С. Денисов
Бых. Вторая часть

Гоша делает успехи и оказывается избит

Первое раскрытое Гошей дело касалось мошенничества. В столице действовало субсидирование на сдачу жилых помещений беженцам. Правительство компенсировало половину суммы аренды и запустило программу государственного страхования для владельцев квартир. Разумеется, где взросли деньги, расцвела жадность. Хозяева, например, впихивали в однушки целые деревни, в результате оставаясь с разгромленным жильем, штрафом, предписанием вернуть компенсации и без права на страховую выплату.

Гоша разбирался с группой, обманывавшей одиноких стариков. Преступники прикидывались представителями департамента социальной защиты и рассказывали о якобы существующей новой программе, предлагающей подселять семьи, бежавшие от чисток и разрухи, в пустующие комнаты. Разжалобив или пробудив корысть, улыбчивые мошенники давали подписать фиктивные документы и приводили скромных гостей, которые потупленным взором высматривали, чем можно поживиться. Особо ловкие втирались в доверие к скучавшему по общению пенсионеру, и хозяин уже сам отдавал деньги, выручая в выдуманной беде. Одну старушку проходимцы даже убедили переоформить на них квартиру. Арендную плату обездоленные под разными предлогами откладывали. Вызвав первые подозрения, они сворачивались и уносили все найденные в квартире ценности. После вновь появлялись представители департамента социальной защиты. Они поражались людскому коварству и заверяли, что скоро от государства поступит страховая выплата, а заявлением в полицию они займутся сами. Если потерпевший был «теплым», то «выяснялось», что есть еще некий «компенсационный фонд», в который беженцы, конечно, не платили. И чтобы получить деньги от государства, старик сперва должен восполнить недостаток за своих жильцов… Когда озарение наконец наступало, следы мошенников успевали остыть.

Само собой, долго оставаться безнаказанными жулики не могли. Но и остановиться было выше их сил: легкие монеты – тот же наркотик. Бдительные граждане стали сообщать в полицию о подозрительных гостях, а «соцработники» попались на камеры. Но настиг их Гоша по классике, используя ноги и нюх.

В последнем эпизоде злоумышленники похитили несколько приметных драгоценностей. Юный сыщик обошел скупки и нашел ту, в которую принесли одну из вещей. Отсюда легко было добраться до торговца краденым. Он только сбывал товар, и Гоша обещал не привлекать его к уголовному делу в обмен на долгосрочное и чистосердечное сотрудничество. Торговец умел оценить хорошую сделку. Так наш герой обзавелся полезным информатором и поймал всех участников мошеннической группы.

– Коллега! – Эдуард пожал ему руку.

Гоша невольно зарделся. В эту секунду он впервые почувствовал, что может стать среди них своим. Он еще, пожалуй, не знал, как отнестись к этому, но было видно, как расслабились, точно после выдоха, его плечи.

Кое в чем старшие товарищи помогли Гоше. Эдуард дал адреса неприметных скупок (часть выручки с них шла в Амстердам в обмен на защиту от погромов самими же националистами), а Лера сопровождала на встречу с барыгой, так как их рыцарю было неловко договариваться с преступником. Теперь Гоша зашел к ним в кабинет – проставиться в знак благодарности. Смущаясь, он представил бренди от дедушки его невесты.

– Может, это и не фирменный коньяк, – объяснил он себе под нос, – но, говорят, очень хорош.

Леру очаровала вручную сделанная этикетка – судя по кривизне наклейки и старательности уродливого почерка, ее создал сам Гоша. Эдуард не имел претензий к дешевизне подарка, ценя дорогой жест. Впервые с момента появления Гоши в отделе в улыбке парня не ощущалась жестокость насмешки. В качестве закуски он презентовал наставникам домашние плюшки.

– Садись! – пригласил Гошу Эдуард, выдергивая пробку. – Раз ты не пьешь, хоть мы тебе расскажем, что принес. Лерка, понятно, хозяйка никудышная, ну а я для тебя расчищу подоконник.

Как выяснилось, раскрытое дело было не единственным и не главным успехом Гоши. Эдуард заметил кольцо на пальце юноши.

– Женился! А чего это я не плясал на твоей свадьбе? Боялся, что я невесту уведу?

Эдуард мучил Гошу, спрашивая, почему же тот не позвал их, а Лера понимала почему: никакой, конечно, свадьбы мечты не случилось. Вместо нее – обмен согласием на Госуслугах и скромный ужин с родителями. Гошу терзали шутливые возмущения Эдуарда, но Лера не сообразила их остановить.

В кабинете, как на незнакомом языке, бубнил телевизор. На канале МВД транслировалось сонное совещание руководителей – никто уже не помнил, по какому поводу собравшихся. Лера решила поискать что-нибудь более приближенное к жизни: музыку или смешную подборку с котами и собаками.

– «Орда другое название Руси», «Богородица галицкая княжна»… Перс, твои последние поисковые запросы взывают к специалистам. Опять всю ночь потел, отвечая китайским троллям?

– Это они от меня потели. Я давно пришел к выводу, что любое сообщение в политическом споре – просто желание выкрикнуть. Конечно, я идиот, что участвую в этих спорах. Привычка. Когда-то меня задевали их комментарии, но однажды я понял: невозможно оскорбить страну. Невозможно уже оскорбить Пушкина и Ломоносова. Невозможно оскорбить моего дядю Сашу, который идет на рыбалку где-то на Волге. Он даже не слышит этих выкриков! Нет, невозможно оскорбить целую страну, если только очень мелочную.

– Какой ты мудрый. Зачем нам президент, если есть ты.

– Я вот никогда не понимал, ты за красных или за белых? – Эдуард подозрительно покосился на Леру.

– Я – за Учредительное собрание.

– Нет, взвешенную позицию занимать нельзя, так тебя обе стороны будут считать предателем. Эх, как выпьем, так тянет говорить о политике! Мне кажется, основные решения так и принимаются: во время пьянки в кулуарах. А с утра – похмелье в порванном пиджаке.

– Ты упрощаешь.

– Тогда почему у нас страна вечно в порванном пиджаке? А вообще, мне кажется, на законодательном уровне нужно запретить обсуждать исторические события на политических трибунах, – рассуждал Эдуард, размахивая пластиковым стаканчиком – развивающий мысль оратор. – Хоть раз это приводило к чему-нибудь, кроме ссор между людьми? Республиканец за грехи монархиста не отвечает. Человек – семечко, брошенное в почву культуры и языка. Оно тогда прорастет, когда впитает их и обретет в них корни. Вот у тебя какие корни? – обратился он к Лере, которая, заслушавшись, забыла переключить канал.

– Музыкальные.

– Прекрасно! А у тебя, Гоша?

– Нет у меня корней, – буркнул тот, делая вид, что разговор его не касается, но становясь недобрым.

– У всех есть корни, – назидательно заявил Эдуард, вручая Гоше сдобу. – На тебе плюшку вместо коньяка. И если уж ты решил, что это они тебе не дают вырасти, то следует не рубить их, а напоить.

– А у Хайруллина какие корни? – полюбопытствовала Лера. И сама ответила: – Татарские.

– Коммунистические. Это особый случай в любой нации.

– Татаро-коммунистически-военные.

– Как он еще на ветру держится… Ну? Чтобы не забывать, откуда мы.

– И кто мы, – добавила Лера.

– И куда идем, – заключил Гоша.

Два стаканчика и кусочек плюшки смялись друг о друга и закрепили пожелания. Гоша расслабился. Они поболтали о расследовании; все ощущалось между ними дружественным и, хотя никто и не озвучивал разногласий, улаженным. И вдруг Гоша застыл, как от внезапной пощечины.

На экране был Седов. Как гласила бегущая строка, он обсуждал с турецкой делегацией возведение Босфорской атомной электростанции.

– У нас Воронежская АЭС уже десять лет реактор ждет, а мы будем в Восточный Босфор деньги вкладывать…

– Выключи, – потребовал Гоша.

– Ты посмотри на него, нам нашего же вице-премьера переводят! Ну не мудак ли – в Москве на турецком переговоры вести?

– Выключи, – побледневшими губами повторил Гоша.

Лера посмотрела на Гошу, на изображение, снова на Гошу. И ее осенило. Она поняла, почему он так отреагировал, почему ей все время казалось знакомым Гошино лицо. И даже догадалась, хотя упускала, как именно, что Хайруллин тоже в курсе.

Выключать, впрочем, стало не обязательно: на экране поползли стрелки энергоснабжения Ливана и Сирии, ожидающих скорой интеграции в Евразийскую державу. Эдуард с одобрением отнесся к реакции Гоши, поняв ее по-своему.

– Что, за Романова будешь голосовать?

– Я ни за кого не буду.

Накал геополитических страстей возрастал. От энергообеспеченности Леванта перешли к обстановке на Аравийском полуострове. Военные базы США, Канады и Англии на западе и юго-западе, китайские и индийские на востоке и юго-востоке, российские на северо-западе и северо-востоке, турецкие на севере. Хиджаз, Неджд, Асир, Джебель-Шаммар, Йемен, Сокотра, Хадрамаут, Оман… Леру позабавила новая абракадабра. Она подумала, что карты – это вроде оптической иллюзии: случайные названия, флаги и пиктограммы, складывающиеся в знакомые предметы наподобие облаков. Ветер посильнее – и будет новая форма. Она пошевелила губами, шепотом озвучивая увиденное, и хихикнула – ни грамма смысла.

– Это почему?

– Да мне все равно. Я собираюсь уехать. Скоплю деньги и свалю.

– Куда это ты собрался? – спросил Эдуард тоном человека, подыскивающего шутку. Гоша подождал, пока заготовленные остроты притупятся.

– В Бразилию.

– С каких пор русскому человеку пальмы милее березок?

– Там тепло. Там океан. Там самба. Там люди улыбаются. Там все не как у нас.

– И шанс получить на улице пулю раз в пять выше, – вспомнила статистику Лера.

– Ну, значит, с полицейским опытом там работа найдется, – враждебно посмотрел на нее Гоша. – Язык только подучить.

– Нет, ты серьезно, что ли? – не поверил Эдуард.

– А что здесь ловить? – Гоша будто улыбался с опущенными уголками рта: снова презрительная насмешка над чем-то. – Ни одному из политиков дела до нас нет. Да нам самим ни до кого дела нет. И ты, Лер, такая же.

– Я? – вздрогнула она, как разбуженная на уроке ученица.

– Ну, это уж ты за себя говори! – вступился за Леру Эдуард. – Я не пойму: откуда такие настроения?

– Да оттуда, что ничего не изменится. В этой стране испокон веку к народу прислушиваются, только когда он достает дубину. А когда он достает бюллетень, им подтираются. Послушай меня как недоучившегося историка. Никто Романова не пустит в Кремль. Создали видимость конкуренции. Ты думаешь, он в администрации президента не отчитывается?

– Да откуда тебе все это известно, недоучившийся историк?

Гоша промолчал, глядя слишком спокойно – и от этого неспокойно сделалось Эдуарду. А Лера подтвердила:

– Он знает.

– Да кто тебя заставляет государство любить? Романова любить, Седова любить? – «Не-не-не», – непонятно попыталась предостеречь Лера, но Эдуард не обратил на нее внимания. – Ты дело свое люби. Добрых людей вокруг люби, не пропускай их.

– Я просто хочу уехать в другую страну. Все. Это не стоит твоей тирады.

– Да почему? Ты думаешь, другие лучше?

– Для меня не так важен дурной пример других стран, как добрый пример собственной страны, – явно процитировал кого-то Гоша.

– О-о-о! Я эти речи узнаю. Говорят, что ничего тут не изменить, чтобы не пытаться изменить. Но ты-то чего? Ты можешь изменить. Вон какой опер растешь! Ты десятку стариков деньги вернул, которые они на лекарства, внукам на образование отложили.

– Да, – смягчился Гоша. – Это неплохо.

– Ну! А эти болтуны в жизни ничего не добились. И вот – удобное оправдание: да просто ничего нельзя изменить!

– У нас сотни людей сидят в тюрьмах, потому что все-таки пытались.

– О, я встретила одного недавно! Хороший парень.

– Да помолчи! – отмахнулся от Леры Эдуард. – Гоша, мальчик мой, на хрена ты форму надел?

Это «мальчик мой» заставило Гошу вздрогнуть, и малейшая расположенность в нем исчезла. Медленно он произнес:

– Видимо, чтобы вырасти из нее.

Эдуард был потрясен; а потом, сбросив оцепенение, неожиданно вдохновенно заговорил:

– Был у меня товарищ на юрфаке. Голова у него была отличная, но вел себя как рок-звезда, которая только и ждет, когда уже можно разбить гитару. Однажды на экзамен по политологии он приперся посреди трипа, такое задвигал, что препод его три часа не отпускал, а потом на основе его ответов написал диссертацию. Сейчас, кстати, этот препод – замминистра юстиции.

После вуза мой товарищ устроился в филиал какой-то нашей фирмы в Берлине. После переезда мы еще иногда общались, а потом, как оно бывает, связь разорвалась. Дюже ему понравилось пшеничное пиво, кебабная в Кройцберге и отвязные тусовки в Нойкельне. Я один раз хотел написать и забыл, второй, а потом вроде как в другую жизнь сообщение отправлять.

И вот сидел я как-то на ночном дежурстве. Тогда, помните, ТЮЗ террористы захватили, кадры еще те: выбегает наш спецназовец с ребенком, а их в спину из окна расстреливают. Лазаю в комментах. Там, понятно, фрик-шоу. И вдруг смотрю – ник знакомый. Пишу – юрфак, такой-то год? Да, говорит. Ну, и – Эдуард! Данила! Слезы, поцелуи.

Что, спрашиваю, за фигню ты пишешь? А у него в комменте было, дескать, что вообще делает русский солдат в этом городе. Я ему, пока ник не разглядел, ответил: «Как видишь, ребенка пытается спасти». Он отвечает: «Спасать никого и не пришлось бы, если бы российская армия не совалась в другие страны». А тут я уже обратил внимание, кто пишет.

В общем, в начале Глиняного десятилетия товарищ мой слегка тронулся умом и сбежал от калмыцкой бронетанковой кавалерии в Канаду. А кому в Канаде нужен специалист по российскому уголовному праву? Жена с детьми в Москву вернулась. А он не мог! Я совсем не возражаю против того, где ему жить. Я, может, и сам мечтаю об итальянском винограднике лет через двадцать. Но ты слышал бы его разговоры! Как он купается в ненависти, как он просит больше убийств, как он наслаждается нашей кровью! Страшно, что ему не приходит в голову вместо этого призывать всюду: «Больше любви, больше жизни и пусть никто не гибнет!» Разве такая победа не лучше?

«Был злодеем погибший ребенок? Не был. Был бы ли солдат, шедший защищать ребенка, злодеем?» – «Никто не заставлял его надевать форму, и никто не звал его в эту страну». – «Пусть даже так. Но ты обвиняешь восемнадцатилетнего паренька в том, что ему не хватило своих мозгов, и радуешься его смерти, будто он не имел шансов измениться. И это ты говоришь!» – «Я не радуюсь ничьей смерти (хотя он радовался). Я лишь отмечаю факт: он добровольно нарисовал мишень на своей спине». – «А ребенок?» – «А за ребенка я виню Россию».

Я думал ответить ему в том духе, что в разных краях ненавидят вместо России США, Китай, Израиль – и на всякую ненависть найдется мертвый ребенок. Но понимаю, что думаю-то вообще не о США и России, не об ООН или ИККАТ. Я-то думаю об одном этом человеке, который бросился вытаскивать мальчишку из-под пуль. «Орк», «враг», «пушечное мясо». Как ни назови – а в решающий момент жизни он мыслил только о том, как спасти чужого ребенка. Если кто-то на небесах есть, то этот парень в тот же миг был прощен. А вот тот, кто считает себя вправе судить на земле, – не простил.

Я ведь читал их прессу после того, как расстреляли эту театральную труппу и ее зрителей. И чему были посвящены их репортажи? На 90 % тому, что Россия сама виновата, и лишь пара строчек посвящена убитым. Они этого не замечают, но нам-то больно. Им как будто в голову не приходит, что у нас тоже есть чувства. Они говорят «русские», кладя сюда всех скопом и играют только на руку нашим собственным мерзавцам, которым самим удобнее сгребать всех кучей.

С тех пор, как мой дружок убежал прочь от России, он каждый раз искренне изумлялся, когда в каком-нибудь событии уравнение сходилось в ее пользу. Точно он был среди нас последним праведником и не сомневался, что уж теперь-то Господь поразит наши Содом и Гоморру.

И он сидит и вводит в поисковик: «новый российский танк – говно», «новый российский самолет – говно», «росс* провалился» и т. д. Он не понимает, что он теперь фильтр для говна, настроенный говно задерживать. А чистое пропускать мимо.

От себя не убежишь! Истинный груз – твоя душа, а не твой паспорт. Что-то такое сказал Сенека. И был прав римлянин!

Он придумывает язвительный ответ, тратит на это время. Он ненавидит режим, но переносит свою ненависть на каждого, кто живет при режиме. Он не осознает, что в его голове создан точно такой же режим, такая же тоталитарная страна, не различающая человека.

О, как мне больно от этого, как больно! Не ненавидьте меня! Ведь тогда и я возненавижу и соглашусь: «Какой у нас выбор, кроме того, чтобы победить вас всех?» Ты кого-то из нас ненавидишь?

Да всех вас.

Знаешь, мне нравится в спорах пробиваться сквозь нежелание слушать. Вылезает в знакомом поклонник «совка» – я ему рассказываю о помогавших в госпиталях царских дочерях. Девочки делали это искренне, а их расстреляли потом в подвале. Или наоборот: заговаривает антикоммунист – я привожу в пример политрука Киселева, который по лесам и болотам девяносто дней вел людей к спасению. Человек на мгновение теряется, его мысль начинает вертеться, как злой хорек.

Его поражает, когда люди, которых он всей душой ненавидел из-за наносного: нации, профессии и тому подобного, оказываются… людьми! Самыми привычными. Маленький факт сбивает его с толку: а что же, может, и неправильно я радуюсь убийству человека? Он, оказывается, был способен на добрый поступок, это жило в нем, это могло быть развито. А его вместо этого – убили, целиком, закопали хорошее вперемешку с плохим.

В детстве маму обожаешь, в пубертате доводишь ее до слез, в зрелости сожалеешь, что мало уделял ей внимания. И это к самому дорогому человеку столько путаницы! А вы раз и навсегда решаете: этого в расход, к этому без жалости…

– А доктор Менгеле однажды наверняка спас котенка.

– Да. И в этом был и его шанс. Но видишь, что произошло? Ты заговорил о человеке, о котором я даже не упомянул. Заметавшаяся система «свой-чужой» пытается взять хоть кого-то в прицел. Нам совсем не хочется узнавать другого человека. Потому что если заглянуть в душу любого мерзавца, то она окажется пугающе знакомой. И судьбу убийцы от судьбы праведника отделяет не пропасть, а несколько случайных колдобин на одной и той же дороге. Люди видят флаги, форму, слышат язык – а человека не видят и не слышат.

– Это понятно. Если человек в военной форме, то, скорее всего, он тебя тоже не склонен видеть и слышать.

– Да! Но получается, что мы все носим эту невидимую форму и стреляем без раздумий.

Эдуард замолчал, вдохновенно и мрачно задумавшись, как проповедник, вещающий с костра. Пьяная Лера завороженно смотрела на него. Она бы, наверное, ни о чем не смогла говорить с такой верой в спасительную силу своих слов.

Но у Гоши к Эдуарду было иное отношение.

– Ты же осознаешь, что, пока твой знакомый пытается через споры с тобой убедить себя, что был прав, когда уехал, ты пытаешься через споры с ним убедить себя, что прав, никуда не уезжая.

– А? Да что ты понимаешь…

– Ну чего ты разошелся? Как будто перед отъездом я тут все керосином полью и подожгу.

– Да потому что ты такой же! И уже кого-то или что-то здесь ненавидишь! Я не вижу, что ли? Я тебе рассказываю, к чему это придет: ты свою ненависть увезешь с собой. Ты только тогда будешь счастлив где-то еще, если перестанешь ненавидеть здесь. Пойми же ты, мальчик мой, государство…

– Ты задолбал меня своим мальчиком называть.

Гоша выругался так буднично, что фраза не воспринималась вызывающей. Перс замолчал, точно его отвлек не относящийся к нему шум. Его лицо не выражало ничего.

– Дубину он понимает. Если ты со своей ерундой не закончишь, я Хайруллину доложу. Погоны в тот же день снимешь.

– Хайруллину на все это плевать, если я буду давать рейтинг. Тебе ли не знать?

Эдуарду словно пар в горло ударил. Лера, почувствовав роковой момент, попыталась подняться, но, испугавшись, не смогла.

– Ты чего несешь? – прохрипел Эдуард, придушенный еще не ясным ему бешенством.

– В Амстердаме тебя, говорю, шибко любят. Фигли ты меня воспитываешь? Россия, Россия… Давай обсудим то, что нас реально беспокоит. Бабки. У меня бабок нет, я подумываю свинтить от любящего… отца нации. У тебя бабки есть – ты остаешься. Весь твой патриотизм на твоем зарплатном счету. Даст тебе УСБ под зад – шибко ты родину любить будешь?

– К-какое УСБ? – Эдуард едва дышал, и, похоже, только недостаток воздуха не давал ему броситься на Гошу.

– Я тебя Хайруллину сдал.

Может, Эдуард и неверно предположил, на чем пойман. Но главное, что его было на чем поймать. Он тут же струхнул.

– Что он сказал?

– Ничего. Видишь, в чем дело? Читай по слогам: ни-че-го. И ничего не сделает, не ссы. А должен был бы тебя обвалять в перьях, сгноить, эгоистичная, жадная, самодовольная, тупая…

Гоша, казалось, вовсе и не видел Эдуарда, и эти слова выливались в белый свет. Не заметил он и сбитый кулак сорокалетнего мужика, свернувший ему морду и сшибивший с подоконника.

Эдуард, дыша тяжело, с присвистом, как дышат от глубокой ярости или после рыдания, направился к выходу. Не дойдя до двери, он повернулся к напарнице:

– Лер, не слушай его.

– Тебя правда беспокоит, что я слушала, а что нет? – переспросила она с неожиданной злобой. Эдуард вырвался из кабинета.

Гоша, убедившись, что кровь не останавливается, зажал нос и поднялся. В то время как Лера искала салфетку, он, не подозревая о ее существовании, тоже вышел. Она смотрела в дверь, протягивая непонятно кому кусок бумаги.

Эдуард с Лерой разговаривают об изменах, мясе и хамстве и приближаются к победе над наркомафией

Девочка делала мостик и через стойку на руках снова вставала. Комнаты как раз хватало, чтобы исполнить движение, легкость которого у людей исчезает удручающе рано.

– Это восхитительно! – обрадовался Эдуард. – Ты унаследовала гибкость моих лучших лет!

Жена вздернула бровь, но промолчала. Она наблюдала за мужем и дочерью без улыбки. Странно. Должна быть улыбка. Эдуард не стал задумываться, предпочтя смеющуюся дочь перед глазами.

– Смотри, как я умею!

Дочка продемонстрировала новый трюк: прыгнула и крутанулась вокруг своей оси. Это было далеко не так впечатляюще, но Эдуард, конечно, не показал разочарования и зааплодировал.

– Так, она сейчас разгуляется и не заснет, – вмешалась жена. Она устало, с механической необратимостью организовала порядок: дочь заползла в постель, муж на стуле присовокуплен к кровати.

– Так… – растерялся Эдуард. – Ты еще слушаешь сказки перед сном?

– Папа, ну ты что! – фыркнула девочка. – Я уже взрослая!

Эдуард не помнил, когда последний раз укладывал дочь. Он всегда считал, что вырывает для семьи все возможное время, но сейчас ощутил себя проходящим мимо, случайно встретившим своего ребенка. Он жил по расписанию Ханчарии, но сегодня тот «сопровождал рейс» – уехал к любовнице. Эдуард не раз встречал преступников, которые доверяли подругам больше тайн, чем женам. В большинстве случаев это приводило к шантажу или убийству; чуть реже – к соучастию, и лишь однажды – к прочным чувствам и умилительной переписке между ИК-6 и индексом 129347. Студентка педагогического была способом Ханчарии почувствовать молодую силу в своих серых, прелых чреслах, и лишнего он ей не говорил, это уже выяснили.

Жизни преступника и сыщика слежались, как упавшая на асфальт жвачка. Когда Ханчария изменял, Эдуард проводил время с дочерью. Когда тот спал – чувствовал тело жены. Когда Ханчария обедал в ресторане – шумный, вульгарный и безвкусно одетый, презиравшее его отражение перекусывало в ларьке напротив. Существование Эдуарда теперь не могло быть цельным без Ханчарии, и он собирался сожрать его жизнь, как примитивный воин поглощает сердце убитого врага, чтобы не дать ослабнуть своему телу.

– Но ты можешь рассказать сказку, если хочешь.

– Какие сказки я знаю? Раньше мог на ходу сочинять… Ты слышала о Беломорске?

– Нет. Это где?

– О, это очень далеко! Город, о котором все говорят, но никто там не был. Как и везде, люди там рождаются теплыми, и среди снегов от них исходит пар, на который сразу бросаются дэвы тех мест. Несколько обязательно схватятся за ребенка и спрячутся у него под кожей, как под простыней.

Дочь, лежа под одеялом, засмеялась.

– Без дэвов человек был бы счастливый, а они не дают ему. Видят, что ему хорошо – забирают хорошее! А человек и не знает, куда ушло счастье. Зябко ему без него, ищет его меж снегов, да дэвы все равно отнимут. Так тепло в человеке и заканчивается. Дети не целуют его, потому что щека стала колючей и твердой, как лед. Жена смотрит на него над тарелкой супа и видит, как густо поднимается над едой пар – как всегда возле чего-то холодного.

Глаза дочери сделалась потерянными в попытке уследить за историей.

– Наконец человек понимает, что ему пора идти, а иначе скоро все захотят, чтобы он умер. Он собирает котомку, в которую кладет плетеную веревку и кусок хлеба, подходит к Океану и идет по льдам к далеким газовым вышкам, где работают возле пламени такие же замерзшие люди. Там, среди них, он и остается, не чувствуя ни огня, ни холода.

Дочь с недоумением смотрела на отца.

– А, счастливый конец! – спохватился Эдуард. – Сковавший его лед растапливается, и человек возвращается домой. А там выросшие дети греют о него ладони и жена рада, узнав мужа. Потому что это все было заклятье!

– Я просто засну, пап, ладно? А ты сиди.

…Утром Эдуард заехал за Лерой, которая в ожидании вылазки Неизвестного была не прочь освежить навыки «наружки». Они ехали в молчании, которое сами не могли бы объяснить: то ли поссорились друзья, то ли утомились враги.

С разбитого носа Гоши миновало несколько дней. Тема эта между коллегами не поднималась. Эдуард стал с юношей грубее, а тот реагировал на это спокойно, как на должное. Иногда Гоша смотрел на Леру, словно что-то спрашивая у нее, а она многозначительно смотрела в ответ, как если бы понимала, что нужно сказать, и оба притворялись, что поговорить не нужно. И в целом каким-то неправильным, искаженным образом все шло своим чередом.

Со двора дома, где провел ночь Ханчария, выехала машина предшествующей смены. Вскоре вышел объект наблюдения с соучастницей адюльтера. Они долго целовались у подъезда, не смущаясь аудитории местных жителей.

– Милая девушка, – наконец раздался голос Эдуарда.

– Почему у меня ощущение, что ты пропустил несколько слов матом?

– У него кольцо на пальце. При ней он его не снимает, она знает, что он женат. Вот как можно быть такой тварью, она ж его ножом с семьи срезает.

– Ну хватит топтаться на мне…

– Да кто на тебе топчется? Тебя, как бродячего мопса, пнуть-то жалко. А когда мы его посадим, девчонка сразу забудет его номер, и кто в СИЗО будет бегать? – обманутая дура-жена.

Бока Ханчарии, как наполненные вином, лежали на ремне; крупный, отягощенный мужик с обольстительно-наглыми темными глазами – и тоненькая, свежая девчонка, быстро краснеющая и отводящая прядь волос таким невинным, но продуманным жестом. Они с усилием разнялись, и Ханчария пошел к машине, а она – по тротуару к выходу со двора. Им было по пути, но, видимо, он опасался пускать ее в салон, чтобы не погореть на упавших волосах. У обоих оставалась улыбка, хотя они уже не видели лиц друг друга.

– Может, это любовь? – предположила Лера.

– А может, это подлая ловушка юной шлюшки? Сорокапятилетний мужик уже несколько лет после секса видит скучающее лицо жены. Если девчонка захочет, он биологически не сумеет выстоять.

– То есть виновата она?

– То есть это хреново, как ни посмотри, – проворчал Эдуард, выруливая вслед за объектом. – Понимаешь, для измены никогда хорошей причины нет. Либо у человека разлад дома, либо он руководит своим членом не умнее мартовского кота. И девка – то ли циничная в свои годы, то ли глупая и думает, что мужик к ней уйдет.

– А ты никогда не изменял жене?

– Нет.

– Почему?

– Что значит «почему»?

– Ну, ты никогда не хотел другую женщину? Или у тебя принципы? Или тебя все устраивает?

Эдуард хотел объяснить этой глупой, невразумительной сердцем девчонке, как обстоят дела у взрослых людей. Но, заговорив, почувствовал какую-то неуверенность.

– Измена – это всегда чье-то несчастье…

– А ты хочешь думать, что счастлив?

– Лера, блин! – разозлился Эдуард. – Не лезь мне в голову, у тебя для этого деликатности не хватит!

– Ладно. Просто мне всегда казалось, что ты человек такого типа, который легко изменит жене.

Эдуард потрясенно уставился на коллегу, не ожидав, что она, нравственная идиотка, так смеет оценивать его. Но ничего не произнес, наткнувшись на бесхитростное лицо. Лере лишь было любопытно: а как у других людей? Она, конечно, не поняла его возмущения и продолжила расспросы.

– А жена тебе изменяла?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

Он всмотрелся в нее, вдруг испугавшись, что не знает чего-то всем очевидного. Но и в этот раз Лера говорила, не имея в виду ничего, кроме самого вопроса. Молчание возобновилось. Для него – тягостное, точно прокручивался скрипучий болт некоей мысли, которую он привык игнорировать; для нее – беспричинное, с которым оставалось только согласиться. Они встали на перекрестке, думая уже о злодеях.

– Куда это он намылился за город?..

– К тебе подходили проверяющие? – вспомнила Лера.

– Ага, – ответил Эдуард, прицельно следя за Ханчарией, который непонятно дергался в потоке. – Этот гнилой тип в квадратных очках. Спрашивал, не удивлен ли я, что тебя планируют повысить, какие у нас отношения…

– Какие? – Лера спрашивала невинно, как познающий мир ребенок.

– Рабочие. Я сказал, что ты отлично справишься с руководящей ролью.

– А я что-то промолчала, когда о тебе спросили, – огорчилась Лера. – Не знаю… Запутал он меня.

– М-да, – отозвался Эдуард, привыкнув к Лериной социальной деревянности и не обижаясь. – Ну, спасибо, хоть не стала ругаться, что у меня форма мятая.

Ханчария сумел протиснуться между машинами и повернул. Эдуард не мог пошевелиться в пробке и связался с параллельной группой, передав им слежку.

– С Учителем виделся?

– Да… Так, парой слов перекинулись.

– Знаешь… Он как будто в тебе разочарован, что ли.

– Да не разочарован он. Просто ты у него любимый ребенок, который на него до сих пор щенячьими глазами смотрит. А я вырос, я с ним и поспорить могу.

– О чем с ним спорить?

Эдуард встревоженно повернулся к Лере, точно распознав некую беду.

– Ты когда-нибудь пробовала свою точку зрения отстаивать? С начальником, с учителями? Они тебе правило, а ты им: «Пошел к черту».

– Ты не поверишь, но в старших классах я была той еще оторвой. А один раз так поругалась с мамой после родительского собрания, что из дома убежала.

Пробка встряхнулась, как истомленное со сна животное асфальтовой саванны.

– Да, я ж помню, ты нормальная была… А вот не помню, что потом случилось.

– Да ничего. Привыкла.

– К чему?

Лере трудно было объясниться – она выражала лишь то, что лежало на поверхности.

– Я, наверное, пыталась чего-то добиться… доказать.

– А что, не добилась? – недоуменно уточнил Эдуард.

– Может, и добилась… Да что толку, если я сама это не ценю, – говорила Лера, не осознавая, что говорит. – Я тогда протестовала, что мир… вот такой. Не мой. Не отзывчивый. Ломала его, крушила! Чтобы содрать заколоченные доски и увидеть что-то настоящее. А там, под доской, кирпич, а под кирпичом – старые газеты. И потом, в каком-то возрасте, ты застреваешь. Что бы ты отныне ни делал – следующим утром это снова ты со своим гастритом, навязчивой мыслью о случившемся в детстве позоре, и лучшее, чего ты ждешь от жизни – бокал вина в конце недели.

– Мою речь забрала… – пробурчал Эдуард, болезненно нахмурившись. – Вот ты иногда кажешься такой наивной, что только обнять. А иногда прямо сукой. Старость…

– Да какая старость, это задолго до старости начинается! Все эти стремления как-то ярко жить, покорять вершины – это посттравматическое после детства, когда спичечный коробок с дохлым жуком вмещал целый мир.

– А теперь ты и есть этот дохлый жук. И иногда тобой трясут возле уха. Я тут в сети отыскал молодую вдовушку, с которой у меня когда-то в первый раз случилось – представляешь, уже на пенсию собирается. Старость, Лерка, – повторил Эдуард с твердой мрачностью. – И мы с тобой безнадежно ею больны.

Они нагнали Ханчарию у торгового центра и перехватили наблюдение. Изображая приятно проводящую время пару, они провожали объект в алкомаркеты («Для себя берет», – прокомментировал Эдуард), кондитерские («Для детей») и отделы женского белья («Для любовницы»).

– Цветы для жены купит на обратном пути, – резюмировал Эдуард. Ханчария задержался в ресторанном дворике, и они с Лерой, вооружившись кофе и мороженым, расположились через несколько столиков за его спиной.

– Как ты хорошо понимаешь неверных мужей, – подначила Лера.

Эдуард хотел выругаться, но лишь вздохнул.

– Я понимаю людей. И мужей, и жен, и верных, и неверных, и ангелов, и чертей. Работа такая.

Мимо прошла девушка, душисто обнаженная весной.

– Какие щиколотки… так бы и покачал у себя на плечах!

– Что там насчет «никогда не изменю жене»?

– Слушай, ты же не будешь человека, который в сердцах восклицает: «Чтоб ты сдох!» сажать за убийство? Вот и меня не суди. Семь миллионов лет эволюции! Ну не могу я ей противостоять.

Девушка забрала пакеты с заказами в японской и грузинской лавке – видимо, для себя и для него.

– Что мужику надо? Еды вкусной да любви искусной, – прокомментировал Эдуард. – А заказ еды – это как заказ проститутки для своего мужика. Поэтому все нынче так быстро разбегаются.

– А мастурбация – это, видимо, эквивалент заваривания доширака. Какой ты мудрый мужик, Перс. Даже удивительно, что дурак.

– Тоже, что ли, взять чего-нибудь посолиднее… Будешь?

Лера помотала головой. Эдуард, захваченный ассортиментом блюд, загородил стойку, и подошедший сзади человек недовольно выматерился. Эдуард извинительно махнул ему рукой и, так и не сделав выбор, отступил за столик. Он не мог выдать себя шумом конфликта.

– Я горжусь, что ты наконец одолел миллионы лет эволюции и не вступил в драку за пищу.

– Ты заметила, что наши люди не знают дружелюбной интонации? У них взведен курок ругани. Мне кажется, даже если встать на безлюдном пустыре и забыться, через минуту вылезет хамская морда и напомнит, что тебе здесь не рады.

– Хорошо, что ты у нас само гостеприимство.

– Ты на Гошу намекаешь? – покосился на нее Эдуард (Лера ни на что не намекала). – Если я кого знаю, то знаю и за что поругать. А вот незнакомца я никогда не пошлю к черту.

– Улыбайтесь незнакомцам.

– А?

– Это ты после полбутылки коньяка сказал. Что-то такое.

– Ну, я что трезвый, что пьяный молодец.

– Какой-то сентиментальный идиотизм. А если незнакомец – негодяй?

– Все равно улыбайся. И не идиотски. А потому что и его тоже любишь. Что-то в этом есть подлинно христианское.

– Ты верующий?

– Нет. Куличи освящаю.

Лера поковырялась в мороженом и повела беседу, приличествующую их образу.

– Смотрел «Нетопыря»?

– Нет, мне в какой-то момент сериалов в жизни стало хватать.

– Это о человеке, который может жить только ночью.

– Вампир?

– Ну… нет. Но на солнце у него сильная аллергия. И он…

– Я вот думаю, съездить, что ли, все-таки в Италию?

– Съезди. У него куча сложных отношений с друзьями, с коллегами, потому что они все время не синхронизированы. А потом он встречает девушку в круглосуточном магазине.

– Куда ж без девушки, кто же ему жизнь испортит…

– А она не верит, что у него серьезное заболевание, все пытается вывести его из дома.

– Поймаю всех злодеев и отпуск возьму.

– Наконец она его уговаривает…

– За правым плечом, осторожно обернись.

Лера украдкой посмотрела по линии его взгляда. В проходе скучал подросток. Вернее, он старался казаться праздным, но Эдуарду сразу стало ясно, что он готовится к чему-то. Один, второй раз косится на раскрытую сумочку, стоящую на краю дивана. Женщина погружена в телефон. Решение. Рука тянется к торчащему кошельку.

Эдуард словно бы послал предостерегающий импульс, и подросток, заметив его, отдернул руку и зашел за колонну. Настоящее волшебство: вместо негодяя – невинный мальчуган. Но Эдуард оставался настороже.

– Так вот, он надевает черные очки, ветровку с капюшоном и впервые в жизни идет днем в парк. Первые несколько минут он улыбается…

Новый импульс. Лера обернулась открыто. Подросток выступил из-за колонны и замер, как бы проверяя, не остался ли для них невидимым. Магия не работала.

– Вы меня видите? – сокрушенно произнес он. – Извините.

– Вот! – воскликнул Эдуард, умиленно проводив его взглядом. – Благородная душа, запертая в теле вора! Как это работает? Душа, например, у человека светлая, замечательная, но поломка в одном гене делает его клептоманом. Как его судить?

– Ты Андрея наслушался? По закону.

– Ну конечно! Ответ Хайруллина. Мне кажется, если спросить Хайруллина о том, как правильно подтираться, он бы всерьез полез за уточнениями в административный кодекс.

– Душа – это только фигура речи.

– Не скажи. Где-то есть это зернышко, из которого прорастает все остальное. Искра, только мы ее еще не разглядели.

– Видимо, она гаснет, когда ты первый раз дрочишь или врешь маме. А может, просто от времени.

Эдуард приуныл.

– Так что там с этим «Нетопырем»?

– Да там дальше фантастика начинается, неинтересно.

Проведя рокировку с коллегами, они отправились ждать Ханчарию на стоянку. Эдуард маялся рядом с Лерой, замершей с молчаливым послушанием дрессированной собаки. Он поставил ногу на скамью, чтобы подтянуть шнурки, и тут же попал под залп женщины, растрепанной и раскрасневшейся от тяжелых сумок.

– Мужчина, а вы не видите, что это скамейка? Ничего, что на ней люди сидят?

– Задумался! – улыбнулся он ей – точно сверкнуло солнце на бронзе. – Извините, мадам.

– Какое хамство! Если вы еще раз свои лапы задерете, я позову охрану!

Улыбка не сошла с его лица, пока высокомерный взор прохожей не разнялся с ним.

– Твоя очаровательная ухмылка уже лет десять не работает, да? – съехидничала Лера.

– А я не отвечу тебе на это. Я буду выше этого. Мне вообще ближе тот пацан, чем ты и эта баба. Он хоть и воришка, но с чутким сердцем. Он в банкноте не видит человека, потому и ворует. Если б он увидел, как человека огорчил, то и не воровал бы. Вот что у нее за нужда поругаться с первым встречным?

– Да красивая у тебя улыбка, не заводись.

– Она ж везде скандал ищет: из-за места в автобусе, из-за очереди, из-за шумных подростков. Понимаешь? Происходит неприятность, а она эту неприятность пытается преумножить, чтобы всем досталось. Черная щедрость. У нас как будто прошивка такая: недолюбливать тех, кого вместе с тобой заперли в магазине, в автобусе, перед кабинетом, в стране одной. А в чем они виноваты? Человек, может, сам из последних сил держится. «Извините» вот тоже пропускаем мимо ушей.

– Какой-то ты взволнованный, Перс.

– Меня, Лерка, волнует, что, как ни старайся, а вокруг одни дэвы. Все спешат расплеваться, а добро придерживают, как будто копят на что-то. А там, где его ценят, туда нищих духом пускают. Сразу надо уметь прощать, нечего ждать.

– Прости Гошу, Перс.

– Да пофиг на Гошу. – Эдуард оглядел пустынную замкадную парковку буднего дня. – Не стараемся мы над отношениями с людьми. Браки заключаем кое-как. Работу находим кое-какую. Людей ценим постольку-поскольку. И детей своих учим делать кое-как. Хотя нет, учим как раз строго, вплоть до пытки. Тому, что им на хрен не надо. Зубрить, не прыгать по лужам и носить правильную форму. Вот это они должны делать как следует. Воспитывают свиней, а затем удивляются, что они хрюкают в ответ.

– У тебя дочери, вот и не повторяй ошибок.

– У меня жена учитель, мне достаточно совсем уж глупые вещи не говорить.

Ожидание прервал звук сообщения: Ханчария собирался уезжать. Они сели в машину, и Эдуард направил ее к повороту на Москву. Однако подозреваемый выруливал дальше в область.

– Он в Беломорск, что ли, собрался? – чертыхнулся Эдуард. – Что, Лер, мечтала отдохнуть на пляжах Северного Ледовитого океана?

Но Ханчария остановился, не доехав до Беломорска около тысячи трехсот километров, возле шашлычной «Мерцхали» в Пушкинском районе Подмосковья. Расположение ресторана было неудобным: напротив входа – лесной массив, справа и сзади – пустырь. На их фоне машина будет подозрительной. Через дорогу слева – заправка, где можно сесть в закусочной. Эдуард повернул к ней. Отсюда было видно хотя бы парковку.

Вторая группа проехала чуть дальше по шоссе и остановилась якобы для небольшого ремонта. Долго они там маячить не могли, но на какое-то время ситуация оставалась под контролем.

– Подождем, – решил Эдуард. – Может, он заехал кофе взять.

Ханчария появился на крыльце спустя десять минут, жующий шашлык. Он поговорил с кем-то по телефону и вернулся внутрь.

– У Потаповича, кстати, дача недалеко, – поведал Эдуард.

– Может, тут встреча?

– Может, и встреча. Потом по биллингам проверим, кто там был. Ну что, похоже, скоро клиент не уйдет. Придется все-таки пообедать.

– Я не голодная.

– Ты можешь раскрыть свои низменные желания при мне. Гамбургер?

– Я утром поела творог и взяла с собой сделанную на пару курицу. Это если мы задержимся до вечера. Хочешь?

– Еще говорит, в ней есть что-то человеческое… Ты себя кормишь, как надсмотрщики кормят рабочую скотину! Жена такая же. А я жрать хочу.

Они заняли столик, позволявший видеть машину Ханчарии. Эдуард ел, любя себя и пытаясь вдохновить Леру. А та, подобно рыбе, наблюдающей за людьми из аквариума, смотрела, как он мнет гамбургер, роняет соус и овощи, нетерпеливо слизывает эту выпавшую из теста требуху. Эдуард, поймав натуралистичный взгляд коллеги, пожаловался:

– На тебя смотришь – аппетит пропадает.

Лера отвернулась к окну. Эдуард закончил трапезу и зачавкал последние куски. Губы, окропленные жиром, удовлетворенно шевелились, живот, выпавший над ремнем, таращился в потолок пуговицей, похожей на глаз висельника. Лера вспомнила слова судмедэксперта о том, что естественная смерть почти всегда наступает на полный желудок. Это придало ее словам толику сочувствия:

– У тебя пузо родится, Перс.

– С такой работой пузо не наешь, – возразил Эдуард, но предпринял попытку приосаниться. – Все-таки тебе надо послать все на хер и купить себе барабанную установку.

– И что, моя жизнь волшебным образом изменится? – заинтересовалась Лера.

Эдуард присмотрелся к ней, ища отзвук неизвлеченной гармонии, и вздохнул:

– Да нет.

В ряду с машиной Ханчарии встали еще две. Вышедшие мужчины обнялись с преувеличенной радостью, как бывает между случайно столкнувшимися школьными знакомыми или коллегами с прошлой работы. Они были в костюмах – необычный гардероб для отдаленной забегаловки. Лера угадывала, что происходит нетипичная для этих мест череда событий, но пока не могла понять, что это значит.

В глаза лезло рекламное табло, фатально запоминаясь всем посетителям заправки. Эдуард провел по зубам языком, вычищая остатки котлеты, и прочитал:

– «Вы можете есть мясо, не убивая животных». – Мясо из баков, по химическому составу идентичное натуральному, давно стоило не дороже последнего. Но текстуру убитого животного с его жировым узором пока воспроизводить было затратно, поэтому маркетологи концентрировались на этической стороне вопроса. – Про «Сияние» читал. Знаешь такой институт?

– Что-то слышала.

– По их технологии курицу выращивают целиком, но без головы. Из клетки удалена программа развития головного мозга. Я фотки смотрел: башка есть, но такая, вроде сморщенного мешочка висит. Там даже череп не сформирован. Зародыш растет на специальной подложке. К ней подведены электроды. Один компьютер управляет функционированием тел на всей ферме. Алгоритмы дыхания, сокращения мышц и так далее, чтобы бройлер рос полноценным. Я смотрел видео, там созревшие тушки висят на решетке, их срывают, как яблоки.

– А выращенное в баке мясо свиньи – это халяль?

– Ну… Исходная клетка свиная, Аллаху она неугодна.

– Да, но ее же серьезно отредактировали. Сколько там природной свиньи осталось?

– Это пусть шариатские генетики думают.

– То есть люди будут решать, считает ли Аллах это клеточное месиво свиньей или нет? Самоуверенно.

– А еще любопытно, нужно произносить «басмалу» при заборе клетки у животного? Или над мясными танками перед откупориванием?

– Как-то это все не сходится, – засомневалась Лера. – Это правда происходит?

– Ага. Как и освящение ракет. Мы пока не пришли к консенсусу, что предпочесть: законы физики и биологии или законы Божьи. Первое работает, а во второе хочется верить. Как только решим, все сойдется, а лишнее будет забыто.

– Как мировая музыка.

– Или Митра. Помнишь, какая у них раньше реклама была?

Сразу, как фильм, поставленный на паузу десять лет назад, память Леры включила ролик: испуганный красивый теленок, привязанный к стулу, похожему на электрический. Из-за кадра появляется рука и стреляет ему в голову. Он еще вздрагивает, а новые руки уже начинают длинными ножами отрезать куски от телячьего тела. Вдруг по истекающей кровью туше проходит судорога, и башка коровьего ребенка вскидывается. Он начинает реветь, вырываться, пока его не приканчивают новыми выстрелами.

– Ага. В конце там надпись: типа, столько-то процентов скота при забое умирают не сразу.

– Да-да. Но у меня из-за другой кошмары в детстве были. По-моему, это первая у нас реклама искусственного мяса была. Там видео со всякими чудесными ягнятами и птенчиками чередовали с кадрами из скотобоен. И музыка такая красивая.

– А еще была та, где цыплята клюют яичницу, а свиньи жрут бифштекс, – вспомнила Лера.

– И такая была: один за другим люди подходят к мяснику, он стреляет им в голову из пистолета для забоя и сталкивает в яму. Камера отъезжает – а там огромная очередь людей, и они покорно идут к нему.

– Что-то я не помню такой.

– А, блин! Это ж не реклама. Это реальное видео было с Ближнего Востока. Какие-то борцы за правое дело пленных казнили. И у палача кончаются патроны, а следующий в очереди ждет, когда он перезарядит пистолет. Надо же, как все перепуталось… А тебя пугала та реклама со скотобойнями?

– Да нет.

– Что, вообще эмоций не вызывала?

– Не-а. Это же реклама.

– Кого я спрашиваю… А на меня наводила жути. Мне до сих пор видится, как потрошат овцу, а у нее копытце еще дрожит. Наверное, от тряски, но все равно не по себе. Я вот смотрю с детьми мультики, так там герои-хищники разве что жука какого-нибудь слопают. А в реальности-то львята едят Тимона и Пумбу. Еще прогоняют эту ерунду про круговорот жизни: антилопа ест траву, лев есть антилопу, подыхает и становится пищей для травы. Все счастливы.

– Кроме антилопы, льва и травы.

– Кто-то говорит об устроенном небесами высшем порядке, восхищается им, а это ведь самый низший порядок – порядок гниения и червей. Хотя обычно тему питания хищников лицемерно обходят. То есть все интуитивно понимают: это чистое зло. Весь этот естественный ход жизни – миллионы убитых из-за пропитания созданий, разорванные матери, гибнущие детеныши – это жуткое зло, которое мы договорились не замечать. Существование хищников – главное свидетельство того, что никакого гребаного замысла в этом всем нет.

– Не, там по-другому: львы с антилопами жили в мире, пока не случилось грехопадение. Тогда-то и возникла статья 105 УК РФ.

– Да пусть так. Но сейчас человек – хозяин мира! И матушка-природа наработала по нашим законам на пожизненное.

– И что ты предлагаешь?

– Убрать хищников из природы и кормить их искусственным мясом. Биоразнообразие пусть в зоопарках сохраняется.

– Тогда травоядные расплодятся и передохнут от голода. А перед этим успеют сожрать всю траву, и экология пойдет вразнос. Жди неурожаи, оползни и песчаные бури.

– Ну пусть их тогда съедают заживо. Ты когда-нибудь видела трапезу гиен? Они, как со шведского стола, выедают брюхо антилопы, пока та охреневает от происходящего и молится своим антилопьим богам, чтобы у нее наконец остановилось сердце. В конце концов, можно отредактировать зверей так, чтобы они не плодились, как сумасшедшие.

– И как ты это сделаешь?

– Я – никак. Я социальной инженерией занимаюсь, а не генетической. Но кто-то может. Сделали же бесплодной всю мировую популяцию комаров этих…

– Желтолихорадочных. – Некоторые вещи Лера запоминала, как компьютер. – А как ты к воробьям относишься?

– Чего? А, понял. Слушай, сто лет прошло, мы с тех пор Марс окучили. У нас вон урожаи за Полярным кругом растут в теплицах с замкнутой экосистемой, не помрем. Ты только на секунду задумайся: каждый день животные убивают друг друга, дохнут под палящим солнцем, из-за запаха гноя в ранах от них шарахаются свои же, их плоть, как корку хлеба, жрут насекомые, родители для прокорма съедают своих детенышей, тянущихся к соску… Лер, ведь ни одному психически здоровому существу устройство мира, в котором баланс достигается регулярным массовым убийством, не покажется нормальным! Просто взрослые сговорились игнорировать это. С тех пор, как завалили первого мамонта, никто не раскрыл глаза ребенку: смотри, какое вокруг безумие!

– А ты же ешь мясо, – кивнула Лера на неубранную тарелку с остатками гамбургера.

– Мясо я ем, – согласился Эдуард. Он как будто должен был что-то добавить, но хранил молчание.

– Эта корова вылезла из другой коровы, а не из бака.

– Я бы вообще всю природу стерилизовал. Это будет милосердие. Наша моральная обязанность – спасти животных от тирании их природы. Котов мы почти вывели из этой бешеной круговерти. За котов Бог нас всех простит.

– Ты чего так об антилопах испереживался?

– Как венец эволюции я чувствую ответственность за всех этих дебильных животных.

– Твои возвышенные представления о человеке, Перс, плохо коррелируют с практикой уголовного розыска.

– О, дэвы вечно строят нам козни…

К шашлычной подъехала очередная машина. Они не увидели, кто из нее вышел, но вскоре у крыльца стал прохаживаться человек, под пиджаком которого виднелось очертание кобуры.

– Что-то мне подсказывает, мы половину тех, кто там реально сидят, не увидим по биллингам, – заметил Эдуард.

– Может, вызовем патрульных местных? Пусть «случайно» заметят и документы проверят.

– Не хочу лишнее внимание раньше времени привлекать. – Эдуард взял телефон и связался с другой группой. – Заканчивайте с ремонтом и проверьте, видны ли номера тачек на парковке с дорожных камер. Если нет, сфоткайте их и пробейте. Только аккуратнее, вон какое тело на крыльце гуляет. – Он отключился. – Счет!

Эдуард некоторое время всматривался в чек, пытаясь вспомнить, не заказывала ли что-то Лера, но ему пришлось расплатиться самому. В машине он выбрал на планшете камеру, с которой был виден вход в кафе. Вскоре подъехала очередная машина, которая выделялась дороговизной даже на фоне уже припаркованных.

Лоснящийся и сытый шар в синем костюме выбрался на улицу с пленительной ловкостью. Сияла его плешь, гель в волосах, сахарная улыбка, сияли пуговицы, запонки и ботинки. Темнели его тонкие усы, тухлые глаза, сожженная на юге и сгнившая на севере кожа. Его легко было узнать – это был господин Ага, чье фото давно хранилось в файлах дела под знаком вопроса. Вице-президент Российско-турецкой торгово-промышленной палаты, он считался координатором криминальных интересов своих земляков в Москве, но до сих пор никак не проявлял себя в деле с «кипарисом».

Планшет пискнул – пришла информация от коллег по поводу владельцев припаркованных автомобилей. «Решала», известный связями в прокуратуре; бывший заместитель главы строительного департамента Москвы, ныне – член предвыборного штаба Романова; член совета директоров Garanti Bank.

Эдуард перестал дышать; он превратился в существо, парящее над мирскими нуждами, в творца, следующее движение которого, как вибрация струны, разойдется по всей Земле.

– Я за ним уже столько дней хожу, примелькался. А одна ты будешь слишком приметная в этой глуши.

– Перс, твоя операция. Решай.

Эдуард посмотрел на Леру, собранную каждой мышцей, и коротко кивнул на заднее сиденье. Она тут же перебралась туда. Там лежала сумка со сменной одеждой и аксессуарами для маскировки.

– Гоша же на Ярославке живет?

– Ага, – бросила Лера, переодеваясь.

Бессмысленно скользнув взглядом по полуобнаженному телу, Эдуард сосредоточился на звонке.

– Гоша! Мчись в Пушкино, сейчас адрес скину. У тебя есть десять минут. Гоша… Гоша! Да плевать мне, чем ты занят! Тачку угоняй, если надо! Если… – Эдуард оборванно посмотрел на телефон в своей руке. – Положил трубку, щенок. Ну ничего, приедет. С женой он, видите ли…

Эдуард взглянул на заднее сиденье. Лера сидела уже изменившаяся. Вата в щеки, распорки в нос, крохотные клейкие кусочки телесного цвета, изменившие форму глаз. Если кто-то захочет проверить непрошенную гостью кафе, гражданская нейросеть затруднится найти ей верное соответствие. Лера переползла обратно и, повернув зеркало, стала красить губы яркой помадой.

– Ты умеешь пользоваться косметикой?

– Представь себе, каждый день ей пользуюсь.

Он изучал ее, как оттенок в палитре, в месте которого был не уверен.

– Надеюсь, не зря засветим тебя.

– Поверь, завтра они меня не узнают.

Выбравшись, Лера чмокнула воздух, захлопнула дверь и изменившейся походкой ушла. Эдуард остался в некоторой растерянности. Его всегда удивляла в Лере ее способность становиться другой. Ему доводилось думать: почему бы этой другой не стать собой? И когда она кажется собой, не является ли она на самом деле другой по сравнению с настоящей собой?

Она недолго занимала его мысли. Его ум наполнялся людьми и их сочетаниями, композиция сложной картины. Почему эта шашлычная? Отдаленное расположение только одна из причин, никто не выбирает такие места, случайно ткнув в карту.

Скорое возвращение Леры сюрпризом для Эдуарда не стало.

– Закрыто. Якобы день рождения празднуют.

– Ожидаемо.

– Я Гоше сказала, чтобы не ехал сюда, – после паузы сообщила Лера. – Он успел в такси сесть.

– Ага, правильно, – машинально откликнулся Эдуард, но мысль застряла в глине совести. – Зря на Гошу наорал. Оплачу им ужин на двоих.

– Не оплатишь.

Он не услышал ее, наблюдая за курильщиками на крыльце и пытаясь угадать, о чем они беседуют. Когда они удалились, он услышал копошащуюся на заднем сиденье Леру.

– Езжай домой с ребятами. Я тут останусь со следующей сменой.

– Как бы нас до выборов не попросили все сделать. Успеем?

– Попросят сделать – сделаем. А успеем или нет – это уже другой вопрос.

Как Лера ушла, Эдуард не запомнил, зато запомнил, кто кому улыбнулся, выходя из кафе, и кому лишь кивнул, кто сердечно обнялся и кто обменялся вежливым рукопожатием, к чьему уху склонились, а кто говорил не скрываясь, кто отвел кого-то в сторону и кто согласился отойти. Эдуард знал, что поймал в спичечный коробок основных фигурантов.

Вопросы государственной важности и немного о людях

– Ничего, – объявил Артем, простерев руки.

На его столе впервые на памяти Романа был беспорядок. Какие-то старые папки с тесемками, коробки с ретрофутуристичными электронными носителями, старый ноутбук с установленными эмуляторами для древних форматов.

– А звучит так, будто это слово вмещает очень многое. Мы говорим о Романове?

– Я говорю о своем отце.

Роман навострился. Он считал, что неплохо изучил Артема; но вдруг понял, что знает его с той содержательностью, с которой можно узнать комнату по запертой двери. Теперь тот, казалось, открывался; очень милый знак дружбы – как доверие брошенной собаки.

– Он… – с готовностью подался к нему Роман, чувствуя – такой уж характер – не только товарищескую обязанность, но и выгоду.

– Не совершил ничего, что я бы нашел неправильным, – обрезал Артем, не пропуская его в свою уязвимую, покалеченную душу, прячущуюся в грудной норе подобно храброму, но слабому мышонку. – Он работал по коррупции в «Ираннефти». Потом его начальника выпихнули на пенсию, а его самого отстранили от расследования и перевели в Среднюю Азию. На конференции ираноязычных народов отец встретился с фигурантом своего дела. Тогда как раз стоял вопрос прокладки новых трубопроводов через регион. Тот попытался наладить контакт. Отец мог стать очень богатым человеком. Но он сказал: «Наша беседа состоится только при соблюдении одного из условий: либо я должен быть в наручниках, либо вы». Отец был популярной и влиятельной фигурой после спасения заложников в Астане. Демарш был замечен; замороженное расследование было возобновлено. Мы говорим о нефти всего Персидского залива, которую мазали на хлеб чиновники, лоббирующие интересы Ирана в Евразийской державе, несколько генералов из Минобороны, друзья президента. Отца отстранили еще раз, но другие друзья президента, несколько генералов из военной прокуратуры и чиновники, лоббирующие интересы Ирака в Евразийской державе, не дали расследованию заглохнуть… Странно, я так отчетливо вспомнил. Как-то я застал родителей за поздним разговором. И уловил фразу отца: «Столько лет прослужил, а только теперь начал понимать: не правосудие должно исходить от законов, а законы должны исходить из правосудия». Я бы никогда так не сказал, – с изумлением произнес Артем.

Роман хотел как-то поддержать товарища, улавливая, что тот нуждается, просит об этом где-то между слов.

– Ты-то давно все просек, – вывалил он похвалу.

Артем перевел на него отвлеченный взгляд и безразлично подумал о том, насколько же далек Роман от его понимания.

– Ни в одном рапорте отец ни покривил душой. Некоторые из них так и остались не подписанными руководителями.

– Его операции на курсах изучают. Он был… Ну, остается…

– Был. Полагаю, если бы не болезнь, сейчас бы он был надеждой Седова. Его служебной собакой. Единожды взяв след, отец никогда не терял его. Не расцеплял хватку без команды. Если ему приказывали спасти людей, он спасал. Если ему приказывали предотвратить войну, он предотвращал. Если бы ему приказали идти в полный рост на пулемет, он бы пошел; и если бы приказали при этом не погибнуть, он бы не погиб.

– Твой батька – настоящий русский офицер.

– Настоящий русский офицер не должен садиться срать в кресло, забыв, где в доме сортир.

Роман был потрясен откровенностью Артема. А тот выглядел не спокойно, но успокоенно.

– Послушай, ничто не изменилось в том, как твоего отца воспринимают здесь. – Роман, несмотря на ядовитый одеколон, тяжелые, не по плечу пиджаки и выдвинутую челюсть, был на удивление чутким человеком. – Он остается примером для нас. А что сдал, так это со всеми нами будет. Раньше, позже: тут кирпич отвалился – артроз, тут штукатурка осыпалась – гастрит, крыша сгнила – забываешь, куда ключи положил. Лет с тридцати разваливаемся и только подпорки к стенам ставим. Тут уж, брат, природа, сколько Бог отпустил.

Хотя выражение лица у Артема не изменилось, Роман не мог отделаться от ощущения, что он смотрит на него как на дурака.

– Священник мог бы сказать, что болезнь отца – это наказание.

– И ты ищешь, за что? – Роман догадливо кивнул на груды бумаги и электроники.

– Но все это, – жест Артема охватил больше, чем столешницу, – лишь заготовка, оказавшаяся бракованной. Я сам заготовка, которую он не успел или не умел закончить. Сколько насилия над нами совершают из человеческой неуклюжести родители. Тот самый глупый окрик, раздраженный шлепок, который взрослый забывает к утру, а наш внутренний ребенок хранит до самой смерти. Люди проживают жизнь с переломами, не сросшимися с детства. И ведь то, как он воспитывал меня, перешло к нему от его отца. А тому – от его отца…

Тут душевная деликатность Романа уступила обезьяньей грации, и он хохотнул:

– Эдак ты до первородного греха докопаешься.

Мгновение Артем казался пораженным – окраска столь невероятная, что тут же стерлась из действительности.

– Ты выяснил, почему «Мерцхали»?

– Прямо полюбился тебе этот отдел. Ты случайно на их Леру не запал? – Артем терпеливо ждал. Роман, привычный к холодности товарища, и не рассчитывал на ответ. – Тебе это понравится. На «Мерцхали» греет руки их шеф, Михаил Потапович. Он в свое время вел расследование в отношении владельцев кафе. Особого интереса их махинации не представляли, зато они имели полезный круг общения. Так что резать на бульон нашу ласточку не стали.

– Они платят ему?

– Там все невинно, как любовь пионэра, – именно так выразился Роман, которому была не чужда эстетика балагана. – Потапович бесплатно празднует у них свои дни рождения и иногда берет шашлык для дачи.

– Тогда…

– Но турки-то этого не знают! Владелец постоянно заливает, что с властями у него все на мази. А Потапович на пользу себе поддерживал это реноме: мог поговорить о нем в нужных кабинетах и отвадить ненужное внимание. В результате у людей создалось впечатление, что владелец реально пользуется покровительством наверху.

– Откуда турки о нем узнали?

– От Ханчарии. Он – двоюродный брат хозяина кафе. Турки не доверяли местным, а с Ханчарией они начали работать, еще когда Евразийской державы не было. Встал вопрос о безопасном месте для встреч, и Ханчария вспомнил о «Мерцхали», где уже проворачивал дела. Он верил своему братцу-пустозвону, а турки поверили ему. С другой стороны, разве они не были правы? Если бы сам Ханчария хвост не привел, все бы обстряпали спокойно. – Получив информацию, Артем перестал замечать собеседника. Роман затряс ногой по нервной привычке. – Ну? Запечешь старика?

– Нет. Ему скоро на пенсию. Это уже несущественно.

– На это дерьмо слетелись мухи аж из Турции! Все существенно. Странно, что я тебе напоминаю об этом.

Артем иногда забывал, что за этой мясистой рожей с оттопыренной губой скрывается откормленный ум, умевший проникать в комбинации хитрейших государственных мошенников.

– Ты прав. Но вмешательством можно сорвать всю операцию.

– Я имею в виду после. Спесь с МВД сбить после такого дела. Ни к чему им лишнее влияние во время выборов.

– Меня это не волнует.

– А должно.

Артем смотрел на Романа с прилежным тупоумием отличника, впервые попавшего на вписку двоечника. Он не ведал, почему Роман с таким живым участием пытается направить его куда-то за пределы геометрии, которую они оба давно усвоили.

– Артем, тебе пора думать о чем-то пошире этого кабинета. То, чего от тебя ждут, в нем уже не помещается.

И этого Артем тоже так и не понимал. Кабинет еще на предыдущем этаже стал слишком просторным.

– У него хорошие замы…

– И все старики. Они хотят, чтобы их омыло молодой кровью. Это ритуал, принятый у геронтократии. Как у Батори, которая верила, что кровь девственниц вернет ей молодость. Они не хотят верить, что их глаза закроются навсегда, вот и мучают нас, и калечат, чтобы мы превратились в их малокровные копии. Твоя холодная кровь – водица для нашего Мрачного рыбака. И он хочет пригубить ее, прежде чем вдохнуть в последний раз и сойти к земле.

Предложения не соединились в сознании Артема во что-то осмысленное, но суть он поймал.

– Знаешь, что меня удивило, когда я занял этот кабинет? Я был уверен, что на таком уровне господствуют трезвые умы и их тщательно продуманные планы. А на деле продуманности в этом всем не больше, чем в повисшем за окном любовнике. Нетерпение, «авось» и самоуверенность. Хорошо, давай подумаем шире. Что ты предлагаешь делать с Романовым?

Коллега ответил не сразу. Артем смотрел ему в глаза, но все время зрение отвлекала дрожащая нога. Это было почти отвратительно. Как трогать электродом распоротую лягушку.

– Зависит от того, сможет ли Седов закрыть его и удержаться, или нет.

– В этом все дело? – отвлеченно уточнил Артем.

– А в чем же? – Роман даже не допускал, что этот вопрос задается всерьез. – У тебя два варианта. Ты можешь ничего не дать Седову и убедить Романова в своей будущей пользе. Или дать Седову основания для ареста и молиться о том, чтобы готовность народа идти за Романовым оказалась преувеличенной. А иначе то, что в тебе нравится Седову – ты не связан ни с какими кланами, – станет твоей слабостью: тобой легко пожертвовать.

– Офицером ФСБ жертвовать не будут.

– Публично – нет. К тому же Седов не наш человек, он военный. И может, чтобы выжить, нанести через тебя удар по Мрачному рыбаку, досрочно отправить того в отставку и протолкнуть своего человека. Выше этажом свои игры, но мы для них подпорки.

– А Рыбак тут при чем?

– Он – директор. Твой косяк – его косяк. Знаешь, шутку? «Товарищ лейтенант, зачем вы ссыте на Красной площади?» – «Генерала увольняю».

– Можно же просто ждать победы Седова.

– Тогда получается, что ты ему ничем не помог. Поверь мне, на этом твоя карьера застрянет. К тому же, судя по последним опросам, с этим планом ты можешь остаться в дураках дважды: и Седова заклинишь, и Романова не смажешь.

– Сколько между ними?

– Кое-где говорят, всего два процента. Мне прямо самому волнительно! Настоящие выборы! – Роман подмигнул коллеге, как участнику заговора.

Артем склонился над столом, приблизившись к полужабьей физиономии Романа, с которой смотрели все продумавшие человечьи глаза. Взгляд Артема был прозрачным, и каждый мог брать из него то, что считал своим.

– Что бы ты сделал?

– Сказал бы Седову, что мы собрали хороший материал.

– У нас бесполезный материал.

– Говоришь, как прокурор. У нас задача не обвинить, а найти вину. Капиш? Седов не разбирается в тонкостях, он прислушается к тебе. Может, необходимость бросаться грязью и не возникнет. Но в его глазах ты будешь человеком, который в нужный момент поднес снаряды.

– А если возникнет? Что если победа начнет ускользать?

Роман выжидающе смотрел на Артема. И тот понял, что гарантировать победу придется ему.

– Будь Романов и правда «кипарисовым» Эскобаром, каким, похоже, старик его воображает, – одно дело. Но в нашей ситуации именно тебе придется вложить в ладонь Седова этот ком дерьма и сжать ему пальцы. Это не его метод, понимаешь? Придется помочь ему запачкать мундир.

Нет, и этого Артем до сих пор не понимал. Не подав вида, он внес мысленную правку.

– Что дальше?

– Романов пойдет ко дну.

– С такими обвинениями он всплывет.

– А это уже не важно. Пусть всплывает через пару лет. Даже если доказать удастся самые хилые статьи, измазанная говном морда Романова будет хороша и в глазах Седова, и в глазах общества. Выборы давно прошли. Союзники и репутация рассеяны. Может дальше заниматься стройкой в Заполярье.

Этот план обеспечивал Седову высокое место, а Артему – высокое место подле. Что же его не устраивало? Всю жизнь он шел этим путем, не жалея плоти и дыхания. Видимо, теперь Артем видел, куда приведет эта дорога. Впрочем, как и любая другая.

– Уверен, кому-то в конторе поручили проверить и другого кандидата.

Роман принял плутовской вид, давая знать, что ответ утвердительный.

– Седов перед нами чист, как монастырская простыня. Такого только пристрелить из жалости. А что, ты хочешь выбрать того, на ком меньше грешков?

– Я, Рома, пока только учусь судить.

Улыбка Артема резала, как осколок. Вовлеченности в нем было не больше, чем в хрустальном черепе. И тогда Роман осознал, что вся их работа, грядущий триумф, сулимые блага – все это ничто для сидящего перед ним человека. Артем испытывал от своей роли не больше удовлетворения, чем от выбора рубашки для офиса. Половина мира подчинится его решению! Но его самого в этом мире нет.

Роман выматерился. В очень редкие моменты Артем слышал от него ругательства. Роман считал их излишеством для своего вульгарного стиля.

– Тём, чего ты хочешь? Ты вообще ценишь, что тебе судьба подсунула? Тебе государство оказало до-ве-рие.

– Мне Седов оказал доверие.

– А кто, по-твоему, Седов? – рассуждал Роман, став расхаживать перед столом: то ли обезьяна перед человеком, то ли человек перед аквариумом. – Он и есть государство. Он – а не наша любимая ширмассами мумия в Кремле. И не этот питерский кооперативщик. Или, думаешь, народ – государство? Половине этого народа я бы сельским сортиром руководить не доверил. Я тебе, как заряженный крупье, такие шикарные карты раскладываю! А зачем, если ты даже не делаешь ставки?

– Что значит «зачем»? Заряженный крупье сдает карты, чтобы разделить банк, разве нет?

– Ты мне обязан.

– Почему я тебе обязан? – недоумевал Артем. – Ты у меня в оперативном подчинении. Ты выполняешь свою работу. Как ее реализовать – мое дело. Оценивать твои результаты выбрали меня, и не просто так. А я тебя выбрал давать эти результаты, и тоже не просто так. Мы с тобой находимся каждый на своем месте.

Артем звучал миролюбиво и, более того, сам бы отметил в сказанном, скорее, похвалу. Но другие воспринимали его иначе. Бытовало мнение, что он не прощает оплошностей. Скрупулезно учитывает их и присовокупляет к прежним огрехам, как на счетах. Подчиненные страшились этой бухгалтерии пуще яростных разносов иных начальников.

Роман, конечно, не был напуган. Он был оскорблен до бешенства.

– Ты… Ты… – Взгляд Артема оставался кристально прозрачным. – А, да как с тобой поссориться, ты же и этого не умеешь! Невозможно же, отучившись на юрфаке, иметь настолько невинные глаза! Выбрал он меня! Конечно, выбрал: я тут один человек среди неандертальцев! Просто, когда доберешься до вершин, не забудь, что внизу повис перспективный парень.

– Я не забуду, – кивнул Артем, начав о чем-то догадываться. – Я повышу тебя, если ты продолжишь хорошо работать.

– Ну и славно. – Роман усмехнулся, как человек, разгадавший проигранную партию, и весело спросил: – Какие-то распоряжения?

– Нет. Ты знаешь нашу задачу.

– О да! И ты знаешь. Только уж очень точно. Точность правосудию часто вредит. Ты…

– Я должен посадить Романова, – сократил Артем реплику собеседника, усомнившегося было в его проницательности. – Я в курсе. Просто доказательств не хватает.

– Ну… да. Как всегда, ты прав. Даже подлецы стесняются тебе возразить. Зато всегда могут приказать. Я пойду?

– Иди. – Артем обрадовался, что малопонятный разговор завершается. Расстояние между ними натягивалось, как веревка, что-то тянущая из него. – Я твой друг, Ром!

Фраза прозвучала одеревенело, неумело. Беспомощное проявление симпатии тронуло Романа своей убогостью.

– Ты осознаешь, что пропадешь там? Ты кажешься загадкой, а никакой загадки нет. Ничего. Пустота. Ты поднимешься туда один. И все увидят, что сам за себя ты отвечать не способен.

Он вышел. Артем сидел какое-то время в смятении и размышлял, показалось ему или нет, что Роман обиделся. Он так плохо разбирался в эмоциях людей! И чем ближе они были, тем хуже Артем их различал: некая эмпатическая дальнозоркость. Но именно это ему помогало в карьере: умные начальники ценили, что он не виляет перед ними в зависимости от того, раздражен руководитель или ласков. Он всегда был абсолютно понятен и эффективен. В иные времена это помешало бы Артему идти выше: никто не назначает руководителем идеального исполнителя. Но теперь равноудаленность от кланов сделала его востребованным. Артем был нулевым меридианом, от которого можно выстроить любой маршрут.

Хотя запланированные дела была окончены, Артем ощущал некую незавершенность. Он вроде бы случайно нащупал монету и, не называя ставку, подбросил. Накрыл ее ладонью. Молчаливая борьба с собой проходила за это простое движение: отнять руку. Дрожа, Артем сгреб монету и убрал ее, так и не посмотрев, что ему выпало.

Человек с жабрами

Пропитанный синтетикой зомби периодически вскидывал голову и, таращась куда-то в угол, причитал на неизвестном языке. Гоша вслед за ним всякий раз пытался что-нибудь там увидеть. Теперь, когда он встречал таких людей, в его взгляде не было высокомерия. В нем стало больше насмешливости – что могло быть полезно, но и больше безразличия – что было опасно. Дистанцироваться в их профессии бывает нужно, но, когда пропасть становится слишком велика, мост к другому человеку уже не перекинуть.

Вдохновившись Мариной, Лера была заинтригована новым языком и старалась его изучить. «Ля», например, означало согласие в широком смысле.

– Ля, – озвучила она первую определившуюся морфему.

– Ля, – поддержал ее усилия зомби.

Лера запнулась.

– Ля… – интонация стала неопределенной.

– Ля, – признал сложность коммуникации собеседник.

Возможно, этот язык сродни китайскому и оперирует тональностями. Нужно было разгадать его, чтобы выяснить, как началась эта опиумная война, после которой сосед зомби отправился с ножевым ранением в реанимацию.

Леру осенило. Ведь она немного владела универсальным языком! Раздался ее голос, вдруг ставший нежным и звонким. Обычно он звучал ниже, сдавленный, как от невидного дыма, но сейчас очистился. Лера постаралась перевести для аборигена вокальную партию «Аве Марии». Гоша вздрогнул и, будто захотев прикоснуться к ней, оторвался от стены.

– Ля!.. – с новым, восхищенным оттенком отозвался зомби. По светлеющим глазам было видно, что у него наступает свое понимание.

Звонок телефона все равно что куда-то столкнул их всех.

– Неизвестного нашли, – объявил Хайруллин, сообщил адрес и отключился.

Лера приказала Гоше закончить работу и бросилась к выходу.

– Ля-а… – с гибнущим звуком надеялся задержать ее зомби.

В успех замысла Порфирия Петровича никто не верил так горячо, как Лера – в ее-то глазах Учитель не мог ошибиться. Но даже она не ожидала результата так быстро. Сколько прошло? Неделя?

Хайруллину предложенный план не понравился. Его командир говорил: «Один хороший разведчик экономит батальон», и сыскное дело было в духе этой присказки. Хайруллин привык, что в полиции работают точечными методами. А ловля одного преступника всем личным составом московского гарнизона напомнила ему о бессмысленном армейском размахе.

Михаил Потапович от плана остался в восторге; он взбодрился от своей дремы, ощутив в кипении происходящего забытый вкус работы.

Эдуарду идея Учителя пришлась по душе масштабностью полицейского пеплума. Однако сам он остался в стороне, занятый турецкой мафией – картиной иного жанра, но тоже блокбастером. Андрей в помощь ему копался в теме «кипариса» и, пожалуй, едва обратил внимание на происходящее вокруг.

В главке мнения тоже разделились. Такую операцию трудно скрыть. Нынешнюю прессу можно попросить промолчать, но информация при большом числе задействованных лиц быстро утечет в сеть. Провал вызовет сарказм масс и критику из Кремля. Тема бессилия силовых структур накануне выборов напрягала государство, как разговоры об ухаживаниях – импотента. Однако все сходились в одном: кроме этой, свежих идей по поимке Неизвестного нет.

Оперативный штаб заседал в опорном пункте полиции возле дома на Никитском бульваре, где прятался Неизвестный. Самый центр Москвы! Бешеная система безопасности, сторожащая правительственные учреждения, не учуяла монстра под носом.

После реформы полиция разделила город на оперативные районы, за которые отвечали отделы, и участки, форпостами порядка на которых выступали такие опорные пункты. Здесь располагались участковые, инспекторы ПДН, дежурный оперативник и дознаватель, были оборудованы изоляторы временного содержания и места отдыха патрульных.

Лера спустилась на цокольный уровень, где лет двести назад хранил товары какой-нибудь купец. Дверь ей открыли после строгой сверки удостоверения и уточнений по рации. Люди вылились из помещений в коридоры и на лестницы. Дремали бойцы СОБРа. Отдыхавший в камере алкоголик вжался щекой в решетку и пытался разобраться во всеобщей суете, пока кто-то наконец не захлопнул железную створку.

За очередным поворотом стоял, вроде возведенной самой себе статуи, Артем. Лера застыла, как если бы дальше не могла двинуться без разрешения. Его взгляд делал ее беззащитной. Артем не замечал мимику, эмоцию, возмущение и флирт, напрямую обращаясь к раздетому существу, которое уже не надеялось сбежать со всем этим мясом, боялось пощечин и громких звуков, спасалось под тонкой кожей и в усвоенных ритуалах послушания. Артем изменил выражение лица – зрительно это воспринималось как улыбка, но даже для имитации вежливости в нее было слишком мало вложено.

Леру, заставив пригнуться от неожиданности, хлопнул по плечу знакомый офицер из следственной бригады: «Молодец, Николаевна! Без тебя бы не нашли!» Она, конечно, не пыталась выдать идею за свою, однако Порфирий Петрович, хотя и не отказывал в удовольствии похвалить себя, выставлял свою воспитанницу вперед – вроде гордого родителя, собирающего комплименты, но подталкивающего ребенка, прочитавшего стишок, поклониться аудитории.

– Это… – хотела указать на автора Лера, но офицер уже скрылся за углом.

– Просто принимайте похвалы, Лера, – посоветовал Артем. – Научитесь ценить себя. Вам это пригодится. Он прав: без вас мы бы Неизвестного не нашли. Вы направили мысль своего бывшего начальника и убедили нужных людей принять его всерьез. Мало кто думал, что этот план сработает.

Взгляд Артема измерял Леру как заготовку. Она чувствовала, что он, в отличие от нее, знает точно, где и в чем она нужна. Если бы она умела слушать себя, то поняла бы, сколько боли и желания вызывает это ощущение. Но она лишь знала, что хочет, толкнув его, пройти дальше, выругаться, закурить. Лет десять назад Лера так бы и сделала. Сегодня она просто ждала, что от нее потребуют.

– Можно и на «ты», – буркнула Лера.

– Найди пока Хайруллина. Скоро начнем.

Лера прошла мимо, испытывая необъяснимое для себя раздражение. Она не поднимала глаз, точно ожидая приказа, который боялась получить.

Хайруллина Лера нашла в тупике, оканчивающемся обшарпанной дверью, когда-то закрашенной до слияния со стеной, а затем насвежо опечатанной в соответствии с неумолимым упрямством бюрократии. Хайруллин, сидящий на затерянной вне времени кушетке, выглядел так, будто забыт здесь вместе с ней и этой дверью. Лера села рядом.

– Скоро начинают.

– Знаю. Жителей уже эвакуировали.

– А если он заметил?

– За ним смотрят через тепловизоры. Он лежит в одной из комнат.

Лера вспомнила тухнущую квартиру Неизвестного, и ей стало не по себе.

– Так зачем я нужна?

– Понятия не имею. Старший брат предложил, – обозначил Хайруллин Артема. – «А вы Валерию Николаевну вызвали?» – «Надо?» Он не ответил, так что я решил, что лучше вызвать, вдруг к тебе вопросы возникнут.

– Не возникли. Я его видела.

– Может, полюбоваться на тебя хотел? – хмыкнул Хайруллин. От него это звучало, не относясь ни к чему реальному.

– Как нашли Неизвестного?

…Именно так, как предполагалось: Неизвестный зашел в аптеку, и его заметил замаскированный белым халатом молодой лейтенант патрульно-постовой службы, отрабатывающий необычную смену. Сперва он решил, что это не тот человек, но затем вошедший попросил коробку обезболивающего. Это было рецептурное лекарство. Чтобы продать его, нужно было ввести в систему данные врача, и отпуск сверх предписанного объема не прошел бы через кассу. Однако фармацевт внезапно достал коробку, явно готовый отдать ее за наличные. Лейтенанту пришлось, изобразив «коллегу», подозвать его и привести в чувство. Фармацевт выглядел раздраженным, как пьяница, у которого отнимали лишнюю рюмку. После он сказал, что забылся. Он явно и сам считал такой ответ неудовлетворительным, но должен был поверить хоть в какое-то объяснение.

Подозрительный покупатель, получив отказ, некоторое время молча взирал на аптекаря. Понять его намерения было невозможно – все равно что всматриваться в залитые оловом глазницы. Затем он ушел. «Лазурь» не поднимала тревогу, однако сложная нейросеть, эволюционно развившаяся в человеке, имела послабление, недоступное компьютеру: ей было позволено угадывать. Лейтенант чувствовал, что их посетил Неизвестный. И отправился проследить за ним.

Инцидент мог так и остаться нерассказанным. «Ну как?» – спросил напарник, пришедший сменить лейтенанта. «Никак», – хотел отозваться тот, но промолчал. «М?» – переодеваясь, продолжил интересоваться напарник. Казалось, лейтенант собирался ответить, но вдруг забыл собственные слова.

Легко было не заметить этого; поторопиться куда-то, не дождавшись отклика. Но сменщик лейтенанта был внимательным полицейским. Он помнил: в ориентировках предполагалось, что Неизвестный обладает способностью к гипнозу.

«Что-то случилось?»

Мимика лейтенанта выглядела так, словно тот пытался дать намек, не имея возможности сообщить прямо.

Лишь терпеливыми расспросами удалось вскрыть замки памяти. События проступали сквозь морок. Лейтенант вспоминал путь по нелепым деталям вроде выбитого из тротуара камня или узорчатого тега юных граффитчиков. Он никак не мог восстановить образ Неизвестного и предположил, что вовсе не видел его, а блуждал по улице под действием некоего наркотика, возможно, распыленного в аптеке. Но камеры показали, что лейтенант шел за конкретным человеком.

Проанализировали новую внешность. Для изменения формы глаз достаточно было отрезать кантальное сухожилие от кости и прикрепить в другом месте. По поводу ширины лица судмедэксперты предположили остеотомию нижней челюсти. Ничего сверхъестественного; правда, давно было понятно, что в пластических операциях Неизвестный не нуждается. Трансформации, вероятно, были болезненными.

Быстро определили квартиру. Как и в прошлый раз, съемщик платил много, наперед, наличными. Опросили соседей: никто не мог его вспомнить, но один пожаловался на гнилостный запах. Просканировав стены, обнаружили блуждающее по квартире тело. Оно «горело» с температурой больше тридцати восьми градусов. Готовило, смотрело новости, лежало в ванне.

Попытка приобретения обезболивающего могла свидетельствовать об обострении некоего расстройства. А значит, и о скором преступлении.

К концу рассказа Хайруллина в коридорах возник всплеск голосов, а затем наступило затишье. Видимо, пришло время занимать позиции.

В штабной комнате главенствовал генерал Макаров, которого прочили следующим министром внутренних дел. Он был знаком Седову по совместной работе в Курдистане, где отвечал за действия миротворческих сил. Начинающаяся старость не шла этому свирепому мужику и представлялась неудачным гримом. Под измятой кожей угадывался кирпичеобразный череп. Бесцветные глаза смотрели, накручивая душу за воротник. Хриплый голос резал затупленной пилой. Макаров всегда выглядел недовольным, и на фоне его безжалостной эффективности повод для недовольства обязательно находился.

Генерал хотел выгнать гостей, но чин из главка, ценивший Леру, тактично заступился за нее и заодно за Хайруллина. Артем промолчал, понимая, что его заступничество заставит генерала МВД пойти на принцип. Он тонко чувствовал, когда может вызвать раздражение.

На экран были выведены изображения с камер на шлемах бойцов. Отряд сгруппировался на лестнице и ожидал команды. Сегодня они опасались не пули и ножа, а чего-то незримого, ускользнувшего даже от микроскопов. Поэтому их хранил в первую очередь не бронежилет, а военные фильтры. Их пришлось срочно запрашивать через министра обороны, так как СИЗы на складах правоохранительных служб были устаревшими: никто из полицейских руководителей не планировал операции в условиях повышенной угрозы химического или бактериологического заражения.

Один из бойцов выдвинулся вперед, залепил замок чем-то вроде пластилина и отмотал шнур по времени горения. Как только появились искры, движение продолжилось на улице, где двое бойцов выстрелили из гранатометов. Газовые снаряды пробили стекло, отбросили шторы и стали извергаться самой едкой смесью, которая имелась на вооружении спецподразделений. Ее молекулы просачивались сквозь волокна большинства фильтров и игнорировали обычные абсорбирующие вещества. Поэтому если противник успевал надеть противогаз, то заботой штурмующих бойцов становилась не нейтрализация, а спасение захлебывающихся рвотой инсургентов.

После того, как гранаты коснулись пола, дверь швырнуло взрывом. Собровцы точно знали, где затаился монстр, и следили за каждым его движением – информация поступала им на нашлемные дисплеи. Неизвестный услышал гранаты и поднялся; его действия были медленными и хорошо читаемыми. Он не паниковал, но и не выдавал готовности дать отпор.

И все же в этот момент, как потом вспоминали, у каждого промелькнула мысль, что спецназ нужно отозвать. В действительности, мысль оформилась позже и просто смешалась с другими событиями. Разум со всеми своими сложными гоминидными надстройками не поспел за мгновениями, отпущенными на штурм.

Лишь разбирая запись, увидели, что именно было не так. Спазм дернул грудь Неизвестного, а значит, он вдохнул; его должна была скрутить агония. Однако его неторопливые движения воплощали медвежью вялость хозяина удела. Окутанный страшным газом, он спокойно распрямился и встал, повернувшись к идущим за ним спецназовцам.

Ворвавшиеся бойцы высветили его лицо сквозь дым и укутанную шторами полутьму. Неизвестный смотрел поверх всех, будто происходящее было суетой не более любопытной, чем копошение мух на подоконнике. В его косматую бороду вплелись струйки газа. Глаза его были наполнены концентрированной, отчаянной жизнью; так бывает у задыхающихся: все их существо подтягивается к взгляду, удерживаясь из последних сил на поверхности. Его лицо было красным, точно после интенсивной борьбы. И все-таки…

– Он дышит, – прошептал Артем, глядя на вздымающуюся грудь Неизвестного. Даже его на секунду сковало ужасом от этого зрелища: человек, в котором что-то выходило за пределы комфортного знания, обывательского здравого смысла. Взор Неизвестного, сам его облик оглушал, как выстрел над головами.

Но вот грудь опала. Кожа на шее с двух сторон расслоилась, и из щелей вышел густой ядовитый дым. На мгновение замерли даже собровцы, не страшащиеся зверей людской породы. Монстра бросили на пол и стали крутить руки. Неизвестный, позволяя надевать на себя наручники, начал прерывисто выдыхать. Сперва это напоминало сердечный кашель, но затем стал угадываться смех искаженного горла.

Неизвестного рывком подняли – и тогда он захохотал в голос. Один из державших его отскочил к стене и стал проводить ладонями по предплечьям, пытаясь стащить с них что-то невидимое. Второй тоже больше не держал Неизвестного – его руки бессильно соскользнули вниз, обмякнув; он попытался поднять их, но они погнулись, как резина.

Застонал третий боец. Под его кожей расползались багровые пятна, как если бы кто-то избивал его. В глазах заплескалась кровь, как в терпящем крушение батискафе. Из носа, как из двух отворенных кранов, полилась юшка. Звук спазма – и спецназовца вывернуло красной рвотой, такой массивной, словно его туловище было бурдюком с утробным вином.

Генерал Макаров дал команду открыть огонь. Это был боевой офицер, налаживавший порядок во вновь присоединившихся областях Евразийской державы. Он без оружия убеждал сдаться тех, кто устал воевать, а тем, кто клялся до самой смерти стрелять и взрывать, гарантировал скорейшее исполнение завета. Одни называли его карателем и оккупантом, другие благодарили за возвращение мирной жизни. Сейчас в этом человеке говорил страх. Он не знал, как спасти своих людей, сходящих с ума и истекающих кровью под чудовищный хохот.

Услышав команду, один из спецназовцев развернулся и расстрелял стоящего рядом товарища. Он, похоже, повел оружием без разбора, но несколько пуль пробили тело через незащищенное бронежилетом плечо. Человек с трудом, точно вцепившееся в кожу насекомое, отбросил автомат и закричал, схватившись за голову.

Неизвестный не спеша стащил наручники (кисти его смялись, как тряпочные), вышел из комнаты и пропал из поля зрения. Остались только стонущие люди и безмолвные тела.

– Я не отправлю на штурм вторую группу, – тихо сказал командир.

– Кто тебя просит? – процедил Макаров и повернулся к офицеру из главка. – Оцепляй весь дом. К Неизвестному не приближаться. Стрелять без приказа.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал? – подал голос Хайруллин. У него был устало-безразличный вид человека, мотающего время за старым фильмом: все было ожидаемо и неизбежно.

– Разрешаю, – проворчал генерал, припоминая, что говорившему тут не место.

– Нужно «бэбэ» с «дураком» вызывать. – Так сокращенно называли беспилотную бронетехнику, а «дураком» обозначался искусственный интеллект. Хотя «бэбэ» стояла на вооружении столичного гарнизона полиции, согласно закону об использовании искусственного интеллекта подразделениями органов внутренних дел их машины должны были управляться удаленным оператором. Иными словами, Хайруллин предлагал вызвать армейскую технику. – Неизвестный опасен для человека на любом расстоянии.

– А знаешь, полковник, что будет, если я перед выборами в центр Москвы бэтээры загоню? Нас с тобой вместо «дурака» в них посадят и отправят на верблюжий хрен в Аравию.

На определенном уровне иерархии самый прямолинейный человек становится гибким политиком. Хайруллин, будто потратив последние надежды на эту попытку, послушно принял отказ.

Артем стоял у стены; его, казалось, никто не замечал. Лера, не понимая, зачем нужна здесь, испытывала иррациональную вину и ждала, что на нее вот-вот заорут из-за провала. Генерал Макаров раздал несколько приказов – и нашел взглядом Артема.

– Что предложите, уважаемый? – преувеличенно громко спросил он.

– Не я командую операцией.

– Очень удобно. А мнение ваше спросить хоть можно?

– Можно. Мы что-то упустили.

– Надо же, какая новость…

Но Артем имел в виду, что стало очевидным – могущество Неизвестного лежит за пределами обыденного опыта. Они должны обратить внимание на связи, которые прежде считали маловероятными или надуманными. Неизвестный стал фантастичнее, но вместе с тем яснее. Возможно, где-то была обронена подсказка, только раньше она ни с чем не соединялась. А вот с человеком с жабрами – вполне. Не прощаясь, Артем ушел.

– Ну а вы какого черта сидите? – обратился генерал к потерянным полицейским с окраины. – У вас дел в районе нет?

Проку от Леры с Хайруллиным теперь, когда задержание сорвалось, точно не было, и никто не вступился за них. Они выбрались из опорного пункта и, потеряв друг друга, пока пробирались через заслоны, своими дорогами направились по районным делам.

…От генерала Макарова требовали отчитаться, дать комментарий кремлевскому пулу корреспондентов, прибыть на совещание, разблокировать Никитский бульвар, немедленно поймать чудовище. Но ругань прекращалась, когда бранящийся видел кадры с распахивающейся для дыхания шеей. Всех охватывало чувство, испытанное Артемом: вдруг подступивший мрак, в котором даже привычное принимало фантастическую форму.

Приехал армейский генерал – похоже, кому-то еще пришла в голову идея Хайруллина; но вызвать боевых роботов никто так и не решился. Приехал заместитель директора ФСБ, коротко спросивший об обстановке и отступивший за ширму. Приехали два министра, ненужных здесь. «Я попрошу удалиться лиц, не входящих в штаб операции», – лязгнул Макаров. Приехал генпрокурор, ставший по привычке навязывать свое мнение полицейскому чину. «Я правильно понимаю, что теперь здесь распоряжаетесь вы и результат операции переходит под вашу ответственность?» – осведомился Макаров. Пока он, как атлант, удерживал навалившиеся на него ведомства и ветви власти с их чугунными плодами, люди на земле могли работать, не ощущая давления.

Поднялись дроны; просканировав дом, Неизвестного они не обнаружили. Сперва аппараты были настроены на тепловое излучение; не сразу кто-то сообразил внести поправку на то, что их цель, вероятно, могла остудить себя или спрятаться возле нагретой на солнце шторы. Однако и в других спектрах найти его не удалось.

Вокруг дома, в чьей тени начало мерещиться зловещее присутствие, все пытались убедить друг друга, что Неизвестный исчез: превратился в летучую мышь, прошел невидимым, провалился к себе домой – в преисподнюю. Генерал Макаров повидал слишком много зла, чтобы позволить себе богатое воображение, и не участвовал в мифотворчестве. Старый жилой дом со всеми его коммуникациями предоставлял достаточно нор, чтобы затаиться.

Решили вытаскивать разбитый спецназ, не установив местоположения противника. Все происходило в легком хаосе и спешке. Разложили лестницы. Первыми вошли бойцы второго отряда; никто не представлял, что предпринять, если снова возникнет Неизвестный, но выставлять вперед спасателей виделось еще менее осмысленным. Спецназовцы хотя бы могли нейтрализовать того из своих несчастных предшественников, кто, обезумев, оказал бы сопротивление.

Но было тихо; рассеивался дым. Квартира напоминала пострадавшую от пожара психушку. Один из выживших мычал, со страхом проводя ладонями по коже. Второй растерянно сидел, разложив руки – они неестественно изогнулись, похоже, лишившись костей. Стрелявший в товарища мотал головой, словно пытаясь поймать что-то взглядом; он вскинул автомат, и его тут же скрутили.

Всем в квартире было не по себе. Чей-то палец скреб сквозь череп. Мышцы щекотало. Слышались хлопающие в пустом доме двери. Тени замирали, только когда на них фокусировался взор. Кто-нибудь начинал говорить – не зная, что и зачем. Приладив к носилкам мертвых и раненых, квартиру покидали, едва сохраняя порядок.

В подъезд запустили дроны. За ними шел спецназ в только что доставленных противочумных костюмах и изолированных противогазах. Повышенное давление в этих скафандрах должно было выдавить любую чужеродную молекулу, пытающуюся протиснуться под оболочку. Но и этот отряд с Неизвестным не столкнулся.

Логично было предположить, что чудовище спряталось в одной из квартир. Стали вскрывать двери. В подъезд затащили дистанционно управляемого полицейского робота, обычно используемого для саперных работ, но сейчас спешно оборудованного оружейным модулем. Как выяснилось, это нарушало закон: полиция имела право открывать огонь только при угрозе жизням людей. Но если в квартиру вошел один робот, то эта угроза не возникает априори – стрелять нельзя.

Министр потребовал разобраться с коллизией. Генерал Макаров, конечно, подчинился, но выглядел немного обалдевшим, решая этот вопрос с правовым управлением. Выходом мог стать режим контртеррористической операции, снимавший ряд юридических ограничений, однако тут запаниковали в администрации президента. Робот терпеливо ждал, пока люди разберутся в своих алгоритмах.

В конце концов, генерал Макаров, не дождавшись чьего-либо одобрения и устав от бездействия, распорядился запускать машину. Когда сигнал об этом добрался до поясной коры мозга-государства, спорить уже было не о чем: во всем доме был обнаружен только проспавший эвакуацию алкоголик. Его обследовали с тщательностью, на которую мог бы рассчитывать первый попавшийся людям инопланетянин, но это был обыкновенный, давно и хорошо изученный алкоголик.

Решение генерала Макарова всех устроило: глава ведомства мог отдохнуть от шизофренических вводных окружения президента («принимайте все необходимые меры, кроме нежелательных» – хотя необходимое обычно возникает, когда исчерпано желательное), а кремлевская администрация получила контру либо к министру – за бездействие, либо к его визави – за волюнтаризм.

Не устроил, однако, результат: Неизвестный исчез. Дом прочесали еще раз, направляя людей во все большем числе и со все меньшей опаской. Заглянули за каждую трубу, с лупой проползли по крыше, спустились в подвал и даже всерьез изучили возможность просачивания Неизвестного через канализацию. Разумных предположений не осталось. Дело явно было не в экзоскелете, и никто теперь не мог отредактировать видеозаписи: наблюдавшие за городом сами были под наблюдением.

Жителей дома расселили по гостиницам. Полиция отчиталась о переданных людям домашних животных, оставленных во время эвакуации. После спохватились: а не мог ли Неизвестный?.. Но сличение подкожных чипов показало, что все звери были давно учтенными, добропорядочными представителями своих видов.

Теории, которые никто не решался произнести вслух, вызывали головокружение: телепортация, призрак, вампир. Однако вскоре следствие вновь обрело почву. На сей раз Неизвестный все-таки оставил различимый отпечаток.

Никак не удавалось найти последние бронежилет и шлем. Этому не сразу придали значение: кого-то раздевали уже в морге, кого-то еще в квартире, чтобы оказать первую помощь, кого-то в больнице, так что недостача не вызывала подозрений до вечера. Затем и с армейского склада рапортовали, что не возвращен респиратор.

Стали разбираться. В морге сообщили, что один из погибших был без обмундирования. Спасатели вспомнили, что маска на нем отсутствовала уже в квартире. Было очевидно, что эти вещи снял с мертвеца Неизвестный. Позднее, когда в дом вошла целая толпа людей, он мог сменить внешность и выйти у всех на глазах. И то, что он проскользнул между ними, возможно, прикоснувшись к кому-то плечом, пугало даже в качестве предположения. Другая мысль возвращала толику оптимизма: все-таки Неизвестный не всемогущ и охотнее прячется, чем атакует.

Однако, как это часто оказывается с хитроумными планами и навязчивыми страхами, реальность оказалась куда прозаичнее (и глупее). Неизвестный действительно выбрался из ловушки у всех на глазах – но еще раньше. Он вылез со спасательной миссией и даже помог с носилками. В суматохе никто не заметил лишнего бойца, тем более что резервная группа была одета так же, как и передовой отряд.

Только при просмотре записей, сделанных уличными камерами, кто-то обратил внимание на человека, который незаметно отодвинулся от места событий и сел в машину скорой помощи. Осененные догадкой, пересчитали, сколько людей вошло в квартиру и сколько вышло. Один оказался лишним.

Борода у Неизвестного исчезла. Найденные затем в ванне волосы выпали вместе с луковицами, как при токсическом отравлении. Анализ биоматериала выявил присутствие интерлейкинов IL-4 и IL-6, свидетельствующих об иммунной реакции; похоже, организм атаковал собственные фолликулы и заставил бороду выпасть.

Неизвестный сказал медбригаде, что должен сопроводить раненого в больницу, но, едва машина отъехала, попросил остановиться и вышел. Позже опрошенный врач назвал его лицо «совершенно незапоминающимся», и только взгляд остался в памяти. Медик прошел зону боевых действий и уже видел подобный – у солдат с ПТСР. Взгляд человека, близко познакомившегося со смертью. Другие, зная о ее существовании, беспечно упаковывают этот яд вне сознания, а он помнит о ней каждую секунду, он лишился всех барьеров, защищающих от этого ужасающего, сводящего на нет жизнь факта. Точно он навсегда застыл за мгновение до казни. Был ли это случай Неизвестного или только сходный симптом?

Десятки людей прильнули к экрану, на который «Лазурь» транслировала путь Неизвестного. Никуда не торопясь, он, неразличимый на улицах, шел через неприметные дворы, скрывался в зажмуренных арках, выбирал распахнутые, как зонты, кроны деревьев и удалялся от центра города. Всевидящая система неотступно следовала за ним, но в конце концов начала моргать. Вот оборотень зашел под эстакаду… и взор ангела-хранителя Москвы застыл. Больше Неизвестный не появлялся.

Прежде чем место было оцеплено, под эстакадой скрылось сто тридцать семь человек. Зашедших в ее тень и вышедших пересчитали – все совпало. Сто тридцать семь сотрудников вместе с «Лазурью» отследили каждого, и двести семьдесят четыре полицейских побеседовали с ними. Вызвавших малейшее подозрение доставили в отделы, где с ними общались следователи и психологи. Анализы подтвердили их соответствие описанным в медицинских историях личностям.

Если свернуть с тротуара, можно было по земле, неухоженной и кудлатой, как старая шерсть, незаметно достичь другого перехода. А возможно, Неизвестный остановил машину и залег на заднем сиденье. С момента его пропажи под эстакадой проехали сотни автомобилей. На изучение маршрутов были назначены люди, но более в качестве ритуальной процедуры, скрывающей бессилие. Водитель, скорее всего, и не вспомнит о пассажире.

Кто-то оптимистично отметил, что все-таки Неизвестный совершил просчет, не выбравшись позже, когда в дом вошло больше людей. Он мог бы так и остаться незамеченным, исчезнуть без следа, как призрак. Но то, что он сохранил материальность, никого не успокаивало. Неизвестный не нуждался в зловещем шепоте, скрипе половиц и бледных огнях – достаточно было ощущения его незримого присутствия где-то в городе.

Поиски нужно было начинать заново.

Конец турецкой мафии

В то время как следствие по Неизвестному хватало дым и металось меж зеркал, в «кипарисовом» деле происходили серьезные сдвиги.

Теневой бизнес, говорящий по-турецки, процветал от черноморского побережья до стен Кремля. Наркотики и торговля людьми, коррупция на строительном рынке и отмывание денег… Изучение большей части этого послужного списка быстро перешло к ФСБ; МВД досталось разбираться с «кипарисом», оружием, которое все не могло упокоиться после череды войн, и живым товаром, зачерпываемым из толп беженцев.

Хозяева ночной Анкары считали, что перед выборами никто не будет ворошить их дела. Главным политическим активом Седова был его статус преемника евразийского курса, и бить под ногу шаткий российско-турецкий табурет, на котором пытались усидеть народы континента, значило вышибить из-под кремлевского кандидата еще несколько процентов рейтинга.

Однако события в России диктовали новую политическую логику, которую «великодушный сосед» не успел уловить. Поезд, переполненный силовиками, чиновниками и толпой в плацкарте, разогнался, и благоразумнее было посторониться.

В Кремле пришли к выводу, что больше популярности Романов получает уже не как противник евразийской интеграции, а как националист. И удар по турецкой мафии теперь даже мог вернуть Седову некоторые голоса. Кроме того, не остался незамеченным интерес, проявленный MİT к фигуре Романова. Силовой блок жаждал продемонстрировать коллегам из Анкары, какие проблемы могут возникнуть у курируемого ими бизнеса, если османские амбиции зайдут слишком далеко.

Политическое решение было принято: больше смуглых лиц и тюркских фамилий за решетками. И стоило потянуть за один корешок, как посыпалась вся полка.

Задержания начались одновременно от Крыма и Краснодара до Москвы. Опера отделений по борьбе с оборотом запрещенных веществ вышибали двери старых складов и неприметных деревенских домов. Туркменских фасовщиков и мелкооптовых курьеров автобусами везли в изоляторы. Спецназ «Гром» навестил крупнейшие продуктовые рынки – через них азербайджанская ОПГ отмывала деньги, и «кипарисовые» дельцы средней руки пользовалась отлаженным сервисом. На обочинах ведущих в Москву трасс по требованию дорожной полиции выстраивались фуры, и интернационал водителей ждал, пока закончат вскрывать покрышки, резать обшивку и ворошить груз. Следователи прокуратуры дожидались в кабинетах таможенных чиновников. Турков выводили из офисных зданий инспекторы департамента предпринимательства. В административных зданиях сыщики антикоррупционного подразделения беседовали со славянскими лицами.

Пока турецкий бизнес всерьез не прижимали, но дали понять, к чему приведет заигрывание с Романовым. ФСБ придерживала свои козыри. Они нужны были, чтобы турки не забрали весь выигрыш в случае победы Романова, или для выгодного торга после триумфа Седова.

Эдуард почти перестал появляться в отделе, прикомандированный к следственно-оперативной группе МУРа, которая координировала операции в Москве. Он был хорош, о, как он был хорош! Когда был задержан Толстый Бобо, никто не мог разговорить воротилу. На допрос отправился Эдуард. Они вдвоем заперлись на всю ночь, а утром их застали припавшими ушами к полу. Толстый Бобо, ведавший финансовыми потоками турецких эмиссаров, готов был петь о своих делишках. И это Эдуард вывел на Синджаба, которого давно схватили за daşag «голландцы»; основа операции против азербайджанской ОПГ зиждилась на его душевных рассказах.

Три дня с ночевками на стуле в кабинете, выбитые двери, вытащенные на свет убийцы и мерзавцы… А потом встретить с новыми товарищами рассвет на заправке, поставив на капот машины стаканчики с кофе и просто дыша холодным утренним воздухом, – бых!

Это была не красивая, изящная или талантливая работа. Это была терпеливая, неотступная и сосредоточенная – правильная работа; Хайруллину, наверное, понравилось. Все-таки непостижимо, что они сходились здесь.

Эти дни озарил еще один успех – присвоение звания полковника. Эдуард торжественно вышел на сцену, пожал руку приехавшему на церемонию заместителю начальника МУРа и, развернувшись к товарищам, выкрикнул: «Служу России!» Недавно вышел указ, предписывающий сотрудникам столичной полиции выказывать знаки уважения Евразийской державе. Часть аудитории зааплодировала интенсивнее, чем подразумевало официозное мероприятие; часть более вяло, чем предполагало поздравление коллеги. Лера едва понимала возникшую разность; сама аплодировала с силой и даже, седлая захватывающую волну, выкрикнула что-то задорное. Не улавливая политический демарш, она просто стремилась поддержать того, кто был ей косо прибитым, но, наверное, все же другом.

Эдуард выглядел блистающим, обаятельным и неодолимо самодовольным со старыми приятелями. Михаил Потапович любил его нынешнего, переживал, что он уходит. А Эдуард, слушая отеческие речи начальника, едва выносил этого бесполезного, уродливого старика. Эти ощущения были неприятны ему самому – но что он мог сделать с глубинными эмоциями?

Довольный повышением и воспарив над прошлым, Эдуард попробовал по-своему помириться с Гошей:

– Такая у нас говенная жизнь, брат.

– Угу.

– Ты зла не держишь?

– Тебе это важно?

– Да.

– Не держу.

И Гоша, вслепую обогнув коллегу, ушел. Эдуард понял: простить или не простить – Гоше все равно. Даже если он правда не держит зла. Редко душа Эдуарда испытывала такое бессилие.

Хайруллин поздравил скупо, но искренне. И Эдуард подумал, что это, в сущности, его товарищ, просто какая-то неразрешимая разница в конструкции душ не позволяет им до конца понять друг друга.

Лера вынесла, как каравай, стакан с коньяком, чтобы помыть в нем звездочку. Хайруллин по такому случаю не имел возражений.

– Так что, Лерка, с легким сердцем оставляю отдел на тебя. – Эдуард гордился собой и был необъяснимо рад видеть ее. Обычно он находил Леру в полутемном кабинете, в маске экранного излучения. В такие моменты он хотел вытащить ее наружу и посмеяться вместе над чем-нибудь, но не мог: ее тень неестественно лежала в этом сломанном пространстве, означая, что они разошлись по разным плоскостям.

– Спасибо.

– А через пару лет и тебя подтяну. Ты у нас везде справишься.

– Спасибо.

Лера отвечала без задних мыслей, не возражая присоединиться к нему через пару лет в департаменте и не понимая, что он никогда бы не взял ее с собой.

– Говорят, тебя в МУР позовут, – раздался голос Хайруллина.

– Говорят. Неужели ты меня отпустишь? – усмехнулся Эдуард.

И стало очевидно, что любой ответ подчеркнет невскрытую обиду. Хайруллин промолчал. Эдуард понял, что маячивший перевод обернулся не доказательством ошибки руководства и победой, а разводом и обоюдным поражением. Он молча поднялся и вышел.

Позже Эдуард выловил Леру, пытающуюся выбраться из отдела; выпив, она захотела курить. Он добыл у кого-то сигареты, а после они вдвоем стояли у крыльца, и он любовался Лерой – курящей и матерящейся, как собака.

На командировочные и, может, откуда-то еще взявшиеся деньги (Гоша обратил внимание на то, что «голландцы» узнают об очередном переполохе у конкурентов раньше, чем сотрудники отдела) Эдуард приобрел семье путевку в Италию. Демонстративным, сценическим жестом он вытащил билеты и положил их на стол, создав точку притяжения в композиции. Жена удивленно смотрела на них; взяла в руку, убедилась, что не ошиблась. Эдуард ждал, как она отреагирует, не спеша переодеваясь. Но вот одежда кончилась, а жена все молчала.

– Италия, – подсказал он.

Жена наконец улыбнулась – не так, как он ожидал, не глядя на него, – но Эдуард, не смутившись, обнял ее и поцеловал в волосы.

– Мы едем в Италию? – раздался из коридора вопль Вари, обнаружившей подарок. Тут же возникла Соня, и девочки растащили между собой билеты и брошюры.

– Ну, кто забывает мыть посуду, не едет, конечно, – приободрился Эдуард. – А остальные – добро пожаловать!

– Папа, а ты с нами едешь? – спросила Соня.

– А как же! – воскликнул Эдуард, не замечая странности вопроса. – Чего это будет за скучная поездка без меня? Что хотите посмотреть?

– Рим!

– Верону!

Девочки стали спорить, но поездка, к их счастью, охватывала весь полуостров. Они бросились к экранам, чтобы немедленно начать разрабатывать детали путешествия.

Эдуард скосил взгляд на жену и был потрясен: ему почудилось, что Оксана смотрит на него с ненавистью. Этого, конечно, не могло быть. Почти испуганно Эдуард прошел в ванную. Жена появилась в дверях.

– Спасибо, конечно… А ты подумал, как мы повезем Соню?

– Ты же сама хотела в Италию…

– Я хочу. Но нужно выяснить, какие лекарства можно туда привезти. Есть ли рядом больница, где знакомы с ее заболеванием. Ты знаешь, как описать Сонино состояние по-английски?

– Ну давай я сдам эти билеты!

– О, господи… – всплеснула руками жена и исчезла из проема. Ее поведение не вписывалось в подготовленную оживленным воображением Эдуарда картину.

Он сел ужинать, периодически отвлекаясь на подбегавших с расспросами девочек. Время от времени Эдуард собирался поделиться с женой мыслями о поездке, но заставал ее рассеянный взгляд в телефоне, в окне, в коридоре, куда убегали дети. Наконец он подался к ней, выхватив забавную историю о приобретении путевки, и осекся. Оксана смотрела прямо на него, и им обоим, казалось, было страшно от того, что она вот-вот произнесет.

Звякнул телефон. Это было сообщение от местного бара: «Новый крафт на розливе!!!» Эдуард испытал облегчение. Бар, которым владели «голландцы», был настоящим, и Перс иногда действительно покупал там пиво. Однако это сообщение приходило, если были срочные новости. Эдуард встал.

– Куда?

– На работу. Я ненадолго.

Выйдя на улицу, Эдуард направился к машине.

– Перс!

В тени у подъезда стоял человек, узнанный по голосу, – козлобородый связной.

– Что за пацан этот Гоша? – спросил он, протягивая сигарету. Не курящий Эдуард принял ее, зажег, набрал в рот дыма и выпустил облако вместо ответа. – Он вас под УСБ подводит. С деньгами неумело обращается. Как попросить – не знает, за что себя продавать – не ведает.

– От меня ты чего хочешь?

– Воспитывай пацана.

– Знаешь что? – Эдуард выкинул сигарету. – Не нравится тебе работать с Гошей? Договорись с ним о встрече в отделе. Скажи, что со мной так делали, что это самое безопасное. А сам в «особку» позвони.

Козлобородый забыл донести свою сигарету до рта.

– А, – решил информатор, что догадался об игре Эдуарда. – Хочешь еще и начальство подставить? Если его в отделе примут, то это с гарантией.

Но правда была в том, что не было никакой игры.

– Я ничего не хочу. Твоим не нравится поведение Гоши, вы его и воспитывайте. Можете даже по жопе надавать.

Он намеревался уйти, но голос схватил его за плечи.

– Кстати, поздравляю с новым званием. Ты же не зазнаешься? Будешь помнить, кто ты и откуда?

Эдуарду стало вдруг так тоскливо! Но это не мешало ему соображать: если Гошу посадят, то только благосклонные свидетельства козлобородого (читай: его патронов) избавят Эдуарда от последствий. А если Гоша понравится «голландцам», то сможет заработать репутацию, продав Эдуарда. Определенно, в ближайшее время нельзя брать от этих ребят денег.

Эдуард обернулся. Его вид был почти любезным.

– Полагаю, мы еще сможем быть взаимно полезными.

Связной затянулся, и плюгавые глаза скрылись за дымом. Они появились вновь с благожелательным выражением.

– Нам больше нравилось работать с тобой. Будем ждать возращения.

Прощальные кивки выглядели точь-в-точь дружеским. Да и не было ли это даже более, чем правдой? Так омерзительно много знают друг о друге только любовники и бывшие враги.

Вскоре Эдуарда ждала еще более неожиданная встреча. Когда зарево над разгромленными филиалами турецких ОПГ начало гаснуть и работа свелась к скучным отчетам для прокурорских inquisitio delegata, раздался звонок Леры.

С ней только что… вернее, около часа назад, но она все пыталась сообразить, что это значит… в общем, это был Артем… ну, тот эфэсбэшник, который курирует поиски Неизвестного, мы его видели в «Юсе»… и, короче, он хочет встретиться с нами обоими. Сбивчиво пересказав разговор, Лера наконец выдохнула:

– Слушай, чего он хочет?

– Тебя увидеть. – Эдуард и сам был в недоумении.

– А на твоем фоне я просто смотрюсь выигрышнее, да?

– Это вряд ли, – не задумавшись, отверг предположение Эдуард. – Он какие-то намеки дал?

– Нет! – в смятении отозвалась Лера.

Эдуарду все это не нравилось: Артем являлся властным и безликим вмешательством во вроде бы управляемый курс жизни.

– Видимо, хочет, чтобы мы неформально рассказали о своих расследованиях. Получается, он и турецкую мафию курирует. У них там кризис кадров, что ли?.. Когда он предложил встретиться?

На следующий день коллеги отправились на машине Эдуарда по адресу, до которого такси отказывалось строить маршрут, хотя со спутника виднелся целый квартал. Кроме номеров домов, на карте не было других обозначений: ни обслуживающих организаций, ни указаний на ведомство. Долго пришлось ехать вдоль забора, здания за которым выглядели необитаемыми.

– Мы точно в нужном месте? – сомневалась Лера.

– Ну, судя по колючей проволоке, это наши друзья.

Машину пришлось оставить на гостевой парковке, а на КПП – сдать телефоны. Служебный каракал обнюхал вещи прибывших, и сотрудник, вышколенный не хуже, чем служащий хорошего отеля, дал разрешение на проход. На другой стороне ждала машина с его чуть более отстраненным близнецом. Оттенки радушия утрачивались далее с каждым турникетом.

Здание, в которое проводили гостей, обладало выдающейся невыразительностью. Его можно было не найти, даже если бы оно стояло одно посреди скошенного поля. По карточке сопровождающего Эдуард и Лера вошли в лифт – обычный, растиражированный по всем ведомствам жестяной короб.

Их провели через коридоры, прямолинейная планировка которых все равно воспринималась причудливым лабиринтом, к кабинету, лишенному карточки с именем. Эдуард обратил внимание на дверь напротив – ручка была заляпана особенно жирными пальцами, а замочная скважина – расцарапана нетерпеливым ключом.

В помещении не было не то что лишнего, но даже необходимого. Статус хозяина предусматривал помощника, однако тот так и не был призван на службу. В углу приемной стояли коробки с некоей нераспакованной мебелью. Более светлый участок ламината позволял увидеть призрак стола, за которым кто-то когда-то работал. Обстановку дополняла голая вешалка.

Стук – и едва слышный ответ. Сопровождающий распахнул дверь и, не представляя их – видимо, часто слышал отклик: «Я знаю, кто ко мне пришел», – удалился.

Здесь тоже следы былой суеты сохранились лишь тенями на полу. Можно было найти фантомы шкафов, дивана. Рабочий стол нынешнего хозяина был невелик и наверняка имел высчитанные по некоей логике размеры. Журнальный столик был задвинут в угол, на нем стояла пустая птичья клетка и минимальный набор гостеприимства: посуда, чайник, кофемашина. Несколько аскетичных кресел напоминали об оставленных зрителями местах в театральном зале. Артем казался заблудившимся в этом затерянном здании.

Эдуард отметил сшитую на заказ рубашку. Не самую модную; скорее всего, сходить в ателье когда-то подсказала девушка или жена. Так или иначе, бывшая. Если бы Эдуарда попросили описать Артема, он бы начал с эпитета «болезненный». Пожалуй, дело в какой-то инфантильности, которая достается зрелости от долго болеющего ребенка. Бледность лица и пронзительность взгляда делала Артема похожим на человека, стоически переживающего легочную болезнь. Создавалось впечатление, что он подавляет спазм или желание зажать уши.

Эдуард сразу захватил себе сиденье; Лера дождалась приглашающего жеста.

– Ты бы хоть скамейку для ожидающих поставил в приемной, – приятельски обратился к хозяину кабинета Эдуард.

– Вы ждали? – В голосе Артема смешались строгость и замешательство.

– Нет, – поспешила ответить Лера.

Артем расслабился.

– Если кто-то пришел вовремя, то ему не приходится ждать. Если кто-то пришел невовремя, то я не желаю поощрять эту привычку лишним удобством. Чай, кофе?

– Значит, разговор долгий, – заключил Эдуард. – Давай кофе. Посмотрим, чем у вас поят.

– Поят, кстати, хуже, чем у вас, – улыбнулся Артем, поднимаясь. – Правила закупок строже, так что кофе берем только из державных источников.

– У державы есть источники хорошего кофе? – удивился Эдуард.

– Вы же знаете: «хорошо» у нас никогда не было критерием государственной политики.

Эдуард хмыкнул. Артем начал нравиться ему свойскостью суждений. При всем своем опыте он и не подумал, что эта либеральность была выставлена именно для ожидаемой реакции.

Лера завороженно смотрела, как Артем расставляет посуду, отмеряет ложки, поднимает чайник вертикально вверх, а затем наклоняет носик на сколько-то градусов, и потом все возвращает на очерченное место.

– Ваш кофе. – Артем подал Эдуарду чашку. И сделался еще симпатичнее этим жестом, и этим «вы», подложенным, как бархатная подушка. – Ты не сказала, что будешь, – повернулся он к Лере.

– Нет, нет, ничего! – Лера была застигнута врасплох этим обращением – сродни фамильярному похлопыванию после светской подачи кофе для Эдуарда. Тот сразу догадался, что Артем притягивает ее, только она сама в этом еще не разобралась. «Как неуклюже», – умилился Эдуард.

– Уверен, вы догадались, что я пригласил вас для неформального обсуждения громких дел, которые продвигаются благодаря вашим успехам. Считайте, что вы здесь в качестве экспертов.

И вновь тонкий ход: даже если гости не догадались о причинах встречи, Артем ненавязчиво просветил их, не поставив в неудобное положение.

– Ну, мы, допустим, эксперты. А ты тут при чем? – Эдуард по инерции боролся за превосходство в песочнице, не понимая, что Артем в этом кабинете – терпеливо наблюдающий взрослый, а не конкурент с совком наперевес.

– Оба наших ведомства работают над вашим расследованием, хотя и с разных концов. Однако мы действуем обособленно. Мы здесь получаем плоды ваших усилий, но редко снисходим для обмена мнениями. Мне представляется это упущением.

– Как-то запоздало для обмена мнениями, – проворчал Эдуард. – Всех уж задержали.

– Всех? Тогда у кого турецкая мафия брала «кипарис»?

– А это к нам вопрос? Мы прибили весь сбыт и проследили каналы поставок до границ России. На этом наши полномочия все.

– Это просто обмен мнениями, – улыбнулся Артем.

Эдуард, как ни пытался, не находил в нем фальши. То ли он правдив, как стекло, то ли ненастоящий до самой души, вроде манекена.

– В таких объемах, в которых выращивают «кипарис», им должны быть засажены целые поля. Самое вероятное – Ближний Восток. После Глиняного десятилетия там остались слабо подконтрольные властям регионы. Мы все, что могли, раскопали: от самых грязных денег до самых вонючих трупов. Дальше дело за Интерполом, турками и военной прокуратурой, если злодеи затаились в зоне действия наших войск.

– Разумно, – кивнул Артем. И здесь Эдуард все-таки уловил фальшь. Но Артем уже повернулся к замершей в каком-то ожидании гостье.

– Лера, мы все надеемся на твое озарение в деле Неизвестного.

– Я жду экспертизы, – откликнулась она, глядя перед собой и неосознанно давая понять, что спешит уйти отсюда. Артем помолчал, заставив Леру все же посмотреть на него.

– Как ты думаешь, куда приведет это дело?

– Я не знаю, – недоуменно отозвалась она с наивной и дебильной искренностью.

Артем обратился к своему планшету, вывел некий файл и протянул Лере через стол:

– Вам, возможно, еще не пришли эти результаты.

На листе были первые выводы, касающиеся состояния тел погибших и раненых спецназовцев. К делу привлекались ученые гражданских институтов, поэтому было неудивительно, что результаты попали к Артему в обход МВД. Лера быстро схватила, что в каждом случае обнаружилось нечто нетипичное – фантастическое, если бы это было уместно написать в отчете.

– Не уверена, что я смогу с ходу оценить эти данные…

– Как не смог и я, – вывел ее из затруднения Артем. Лера ответила благодарным взглядом. – Думаю, без консультаций со специалистами никто не оценит их по-настоящему. Я уже направил запрос в «Лозу». Это московская биотехкомпания, у них лучшие эксперты, к которым мы можем обратиться. Я буду держать тебя в курсе. Можешь сказать руководству, что запросила консультацию по своим каналам.

Лера еще некоторое время изучала листы, а, оторвавшись от них, осмелилась спросить:

– А ты сам как думаешь, куда приведет это дело?

– Я не знаю. Но я спокоен, пока знаю, что все сделал правильно. До сих пор и ты все делала правильно. Уверен, у вас с коллегами есть новые идеи.

– Ну… Мы убедились, что Неизвестный нуждается в обезболивающих. И что он покупает их коробками. Вряд ли он связал покупку в аптеке с появлением спецназа. Конечно, поддерживать операцию в таком же масштабе мы не можем. Но можем поставить в каждой аптеке упаковку с трекером, которую фармацевт при малейшем подозрении должен будет продать мимо кассы.

– Хороший вариант, – оценил Артем.

– Тут другая проблема: Неизвестный теперь мог уехать из Москвы. Поиски нужно расширять.

– Мы знаем вокзал, с которого он впервые вышел. Возможно, стоит охватить это направление пригородных поездов?

– Да все это коту под хвост! – перебил Эдуард. – Замучили оперов почем зря. Надо через «кипарис» его искать! Это сорт «arg», – пояснил Эдуард Артему, словно тот мог не знать. – Он его наверняка у турков брал. Сейчас мы оставшихся толкачей соберем по СИЗО, и налетайте, узнавайте, кто ему партию спихнул.

Словом, начался рабочий разговор. Лера сразу почувствовала себя в своей тарелке. Реплики смешивались: Эдуард критиковал чужое расследование, Лера возражала, слышась ему – серьезной, Артему – саркастичной; потом, когда они вспоминали беседу, все стало наоборот: Артем посчитал ее серьезной и усмехнулся, Эдуард – саркастичной и тоже усмехнулся. Возвращались к наркотрафику, и тогда Лера молчала, а Артем вымеренными порциями сообщал, что происходит с делом турецкой мафии на его уровне.

– Вчера в порту Пирея греческая полиция обыскала угольный балкер, приписанный к Беломорску. Греция пока не наша, так что по официальным каналам информация еще не прошла. На судне обнаружилась огромная партия «кипариса».

Эдуард сперва не понял смысл этого сообщения.

– Ну так правильно: откуда-то с Ближнего Востока вышел.

– Он вышел из Беломорска. И плыл без остановок.

– Туда-сюда катается… – неуверенно проговорил Эдуард.

– Выстрел в горизонт – допущение, не достойное сыщика, – пожурил его Артем. – Вряд ли в Беломорске просто забыли разгрузить «кипарис» с прошлого рейса. У нас есть факт, что балкер шел с «кипарисом» от нас – туда.

– Это бред, – упрямился Эдуард, чей труд начал утрачивать блеск совершенства.

– Тебе не хуже меня известно, – Артем в процессе разговора перешел с ним на «ты», – что «кипарис arg» ни разу в товарных количествах в Россию не ввозили. И что впервые его обнаружили в Санкт-Петербурге. До сих пор я считал, что мы просто еще не нашли канал поставки нового «кипариса» в Россию. Но теперь, после вашей операции, я сомневаюсь, что он в принципе существует.

– Мы нашли массу каналов…

– «Кипариса ace». С ним вопросов нет: его семена давно разошлись по миру и выращиваются где угодно.

– К чему ты ведешь?

– «Кипарис art», первый сорт, тоже впервые появился в Санкт-Петербурге. Я тебе подкину еще одну интересную деталь, на которую никто не обращает внимания. «Кипарис ace» распространился всюду через Турцию. Но при этом возник он вскоре после начала операции «Расцветающие ирисы».

Эдуард, как загипнотизированный, полувопросительно произнес:

– Кто-то в армии курирует производство «кипариса»?

– Маловероятно. К настоящему моменту на это должны были указывать хоть какие-то улики. Тем не менее почему бы не предположить, что «кипарис» изобрели у нас?

– Даже если так, – рассуждал Эдуард уже на стороне Артема, – остается вопрос: где его в таких объемах выращивать у нас? Травы-то столько не заготавливают, и это при легалайзе.

– Учитывая, что все постоянно сводится к Беломорскому порту, я думал насчет поморских агрохолдингов. Евразийская держава приросла южными странами, и поток овощей оттуда поставил многие из северных предприятий на грань банкротства. Кто-то мог прийти к владельцам с очень выгодным предложением. Но это так, ходьба впотьмах. Хотя кое-какие предположения до ваших архангельских коллег уже доведены.

– Выстрел в горизонт, – произнес Эдуард, но без ехидства, а с интересом в глазах.

– «Кипарис art» был явлением эпизодическим, настоящая эпидемия началась с «кипариса ace». Допустим, кто-то, возможно, причастный к операции «Расцветающие ирисы», нашел в ближневосточном хаосе шанс расширить бизнес. А теперь, в связи со стабилизацией обстановки, производство там осложнилось и снова было налажено где-то в России. Это бы объяснило временной пробел между волнами «кипариса».

– Даже с этой стабилизацией там по-прежнему вести такие дела проще, чем у нас, – сомневался Эдуард. – А промежутки вполне объясняются культивацией нового сорта.

– Согласен по всем пунктам, – развел руками Артем. – Тем не менее я считаю, что с турецкой мафией вы вырвали звенья из середины цепи, ни начала, ни конца которой мы не нащупали. При таких доходах главные выгодоприобретатели сидят не в тюрьмах, а во властных кабинетах. Выкопаны далеко не все грязные деньги… и вонючие трупы.

Откровенность Артема – в действительности, мнимая – стала беспокоить Эдуарда. Потому что он не понимал, ведет она к предложению или к просьбе.

– Тут ты правильно говоришь, – осторожно произнес Эдуард. – Но это тот конец, за который дергаете вы, а не мы. – Артем вновь продемонстрировал свою ничего не означающую улыбку, которая развеяла оскорбительный подтекст. – Чего ты от нас хочешь?

– Дружбы, – без паузы, распружиненно ответил Артем. И в этом слове на мгновение сделался беззащитным перед ними; во что, конечно, никто не поверил.

– Хочешь, чтобы мы сливали тебе информацию, – враждебно уточнил Эдуард.

– Поверьте, в этом нет нужды. На вашем уровне нет информации, которую я бы не получал и без вас. До этого мы говорили открыто. Дальнейшее я попрошу сохранить между нами.

– Я не соглашаюсь на сделки, условий которых не знаю.

– Тогда прерви меня в тот момент, когда решишь, что условия для тебя неисполнимы. Лера?

– Я буду молчать. Но и не обязательно соглашусь.

– Я собираюсь предложить вам должности у себя.

Сбитый с толку Эдуард посмотрел на Леру, а та отчего-то уставилась на Артема с возмущением.

– Гонишь! – выпалила она. Может, Лера, подобно забитой прежним хозяином собаке, сразу учуяла, что предложение его власти исходит из его же слабости. Но отказать ему не могла.

– Отнюдь.

– Из МВД в ФСБ не переходят, – проговорил Эдуард, не зная, как отнестись к этому повороту.

– Изредка все-таки переходят. И, по моему опыту, люди из МВД гораздо легче осваиваются в ФСБ, чем наоборот. Полиция работает с гражданами; а мы за гражданами присматриваем. Из-за этого теряешь с ними связь. Как ревнивый муж, разрывающийся между любовью и ножом.

– Ни хрена себе, – поразилась Лера поэтичности, которой никак не ожидала от Артема. – Простите.

– А зачем такому важному поцу, как ты, такой жалкий препуций, как мы? Не твой уровень. – На сей раз в словах Эдуарда звучало ехидство.

– Это пока. Ты, Эдуард, одной ногой в МУРе. А еще через пару лет у тебя будет должность, с которой и забрать не стыдно. Тогда-то ты мне и пригодишься. Лера через те же пару лет будет главой полиции в каком-нибудь регионе. Потому что Хайруллина ты не пересидишь, а на повышение пойдешь.

– Твоими усилиями? – хмыкнул Эдуард.

– Если вам будут чинить незаслуженные препятствия, то да. Но вы справитесь и без меня. А если не справитесь, вы мне не нужны.

– Очень дружелюбно, – обиделся Эдуард.

– Так мы готовы стать друзьями?

– Мы-то обязательно. А что насчет твоих товарищей? Вряд ли тобой будут довольны, если ты в контору людей из МВД приведешь, да еще на руководящие должности.

– Мне плевать.

– Охотно верю. Только нам наши новые коллеги работать не дадут.

– Да, без моей поддержки вы не выживете. Меня это устраивает. Мне нужны люди, которых привел я, которые ни с кем, кроме меня, не связаны, которые полностью от меня зависят и составляют только мой клан.

Эдуарду ситуация стала куда понятнее. Каким-то образом Артем добрался до своих высот, не имея своих людей и команды. И осознал, что рано или поздно его загрызут… если он не подготовит пару костей. Впрочем, те могут оказаться достаточно прочными, чтобы не поддаться челюстям местных каракалов. Эдуарду перспектива работать под началом Артема не нравилась. Но вызов вдохновлял его.

– Зачем ждать меня, если есть Хайруллин? – спросила Лера, все еще испытывая ей самой неясное ожесточение.

– Нет. У него свой клан.

– У него есть клан? – поразился Эдуард. – Я имею в виду, в который входит кто-то, кроме него?

– Вы удивитесь.

– Пока это все похоже на благотворительность, – оставался подозрительным Эдуард. – Что от нас потребуется?

Они бы не поверили, если бы Артем попытался убедить их, что ему действительно нужна их дружба. Он сам в это не верил.

– Лояльность. От нас всех требуется лояльность.

Поймана с поличным

СМИ утоляли жажду о произошедшем на Никитском бульваре лишь информацией, аккуратно сцеженной пресс-службой: «Проходит операция по задержанию подозреваемого в массовых убийствах на улице Грекова и Шелепихинской набережной». Однако эвакуация раненых и убитых спецназовцев все-таки попала в случайный объектив. Мало-помалу просачивались слухи; собеседников переспрашивали: «Жабры?..» – и выпускали это загадочное сообщение в сеть.

МВД держало твердую позицию: «Мы не подтверждаем информацию о жабрах». И пресс-служба была честна, как кукла чревовещателя. Более разумным было предположение о некоем искусственном фильтрующем аппарате, подключенном, например, к трахеям.

Кто-то предположил, что неуловимый убийца может обращаться к древним участкам ДНК, хранимым в наших клетках, как планета хранит ископаемые, и пробуждать в себе гены внутренней рыбы. Человек действительно пронес через эоны эволюции наследство древнего океана – икоту и код, позволяющий открывать жабры. Однако активировать его нужно на ранней стадии онтогенеза. В дальнейшем мы развиваем из этих заготовок гортань и слуховые косточки, так что для взрослого существа задача резко усложняется. Требовалось отращивание нового органа, встраивание его в действующие системы тела, присоединение к кровеносным и нервным магистралям, подключение к продолговатому мозгу, где дыхание управляется в автоматическом режиме, или хотя бы к коре, из которой можно руководить этим процессом сознательно. Синтетический морфогенез такой сложности современной науке был неизвестен; во всяком случае, за пределами какой-нибудь законспирированной лаборатории.

Раздался звонок; Лера открыла дверь и улыбнулась Марине, но в следующую секунду это выражение запечаталось, как на дагерротипе. Соседка лишилась ухоженности; вымоченная, полузадушенная, раскрапивленная красными пятнами. Следы лоска отслоились, и вылез немолодой уже возраст.

– Ты спишь с моим мужем?

– Да. – Лера созналась без борьбы, как если бы ее застали с поличным. Сознание ее укрылось в какой-то толстой броне, через щель в которой виднелся сузившийся, отдалившийся мир. Поэтому пощечину она почти не ощутила.

– Ясно, – с какой-то отупелостью отреагировала Лера. – Но если ты ударишь еще раз, я сломаю тебе запястье.

Даже в своем состоянии Марина уловила угрозу. Впрочем, она и не имела сил второй раз поднять руку. Она плюнула бывшей подруге в лицо и ушла. Лера закрыла дверь, вернулась в комнату и продолжила чтение сводки. Не сразу она вспомнила, что нужно умыться.

Один спецназовец погиб от пули; тело второго стало багровым, а вокруг рта застыла черная гуща со следами алой пены – смесь излияний из легких и желудка. Резко возросшая скорость и масштаб неферментативного гликозилирования привели к разрушению кровеносной системы. Хорошо известное диабетическое осложнение, которым погибший не страдал.

Стрелявший был в шоковом состоянии. Причины его поступка остались необъясненными, но сбой включал в себя воспаление паутинной мозговой оболочки с поражением хиазма и зрительных нервов (у человека еще некоторое время выпадали участки зрительного поля), а также избыточную секрецию серотонина, что вызвало состояние, напоминающее пеллагру. Симптоматическое лечение помогло вернуть пациента в норму.

Еще один боец продолжал стирать воображаемое пламя с рук, повторяя, что горит; его пришлось спеленать, так как он начал сдирать кожу. В его клетках резко возросло число молекул, активирующих рецептор TRPV1, который поднимает в голове красную тревогу ожогового состояния. Острое болевое ощущение купировать было легко, однако фактор, заставлявший организм производить множество обжигающих лигандов, пока не удалось выявить. Хотя человеку удалось объяснить, что он не горит, соматосенсорные поля головного мозга в отсутствии медикаментов начинали бить в болевой колокол.

Необычные изменения произошли в организме третьего пострадавшего. В его костях сократилось количество гидроаксиапатита, зато стало куда больше коллагена. Образно говоря, прутья превратились в веревки. Обратить произошедшее вспять медики не могли, но патология охватила только верхние конечности, и можно было восстановить утраченную функциональность установкой имплантатов. Министерство обязалось оплатить операции.

Следствие, наконец сойдя с мощеных дорог общепринятого и несомненного, открылось для версий, не входящих в пазы повседневности. Стало очевидно: Неизвестный контролирует не просто поведение, а всю биохимию жертвы. Человеческий организм превращался его волей в послушную молекулярную фабрику, способную превращать кости в пластилин, зрение – в обман, чувства – в боль, вызывать эндокринные заболевания, провоцировать воспалительные процессы, раскачивать выработку нейромедиаторов.

Мистические теории сменились фантастическими. Геномодифицированный агент для спецопераций. Пришелец. Сальтационная мутация. «Все это чушь», – настаивал, почти требовал Хайруллин. Михаил Потапович больше слушал; происходящее было слишком далеко от его жизненного опыта. Лера больше молчала, принимая сверхсущество как вещь саму по себе. «Ему еще надо придумать имя», – предложил творческое осмысление Эдуард. Синтет. Биомод. Homo sapiens rex. Ignotus. Постчеловек. Человек Грейвза. Все, конечно, продолжали называть сверхсущество Неизвестным.

У Леры был выходной, но весь день она провела дома, изучая накопленные материалы. Хоть и понимая, что столкнулась с чем-то далеко выходящим за пределы обыденного, Лера работала над делом с теми же чувствами, с которыми раскрывала убийства жен и мужей, отнимание золота и телесные насилия. Она только хотела справиться со своей небольшой частью задачи, и этого было достаточно.

И все же привычные чувства лежали на неустойчивой поверхности. Дело было не в Неизвестном и не в визите Марины (Лера научилась оставлять пощечины за порогом). Нет, догадалась она, это было из-за Артема. Что он хочет от нее? Если причиной было то, что она понравилась ему, Лере стало бы гораздо спокойнее. Артем мог делать, что ему захочется, – Лера бы только соглашалась.

Но в глазах Артема не было симпатии или похоти. Взгляд плоский, как лезвие, шарящий в груди точно хирургический инструмент. Чистое, бескровное вскрытие извлеченного из формалина кадавра. Возможно, это была ее извращенная фантазия о какой-то жестокости, стремление быть расколотой, подобно скорлупе, просьба о гибельном ударе, который виртуозно мог нанести такой человек…

Новый звонок в дверь. Лера посмотрела на часы и догадалась, что это Вадим: он приходил в это время с работы. Не колеблясь, будто забыв о произошедшем утром, она открыла и даже надела ту же выскобленную улыбку.

Вадим втолкнул Леру внутрь и схватил за горло.

– Ты зачем ей рассказала? – взревел он, не разжимая зубов.

– Она уже знала, – просипела Лера, не пытаясь вырваться.

– А ты зачем подтвердила?! – рявкнул он.

– Чего ты хочешь? Мне плевать на тебя и на Марину (так ее быстрее оставят в покое).

Вадим дважды ударил Леру щекам, не зная, как иначе объяснить себя – несчастное существо, чья голова одубела от гнева.

– У меня семья разваливается, тварь!

– Ты сам в этом виноват.

– А твоя совесть, значит, чиста, паскуда? Вешалась на меня, а теперь ни при чем? Сука, ни черта от тебя не получил. Трахаешься, как кукла, а когда реально не надо ничего делать, ты свой рот раззявила!

Он продолжал стегать ее обвинениями, а она перебирала оправдания, все глупые, выскальзывающие. И, роняя их, она отступала в себя все глубже, пока пятиться больше было некуда, и осталось лишь коснуться этого предела окнутованной спиной.

– В чем я виновата, в чем я виновата, в чем я виновата? – запричитал кто-то, оставленный на растерзание. – Я все делаю, как вы хотите. Может быть, мне сдохнуть? Вы все отдохнете от меня, – как-то протяжно, надрывно не говорила, а подвывала Лера. – От моей тупости, неуклюжести, никчемности. Я же только раздражаю. А хорошая, когда делаю все правильно, по инструкции. Ну зачем я? Ведь кого угодно можно научить правильному, дать инструкцию…

Слез не было; она говорила, не слыша себя, не воспринимая себя, как в оглушающей засветке. Вадим ждал, когда вытечет гной ее жалоб, вызывавший у него отвращение. Вдруг Лера ненавидяще оскалилась:

– А может, это вам всем сдохнуть?

Вадим наотмашь ударил ее, потом еще раз и еще раз. Он не прилагал большой силы, словно ему стало противно даже насилие над ней. Лера сжималась в углу, закрываясь от ударов, а он все искал, как попасть ей по лицу. «Нужно не разрыдаться», – помнила она откуда-то. Ей было страшно; не из боязни быть покалеченной, а потому что она натворила что-то и виновата перед всеми.

Вадим наконец бросил этого уродливого дрожащего птенца, существо беспомощное настолько, что не было никакого удовольствия лупить его, и ушел, хлопнув дверью. Он бы изумился, увидев свою жертву через мгновение. Лера тут же распрямилась, вытерла глаза – и отправилась работать. Но, не дойдя, замерла, то ли наяву, то ли в памяти услышав тонкий голос ребенка, пытающегося разнять двух несказочных монстров – ругающихся родителей.

Да какая от нее там может быть польза? И все же это требовало от нее усилий, поработать палачом над собой, чтобы не броситься на помощь детям Марины и Вадима. Точно таща собственное тело, Лера вернула себя за стол. Она склонилась над текстами и фотографиями, но все никак не могла сосредоточиться. Как трудно было ей разгребать свои эмоции! Все равно что возиться в глине. И едва в вязкой массе возникала форма, Лера сама тут же портила ее.

Она все еще ощущала себя полузадушенной. И не от избиения Вадимом, не от плевка Марины, не от встречи с Артемом. Не от Неизвестного. Даже не от ребенка в мусорном ведре, через глаза которого виднелся весь космос. Она уже давно сама что-то душит в себе, карабкающееся из нее, упрямо живущее.

Ее мечущиеся, как по клетке, глаза наткнулись на курицу, приглашающую к дурацкому танцу; Лера будто бы вдруг поняла, что имел в виду Карим… Но понимание в который раз ускользнуло от нее. И тогда ей наконец удалось сосредоточиться на работе.

«Видишь чью-то власть? Забирай половину»

Хайруллин зашел в бизнес-центр «Блок-10», дымчатые окна которого казались очками, скрывающими высокомерный взгляд, а бежевый камень обрамления напоминал благопристойный пиджак. Охранник пожал гостю руку, но сохранил каменное выражение лица.

Хайруллину нужен был этаж, отданный под коворкинг «Мел». «Е» в названии было отражено и читалось, как «э». Смысл триаграмматона легко было понять, как только открывались двери лифта: с красной стены гостя встречали черные профили Маркса, Энгельса и Ленина. В цветовую гамму анархо-коммунистов проник белый пластик офисных часов – символ безвозвратного удешевления политических принципов.

Коворкинг управлялся партийными товарищами и сочувствующими, опасавшимися снять конформистский костюм. В их владении было несколько юридических фирм, модное рекламное агентство, видеостудия, кафе и бары, театр «Рупор», на сцене которого чередовались прибыльные постановки и вызывавшие нужду манифесты. Некоторое время современные кропоткины также имели в наличии охранную фирму, но кураторы намекнули, что наличие легального оружия у оппозиции власти терпеть не будут. Руководители Левого фронта с послушной рассудительностью отказались от актива.

Хайруллин своей натянутой ментовской гримасой ответил революционной улыбке секретаря, шея которой бледнела над алым галстуком, и прошел в зал, где бушевали политические дискуссии. Пресыщенная молодежь слушала нервно истощенного оратора, занявшего свободную трибуну; с рано лысеющей головы падала мокрая от пота челка. Хайруллин встал в очередь за панком с повязанным на плечо галстуком, чтобы налить себе «28 мая» – морс с имбирем; он помнил, что напиток был отменным на вкус.

– …На место устаревшей власти придет новая власть тех, кто раньше чистосердечно обещал, что будет держать в груди интересы народа! Посему, прежде чем браться за слом власти, мы должны начертить путь общественного устройства без создания власти. Мыслить надо о том, чтобы найти способ устранить всякую иерархию, всякий закон, всякий капитал. И тогда власть попросту не родится!..

В другом пространстве наследник бригады «Анти-анти» демонстрировал эскиз своего творения: граффити, изображающее Иисуса в буденовке.

– …коммунист, как Иисус, возвысился над национальной и религиозной рознью. А социальной и классовой розни в коммунистическом обществе нет априори, – длился вокруг рисунка диспут. – Вот вы – говорите о социальной справедливости, но, похоже, не ждете социальной справедливости, иначе были бы коммунистом…

А вот и выступление христианского анархиста – запись прошедших дебатов, посаженная в экран, как фикус, для антуража. Голос терялся среди истериков и прозорливцев, популистов и мечтателей, равный среди равных.

– …жизни людей важнее жизни государства, и руководствоваться следует не наибольшим благом, а наименьшим злом. Вот уровень, доступный человеку. К сожалению, развитие цивилизации до сих пор таково, что приходится в первую очередь говорить о необъятной ценности человеческой жизни, об этом нравственном минимуме. Чтобы наставить на другого человека пистолет, много ума не надо. Примитивное желание избавиться от того, что мешает. Для того, чтобы потакать желанию убить, ни к чему было миллионы лет развивать разум! Этот способ разобраться с ситуацией доступен и бешеному псу. Быть – вот единственное, что нам дано. И нужно отказаться от своего разума, дойти до невообразимой низости, чтобы признать: мы вправе отнимать это друг у друга…

Хайруллин умилился услышанным речам. Двадцать лет назад он считал бы наивысшей пользой провести в таком месте весь вечер, поддерживая или опровергая оратора. К закату он мог перейти к «18 марта» – морсу с водкой, а затем, пробираясь от дивана к дивану, громя троцкистов и правых уклонистов, закончить вечер с девушкой в тяжелых ботинках и с агрессивно подведенными красным глазами, которая яростнее всех спорила с ним.

Сквозь воспоминания он поймал враждебный взгляд, обращенный не к форме, а лично к нему; ах, этот бессменный завсегдатай одного из комитетских клубов – кузнец, едва не севший за изготовление холодного оружия. После ареста местных лидеров Левого фронта он ошивался во дворе Хайруллина, желая навязать драку. Они однажды даже стояли, глядя друг на друга: Рамиль с молодым, но уже крупным Аргуном и этот бородатый битюг. Хайруллину было не интересно лезть на кулаки, и он собирался вызвать патрульных. Но этот тип что-то понял, глядя в отражавшие зимнюю луну глаза, на совершенно неподвижную в мороз фигуру, на армейский бушлат, хранимый для «холодных» прогулок с собакой, – и отступил.

Хайруллин глотнул морса. Не тот вкус. Видимо, его нужно было лить в высохшую глотку. Он здесь не свой, никогда не был своим… и все же идея – быть может, забытая и обитателями этого места, и всеми на свете, может, изуродованная, поросшая сорняками, – она жила в нем, единственная несомненная после всего.

Магас уже ждал в дверях, возле таблички «Юридические консультации». Они с гостем без слов пожали друг другу руки и прошли в кабинет. Хайруллин молча извлек телефон, и Магас достал металлический ящик, в который убрал и его, и свой гаджет. Крутанулся, демонстрируя, что нигде не спрятал другой аппарат. Хайруллин отмахнулся: все это привычки; он не собирался выдавать настоящие секреты.

Три стены были перегорожены тяжеловесными книжными шкафами, неряшливость и нестройность внутри которых свидетельствовала о том, что это не антураж, а живая библиотека. Массивный стол был безо всякого порядка и отбора заставлен сувенирами с разных берегов мира; из рабочего, пожалуй, имелся только планшет. Магас носил все ту же шапочку-чульо – оплот простодушия над тщательно подобранным революционным гардеробом: брюки-чиносы от «Авам», льняной пиджак от процветающего радфем бренда, футболка с красной звездой и холщовые эспадрильи, производившиеся на территории наксалитов. Хайруллин, конечно, не узнал большинство марок. Он был в полицейской форме, в которую ненавидящие, презрительные взгляды били, как в бронежилет.

Хайруллин сел в глубокое кожаное кресло, заявлявшее о гостеприимстве хозяина, который для себя выбрал непритязательное офисное сиденье. Потребовалась пара секунд, чтобы почувствовать: трещины в голосе залатаны.

– Как освоился, Карим?

– О, неплохо! До выхода из тюрьмы я подумывал применить себя вне «Блока», однако общество не слишком обрадовалось моему порыву. Мы вроде бы исходим из предпосылки, что заключенного можно вновь встроить в социум, но устанавливаем такие запреты на работу, как будто исправить его уже нельзя. Или мы совершенно не верим в собственную пенитенциарную систему.

– Ты даже не пытался ничего искать на стороне. Навестил мать и сразу поехал сюда.

Магас проигнорировал ремарку.

– Но, благодаря товарищам, у меня теперь небольшая юридическая практика. С твоей помощью появился большой опыт общения с государством на его лающем языке. Здесь я стараюсь переводить его для людей.

– Я, по-твоему, лаю?

– Ну, не обижайся, – был весел Магас, – ты – особая порода. У тебя человеческая голова на собачьем туловище, с тобой можно не только подружиться, но и пообщаться.

– Если ты серьезно настроен попробовать себя где-то в другом месте, я могу…

– Нет, конечно, – мотнул набыченным лбом Магас. – Ты пришел с дружеским визитом? Или с товарищеским?

– Разнарядка провести профилактическую работу по правым и левым группам. Якобы ожидаются провокации на выборах.

– Шулер называет внимательного человека провокатором.

– Какие планы на выборы?

– Голосовать за нашего кандидата, – рапортовал Магас. – Ожидаем получить ноль и семь десятых процента голосов.

– А чего не за коммуниста? Можно набрать двузначный результат, полезно на будущее.

– Наши коммунисты дурно воспитаны Сталиным. Но ничего, мы их переучим.

– Значит, никаких сюрпризов?

– Согласованные митинги, прокламации. Броневики в город вводить пока не планируем.

Хайруллин подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Магаса.

– Не бросай ребят на баррикады.

Магас смотрел на него, не теряя дружелюбного выражения. Однако в глазах его был заметен дьявольский задор.

– А разве не чудесно? Двадцатилетние гвардейцы подопрут баррикады с одной стороны, а двадцатилетние революционеры – с другой. Это просто приятельская потасовка! Эх, Рамиль! После сорока у тебя нет никаких идей. Единственное, что остается после тридцати, – вычеркивать написанное и сжигать лишние документы. За что же ты хочешь наказать неравнодушную молодежь? Позволю процитировать себя: «Идите к молодежи, господа! Вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете и останетесь без живого дела. Идите к молодежи!» Неплохо?

– Это написал не ты. Хочешь процитирую дальше?

Магас подал восхищенно-нетерпеливый жест.

– Обязательно начинайте учиться на деле: не бойтесь пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня. Десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов.

Восторженный облик Магаса слишком явно отслаивался от лица, уже знавшего морщины.

– Наверное, ты был последним на свете коммунистом, способным с ходу цитировать Ленина. Неужели ты вовсе ни во что теперь не веришь?

– Я решил верить в закон.

Ответ снова развеселил Магаса.

– Закон – это такая же форма, а уж у нашего закона даже погоны видны. Часто подчинение ему – признак безответственности. В нем нет ничего святого, чтобы в него верить. По статье за экстремизм можно посадить всю нашу молодежь. Кто в шестнадцать лет не собирался бороться с левиафаном? Старики отчаянно защищаются от неминуемого забвения… Вот, позволь, процитирую; я как раз искал материал для статьи. «Распространение словесное, письменное или печатное идей, которые, не являясь подстрекательством к бунту в вышеозначенном смысле, подвергают сомнению верховную власть или вызывают неуважение к государю или его престолу, наказуемо лишением всех прав состояния и каторжными работами на время от четырех до двенадцати лет». Далее: «За составление и распространение письменных или печатных сочинений и за произнесение публично речей, в коих, хотя и без прямого и явного возбуждения к восстанию против Верховной Власти, усиливаются оспоривать или подвергать сомнению неприкосновенность прав ее, или же дерзостно порицать установленный законами образ правления, виновные в том подвергаются: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на время от четырех до шести лет».

Хайруллин затруднился вспомнить источник; Леру бы сюда, с ней все было понятнее.

– Соборное уложение 1845 года, – подсказал Магас. – Ничего не напоминает?

– Напоминает.

– А ведь двести лет прошло! Президент – гарант справедливости закона, то есть субъект заинтересованный. Да и нам ли не знать, сколько обиженного, упрямого – словом, человеческого – в решениях якобы беспристрастной фигуры? Но раз так, то не передать ли право решать, какой закон справедлив, а какой – нет, каждому гражданину? В конце концов, так это и происходит: человек подчиняется закону не потому, что верит в него как в нерушимую догму, а потому, что в нем постоянно работают весы: риск стать парией против возможности получить желаемое и заявить – я право имею! Законопослушность – частный случай теории игр.

– По-твоему, мы бы тут же вцепились друг другу в глотки, не одари нас Господь первым юристом?

– Я говорю не о гуманизме, который, вопреки названию, знают даже животные. Речь об обществе, а ему нужно что-то попрочнее, чем зеркальные нейроны, чья эффективность теряется на расстоянии прицела.

– Сделать обиженное, упрямое – словом, человеческое – основой правосудия? Анархистов не зря упрекают в недальновидности.

– Анархиста можно упрекнуть в дальнозоркости, но никак не в недальновидности: будущее человека мы видим гораздо яснее, чем прочие. Человек сам себе должен быть обвинителем, адвокатом и судом.

– Знаешь, что потребуется дальше? Какая-нибудь система, чтобы обеспечить реализацию такого правосудия. Что-то вертится на языке.

– Рамиль! Неужели ты думаешь, что любой казуистический довод, пришедший в голову государеву человеку, не пришел прежде в голову анархиста? Чтобы разобрать государство, нужно хорошенько изучить его составные части! О, теоретики построили много конструкций в попытках описать справедливое общество, но все равно в итоге неизбежно возвращаются если не мыслью, то делом к сторожам. И все же я считаю своим полным моральным правом и даже обязанностью игнорировать государство. Я не могу верить ему, пока в нем возможен закон, по которому меня мобилизуют убивать другого человека. Ты знаешь, что Олдос Хаксли отказался присягать США, потому что текст клятвы требует носить оружие во имя страны? Неглупый был человек. Тебе закон нравится, потому что он понятен и прост, его можно нацепить, как шоры. Анархия же требует ответственности за себя и других, а ты от этого отказался. Ты еще не забыл Кропоткина?

– Да. Ничего там не сходится.

– Ну-ну, не спеши с выводами. Все это важно как этап, стрела, пущенная от гражданина к сверхгражданину. Я сейчас пишу эссе, которое может быть тебе любопытно; кое-что у нас уже цитируют. Исходная мысль, если выразиться вульгарно, такова: при капитализме тебя имеет корпорация, при социализме – государство. В нормальном социализме и капитализме есть смазка – суд. Но нигде нет способа в принципе спасти свою невинность. Отсюда по необходимости следует, что способ кроется в отказе и от государства, и от капитала, но пока жизнеспособную формацию такого рода не изобрели. Вот что я думаю, если кратко: наши левые братья и сестры, сами, будучи идеалистами, постоянно недооценивают любовь человека к материальным плодам своего труда. Все эти перераспределения средств производства и благ вызывают у страны несварение. Отнимать и делить нужно не вещи, а исключительно политическую власть.

– Ты изобрел выборы?

– Никаких выборов. К черту инструменты капитала и популистов! Видишь чью-то власть? Забирай половину!..

Дверь открылась. Хайруллин, не оборачиваясь, знал, кто это – и обернулся скорее. Он называл сестру Магаса «земляничной девчонкой» из-за мелких черт лица. Соответствующим был запах; возможно, подобранный когда-то для него. Этот аромат вернулся к нему через безвоздушное пространство. Глаза, круглые и крупные, как смоква, подобные цветом золотому самородку. Из-под красной косынки – морионовые кудри. Дарина вспыхнула – так огонь пробегает по промасленному листу – и дверь захлопнулась, вернув Хайруллина в тесноту.

– Ты ей нравился, – флегматично отметил Магас.

Хайруллин молчал. Ему хотелось думать, что Дарина осталась той же семнадцатилетней девчонкой, желавшей – о, пламенное сердце! – революционной борьбы и, разумеется, любившей (или пытавшейся) фильмы Жан-Люка Годара. Всегда странно было говорить с ней о том, с кем переспал Гершен, уяснять, почему нужно обязательно было купить Varvara, а не Maldini, и видеть плачущей после полемики, от которой она сама же и требовала больше жестокости; ох, дурак, почему же ты все понял напрямую? И ведь сорок, женат, а растерян, будто подросток… Хайруллин заметил, что Дарина стала грубее и злее. И он, конечно, был немало виноват в этом.

– Ах, Рамиль, тебе нужно было сделать все с точностью до наоборот! – жалея его, воскликнул Магас. – Тебе нужно было внедриться, а не стать ими, быть единственным живым среди солдат Урфина Джюса. Изменить их изнутри. Помочь этим чурбакам дать побеги…

– Я открою тебе секрет: половина этих ублюдков, отращивающих сало, чтобы запихнуть под него больше денег, – это внедренные агенты светлых сил. Но они вошли в царство мрака, и свет больше не достигает их. Они забыли разговоры, которые вели за бутылкой водки на убогих кухнях. Они познали комфорт, и их нищета не устояла. Революционер должен быть голодным. Сытые революционеры случаются, но их съедают первыми.

Хайруллин замолчал, освеженный и дрожащий.

– Все-таки я разбередил тебя, – удовлетворенно откликнулся Магас. – Узнаю Рамиля, который умел снимать форму. А ведь ты нам помогал, – к голосу его подступила горечь. – Мы тебе доверились.

– Доверились сотруднику охранки. Глупо. Я не хотел, чтобы все так вышло. Но мне дали прямой приказ.

– Как будто это кого-то оправдывает.

– Как будто я оправдываюсь. А ты оправдываешься? – Хайруллин позволил себе немного обиды; за то, что Магас все еще был здесь и все еще во что-то верил, хотя оба были свидетелями одного и того же цинизма. – Ты ведь был очень полезным информатором.

– Аркада, – многозначительно произнес Магас. – Все ваши деньги пошли на революционную борьбу.

Хайруллин так и не мог понять: то ли Магас абсолютно беспринципен, то ли безжалостно принципиален.

– ФСБ на тебя выходила?

– Нет. Видимо, я пока не дорос.

– Так и не спеши стать взрослым. Поможешь чем-нибудь?

– Если тебе дадут прямой приказ, что меня спасет?

– Вот и не доводи до прямого приказа.

От расчетливого вида Магаса, который шел ему как похоть – роже старика, Хайруллина передернуло.

– Восторженного шмуля на трибуне видел? Умный парень, но в качестве товарища – идиот, троцкист и истеричка. Он много внес в кассу, имея богатого папу. Но иссяк; он нам больше не нужен. Хочешь, целую операцию сварганим? Дадим ему факел и ведро масла. Задержите экстремистскую ячейку, готовившую поджог… ну не знаю, управы. Лишний раз с префектом расцелуешься. А от остальных пусть отведут взгляд.

– Не хочется мне отводить от вас взгляд…

– Тогда о чем разговор?

– Я должен знать, что выборы пройдут спокойно.

– Смотри на меня и увидь, что я честен: мы не собираемся создавать проблем на этих выборах. У нас большие планы по монетизации трансляций с дебатами и запланирована гневная программа в «Рупоре» на вечер оглашения результатов. Можешь задержать нас за то, что мы побили правых блогеров в трендах. Но проблемы могут возникнуть, если у Романова украдут победу. Сам знаешь: однажды наступает момент, когда государству становится понятен только язык булыжника.

– Зачем поднимать бучу из-за такого, как Романов? Это торгаш, который распродаст всю страну.

– Вот это да! Политинформация у вас все еще строится по советским лекалам? Ваши речи разваливаются от заплаток. Но откуда слухи?

– Слухи; сам знаешь, нет такого преступления, которое не совершит капиталист ради трехсот процентов прибыли. – Хайруллин усмехнулся.

– И нет такого подлога, на который не пойдет коммунист ради перевыполнения плана. Ладно, мы не о том. Романова мы презираем так же, как и ты. Он даже не наш кандидат. Но он – шанс на слом этой системы, из которой давно не выдували старческую пыль.

– Однако подготовка не ведется?

– Подготовка ведется перманентно. Что толку? Сила не на нашей стороне, мы это осознаем. Ну, так берешь этого дикаря?

– Дикаря?

– Он из анархо-примитивистов. Самая вредная партия, я только рад от кого-нибудь из них избавиться. Столкновение с государственной машиной им на пользу.

– Он, кстати, вещал сегодня что-то из твоего эссе.

– Вот как? Тем лучше. Идея крепнет, когда в ее пламя бросают мучеников.

– Таким циником я тебя не помню…

– Я никогда не был циником. Даже тюрьма этого не изменила; разве что сделала все яснее. Ты путаешь цинизм с целеустремленностью.

– И какова цель?

– Откуда же я знаю? – засмеялся Магас. – Это как звезда в небе. Ты понятия не имеешь, что там встретишь, но все равно стремишься к ней… Знаешь, что мне действительно припоминают время от времени? Работу в патриотической прессе. А ведь это было еще в старшей школе! Должен сказать, меньше напрягать мозги мне приходилось только при написании поздравительных корпоративных открыток. Не существует ничего более примитивного и пошлого, чем национал-патриотические статьи. Эти тексты вылетают, даже если отключить мозг.

– Может, эти слова естественны? – Хайруллина позабавило, что эта заноза до сих пор саднит в Магасе. – Как признание в любви.

– Естественны, как матершина из уст потребителя таких статей. Патриотизм – враг всякого человека, для которого собственный разум есть источник самобытности. Я всегда подозревал в тебе нацбола. Тебе не хватало наивности, чтобы искренне поверить во что-то хорошее.

– Так ты из чистой наивности писал о величии Евразийского проекта?

– Я зарабатывал на краску! Прости юноше желание творить. Каждый мнит себя безошибочным и отказывает другому в праве на заблуждение. В двадцать лет ты можешь быть коммунистом, в сорок – либералом, а в шестьдесят – националистом. Но в каждый год твой оппонент будет считать тебя неизменным, вечным юношей, вечным мужчиной, вечным стариком. У человека есть право меняться. Разве не так устроена природа? Даже вековой дуб меняется четырежды в год! А человек должен быть убит здесь и сейчас без права измениться. В идеологии ошибаться запрещено. Даже в религии нынче охотнее прощают ошибки! – Магас как-то исподтишка посмотрел на Хайруллина. Тот замер, поняв, что где-то рядом дернулся крючок. – Может, Рамиль, ты думаешь, что я тебя презираю или ни за что тебе не доверюсь? Да ты навеки мой брат за все наши беседы! Помнишь тот вечер: набережная, портвейн, мы втроем, и ты на спор ходишь по парапету… Ты ведь был способен на глупости!

– Смертельная тоска снаружи и пятилетний план внутри нас, – хранился разговор в памяти Хайруллина. – Все изменилось: теперь тоска внутри, а планы мне пишет кто-то другой.

– Этот план еще не написан. И пока тебе не дали новый приказ, ты можешь нам помочь. Я понимаю, что у тебя своя аркада. Но всегда можно перевернуть картинку.

Этот разговор не нравился Хайруллину: его потянули за хомут непроторенной дорогой, и он уперся, как вол, помнивший путь к дому. Однако Магас расценил его настрой по-своему: не как сопротивление, а как колебание.

– На Дарину не обращай внимания. Она и любовницей тебе станет, если я скажу, что это нужно для дела.

Хайруллин резко поднялся. Его не оскорбило предложение; его испугало, что он мог принять его. Магас не сумел скрыть разочарования, поняв, что подсек слишком сильно.

– Не дури, Магас. Сиди тихо, и никто тебя не тронет. Если я почувствую, что им нужна кость, – бросим твоего дикаря.

Нервным жестом Хайруллин попросил телефон. Хмурясь и не зная, что сказать, Магас открыл ящик и вернул аппарат. Когда они пожали друг другу руки, он бросил искать правильные слова и произнес то, что хотел:

– А ты приходи в любое время. Ты наш человек – ни за что не поверю, что мы с Дариной ошиблись в тебе. Не знаю, где твоя голова, но сердце с нами. Ты всегда можешь вернуться.

Хайруллин едва подавил обратный порыв – сбежать.

– Спасибо. Но это сердце только доктора слышат.

А? Что?

– Перс звание получил, – обернулась Лера с порога. – Да ты знаешь. Мы идем праздновать в пятницу. Присоединишься?

– Почему бы и нет?

Трудно сказать, почему Артем согласился. Может, посчитал это первым тимбилдингом. Может, это было одно из редчайших решений, совершенных им по сиюминутному порыву. А может, дело было в Романе. Внешне между ними ничего не изменилось. Роман продолжал развлекать Артема своим панибратством и пошлостью, вот только в их отношениях будто бы упала температура. И Артем испытывал нехватку этого слабого, но все же тепла. Исправить это он был попросту неспособен.

И вот – клуб «Мать сыра земля». Отмечать начали еще раньше, в баре на Петровке. Хайруллин сослался на занятость, но зато им составили компанию несколько приятелей Эдуарда из МУРа. На Леру сыщики главка произвели выигрышное впечатление: остроумные, интеллигентные, ненавязчиво внимательные, но избегающие неуместного флирта. Постепенно они разошлись: жены, дети, отсып.

– Как они мне понравились! – воскликнула Лера.

– Выбирай, – расщедрился Эдуард. – Есть свободные, есть колеблющиеся.

– Нет, слишком хорошие, – расстроилась Лера.

– Ну жди своего Артема! – Можно было принять это и за насмешку, и за огорчение. Лера скривила улыбку, которую тоже можно было расценивать как угодно.

Артем опоздал; он позвонил Лере, но попросил передать извинения Эдуарду – как будто не она его пригласила! Приехал он сразу в клуб. «Дела государственной ва-ажности», – протянула Лера не своим голосом и не обняла, а бросилась ему на шею. Артем был приветлив, но жеста точно и не заметил. Он заказал чай с чабрецом, Эдуард с Лерой соревновались экзотическими коктейлями, Андрей глушил пиво.

Да, был и Андрей. Эдуард, случайно вспомнив о сослуживце, посчитал естественным пригласить его: Андрею, может, не хватало собранности, но информацией о наркорынке он владел и принес расследованию пользу. Он приехал на Петровку к закрытию бара, уже нетрезвым, и потащился за товарищами в «Мать сыру землю».

Музыка, пар алкоголя и тел, цвета иных миров. Все выглядит сочащимся: влага в волосах, косметика на потных лицах, сползшие петельки, разговоры сладкими от ликеров языками. Танцпол – как почва, в которой радостно ворочаются похороненные.

– Ты чего не пьешь? – строго спросил Эдуард.

– Мне и без алкоголя весело! – перекричал шум Артем. Надо же – он способен быть громким.

– Ты умеешь веселиться? – с задором спросила Лера.

– Я вот думаю, Артем, а зачем мне принимать твое предложение? – спросил Эдуард, изучая собеседника сквозь дым кальяна. Артем молчал, неопределенно улыбаясь. – Карьера продвигается. Чего мне не хватает?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.