Как будто я упала и разбилась на брызги жёлтого лимона…
Сборник стихов
Клара Шох

© Клара Шох, 2024

ISBN 978-5-0064-4933-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Клара Шох

Как будто я упала и разбилась
на брызги жёлтого лимона…

Стихи о женском, вечном и бессловесном

Санкт-Петербург

2024

Как правильно готовить Клару Шох

К интерсловесному употребленью…

Если вы хотите понять, для чего женщинам слова вообще и стихи в частности – читайте Клару Шох.

Она – самая честная и наглядная.

С одной стороны, её словарь – богаче «обновлённого шекспировского». Здесь и причудливые этно-хореографические загогулины, и точечная выпуклость шрифта Брайля, и цокот иппологического арго. Здесь же – и вся масс-культура минувших десятилетий – от родительско-оттепельных Раджа Капура и музыки «на рёбрах» – через застойно-совково-детские «прикуп и Сочи», двухкопеечные монетки на верёвочке в телефонном автомате, Эллу Фицжеральд, «и дольше века длится день», майя-майи Германа Гессе и Юрия Кнорозова, через юно-перестроечные ситкомы и внезапно-модные притчи о Га Ноцри – и вплоть до рождённых поздним сетевым пост-временьем Вкусвила, поп-ита, ID и ИКТ.

С другой стороны, все эти слова, рассыпающиеся на мириады вывороченных из дамской сумочки драгоценных камней, бижутерии, заколок, духов, лайковых перчаток, записок, помад, вееров и ещё тысячи и одной мелочи, – это не «знания и смыслы», а убойные в своей экстремально-витальной силе образы. «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьётся», – сказал Даниил Хармс о поэзии забытого ныне поэта-предобэриута Александра Тинякова. И сам метал слова прямо в мозг читателю, как камни из раскрученной пращи.

На первый взгляд, и Клара Шох – просто ступает по заумно-словесно-овеществлённо-сюрреальным следам:

«Я видел этот жуткий глаз,

пришитый заживо на нитку,

летели в нём, как пули, поезда,

плевались пламенем зенитки,

взрывной землёй набивши плотно рты,

лежали куклы вкруг,

раскинув вширь полей пластмассовые руки,

яйцо снесла голубка в кобуру,

цыплёнок с ключиком в спине всё маялся,

ломая клюв о твердь —

как будто бы контужен.

И ни одной души́ на дýши:

до кончиков травы – мертвы».

Но Клара Шох – и это хорошо чувствуется в финале отрывка – не просто кидает в лицо читателю случайные образы, подвернувшиеся, подобно булыжнику, под руку и моментально создающие до грубости зримые материальные лики:

«И маленький пригорок впереди,

да хоть руками двигай ноги,

но не взойти…».

Взойти куда? На пригорок ли? Вовсе нет! На лунно-календарное небо, властное и недосягаемое…

«Взгляд устремила – не луна, а ноль

(должно быть, кто-то в небо кинул камень)…»

Нескончаемая словесная россыпь Клары Шох – вся об одном. О женском. А женское – о мужском, призванном быть верной частью упряжи живого женского, но вместо этого вечно рвущемся, ускользающем, умирающем, неверном, несовершенном – в своём самозваном величии и своей неотразимости…

Даже Бог – или рождённая большим взрывом Вселенная, не суть! – в стихах Клары Шох предстают могучими, но нелепыми самцами, нуждающимися – сами того не понимая – в женском обрамлении, спасительно сводящем их с их мужского всеразрушающего ума. Женское в этом словесном космосе – Антимир, «чёрная дыра», своей любовной пустотой латающая прорехи звёздно-планетарного маскулинного мироздания:

«…мир тужится, ещё мгновенье

и рвётся временной живот.

А я икры не родила —

лежал живот на животе,

но против правил – я в воде,

а у воды свои дела:

секундой клеить дырки суток,

минутой больший промежуток,

латая непрерывность мира —

взрыворождённого кумира,

и тем людей сводя с ума».

И вновь, и вновь о нём – о холодном и трагически бестолковом, аляповатом и в то же время прекрасном Гамлете, не сумевшем разглядеть в Офелии и своё, и её спасение:

«…нимфея росла белым платьем,

плетями путала ноги,

пить хотела, тянулась к реке

ивовым голосом, гибким смехом,

росой на подрагивающем виске,

водою текла по устам принца,

а он говорил – йорик подвинься,

и в общем портрет сложился:

лет тридцати, обрюзгший,

убийственно меток и зол;

у него бирюзовый берет,

у него полосатый камзол».

О нём, возомнившим себя ангелом, но не удержавшемся от падения:

«Ты так зависишь от себя,

что назначил себя собственным ангелом:

Взмах – к себе.

Взмах – к себе.

Сколько было у меня мужчин, которым я держала руки на горле, как ты сейчас на моём?

Да можно сказать – и не сосчитаешь.

Но у нас серьёзный разговор, поэтому – много.

А как же кольца?

Спросишь ты.

Мне дарили, я дарила, какая разница.

Шаг – кольцо.

Шаг – кольцо.

А ты хочешь дарить браслеты.

У меня такие тонкие запястья.

Видишь?

Падает – звон.

Падает – звон.

Кто может материализовать стон?

Никто.

Влюбишься в другую?

Конечно».

Яростное признание несамодостаточности женского Антимира, по степени отчаянной самораспахнутости оставляющее далеко позади и ахматовское «Не любишь, не хочешь смотреть? О, как ты красив, проклятый!», и цветаевское «Мой милый, что тебе – я сделала?», – прорывается не тихим вздохом или стоном, но в громкой и требовательной капитуляцией одинокого женского тела-души перед любым живым, не пластмассно-фарфорным, кто эту капитуляцию примет:

«Кого обнять и в кои веки?

Вот касса, вот кассир, вот чеки:

был мягок мишка, но пластмассен человек,

фарфорен и картинно галереен,

ни в детском мире, ни в галантерее

не продавали плюшевых людей.

Кого обнять в ту ночь и в этот день?

….

Я там стою (слезливый, старый дог)

в костюме «Человек прямоходящий».

И что мне дождь, что холод, ветер, смог?

Я там стою, чтоб каждый проходящий

обнять меня совсем бесплатно смог».

Наполненные экспрессией до краёв стихи Клары – это, по её же словам, «упругие по-девичьи межфразья», таящие чувственные смыслы не в словосочетаниях как таковых, – их буквальный смысл и синтаксис порой так и остаются не подлежащими окончательной расшифровке (подобно столь любимым Кларой письменам древних майя), – но в тех огненно-ярких и сумрачно-обволакивающих «пятнах», что вспыхивают и застилают умственный взор читателя. На него, как из «душа Шарко», обрушивается «межсловесная словесность», нафаршированная прецедентными цитатами, аллюзиями и отсылками. Являющая собой безостановочную «игру слов в бисер». Как, например, в строках про «силлабо-алкогольный тоник» или про то, как «Мы в темноте друг друга переспим». Или же как в этих двух фрагментах:

«Как были горы раньше высоки.

Осели до холмов, всё отмели,

всех отымели,

до раковин пустых на отмели,

до переношенной строки,

до перезаданных вопросов,

до – не роди,

до ради бога,

до ради бога не роди».

«…давить ногами звёзды в лужах,

фасетки потирать устало,

жить в ящик, сарафаны шить

из байкового одеяла.

Фонарный столб снесён на рю Лешель,

остались улица, аптека,

открыт бордель, и карусель

подкрашена в два новых века…»

На первый взгляд, Клара Шох не чурается «типичных мужских тем». Например, предвосхищения собственной смерти. Однако у мужчин-поэтов их кончина обычно предстаёт либо победно-героически – «Нет, весь я не умру!…», либо вызывающе-драматически – «Вот я умру, и вы тогда поймёте, кого вы потеряли, мудаки! / Вы будете стенать – но будет поздно…», либо сентиментально-трагически – «Вот умру я, умру, похоронят меня, и никто не узнает, где могилка моя…». У Клары же и «смерть поэта» подана предельно женски. И даже более по-женски, чем в жалобном цветаевском: «Еще меня любите / За то, что я умру». У Клары формула смерти лирической героини выглядит так: «Я умру красиво и буду любоваться собою, красиво-мёртвой!»

«А в парке ветер, кружится листва,

Вчерашняя газета, сделав круг,

Культурным слоем рваного ества

Ложится у моих моднейших угг.

И я сижу, и солнце светит в бок,

И сигарета курится в руке,

И чувствую, как в теле бродит Бог.

Но замечаю, что на первой полосе

Капслоком странный некролог off-set:

Знакомые три слога – клара шох».

А вообще, читать и поглощать всеми органами чувств поэзию Клары Шох нельзя, не соприкоснувшись визуально с её телом, которое само по себе – отдельная поэма, запечатлённая на многочисленных концептуальных фото.

Без этих проводников в «оккультное женское» – я просто не мыслю настоящий стихотворный сборник. Тем более, что многие яркие и прекрасные строфы – о нём, о философски осмысленном и художественно прочувствованном Кларином теле:

«А кажется, вот поведи плечом —

и тело выстроится птичьим клином…»

«Бабуля – санитарка в морге,

Последняя ко мне добра,

Татуировки все обтёрла:

«Красивые, навродь ковра»».

«Ночь становится у́же – ершом, камышом,

уплывает, колышется, ёжится – зябко (спала голышом),

оголтелой от пьянки вороной в проём —

между ковшиком в небе и справа бетонным углом…»

«Совсем через чуточку лет

я стану безумной и лысой,

гулять на плече с белой крысой —

навроде: «позырь – эполет»…»

Одним словом, если хотите узнать всё про настоящую, а не фальшиво-наколотую женщину, читайте Клару Шох. На мой взгляд, она – единственная, кто вам не солжёт, поскольку магически безупречно использует слова по их истинно женскому – межсловесному – назначению…

Даниил Коцюбинский, давний поклонник творчества Клары Шох

Ситком

Забей! Не бейся – он скопец,

На шее прелое мочало,

Во лбу фиглярский бубенец,

Мир лошаком плетётся чалым.

Бывает, раздувает ноздри,

Грызёт узду двузубым ртом,

Но не рождается Га Ноцри

In vitro.

Занавес —

Ситком.

20. 10. 2020

До-минор септаккорд

Как были горы раньше высоки.

Осели до холмов, всё отмели,

всех отымели,

до раковин пустых на отмели,

до переношенной строки,

до перезаданных вопросов,

до – не роди,

до ради бога,

до ради бога не роди.

И маленький пригорок впереди,

да хоть руками двигай ноги,

но не взойти.

24. 04.2021

Против правил нет правил

«Протокол обновлён», – третий час вещает четвёртому,

своему близнецу однородному.

В перстня́х из осок,

в венке из кувшинок

лежу,

коряга впилась в глаз,

лоскутная струится кожа —

легко от мышц оторвалась,

а мимо плавают:

прохожий – раздутый, чёрный, вниз лицом,

и эта рыба непростая

с икорным толстым животом.

Бесплотный час на рыбьих рёбрах

поёт,

что каждый здесь немой —

не жив,

воссозданный из кости

остановившихся времён.

У снулой рыбы круглый год,

с икрой приходит обновленье,

мир тужится, ещё мгновенье

и рвётся временной живот.

А я икры не родила —

лежал живот на животе,

но против правил – я в воде,

а у воды свои дела:

секундой клеить дырки суток,

минутой больший промежуток,

латая непрерывность мира —

взрыворождённого кумира,

и тем людей сводя с ума.

Правила есть у горы, у меня был – ты,

но верёвка, камень – это против правил.

Раки

с глазами святых

мои обгладывают пальцы,

а после ангелов своих

подбрасывают в лунных пяльцах

Ты-дых, ты-дых, ты-дых, ты-дых.

Луна мне, бледной, говорит:

«Послушай! Песню песнь молитв:

Вода – живые, мёртвые – пена,

а тот, кто главный – над пеной слева,

он добрый, он его простит».

Ноябрь 2021

Дешифровка

Мексиканский ветер мне в спину

дует, крутит хребет, как спиннинг.

В Петербурге сегодня мороз,

вот и думай: куда твой обоз

снуло тащится по лихолетьям,

где мистически важен покров.

Снег, песок – близнецы для плети.

Неудобно на тыкве-карете —

ей налево, мне кажется вправо.

Как там майя?

Что роза ветров?

Дешифруйте поклажу воза,

Кнорозов.

16.01.2022

Не думал

Ты не думал, что будет так?

Теперь ты отращиваешь гнев за своими плечами.

Скоро вскроются налившиеся гнойники, и брызнет сок на белое.

Ненавидишь?

Это просто.

Ты так зависишь от себя,

что назначил себя собственным ангелом:

Взмах – к себе.

Взмах – к себе.

Сколько было у меня мужчин, которым я держала руки на горле, как ты сейчас на моём?

Да можно сказать – и не сосчитаешь.

Но у нас серьёзный разговор, поэтому – много.

А как же кольца?

Спросишь ты.

Мне дарили, я дарила, какая разница.

Шаг – кольцо.

Шаг – кольцо.

А ты хочешь дарить браслеты.

У меня такие тонкие запястья.

Видишь?

Падает – звон.

Падает – звон.

Кто может материализовать стон?

Никто.

Влюбишься в другую?

Конечно.

Ровно в тот день, когда твой синедрион забудет о явленных мною чудесах.

Нет, не забудет.

Сделает вид.

Струсит.

Спасёт свой покой,

белый жирный и омерзительный, как гусеница на капустном листе.

Зачеркни меня сверху вниз,

слева направо.

Отступлю.

Молись.

09.03.2022

Штосс

«Он уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру;

он видел, что невдалеке та минута,

когда ему нечего будет поставить на карту.

Надо было на что-нибудь решиться. Он решился»

М. Ю. Лермонтов

С утра прочла, что гибнет постмодерн,

обрюзгшим пузом раздирает ткани —

идейная хламида не в размер,

и кукиш не работает в кармане.

Безличие – без тел и без героев,

без слёз, без домоганий, без запоев.

Расколот мир по шву – двойной сплошной.

Стучат?

Стучит —

баркас латает Ной.

Взгляд устремила – не луна, а ноль

(должно быть, кто-то в небо кинул камень) —

сидит,

играет с мирозданьем в штосс.

Губами буквы складываю в «а́мен»,

узнав, что на кону – Иисус Христос.

Изгвазданный хитон закинут

в стирку,

зрачок от пыли прикрывает веком,

костюм – Диор, часы – Пате́ка,

мне нравится —

в руке его рука —

мной

небольного

человека.

Март-апрель 2022

Никого не будет дома

Ложатся тени на диван,

и декабрист цветёт в апреле,

и вербный запах еле-еле —

ютится у окна стакан,

а по ночам шаги-шаги

и пироги пекут на кухне,

вода кипит, что крышка ухнет —

гудят призывно пузырьки,

и снова тапочек шлепки,

мяуканье и лязг цепочки,

а утром в доме никого,

но чай заварен,

верба почкой

прощально тычется в окно.

16.04.2022

Разбившийся трамвай

Я помню серый переулок,

где луж неясность из слюды,

где сумасшедший запах булок.

По рельсам невской долготы

трамвай пятёрка гильотиной

кромсал минуты на ломти,

вдруг всхлипнул за железной миной:

скулу порезал, бровь забрил.

Я помню снятую заколку,

крутился медленно винил,

и телефон на стуле гулко,

и бесконечно ливень лил.

Я помню аромат сандала,

и выпавший из рук зефир.

Мне много нужно – надо мало:

чтоб на двоих пакетик чая

в одном стакане заварил,

и есть картошку до трамвая.

28.04.2022

Попытка злости

А я рехнулась – чья-то тень на фото справа,

но ты молчишь, надменно смотрит ава.

Да, не права, да, не имею прáва,

но вижу, как скользит резинка, шёлк чулка.

Я бросила в костёр свою перчатку —

смотрю, как корчится в огне рука.

А ты молчишь, так громко, так умело,

что голос громом слышен за версту.

Что тень? Мне до неё какое дело?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.