет. Так? Так! А мы? – он развел руками, показал натруженные ладони, – ни один из вас, хваленых инженеров, глазом не моргнет, не вспомнит о нас. Бабы будут слезы лить до конца дней, молодняк начнет все сызнова. Хотя… Кому я рассказываю! – плюнул под ноги бригадира Макар и хлопнул по сухой груди, – крест даю, завтра уезжаю! А сегодня баня у меня.

Илья заморгал, беспомощно взглянул на Игната Прокопьевича:

– Какая баня?

– По-черному, – услышал он ответ, – а то! Как есть пойду. Традиция такая – по субботам в баню ходить. Забуду вас всех на час-другой, да и дочка с ейным мужем ждут. Во времена только неспокойные традиция моя прерывалась, но я теперь понимаю – спокойных мне не сыскать. На роду, видать, написано: Макар Сафронович – вечный маятник. Поэтому оставьте до завтра свои разговоры. Пошел я.

Он резко развернулся и вскоре скрылся во мраке. Снова чуть слышно скрипнула калитка. Дед Макар прошел вглубь двора, отворил двери старой бани и глубоко вдохнул запах прокопченого дерева и душистой травы. Всю жизнь вечер субботы проходил одинаково, вся семья это знала и готовилась чуть ли не весь день. Что бы ни было, прольется вода и смоет невзгоды.

Он тронул не раз омытые бревна, прислушался к звонкой тишине внутри. На душе вдруг стало спокойно, хоть и знал: его баня останется здесь. Через время черное небо прорезал дымок. Сначала тоненькой струйкой он улетал ввысь, потом наверх потянулся столб сизого дыма. Заклубилось былое вокруг дедовой бани, уносились на мгновение тревоги и горечь расставания. Сегодня дед Макар был еще дома.

При создании Куйбышевского водохранилища в зону затопления попали 293 населенных пункта. Перенос Ставрополя-на-Волге осуществлялся в 1953—1956 годы согласно плану застройки. Вскоре город был переименован в Тольятти.

Голова Екатерины

«Уважаемая Людмила Ипполитовна!

Прошу содействия! В запасниках музея два Петра Первого, обе Екатерины, последние Романовы, Ленин и Мэрилин Монро. Как последняя барышня оказалась в списке, угадать трудно, но пусть будет, раз пришла. Но я отвлекся. Людмила Ипп… Фу ты, отчество у вас, конечно, принеудобное. Наградил вас батюшка, не написать, не выговорить. Буду по-свойски, все ж не первый день стены музейные подпираем бок о бок, не первый год несем культуру в народ наш темный. Можно и по-простому. А если уж совсем просто, говорю откровенно: Людочка, выделите два зала, лучше на втором этаже. Там с Невы свет хороший. Солнце, когда есть, так и лезет в окна. Подсветит натурально, на лампы тратиться не будем. Поставим там выставку, а то никак фигуры от времени рассыпятся. Хоть и восковые. Стоят бесхозные, а их бы людям показать, да и бюджет пополнить нам не мешало. Помню, ставили мы ее годами ранее, хороша была. Пора бы и снова зеленый свет дать.

С надеждой на ваше понимание, Семен Лукич.

Это не просьба. Читай – приказ директора. Пока неофициальный».

«Семен Лукич, письмо ваше получила и имею ряд вопросов. Но буду придерживаться вашей манеры и спрошу по-свойски: Сеня, где я залы возьму? В одном первобытные стоят, во втором мамонт потолок подпирает. И так еле затащили, обратно только частями.

И еще: как мы из немногочисленных Романовых и Мэрилин Монро выставку соорудим? Народ наш, как ты выражаешься, темный, хотя я так не считаю, не поймет. И бюджет, извини, наоборот затрещит по швам.

Надеюсь на здравомыслие, Люда».

«Так, Людмила Ипполитовна, я понял ваш настрой. Раз не готовы по-хорошему, будет, как я сказал. Готовьте помещения. Приказ получите от секретаря.

Директор музея Семен Лукич Хотейцев».

«Уважаемый директор Хотейцев! Готова предоставить один зал. Первобытных к мамонту. Романовых к окну. Пусть Невой любуются.

Заведующая фондами музея Людмила Ипполитовна Корь».

«Люда, вы меня убиваете. Я скорблю от вашего невежества. Вам ли не знать, что между царями и мамонтом пропасть времени. Как минимум римское право, как максимум Киевская Русь. Их невозможно соединить. С. Л».

«В проходе Монро поставим. Пусть соединяет поколения. Люд. Ип».

«А Ленина? Семен Лук».

«И Ленина. Людмила».

«Куда?»

«К Монро».

«Позвольте, как по́шло!»

«Семен Лукич! Довольно! Я слышу, как взывает к помощи ваша клавиатура. Я иду к вам!»

«Конфеты захвати, чаю попьем. Жду!»

1

Толпа рабочих кинулась в зал. Там, не разбираясь в выражениях, истошно вопил директор всея музея Семен Лукич:

– Кто уронил Петра Первого? Почему Петр на полу?

– Ну, упал, пока перемещали. Подумаешь, – пробубнила в белую шаль не менее белая и пушистая смотрительница.

– Да что б вас так кидали, – не унимался Семен Лукич, – он же император! Да он бы вам… Да знаете, что бы он сделал? Голову с плеч в один миг! Немыслимо! Петр на полу… Ну-ка, долой отсюда!

– Какую голову? Куда долой? – пролепетала заведующая, примчавшись на крик, – товарищ директор, вы мне и так всех запугали. С вашими методами будете сами выставку собирать.

– Он – император, – протянул Семен Лукич, подпирая пальцем потолок.

– Вчера император, сегодня фигура. Да и то не вечная, – хмыкнул Васька, шмыгнув носом.

– Почему это не вечная? – раздался голос в белом облаке шали.

– Ну дак восковая. Спичкой раз, и нет ни фигуры, ни императора, – Васька загоготал, довольный шуткой, а бригада в комбинезонах заулыбалась в ответ: «Точно», «Круто сказал», «Он у нас голова».

Семен Лукич окончательно рассвирепел:

– Ты погляди! Распоясались! Да я вам! – теперь к потолку грозно вознесся директорский кулак.

– Тихо, тихо, – бросилась к нему заведующая, – вот увидите, в три дня управимся. Перенесем и Петра, и Екатерину. Всех упакуем, никого не уроним.

Она бросила взгляд на императора, глянула на Ваську:

– Поднимите вы его. Иначе мы тут все валяться будем.

Вскоре зал обрел черты музейной выставки. Вдоль стен выстроились восковые фигуры и взирали на суету вокруг, будто все понимали. Притихшие смотрительницы подглядывали тайком, кутались в шали и сжимали сухие кулачки, готовые грозить непослушным посетителям. Серьезная Людмила Ипполитовна строго следила за рабочими в комбинезонах. Те по ее указаниям переставляли, носили, убирали и меняли. Васька же сначала отлынивал, сославшись, что он командир – ему не положено, а затем лениво поддался уговорам и, закатывая глаза, принялся помогать.

– Василий, здесь бы стену подкрасить. Смотри, облупилась аккурат за Николаем, – скрипнула шаль, – нехорошо это. Музей ведь, не конторка какая.

– А ну, цыц, – шикнул Васька, но, поймав грозный Людмилин взгляд, примолк сам, – ладно, ладно, не зыркайте.

Из складских музейных недр тут же появилась банка краски. Желтыми мазками она разливалась по стенам, а Ваську гоняли из угла в угол, находили новые дыры, нуждающиеся в ремонте. Он тем временем все больше и больше закипал, кляня на чем свет музей и его обитателей, бесцеремонно ругал Романовых и не уставал ворчать про командира.

Уже отклонялись шали, ушла в кабинет Людмила, а валик безостановочно катался, размазывая желтый. Васька наливался бранными словами хлеще спелого яблока, как вдруг все оказалось готово. Он заправски выругался, но не забыл похвалить:

– Кто молодец? Я молодец! Свое дело знаю! А то ишь придумали тут. Хихикали, что не закончу. Не на того напали! – схватившись за лямки комбинезона он чуть подался назад взглянуть на работу, сделал шаг и едва не угодил в банку с остатками краски. Нога проехалась по гладкой жестяной поверхности, Васька растерянно вскинул руки и, потеряв равновесие, всем туловищем припал к окрашенной стене.

– Фух, пронесло! Живой! – ухмыльнулся он, отлипая. – Видали, как я?

Молчаливые фигуры даже не шелохнулась, только холодные глаза внимательно наблюдали за каждым движением. Тогда он колесом прошелся мимо, гордо выпятив красочную, испачканную грудь, и тыкнул в Екатерину:

– Видишь как, и мы могём! – дружески похлопал царицу по щеке и на секунду оцепенел. По спине пробежал противный холодок, а рот открылся в немом ужасе. Он смотрел и не верил глазам – на восковом лице остался жирный желтый отпечаток. Васька перевел взгляд на свои грязные ладони и вздрогнул. Страх еще плотнее сжал и без того едва бьющееся сердце.

Издали раздались веселые голоса рабочих. Приближающийся смех людей барабаном застучал в Васькиной голове. Он только успел растрепать царский парик и скрыть следы преступления, в зал ввалилась толпа:

– Эй, командир, заканчивай. Пошли уже!

– Иду, ребят, – треснувший голос дрожал, но за натянутой улыбкой рабочие не заметили подвоха.

– Давай, мы на выходе, – раздалось почти у дверей.

– Не ждите меня. Я сам доберусь, – кинул Васька, и минуты показались вечностью. Наскоро он оглянулся, увидел суровое лицо Петра Первого и, вздохнув, запустил пятерню в парик Екатерины. Всего несколько ловких движений, и восковая голова легко поддалась умелым рукам. Похититель быстро отыскал мешок, сунул туда сокровище и растворился в темноте наступившей ночи.

2

Уже дома Васька извлек голову и схватился за свою. «Что же я наделал!» – билось в ней, а немые глаза напротив пристально наблюдали и словно смеялись.

Екатерина с желтыми отпечатком ехидно смотрела на своего вредителя всю ночь. Тот пытался отвернуться, отворачивал ее, даже закидал тряпками, но само ее присутствие внушало липкий страх.

«Так, никому не скажу. Они придут утром, будут разбираться. Спросят, отвечу, что понятия не имею», – рассуждал Васька в полудреме, но тут же вскакивал и в сотый раз пересекал комнатные метры.

Вскоре предрассветные лучи принесли новый день, а вместе с ним тревожный краткий сон. Чудился Семен Лукич, его лицо печальной маской глядело на пустой зал, где единственным экспонатом была голова Екатерины с пятном на щеке. Она лежала ровно посредине, без почестей, защитных стекол и тумб. Такая, как есть, на полу в слое пыли. Директор склонился, потрепал путанные волосы и печально сказал: «Что ж ты, Василий. Я тебя пригрел, командиром поставил, а ты, оказывается, совсем без совести. Да и без разума, раз такое натворил».

Семен Лукич рухнул на коленки и зарыдал.

Слезы его проливались такой болью и скорбью, что Васька, отгоняя сновидение, был готов зареветь сам. Мучительный, ломающий душу стыд пробирался выше, заполнял кипятком желудок, ледяным ветром сковывал сердце и без остановки спешил дальше, к самой макушке. Что-то сломалось в Ваське и гнало прочь уверенность и непомерную гордость. Постоянная его безнаказанность вдруг оказалась страшным проклятьем, что ослепила разум и даровала мнимую свободу. Он скривился при мысли, как огорчится старый музейщик. Ведь выставка стала для того всем, Семен Лукич горел идеей, лично проверял каждую складку платья, чистоту кружев и блеск сапог. А теперь стало на одну Екатерину меньше. Да еще и кто постарался? Он – Василий, человек, для которого директор стал почти отцом. Ведь будучи сиротой, когда совсем юнцом он метался без работы, именно Семен Лукич оставил его в музее, показал, как можно держать в руках молоток и гвозди. Рассказал, что такое труд и лично выдал первые деньги. Пусть к культуре и искусству приучить так и не удалось, а со временем Васька совсем расслабился, но неизменным оставалось одно – преданность. Которую он сам растоптал и вымазал желтой краской. Еще и скрыл, утащив голову музейного экспоната.

Васька затрясся, привычным движением кинул Екатерину в мешок и поплелся сдаваться. Горечь внутри заставляла идти быстрее, но стыд и страх за содеянное грызли душу. Из-за чего секунда промедления превращалась в спасительный круг, оттягивая момент горького признания.

– Нет, я должен рассказать, – топнул ногой Васька и толкнул тяжелую музейную дверь.

3

Васька ожидал, что стены музея сотрясал гнев Семена Лукича и причитания Людмилы Ипполитовны. Он представлял себе, как набрасываются друг на друга шали с криками: «Не уследила», что все в пух и прах ссорятся, обвиняя в пропаже головы. Но внутри разливалась небывалая тишина. Окна занавесили, шторы едва пропускали свет, и в залах блуждал мягкий полумрак.

Васька остановился, прислушался. Не заметив ни звука, он двинулся к кабинету директора. Что-то мрачное скрывалось по углам, скрытое от глаз, но преследующее по пятам. Васька чувствовал затылком, как это что-то подгоняет его вперед, дышит холодом в спину, но перед самой дверью он остановился.

До ушей донеслись голоса. Тихо, полушепотом люди бросались обрывками фраз, вздыхали и снова падали в тишину. Тревога тронула Васькино сердце, кольнула грудь, и бессонная ночь тут же забылась. Взмахом пронеслось неясное предчувствие, и Васька наконец вошел.

У стола сидела Людмила. В заплаканной женщине без грамма краски и в домашней одежде, он не узнал строгую заведующую и кинулся к ней. Но та накрыла ладонью лицо и бесшумно залилась слезами. Рабочие с голыми макушками сжимали кепки и прятали покрасневшие глаза. Только тихо-тихо охала Антонина, художник и гример по совместительству. С каждым вздохом пружинки ее седых кудрей кивали в знак согласия и также смиренно возвращались на место. Она глянула на Ваську и, только успев охнуть: «Горе то какое!», до того дошло – Семена Лукича нигде нет.

Он дернул плечо Людмилы, застыв в немом вопросе, но она, не открывая глаз, одними губами произнесла:

– Позвонил мне на рассвете. Я приехала, – и тут же замолчала.

Васька растерялся:

– И? – но, не дождавшись ответа, воскликнул, – дальше-то что?

– Что дальше? – встрепенулась Людмила, но снова обмякла и тихо произнесла, – не успела я. Когда со мной говорил, уже задыхаться стал, нервничал, волосы на себе рвал. Умолял срочно быть тут, я сорвалась, приехала, конечно, а он… Лежал посреди зала. Ох, Семен Лукич, – прошептала она и закрыла глаза. Но, собравшись, продолжила, – голова Екатерины пропала. А он, как чувствовал, перед открытием хотел лично проверить. Увидел, что только тело осталось, его удар и хватил. Пока ехала, кого смогла, обзвонила.

– А про меня забыли? – тупо смотрел в стену Васька.

– Да прости, Вась, не подумала, – в сердцах бросила Людмила, – тут скорая примчалась, откачивали, пытались. До последнего пытались, – голос сорвался, и она топнула в сердцах, – да кому голова-то эта нужна!

Васька уставился перед собой, и весь ужас произошедшего накрыл его черной тучей. Не помня себя, он потянулся в мешок и вытащил на свет желтую лохматую Екатерину.

В ту минуту застыла даже музейная пыль. Лишь глухо охнула Антонина, но вздох прозвучал контрольным выстрелом в Васькину душу. Тот пошатнулся и с яростным криком швырнул голову в угол.

4

Родителей маленького Васи не стало, едва ему исполнилось десять. На попечение мальчика взяла бабушка, но она не походила на обычную бабушку Васькиных сверстников. Они не ездили по грибы, не пили чаи после дачных трудовых будней и не коротали вечера за просмотром телевизора. Тамару Борисовну все знали, как заведующую выставочным отделом городского исторического музея – строгую и неподкупную женщину. Вряд ли бы кто-то осмелился назвать ее бабушкой, даже собственный внук. Он проводил в ее кабинете больше времени, чем дома, изучил каждый музейный угол и экспонат, но больше всего любил пропадать в запасниках и на складах. Он с любопытством наблюдал, как реставраторы возвращали жизнь старинным вещам, как внимательно изучали каждую деталь и восхищенно кивали, когда работа была закончена. Ему нравилось бродить по пустому музею после закрытия, будто перемещаться из древних веков в современные реалии. Постепенно, из зала в зал. Маленького Васю не интересовали жаркие споры и ученые разговоры, он любил смотреть, как создаются новые выставки, как устанавливают правильный свет, как из ящиков бережно извлекают старинные артефакты и превращают в единую экспозицию.

Тамара Борисовна отдавалась работе без остатка и с отрадой отмечала, что внук не требует много внимания, а после школы с удовольствием спешит в музей и сам. Но вскоре поняла, что интереса к науке у мальчика не прибавляется, история его мало волнует, а бесцельное восхищенное брожение по залам она не понимала.

– Василий, тебе уже четырнадцать, и пора бы определяться, чего ты хочешь, – обычным повелительным тоном заявляла бабушка, – ты же не можешь всю жизнь просто гулять и смотреть.

– Ба… – запинался Васька, – Тамара Борисовна, но почему? Ходят же к вам люди смотреть, вот и я также.

– Как же это возможно? Люди ходят, потому что это их досуг, им интересно так проводить время вне своей основной работы. Но при этом она у них есть!

Васька расстраивался, потому что никак не мог понять, чего же он и впрямь хочет. Его вполне устраивали шуточки над шалями-смотрительницами, тихие беседы с художниками и ничем более он себя обременять не хотел. Бабушка была иного мнения, но при виде растерянного внука, пускала все на самотек, надеясь, что со временем он определится.

Пока однажды в судьбу мальчика не вмешался директор музея Семен Лукич, которого не иначе, как «вечным» не называли. Давно не осталось тех сотрудников, при ком он занял этот пост, никто не помнил, в каком году это произошло, но все соглашались с одним – лучшего директора история не знала. Семен Лукич давно посматривал на Ваську, его радовала свойственная молодости энергия и живость, однако он признавал, что тяга к знаниям мальчику не свойственна. Не раз директор подмечал отстранение Тамары Борисовны от внука, но во внутрисемейные дела не лез и наблюдал со стороны. Однажды, увидев, как задумчивый Васька вышел из кабинета бабушки, Семен Лукич задорно подмигнул и по-дружески протянул руку:

– Ну чего, друг Василий, такой понурый? Опять Тамарка тебя пережевала и выплюнула? Она может, все мы тут под ней ходим.

– Даже вы? – Васька ответил вялым рукопожатием и недоверчиво ухмыльнулся.

– Я в первую очередь, – закивал Семен Лукич, – если я такой женщине буду препятствия чинить, то она быстро заявит, куда надо, и скинут меня, откуда не надо. Понял?

Васька сморщился, не поняв ни слова из сказанного, но из уважения кивнул.

– То-то же, друг мой. К таким, как бабушка твоя, подход нужен. Особый, обольстительный, – Семен Лукич наклонил голову, глянул исподлобья и заговорщически продолжил, – но не слишком, чтобы не догадалась, что я к ней и так, и эдак. Но лучше никак, конечно. Поработали и разбежались. Но, должен признать, голова она у тебя, эх, голова! Мозг!

После этого Семен Лукич наконец отпустил Васькину ладонь, откашлялся и без стука ворвался в деловой мир Тамары Борисовны:

– Тамарочка, голубь мой чернобровый, я к вам с воском.

Дверь закрылась, и окончание разговора осталось загадкой для юного мальчугана. Он так и не узнал, что в тот момент директор наведался к заведующей и по его душу тоже.

– Опять вы со своими задумками, Семен Лукич, – откинулась в кресле Тамара Борисовна и постучала пальчиками по столу, – я же вам говорила, восковые фигуры – это развлекательный формат. Не представляю я подобное в нашем музее, не та ниша.

– Вы закостенелый динозавр, – хихикнул директор, на что в ответ поймал грозный хмурый взгляд, – молодежь надо привлекать. И, как вы верно изволили высказаться, развлекать. А ведь мы с вами ровесники, подумать только. Помните, Тамарочка, как мы тут все поднимали, развивали, сами после университетов, глаза горели, боялись, но делали. И никакие форматы вас тогда не пугали. А сейчас что случилось?

Семен Лукич взял со стола статуэтку Пушкина, погладил маленькую гипсовую голову и приложил к своей щеке:

– Гляньте. Вот я и вот наше все, Александр Сергеевич – светило русского языка и литературы. Вы бы хотели с ним фотокарточку?

Тамара Борисовна обомлела, глянула поверх очков и расхохоталась:

– Товарищ директор! Сема, что ты несешь?

– Я несу новое в массы. Точнее в наш музей. Нам нужны восковые фигуры, поставим их куда-нибудь, освободим зал, да придумаем что-нибудь в конце концов. Как всегда же, Тамарочка.

Семен Лукич в один присест подскочил к заведующий, подхватил ту за ручки, и они принялись кружить по кабинету в беззвучном вальсе.

– Ох, Сема, – запыхавшись, уселась обратно Тамара Борисовна, – откровенно говоря, я давно сама подумывала о чем-то новом, чтобы вдохнуть свежести. Так что с воском ты хорошо придумал. Глядишь, не только школьники да редкие туристы к нам потянутся. Только вот где мы возьмем-то их?

Директор лукаво поиграл бровями, у него и на это был готов ответ:

– Я уже все нашел, осталось, чтобы ты подписала бумаги. Мы их перекупим! Тут одна фирма разорилась недавно, маленькая незначительная выставка у них гастролировала по городам нашей необъятной. Но там больше певички да актрисульки зарубежные. Всех переделаем, переоденем и вуаля – будем нам зал с историей. Романовых вылепим!

– А лепить кто будет? Работа не каждому под силу, – опять недоверчиво отозвалась заведующая.

– Есть у меня умелица одна, искусная художница. Руки будто Богом созданы, глаз острый, каждую деталь подмечает. А в подмастерья ей твоего внучка поставим, пусть учится. Глядишь, и получится что у него. На хозяйстве встанет, будет за костюмами следить, расставлять, куда надо. Он у тебя бойкий малый, хоть и балбес. Но направление ему надо задать.

Тамара Борисовна в миг помрачнела, оправила воротничок у блузки, проверила очки на переносице:

– Знаете, Семен Лукич…

– Знаю, знаю, моя хорошая, маловат да нерасторопен. Но его надо пустить в русло, пусть не просто как оголтелый бегает, а пользу приносит. Учиться по-хорошему не хочет, так мы его хитростью заставим, может и выйдет толк.

Но толка не вышло. Васька в себе художественных наклонностей не замечал, а вскоре и все перестали надеяться, что они проснуться. Долгая, кропотливая работа с горячим воском и прорисовкой морщин на лицах утомляла. Его восхищало, что Антонина, восковых дел мастерица, могла любую восковую голову переделать в кого угодно, лишь только дай изображение, но сам притрагиваться к этому не хотел. В одном был прав прозорливый директор – неуемная энергия все же нашла выход, и Васька занялся подсобной работой. Сначала убирал помещения для новых фигур, потом наводил порядок в запасах платьев императриц всех мастей, еще и следил за исправностью инструментов и нужных ламп, где нужно – чинил, когда надо – разбирал. Школу закончил кое-как, а поступать нужды не было, его официально приняли на работу в музей. Хоть и рабочий, зато при деле.

Тамара Борисовна хотела куда более перспективной должности для внука и не раз билась с директором, чтобы того уволили. Надеялась, что может тогда он возьмется за ум, получит образование и найдет нормальную работу.

– А эта чем ненормальная? – удивлялся Семен Лукич, – вот вы, товарищ заведующая, всех по себе меряете. Не всем быть такими умными и строгими. Не каждый хочет, чтобы кулаком по столу, а вокруг тут же все забегали, засуетились. Не нравится вам просто, что суетится при этом не кто-то с улицы, а ваш внук – родненький, холененький. Хотя, надо признать, не такой уж и холененький. Не сильно вы, Тамарочка, его баловали, так что отстаньте от Васьки, пусть живет, как хочет, и работает у нас. Хороших хозяйственников поискать надо, а у него, что не спросишь, все-то знает, и где лежит, и как сделать, и куда прикрутить. Я сказал свое слово!

Вскоре Тамара Борисовна смирилась. Выставка восковых фигур меж тем проработала три года и была успешно спрятана на склад. На ее место приходили новые, экспозиции сменяли друг друга, а Васька прочно закрепился в штате. Где-то помогал, в чем-то руководил, и, спустя время, директор согласился взять ему помощников для мелких монтажных работ. Так Василия окрестили командиром, он рос, а жизнь не стояла месте – его бабушка с почестями ушла на пенсию, не в силах больше выходить из дома, а позже и вовсе покинула этот мир. До ее должности повысили старшего научного сотрудника Людмилу Ипполитовну, которая хоть и отличалась от прежней заведующей мягким нравом, но спуску никому не давала.

5

Людмила Ипполитовна стремительно пошла на Ваську, замахнулась и треснула ладонью по его холодной заплаканной щеке. От звонкого шлепка все присутствующие застыли на месте, испуганно переглянулись и выжидающе смолкли:

– Ты что наделал? Ты зачем старика довел?

Губы Васьки затряслись, он резко развернулся и готов был выбежать, но Людмила вцепилась мертвой хваткой в его плечо и заорала на ухо:

– Сам перед ним оправдываться будешь!

Глаза командира округлились, чувства волной схлынули в пол, плечи обмякли, опустились, а через секунду сердце застучало с новой силой, распуская огонь по всем клеткам. В груди заклокотал горячий ком, и Васька выдохнул:

– Он живой?

Чуть слышно охнула Антонина, а седые букли запрыгали ей в ответ. Заведующая, не стесняясь, громко высморкалась и подняла потерянную голову:

– Многих Екатерина на тот свет отправила, но нашего Лукича так просто не возьмешь. В больнице он.

Потом поставила несчастную на стол, прическу ей поправила, краску поскребла и, вздохнув, произнесла:

– Дурак ты, Вася.

Но ничего в тот момент не трогало Ваську, не волновало его воспаленный ум больше, чем новость о директоре. Ужас прошедшей ночи и всех переживаний мгновенно растворился. Васька вне себя от счастья бросился обнимать упирающуюся Людмилу и звонко вскрикнул:

– Ура! А я уж было подумал… Я сейчас же к нему, я все объясню!

Но заведующая глянула до того грозно, что тот остановился и помрачнел:

– Никуда ты, Василий, не пойдешь, пока не исправишь то, что натворил. Во-первых, бери голову и быстро в мастерскую. Во-вторых, ребятам скажи, чтобы туловище убрали, выставку откроем во что бы то ни стало!

Васька вскинула ладонь к виску, пятками стукнул, отдавая честь, и вылетел из кабинета вон, только вслед ему понеслось: «Екатерину! Екатерину забери!»

Небольшая комната, служившая музею мастерской, как всегда была завалена инструментами, остатками воска и нечесанными париками. В единственное окошко под потолком пробивался слабый уличный свет, поэтому мастерица Антонина включила свои лампы у стола и принялась колдовать. Она знала, что желтое пятно краски на щеке императрицы можно убрать и быстро привести ее в должный вид. Знал это и Васька, который хоть и не стал художником, но все же не раз видел, как умельцы и железо состаривают до неузнаваемости и лица восковые искусно превращают в шедевр. Поэтому, когда все Романовы заняли свои места, Петр Первый с высоты своего роста взирал на готовую выставку, а Мэрилин Монро задорно улыбалась в проходе к мамонту, он выдохнул, и долгожданное облегчение растопило горящее совестью сердце.

Семен Лукич появился только на следующий день, молча прошел к себе и не показывался до полудня. Робко Васька заглядывал в кабинет и пытался заговорить, но жестом ему указывали за дверь, бросая короткое: «Потом». Пока вдруг директор не позвал его сам. Не отрывая глаз от записей и обращаясь одной лишь лысиной, Семен Лукич сухо спросил:

– Почему музыка не играет в зале с фигурами?

– Так не выбрали. Классика или еще какая?

– Без меня решить не можете?

Васька побледнел, весь сжался, пролепетал:

– Да я и не думал, что это моя ответственность?

Семен Лукич сурово поднял одну бровь:

– Однако… Лампочка мигает, видел?

Васька, все больше теряясь, кивнул.

– Что ж не поменял? Или тоже не твоя ответственность? – не дождавшись ответа, продолжил, – небось и розетки у нас проверены, и на складе полный порядок?

Не понимая, к чему клонит Семен Лукич, Васька схватился за лямки комбинезона и тупо уставился в стену.

– Молчишь, значит, – вздохнул директор, встал из-за стола и, подозвав воспитанника, направился в залы. Они ходили по музею, и везде он находил то облупившуюся краску, то чуть провисшие шторы, указывал на пыль шалям-смотрительницам и звонко отчитывал каждого, кого встречал на пути, за малейший проступок даже двухлетней давности. Постепенно молва о бунтующем директоре дошла до последних, и когда тот появился, его встретили, натянуто улыбаясь и усиленно протирая то, что и так сияло чистотой.

– Бросьте мне это. Как искусственные, похлеще наших экспонатов, – не оценил стараний Семен Лукич и двинулся к самому страшному, чего боялся Васька – к фигурам. Там внимательно осмотрел каждую деталь, пожал руку Ленину и подошел к застывшей в своем величии Екатерине.

– А ничего, не дурна. Как ты думаешь, Василий?

– Угу, – промычал тот в ответ.

– И голова на месте, да?

Внезапно Васька не выдержал, сломалась внутри ветка терпения, он взвыл белугой и отчаянно простонал:

– Зачем вы мучаете меня? Я же как лучше хотел, извиниться. Прийти к вам, покаяться. Знаете, чего мне эта голова несчастная стоила?

– Почему ты вообще унес ее? – тихо заметил Семен Лукич, – покаяться он хотел. Да я свою на место Екатерины чуть не прикрутил, когда увидел пропажу. У нас открытие, а музей вверх дном, кто ж так делает? Уважением одним к бабушке покойной сыт не будешь, Василий, понимаешь? Уволить бы тебя по-хорошему, и дело с концом, – закончил и отвернулся.

Вся жизнь перед Васькой пролетела, знал он, что не смыслит ни в чем, кроме этой работы. И то вдруг понял, что и ее делает, спустя рукава. Уже не тот он маленький мальчик, слоняющийся после школы вокруг первобытных. Осмотрелся по сторонам, сунул руки в карманы и тихо прошептал:

– Имеете право.

– Имею, конечно. И право, и мнение.

– Испугался я. И того, что натворил, и что вас подведу. Хотя ведь знаю, что все поправить можно было.

– А ты как трус.

– А я как трус, – согласился Васька, – бегу куда-то да от кого-то. От себя же первого. Мне же когда сказали, что вас нет, я подумал о страшном. Даже не стыдно стало, нет, а позорно как-то, что из-за меня. Глупое, детское решение могло стоить целой жизни. Я с головой этой, вы в больнице, страшный сон какой-то.

Вдруг Васька встрепенулся:

– Знаете, что? Хватит! Я тут как паразит у вас, вроде делаю, а вроде и нет. Не могу же всю жизнь я так, а?

– Видимо, можешь, раз делаешь, – лукаво воскликнул директор, потом улыбнулся и обнял Ваську по-доброму, по-отечески, – ни в какой больнице я не был. Так, решил посмотреть, как вы тут без меня справитесь. И ничего же, смотри, какая цаца стоит. Однако, целую выставку сделали.

Васька оцепенел:

– Как не были?

– Вот так. Ты вон штуки выдаешь, и я решил не отставать, – вдруг захохотал повеселевший директор, – а вообще полезно, скажу я тебе. Быстро вы со всем управились.

Он довольно погладил свою лысину и задорно подмигнул:

– Ну что, музыку-то будем выбирать?

– Семен Лукич, но вы же… А как же… – растерянно лепетал взволнованный бригадир.

– Голову будешь еще красть?

– Никак нет.

– А розетки проверишь?

Васька воодушевился, плечи расправил:

– До одной целехонькие будут!

– Вот и славно, – потер ладони Семен Лукич и снова прикрикнул, – чего стоишь тогда, за работу давай!

Он увидел, как скрылась спина уже взрослого Васьки, услышал, как тот замурлыкал под нос веселую песенку. Семен Лукич ткнул локтем молчаливую Екатерину:

– Гляньте-ка, товарищ императрица, не думал я, что в паре с вами поработать придется. Так и воспитаем молодежь.

Директор всея музея раскланялся перед Романовыми, поднял вверх кулак: «Работаем, друзья», и бодро зашагал по залам к себе в кабинет.

Старый я

1

Федор Михайлович не хотел жить один. Хотя не признавался в этом даже себе.

Он не любил готовить и с удовольствием уплетал стряпню милых сердцу дам. Он не был опрятным, а тем более чистоплотным, однако с теплотой слушал недовольство из-за неубранной посуды и грязных вещей. Он ворчал, когда просили купить хлеб по пути домой, но с постоянной улыбкой протягивал сверток в родные руки.

Однажды в его жизнь ворвались внуки. Карманы наполнились конфетами, сердце теплотой, а квартира игрушками. Федор Михайлович вновь, как в своем пионерском детстве, взбирался на табуретку и рассказывал стихи, а малышня с хохотом повторяла за ним.

Знакомство со смертью произошло внезапно, она унесла с собой жену. Потом и любимую подругу, к которой Федор Михайлович успел прикипеть, но не успел довести до ЗАГСа. В то же время карьера сына стремительно ползла вверх. Его труды оценила некая эстонская фирма, куда тот уехал без малейших сожалений. Вместе с ним стихотворения на табуретке и ушедшее пионерское детство. Но больше всего удивила пропажа кота Борьки, бывшего ему другом последние двадцать лет и вдруг не вернувшегося с прогулки.

Федор Михайлович смял газету, пробурчал неразборчивое: «Лучше б не читал», и направился на балкон. Шаркая тапочками, на ходу достал из полинялых спортивок сигареты и зажигалку. Прикурил и, еще не дойдя до балкона, вовсю дымил любимыми «Бонд». По квартире мягкими волнами расползался дым. Он проникал в обивку дивана, в одежду, наполнял собой пространство шкафов и тумбочек. Федору Михайловичу не было до этого дела, запахи его не волновали, а уж чужое мнение тем более. За годы курения седые усы пожелтели от дыма, а губы постоянно причмокивали, будто перебирая сигарету. Привычка вошла в обиход, стала частью жизни, а в какие-то моменты спасением.

Федор Михайлович облокотился на балконные перила и лениво наблюдал за происходящим во дворе. Жаркий май сморил в тот год всех, и народ спасался, как мог. У дома ребятня визжала и бегала с водяными пистолетами. Чуть дальше девчонки-подростки в ярких купальниках разложились на траве у дворовой клумбы. Их смех и щебетание доставляли нежное удовольствие – молодые, энергичные, необремененные заботами и стеснением. Федору Михайловичу нравилось за ними наблюдать, он представлял, как мог бы к ним подойти, завести разговор, купить на всех лимонад, а в субботу пойти на танцы. Как бы они улыбались его шуткам, а он раздувал щеки и щеголял придуманными байками. Только смахнуть бы с себя лет тридцать, а то и сорок.

Он рассмеялся, представил, что было бы, подойди он к девчонкам сейчас – дед в тапках, хотя ради такого случая он бы надел новые, в клетчатой рубашке, что называется «на выход», и в брюках. Непременно, он нашел бы свои лучшие брюки, отгладил стрелочки с помощью марли, как делал всегда. Ни одной из своих спутниц жизни он стрелок не доверял. Федор Михайлович гневно вырывал утюг и кричал, чтобы никто не смел трогать его брюк. А уж когда невеста сына в надежде угодить будущему зятю, сожгла самые дорогие и любимые, он выкинул и гладильную доску, и утюг, чтобы никто не прикасался к его вещам. Да и сам решил брюк не носить: слишком высока вероятность, что не туда пойдет стрелка или задымится штанина.

«Радикальные меры, папа», – сын не одобрил, пожал плечами и съехал с невестой в съемную квартиру.

«Это не мера радикальная, это руки не из того места у кого-то», – нахмурился Федор Михайлович и бросил окурок в жестяную банку на балконе. Воспоминания закружились в голове, перед глазами встала картина – невеста в слезах, сын в гневе, летает утюг, брюки.

Квартира опустела тогда ненадолго. Вскоре в ней появилась женщина, та самая, недошедшая до ЗАГСа. Она не позволяла курить даже на балконе, с щепетильностью убирала каждую пылинку, и от нее всегда пахло ванилью. Для Федора Михайловича так и осталось загадкой, как она могла жить с ним, не самым аккуратным и довольно ворчливым дедом.

Сейчас квартира вновь была пуста, что довольно сильно огорчало ее хозяина и доброты в голосе отнюдь не прибавляло. Он, словно маленький ребенок, хотел капризничать, требовать, подставлять ухо для трепки, если надо, и щеку для поцелуя. Степень морщинистости своей щеки его не волновала, а вот если целовать чужую, то желательно чтобы ей было от шестидесяти до шестидесяти пяти.

Но желающих не находилось, а может никто пока не искал.

Федор Михайлович покосился на ребятишек с пистолетами и вздохнул. Не то, чтобы он сильно скучал по внукам. Тех уже не интересовали детские забавы. Его мальчишкам было не меньше четырнадцати. Он знал, что пройдет несколько лет, и они станут еще дальше, чем есть. Внуки, выросшие без деда в другой стране, со взглядами, которых он никогда не поймет, с миром, в котором ему не побывать.

В квартире раздалось щебетание птиц – задумка первой жены, за которую он когда-то заплатил кучу денег. Кривился, ругался, что его раздражают эти звуки, но за тридцать лет не предпринял ни одной попытки поменять дверной звонок. Федор Михайлович вытянулся и прислушался, вдруг ошиблись. Но птичья трель раздалась вновь. Пришлось покинуть наблюдательный пост и поплестись к двери.

Мучаясь любопытством и желая подержать интригу, Федор Михайлович не стал заглядывать в глазок. Вместо этого он пригладил волосы, отдернул линялую футболку и даже мельком взглянул в зеркало. Распахнул дверь, но сразу сник.

Откровенно говоря, Федор Михайлович сам не знал, кого хотел увидеть на пороге. За дверью оказался соседский мальчишка Олег, который частенько брал книги для школьного чтения.

– Здравствуйте, Федор Михайлович. Отдать вот хочу.

– Приветствую, малец! Быстро ты с ними расправился. Заходи, коль явился.

Олег прошел в квартиру, скинул кроссовки и прямиком направился к шкафу. Федор Михайлович только успел удивиться расторопности парня – слишком по-свойски он чувствует себя в его доме – а тот уже расставил принесенные книги и собрался уходить.

– Новые брать не будешь? Кого вы сейчас проходите?

– Никого уже не проходим. Остались итоговые экзамены за год, и будут выставлять оценки, – отмахнулся Олег.

– Для себя тогда почитай, – гордый Федор Михайлович распахнутой ладонью указал на шкаф, – смотри, какое изобилие, всю жизнь их собирал.

Олежка явно смущался, постукивая пальцами по полке, и нерешительно сказал:

– Вообще-то я больше не хочу читать.

– Что за глупости? Читал, читал, а тут не хочешь?

– Вы сами-то их читали? – Олег улыбнулся уголком губ и склонил голову набок, – они же нетронутые. Открываешь, а они скрипят. Хотя им лет сто уже.

– Прям уж сто. Эх, малец! В мою молодость все за такими гонялись.

Федор Михайлович рассмеялся. Гордость за его коллекцию книг состояла лишь наличии книг. Мысль о том, что их надо читать, а не просто ставить на полку, не усвоилась, однако нисколько не смущала. Всю жизнь он заказывал, выписывал, покупал книги, стоял за ними в очередях, тщательно следил, чтобы из собрания случайно не исчез какой-нибудь том. Коллекционером он себя не считал, но богатство огромного во всю стену шкафа иначе, как коллекцией, не называл.

Он вытащил первый попавшийся том и, не глядя, протянул Олегу.

– Я – это другое дело. А тебе учиться. На вот тебе Достоевского, но с возвратом!

– Неудивительно, что вы достали именно его, Федор Михайлович! – усмехнулся мальчишка, потешаясь над стариком, поставил книгу обратно и огляделся.

Ему нравилось бывать у Федора Михайловича. Нравилось, что тот живет среди старых безделушек и громадной мебели. Там, где жил он, был новенький ремонт, современная мебель и модные однотонные стены, выкрашенные в светлое. Старик был выходцем из того времени, про которое остается только в кино смотреть, и квартира у него – настоящая декорация для фильмов об утраченном прошлом.

Важное место, несомненно, занимал шкаф, будто вросший в стену. Он не оставлял пространства, плотно прилегал к потолку и сливался с квартирой. Что находилось за створками закрытых дверей, одному Богу известно. На открытых полках стояли сотни книг, черно-белые снимки мужчин и женщин, цветные фотографии детей, фарфоровые балерины от большой до совсем крохотной, миниатюрная вазочка с искусственными цветами, очки, коробочки из-под леденцов и еще масса интересного. На исследование одного только шкафа, пожалуй, ушла бы не одна неделя.

Он плюхнулся в большое кресло, повел носом и улыбнулся:

– Моя мама никогда не разрешит курить в квартире. А у вас можно. Красота! Никто ничего не запрещает, живете и делаете, что хотите. Читаете или не читаете, курите или нет. Никто в школу не гонит, и экзамена у вас завтра нет. Да даже если и был, можно проспать, а кто заметит? Кто подойдет к вашей кровати и заорет: «Ну-ка вставай! Проспал! Бегом одевайся», – Олег выпрямился, изображая отца, сдвинул брови, потом вскинул их вверх, пародируя мать, и почти не размыкая губ, промычал: «Олежек, что же ты, сынок. Тебе давно пора быть на уроках!»

Олег покривил лицом, снова развалился в кресле и воскликнул:

– Знаете, что я придумал? Мне на лето задание дали – представить, кем я хочу быть в будущем, а в сентябре написать сочинение, – его лицо сияло, – так вот, я хочу быть вами! И чтобы у меня была своя квартира! Я бы жил в свое удовольствие, и никто бы меня не трогал.

Федор Михайлович оцепенел. Вроде и приятно стать кумиром для парня, но сам повод ему вовсе не нравился. Он облокотился на шкаф, скрестил руки на груди. Потом задумчиво почесал подбородок и, к своему удивлению, смутился. Да хотя черт с ними, с причинами! Им хотят быть! Значит он не такой уж безнадежный дряхлый дед.

Федор Михайлович улыбнулся. Его накрыла волна тепла к мальчишке, захотелось чая и печенья, возникло желание поговорить, расспросить, чем нынче живет юность. «Может и вовсе надо чем-то помочь? Насладиться энергией молодости и рассказать ему всю жизнь для сочинения?» – распалялся Федор Михайлович.

Но эти мысли были тут же отброшены: «Какая, однако, глупость!»

– Так, ты мне ерунду не городи. Если ничего не будешь брать, то свободен! У него экзамен скоро, а он сидит нога на ногу, бездельник.

Чем дольше Олег возился с кроссовками, тем сильнее сердился Федор Михайлович. Он смотрел на его рыжеволосую голову сверху вниз, готовый взорваться из-за неторопливости мальчишки, но вдруг за тем глухо захлопнулась дверь. Все стихло.

– Надо покурить.

Снова по квартире поползли серые волны, по полу зашуршали тапки, а на балконе скрипнули перила.

2

Федор Михайлович стоял перед зеркалом и придирчиво изучал свои щеки. Он хлопал себя по подбородку, играл челюстью и выискивал лишний волос на лице. Когда досмотр кончился, он довольно кивнул отражению: «Готово».

Стрелки показывали девять утра. За три часа бодрствования Федор Михайлович успел немало: пожарил сосиски, чего обыкновенно не делал и довольствовался вареными, помылся не мылом, а заграничным гелем для душа – подарок сына, тщательно побрился и погладил брюки. С рубашкой дело обстояло сложнее, потому что долгие годы этим занимались любимые женщины, а тут на старость лет пришлось учиться самому. Но покорилась и эта вершина. Он даже курил всего два раза, чтобы не перебить ароматы морского бриза иностранного геля.

Облачившись в свой костюм, Федор Михайлович еще раз оглядел себя, аккуратно зачесал седые волосы назад и, наконец, остался доволен. Мероприятие, назначенное на утро, уже порядком раздражало. Ему не нравился ни режим ожидания, ни собственное волнение перед выходом. Оставался целый час, поэтому он молча сидел и выжидал время, когда в дверь неожиданно позвонили.

– Кого принесло в такую рань, – проворчал дед и медленно встал с кресла, чтобы не помять брюки. На пороге стоял рыжий Олег, – опять? Чего тебе?

– Здрасьте, Федор Михайлович. За книгами пришел. Родители вчера такой нагоняй устроили, что я вернулся с пустыми руками. Сказали, я обленился, и отправили к вам. Вот, передали шоколадку, – мальчишка не потрудился даже переодеться, так и пришел в пижаме, а в руке держал плитку шоколада, но не торопился ее отдавать.

Дед помялся, мысленно посчитал время и пустил мальчишку в квартиру: «У тебя пятнадцать минут, мне уходить надо».

Олег нырнул в коридор, скинул тапки и побежал к шкафу. Федор Михайлович прошаркал за ним и, скрестив руки, встал посреди комнаты.

Олег туда-сюда водил пальцем по разноцветным корешкам переплетов, чуть вытаскивал, потом возвращал на место. Выбрал несколько томиков, показал их деду: «Вот эти возьму». Но тут его взгляд упал на столик между креслами и кучу разбросанных там газет. Приглядевшись, Олег увидел не только привычную «Правду», но и пестрые журналы с разноцветными заметками. Он отложил книги и двинулся к столу. Федор Михайлович проявил немалые чудеса сноровки и опередил мальчишку:

– Нечего тебе тут смотреть, бери свои книги и уходи, – проворчал он и ревностно прижал бумажную кучу к груди, – будет он тут чужое имущество разглядывать.

Но Олег наклонил голову и, посмеиваясь, прочел:

– «Хорошая хозяйка, высшее, люблю природу, готовлю все, тепло домашнего очага. Ищу мужчину…» Так вот почему вы такой нарядный! На свидание что ли собрались?

– А ну пошел вон! – брови Федора Михайловича грозно зашевелились, губы сжались, а лицо стало пунцовым. Он швырнул журналы на пол, топнул ногой и указал пальцем на дверь. Но мальчишка лишь отошел и залился звонким смехом. Лучи солнца из окна падали на его рыжую голову и делали ее почти прозрачной. Он весь будто сиял – снаружи от яркого света, а внутри от заливистого смеха, заполнявшего всю комнату. Смех перекатывался через дубовый шкаф, проходил сквозь комнаты и стекал мимо балкона в новый весенний день. Казалось, этот смех слышен всем, любой может поймать его и хохотать до слез. Но только не Федор Михайлович. Внезапно он почувствовал себя очень усталым, силы утекли вместе с мальчишеским смехом, весь утренний марафет показался глупостью. С досады он провел ладонью по волосам, растрепал их и, махнув рукой, развернулся в сторону кресла. Но не успел сделать и шага, нога проехалась на предательски скользких журналах, и старик потерял равновесие. Бессильно замотав руками, он понял, что падает и, выбрав траекторию – падать в кресло – рухнул точно рядом с ним.

Олег ахнул и кинулся на помощь. Он подался вперед, надеясь поймать старика или смягчить падение, но, не удержавшись, упал сам.

Они лежали на полу, и было слышно, как ходят старые часы, повторяя удары сердца Олега. Тот, не дыша, наблюдал, как Федор Михайлович откашливается и с трудом пытается подняться. Бросив это занятие, дед снова лег, перевернулся на спину и уставился в потолок.

– Простите меня, – пискнул мальчишка.

– Сам-то живой? – старик смягчился.

– Живой. Вы не ушиблись? – Олег смотрел во все глаза, дед молча моргал, – я просто очень удивился. Сначала вы с утра пораньше такой разодетый, потом эти объявления, где бабушки хотят познакомиться. Я не собирался вас обижать. И… – он запнулся, – ронять тоже не собирался.

– Какие они тебе бабушки? – воскликнул старик.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.