Джо Троман
Я не рок-звезда. Автобиография гитариста Fall Out Boy

Супруге и детям – спасибо вам за всё!

Trohman Joe

NONE OF THIS ROCKS: A MEMOIR

Copyright © 2022 by Joe Trohman

This edition published by arrangement with Hachette Books, a division of Hachette Book Group, Inc. USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.

© Ткачук С., перевод на русский язык

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1. Дела давно минувших дней

Помнится, было мне два годика. Летом 1986-го в Южной Флориде стояла невыносимая жара – просто адское пекло! И предки решили, что самое время махнуть с маленьким ребенком в мир Уолта Диснея. Всего каких-то три часа на машине в Орландо из Голливуда, штат Флорида (к сожалению, не Калифорния). Кондиционер в двухдверном «Фольксвагене-Рэббит» работал с грехом пополам, и всевозможные дуновения из нашего неказистого драндулета оседали на мокром лбу, а подмышки намертво слипались от пота. И вот ты, совсем еще малыш, задаешься вопросом, чуть ли не хныча: «Это слезы? Или у меня реально глаза вспотели?»

И, разумеется, это была настоящая Флорида – я не только про штат, но и состояние души. Еще этим термином мы, бывшие флоридцы и нефлоридцы, описывали что-то неприятное. И, таким образом, я – крошечное, гневное, понурое говнецо – видимо, оказался в «самом волшебном месте на земле». Я только подвожу к самому воспоминанию, поскольку могу судить, основываясь лишь на том, как маленькие дети ведут себя во время долгих поездок на машине. Когда у самого двое болтаются, можно считать себя экспертом в этих вопросах. Да не под потолком болтаются, конечно! Это фигура речи такая! Пожалуйста, положи телефон. Не надо звонить в органы опеки!

Если у тебя нет малыша – что ж, во-первых, прими мои поздравления! Потому что под этим очаровательным детским жирком, бесценным коверканьем слов вроде «гестоган» вместо «ресторан», скрывается сущий ужас: кричащие, извивающиеся всем телом, словно бесята, мучители из самых глубин преисподней. Я время от времени задаюсь вопросом: а не Сатана ли часом присунул моей женушке, потому что мои спиногрызы убить были готовы за кусок банана в шоколаде – водился за ними такой грешок. А я тот еще мямля, поэтому всегда отвечал им: «Ой, как больно!» и «А ну прекратите!». И правда – дойдя до высшей точки агонии, я уже всерьез подумывал вышвырнуть их на городскую свалку. Но не надо бояться, земляне! Мои детки живы-здоровы. И положи телефон!

Прежде чем продолжить, хочу предельно ясно донести, что обожаю своих детишек; они две половинки моего сердца – вне всякого сомнения. А может быть, у меня увеличенное сердце? Как бы там ни было, я, ни секунды не думая, отдал бы за них жизнь. Но когда они все еще шатались из стороны в сторону, как мясистые бочки с порохом, периодически источая гнев и ярость, они меня пугали. И я предпочитал ехать с ними в машине не больше одного часа, боясь, что они выпрыгнут из автокресел, схватят меня за голову, свернут шею и вопьются клыками, словно вампирята. И я начинал представлять: малыш высасывает из меня жизнь, я теряю управление, и мы срываемся с утеса. Затем перед глазами возникает живописная картина: машина медленно кренится, мы летим с прибрежного обрыва, и все заканчивается мощным взрывом – бабах! Я мертв, но дети, разумеется, выжили – расправив крылья, они, словно летучие мыши, скрываются за кадром. Насытившись свежей кровью, они неистово вопят, испытывая полнейший восторг и радость.

Похоже, предки были куда смелее, чем я, или, может быть, предпочитали не придавать значения. Несколько часов в дряхлой двухдверной колымаге, с кровожадным ребенком в салоне… Стоит ли хвалить их за этот подвиг? Ну, понятно – хотели привести меня в полнейший восторг. Но предложи мне такое сегодня – я инстинктивно помотаю головой, потому что это ужасно и я на такое не подпишусь. Однако должен признать, тогда и время было другое: многие творили всякую дичь, не думая о последствиях. Не было YouTube, поэтому никто не знал, а стоит ли тратить свое время и внимание. Не было планшетов, чтобы усмирить яростный плач изнывающих от зноя детишек. Это были 80-е – мы уезжали далеко и надолго, не теряя надежд и предаваясь мечтам, а приезжали жалкими, истощенными и злыми от голода. Для сравнения рекомендую посмотреть «Каникулы»[1]. Это ужас!

Короче, проведя три часа в «тропиках», мы наконец приехали туда, «где сбываются мечты», и мне сразу же прицепили поводок. Если бы покойная, черт возьми, мамаша не решила выкинуть мои детские фотки, я бы с радостью добавил в книгу этот снимок. Увы! Как бы там ни было, папа решил, что «лучше всего» отвезти меня на ныне не существующий аттракцион – подводную лодку «20 000 лье под водой». После тщательных исследований (погуглил пять минут) я узнал, что аттракцион закрыли в 1994 году из-за потопа, а на его место поставили шахтерский поезд «Семь гномов».

Поскольку теперь, уже будучи взрослым, я не могу вспомнить этот аттракцион и понять, что там был за кипеж, позволь поделиться самым первым воспоминанием – та самая пытка на подводной лодке «20 000 лье под водой»: представь мелкого, крайне обеспокоенного меня (как Шрек, только ребенок), по покрасневшему лицу ручьем текут слезы, я мчусь по бесконечным петлям, пока наша фальшивая субмарина проплывает мимо багрового механического краба, его клешни подняты высоко над телом. Он словно безжизненно изображал краба, которому не хватало вдохновения строить из себя краба, как того хотел Дисней. А этот краб явно поставил крест на своих попытках.

Возможно, краб привел меня в смятение, но его, видимо, реально достали (разумеется, не в прямом смысле). Смею сказать, робот чувствовал себя… в крабстве? Нет, давай не будем приравнивать его к его сородичам. Он негодовал, готов был уничтожить любого разинувшего рот, в бейсболке с Микки Маусом придурка, выглядывающего из своего жалкого иллюминатора. Думаю об этом сегодня, и мне, страдающему серьезной депрессией и эмоциональными отклонениями, искренне жаль это старое бионическое ракообразное.

Но в два года я еще не успел испытать чувство полнейшего отчаяния. Может быть, до того момента я был счастлив? А мне ведь говорили, что я был проницательным ребенком. Разумеется, мертвых я не видел и не мог сказать, сколько весит человеческая голова, но гневных людей, как и гневных крабов, сразу мог распознать – так что в плане эмоций я был с ним на одной волне. И хотелось бы верить, что в той или иной степени я реагировал не только на краба, но и за него, помогая ему выразить раздражение и недовольство своей нелегкой судьбой. Ничего не имею против Диснея (наоборот, обожаю! Спасибо, кстати, что приняли все мои идеи), но стоит оказаться запертым с этими персонажами, уже никуда не деться и не получается быть собой. Разумеется, задумка была классной, но когда ты прикован к этой громадине, наверное, умирает твоя крошечная крабья душа. Даже в два года я чувствовал, как он мучается. И, несмотря на весь ужас, который я испытывал, я эмоционально реагировал на краба, ловя его мимолетные проблески желания всех порешить. А усатый поверженный отец сидел в задней части подводной лодки, лицо его выражало утреннее истощение.

Папа всю жизнь является моим верным опекуном и эмоциональной подушкой безопасности. Но в тот момент он никак не реагировал. Просто сидел, не обращая на меня внимания, прикидывался шлангом, пытаясь найти внутреннее равновесие в царящем вокруг него хаосе. Но я не виню его за бездействие; с тех пор я и сам все это испытал. Потому что любой мудрый взрослый признал бы поражение перед маленьким ребенком. И отец поступил правильно, дав мне погрузиться в это безумие до тех пор, пока я, скорее всего, не выбился из сил в вихре собственных слюней, пота и мочи. Когда я писал эту главу, то позвонил папе, чтобы уточнить, все ли было именно так. Он сказал, что бóльшую часть я изложил верно, только закончилось все иначе: он вынес меня из субмарины, а я кричал и пинал его ногой в грудь.

Вскоре после того морского приключения, вернувшись в Голливуд (опять же, который во Флориде, а не в Лос-Анджелесе), я здорово рассек голову, подпрыгивая под металлическим столом. Сам я этого не помню – остался лишь шрам на затылке. Но много раз мама, смакуя, напоминала мне о том случае, лишний раз убеждаясь, какой же ее сын неуклюжий. И она всегда считала, что виноват я сам. Конечно! Наверное, недоразвитому карапузу в памперсе, не способному оценить ситуацию, не говоря уже о том, чтобы отличить острое от неострого, стоило быть повнимательнее. Мама сказала, что я получил эту травму из-за отсутствия периферического зрения, – и я верил в эти байки, даже уже будучи взрослым мужиком. Однажды на приеме у офтальмолога я рассказал об этом «факте», и врач на меня так посмотрела, будто я только что с дерева спустился. Чтобы было понятно, я искренне верил, что у меня есть какое-то заболевание, из-за которого я не могу видеть боковым зрением. До меня все доходит как до жирафа, поэтому потребовалось немало времени, чтобы врубиться в то, что мама называет меня растяпой. Может быть, она права (я реально постоянно во что-то врезаюсь), но, поразмыслив над ее оскорблением, я решил, что мама таким образом не хотела признавать собственные недостатки – неспособность присматривать за своим ребенком и нежелание нести за него ответственность, предпочитая ни на что не обращать внимания.

На тот момент – когда моя голова наткнулась на острый угол стола – оставалось еще десять лет, прежде чем мама поставит крест на перспективной карьере в сфере медицины из-за собственного медицинского заболевания – огромной доброкачественной опухоли головного мозга, которую нужно удалить. К счастью, после операции мама выжила, но осталась навсегда недовольной тем, что «с ней натворили» (рецидивирующее поражение головного мозга от лучевой терапии). У мамы возникли проблемы. Могу лишь предполагать, каково было поставить крест на своей жизни, прожив всего лишь половину. Ведь если задуматься, сомневаюсь, что она когда-либо переставала оплакивать свою нелегкую судьбу. Не знаю, как бы я повел себя, если бы пришлось забыть о мечтах и желаниях из-за того, что тело решило расстроить мои планы. Не знаю, как бы я справился с неспособностью думать и использовать все многогранные когнитивные функции разума. Даже представить не могу, как можно смириться с поврежденным головным мозгом. Парадокс в том, что я пытаюсь въехать в то, во что мама уже въехать не сможет. А ведь, несмотря на состояние, ей приходилось заботиться о маленьком ребенке. И так изо дня в день. Все очень сложно.

Учитывая все это, я задаюсь вопросом: а было ли маме легче воспринимать меня в свете того, «что с ней натворили»? Мамину болезнь выдавала ее худоба, либо существовали какие-то абстрактные причины. Но я был настоящим, рассек себе башку и делал то, что делают все дети моего возраста, – ни секунды не сидел на месте, хотя, уверен, маме хотелось хоть на минуту выдохнуть.

Несмотря на то что все детство отец с успехом выполнял роль обоих родителей, став не только любящей заботливой матерью, но и защитой и опорой семьи, когда я родился, он присутствовал дома не так часто, как ему того хотелось. Папа все еще был розовощеким врачом, работал по пятнадцать часов в день в отделении неотложной помощи Мемориальной больницы, не теряя надежд стать хорошим кардиологом.

Поэтому у нас с мамой было полно времени, чтобы «подружиться». И как-то раз мы с ней отправились на вечернюю прогулку, выйдя из нашего нагретого на солнце многоквартирного дома, расположенного в зажиточном районе, и зашли в парк. В центре парка возвышалась колоссальных размеров светящаяся звезда Давида. Мама сравнила ее размер с колесом обозрения. И она, будучи падкой на все еврейское, тут же направилась к этому мерцающему маяку, как мотылек на огонек.

И, видя эту гигантскую звезду, напоминавшую огромный треугольник волос на лобке, мама потащила нас прямо в эту яркую иллюминацию. И мы увидели, как несколько сотен евреев танцуют хору[2] вокруг звезды, образовав огромных размеров круг празднующих людей, взявшихся за руки. Полагаю, со стороны выглядело круто, потому что мама отчаянно хотела, чтобы мы приняли в этом участие.

Если бы я гулял с детьми и наткнулся на группу из сотни людей, пляшущих в кругу, я бы подсознательно велел себе держаться подальше от этой сотни танцующих незнакомцев. Отчасти это связано с тем, что я терпеть не могу танцевать и не в восторге от чужаков. А вообще, не находишь, что как-то небезопасно тащить своих маленьких детей в армию кружащихся взрослых? Но у мамы была своеобразная интуиция; ни минуты не думая, она попыталась запихнуть нас в круг. Однако, как и в элитном клубе, впустили только одного из нас, а другого оттолкнули. И, таким образом, мощный поток тел, эта океанская хора, накрыл мое крошечное тельце человеческой волной, а мама осталась «на берегу». Видишь ли, она, к удивлению моему, и не заметила, что это были не обычные евреи, а хасиды[3] – в черных костюмах, огромных черных шляпах, с длинными бородами и пейсами и талитами[4] на плечах. Ах да, и все эти хасиды были мужчинами – женщины в праздничный круг не допускались.

Если ты не еврей и не знаком с культурой хасидов: хасиды принадлежат к чрезвычайно консервативной секте иудаизма, где придерживаются строгих принципов смешения по половому признаку – женщинам и мужчинам не разрешается вступать в половую связь, по крайней мере, до брака. Но даже тогда мужчина не смотрит большинству женщин в глаза и не разговаривает с ними. Наглядный пример: однажды, году в 2010-м, я снимал апартаменты в Краун-Хайтс[5], Бруклин, у хасида по имени Моше. Расторгая договор аренды, Моше даже не смотрел в сторону моей жены-шиксы[6], и, что бы она его ни спросила, он отвечал только мне, будто ее вообще не существует. Безусловно, она чувствовала себя ничтожной и униженной. Но не знала, что у хасидов так принято, поэтому, в отличие от меня, совершенно не ожидала, что наша встреча выльется в ужасное унизительное общение.

Интересно, каково было маме, когда сотня хасидов, можно сказать, вырвала у нее сына из рук. Почувствовала ли она себя глупо? Потому что мы, евреи, с детства осведомлены о культурных особенностях, включая хасидов. Либо мама на время просто ослепла и оказалась не в состоянии увидеть, что прямо у нее перед носом происходил еврейский ритуал, либо, как обычно, у нее случилось помутнение рассудка.

Представь, что теряешь своего двухлетнего ребенка в море незнакомых мужчин. Ты бы небось уже устроил панику и позвонил в полицию. Но только не мама. Она ждала, что танец закончится и я ее найду. И где-то спустя час я доковылял до мамы, целый и невредимый, готовый к следующей беспечной авантюре.

Папа был молодым симпатичным кардиологом, и штанишки Мемориальной больницы постепенно начинали трещать на нем по швам – он был готов примерить новые широкие штаны врача (то есть попробовать себя в новой больнице, а не получить новый медицинский халат, если ты не понял). Кстати, о швах – мамины штаны также трещали по швам, поскольку рос живот: она была беременна моим будущим братом. Помимо всего прочего, наш двухкомнатный террариум для хамелеонов, он же многоквартирный дом, становился маловат для семьи из четырех человек, которую представлял себе мой отец. И, таким образом, оставив ужасы диснеевского мира и огромные этнорелигиозные символы в зеркале заднего вида, мы покинули Флориду, поселившись в другом «колеблющемся»[7] штате, Пенсильвании – переехали в шумную и суетливую Филадельфию, родину легендарного сливочного сыра.

В Филадельфии мы прожили всего около двух лет, с 1987-го по 1988-й. И время, которое мы провели в «Городе братской любви», нельзя назвать ни волшебным, ни ужасным – просто необходимый переходный момент, временная интрижка, пролетевшая как одно мгновение. Мы жили в доме рядом с бульваром. Места было гораздо больше, чем во Флориде, но дом мы снимали. Отец по-прежнему вкалывал на работе, даже близко не напоминавшей должность врача. Мама была беременна, и те девять месяцев казались вечностью, о чем она всегда любила язвить. А я целыми днями проводил на глинистом заднем дворе, слушая сверхзвуковой гудящий звук постоянно проносящихся мимо машин.

Несмотря на обыденные унылые деньки, проведенные в Фили, в целом было не все так плохо – я стал старшим братом. До сих пор помню, с каким рвением и азартом расспрашивал предков: «А как будет выглядеть мой младший брат? Будем ли мы разговаривать? Будет ли он играть со мной в “Трансформеров”? Станем ли мы лучшими друзьями? Понравится ли ему шоколад? АААА!!!»

Я был гиперактивным, общительным ребенком и отчаянно хотел завести друга. Или двух. Или десять. Родители сказали, что, учась в подготовительном классе, я нашел телефонный школьный справочник и понял, как звонить одноклассникам по дисковому телефону. Звонил и спрашивал, можно ли прийти к ним и поиграть в «Элмо»[8]. Понятия не имею, что это за игра, но папа настаивает, что было именно так. Выдуманная эта история или же вымышленная только наполовину, я отчаянно искал себе компанию и друзей. Мне не терпелось, чтобы мама сегодня же вытолкала моего брата из утробы!

С огромной нежностью и любовью я вспоминаю, как стал братом. Мне должно было стукнуть четыре года, и кажется, это прекрасное время обзавестись младшим братиком или сестричкой. Четырехлетний ребенок не осознает, что всего через несколько лет после его рождения на свет появляется новый человек. В голову сразу приходит захватывающая мысль о том, что скоро у тебя появится друг для игр, которого и искать не надо. Дети четырех лет также лишены понимания, что этот, казалось бы, невинный безобидный малыш неизбежно узурпирует твое безмятежное существование с одним ребенком, возвестив о новой эре семейных перебранок и скандалов. Но пока она не наступила, я испытывал невероятную радость ожидания.

Утром, когда родился мой брат Самуэль Дэвид Троман, я ликовал от восторга. Я с предвкушением семенил в коридоре роддома, играя с бабушкой и дедушкой в очередную придуманную игру, «Динозавр Рекс»; кажется, правила были такие: я – динозавр. Затем я увидел, как мама неожиданно, сидя в инвалидном кресле, катится в мою сторону. Это был один из тех редких моментов, когда мама улыбалась, хотя сегодня я задаюсь вопросом: может быть, она была больше довольна тем, что весь ужас закончился, а не результатом своих мучений? В меру своих способностей я понимаю, что роды – это адская боль, которую мужчине ни за что не пережить. Я несколько раз видел, как это происходит. Что-то мне совсем не хочется такое испытывать. И я очень рад, что не могу родить. Я бесконечно благодарен супруге и всем женщинам, подарившим нам, счастливым отцам, замечательных детишек.

Но я имею в виду другое: учитывая, что мама рожала уже второй раз, вряд ли ее восторг был связан с тем, что она подарила жизнь новому ребенку. Она любила нас с братом, но не так, как обычно матери любят своих детей. Разумеется, она никогда не говорила нам «я люблю тебя», никогда не обнимала, не хвалила и не оказывала эмоциональную поддержку. Она хотела, чтобы мы добились успеха и не подохли – и, вероятно, с ее стороны это была своеобразная любовь… Поэтому мама не то чтобы была не рада второму ребенку, но, зная ее, могу сказать, она была счастлива уже оттого, что наконец-то вытолкнула его из утробы, и мне кажется… я вряд ли имею право ее осуждать.

Но что бы она ни чувствовала, меня переполняли любовь и эмоции. Металлическая колыбель, двигающаяся за мамой, затормозила прямо передо мной. Я помню все очень хорошо: подбежал к колыбели и посмотрел на плетеную кроватку новорожденного малыша. Лучше всего я помню Сэма, крошечного, скукожившегося, в белых больничных ползунках. Я улыбнулся во весь рот. Даже сейчас, вспомнив тот момент, улыбаюсь. Мало что в жизни оставило на мне такое впечатление, не говоря уже об унылом и скучном периоде на «родине Америки»[9].

Лишь в начале 2000-х в Филадельфии случилось еще одно «впечатлившее» меня событие – когда я, можно сказать, «впечатал» старый грузовой трейлер Fall Out Boy в многочисленные припаркованные машины, еле втиснув наш фургон в узкий переулок. Мы ехали в ныне не существующий театр Trocadero и здорово опаздывали на отстройку звука. Мы были еще не на том этапе карьеры, когда опоздания нас красили, и учитывая, что паника – моя обычная реакция в таких ситуациях, я мчал как угорелый. Отчетливо помню узкую, выложенную кирпичом улицу, по которой нужно было проехать, предпоследний поворот перед тем, как мы добрались до концертной площадки. И эта крошечная дорога с обеих сторон была зажата промышленными зданиями – здесь бы на причудливой гужевой повозке проехать или пижонском велотакси.

Из-за скорости, отвратительного вождения и ухабистого рельефа прицеп фургона – в котором ехали самые «прыгающие» личные вещи, наши инструменты и атрибутика – начал неистово рикошетить от машины к машине, разбивая и тараня заработанные тяжелым трудом тачки. Все равно что я бы играл роль светловолосого хулигана-задиры из комедии 80-х, пытающегося поколотить задротов на аттракционе «машинки». Смертельный финальный удар случился, когда мы подъехали ко входу – я последний раз врезался в «Олдсмобиль», за рулем которого сидел металхэд средних лет, который вместо того, чтобы выйти и как следует наорать, принялся развлекать меня историями о том, как видел Metallica с Клиффом Бёртоном. Более того, пострадавшая машина принадлежала не ему, а его пожилой матери. И да, у нас тоже страховки не было. Вот придурки!

Но в 80-х у моих предков была страховка. До сих пор есть… ну, у папы. А раньше они использовали свою модную страховку, чтобы перевезти нас, опять, в еще один «колеблющийся» штат – Огайо! Если быть точным, в деревушку Саут-Рассел[10]. Ой, не знаешь, где это? Потому что никто не знает. Чтобы ее найти, я использую фирменный способ, который всегда срабатывает: включи компьютер и поищи! Гуглить ведь ты умеешь! Только не надо мне заливать, слышь?! Да ладно, шучу; не гугли. Кого это вообще волнует?

Для отца переезд стал, так сказать, его звездным часом. Папе предложили работу в кардиологии в престижной клинике Кливленда, а на заработанные деньги он купил наш первый дом. И хотя он мог бы позволить себе приобрести что-нибудь поближе к Кливленду, в часе езды от города мы смогли купить большой просторный дом, хоть и типовой постройки. Мы прошли путь от съемной квартиры 65 квадратных метров в Филадельфии до огромного классического трехсотметрового американского особняка, обитого безвкусным сайдингом, с участком в тридцать соток в придачу. Усердная работа и упорство отца окупились.

Люди так устроены, что всегда ждут подвоха. Когда у нас все замечательно, мы нутром чуем, что долго так продолжаться не может и скоро что-то обязательно пойдет не так. В случае нашей семьи все пошло наперекосяк после переезда в Саут-Рассел. Потому что, видишь ли, на тот момент в этой деревушке жило мало евреев. И все, от соседей до моих одноклассников, испытывали целый спектр эмоций по поводу четырех «разнокалиберных» евреев, нарушивших покой их «безъеврейской» провинции.

И хотя до сегодняшнего дня я осознанно это не воспринимал, именно в Саут-Расселе, штат Огайо, началось становление моей личности – неприятный, но захватывающий путь к самопознанию. Я не про мастурбацию; она была значительно позже. Подытоживая, можно сказать так: мне 11. Порнушка. Подвал. Грязные салфетки.

И это несексуальное путешествие было одним из многих странствий, которые приведут меня не только туда, где я нахожусь, но и сделают тем, кем я сегодня являюсь. Мне еще предстоит познать, каково быть евреем, в этническом смысле, будучи единственным евреем в городе, о чем мне постоянно напоминали местные – из простого любопытства и глубокого отвращения.

Но, как ни странно, именно там я открыл для себя панк-рок. Ведь Саут-Рассел – далеко не панковское место; спокойное и отрезанное от остального мира. Местные используют фразочку y’all[11], при этом находясь весьма далеко от Линии Мейсона[12] (или ее официально переименовали в Линию между Флоридой и Джорджией? В картографии я не секу. Да еще и придурок необразованный, но, мне кажется, идея классная!). Как бы там ни было, Саут-Рассел был очень одиноким местом. И, живя там, я стал одиночкой и безнадежно искал, к чему бы примкнуть, чтобы не чувствовать себя таким одиноким. Хотелось стать частью чего-то большего, чем я сам, и не предопределенного, коим был иудаизм. И открыв для себя панк не только как жанр музыки, но и полноценную культуру, я почувствовал себя личностью, а не просто евреем. Но, как ни странно, учитывая, что нашу семью осуждали в Европе из-за того, что мы евреи, культура панка казалась мне знакомой, и меня естественным образом к ней тянуло. И евреи, и панки сталкивались с изгнанием. И мы гордимся сильным духом коллективизма. Но есть доля иронии в том, что музыка и культура, фактически слепившие меня и заставившие полюбить себя таким, какой я есть, появились в моей жизни именно там, где меня люто ненавидели, – в открытой местности к северо-востоку от Огайо. Хуже места не придумать!

2. Сила объятий

Мне плевать на спорт. Меня скорее заботит третий альбом Huey Lewis and the News[13], Sports, чем сам спорт. Я бы предпочел «ходить по тонкой грани»[14], нежели бежать на первую базу. Я бы с большей охотой принял «новый наркотик», нежели удар вместо команды на себя. И я бы скорее поехал «на окраину к брату», который «играет на гитаре» со звуком «жужжащей бензопилы», нежели сидел бы и спокойно смотрел бейсбол. Но именно этим я частенько занимался в детстве: высиживал множество бейсбольных матчей, потому что папе нравится. А папу я люблю.

Это замечательное времяпрепровождение всех американцев было одним из единственных развлечений, благодаря которым папа и его покойный отец, мой дедушка Джек (или Янк, как его называли по-еврейски), нашли общий язык. И когда мой брат Сэм пробился в Малую лигу[15], отец был в восторге, проявил неслабый интерес и даже спонсировал тягу Сэма к спорту. Когда наша семья в конечном счете перебралась в пригород Чикаго, отцу удалось договориться, чтобы Сэма потренировал бывший левый полевой игрок «Чикаго Уайт Сокс» Карлос Мэй[16]. Как я и сказал, папа любит бейсбол. Отцу нравилось, что у него был сын, которому тоже нравится бейсбол. Папа был преисполнен гордости, когда годы спустя Сэм стал питчером университета, подав фастбол со скоростью 140 км, и в конечном итоге получил многочисленные стипендии. А тем временем я превосходно научился рисовать ёжика Соника, отвратительно кататься на скейтборде и выучил каждую гитарную партию, послушав первую минуту песни Kansas «Carry On Wayward Son». Будучи блудным сыном, с гордостью могу сказать, что никогда не играл ни в один командный вид спорта, и мое бренное тело тому доказательство. Вот это я называю «быть в форме».

Но папа был не из тех отцов, которые смотрят на своего спортивного сына, светятся от гордости, а затем смотрят на второго – дохляка и слюнтяя – и прописывают в маленькие крошечные зубки. Но он и не качал стыдливо головой и не вздыхал со словами: «Возможно, так лучше», а затем прекращал мои мучения – в стиле Антона Чигура[17] – точным выстрелом в голову. И нет, после этого они с моим братом не уходили навстречу закату, приобняв друг друга, где папа нежно произносил: «Как же я рад, что эта тупая маленькая сучка мертва и мы можем любить спорт, как настоящие мужики».

Папа у меня невероятно крутой! И хотя мне всегда было плевать на спорт, отец проявлял интерес ко всему, что нравилось мне. Он гордился тем, что я стал гитаристом, потому что он был и до сих пор остается огромным фанатом классического рока, который в те времена называли просто «роком». Отец познакомил меня с потрясающими фильмами: важными комедиями («Житие Брайана» (1979) и «Сияющие седла» (1974)) и невероятными драмами («Последнее искушение Христа» (1988) и «Цельнометаллическая оболочка» (1987)). Но один спорт нравился нам обоим: боулинг. Мне по сей день в кайф шары покатать. У меня даже есть свой шар – он розовый, и мы называем его «милая леди». Не хочу показаться женоненавистнической свиньей, но «леди» эта настолько аппетитная, что аж челюсть падает. И поскольку отец немало работал над тем, чтобы найти то, что нас бы объединило, я, стиснув зубы, терпел долгие годы ленивого и скучного бейсбола и разговоры о нем, зная, что папе будет приятно. Ведь я его люблю.

И когда благодаря Fall Out Boy я стал зарабатывать, хотелось подарить папе нечто значимое, поистине содержательный, необыкновенный подарок, на котором написано: «Спасибо, что отдал мне несколько десятилетий своей жизни! Спасибо за воспитание! Ты проделал достойную работу, дружище!». Но Ричарда Тромана так просто не купишь; материальные ценности его не интересуют. Не припомню, чтобы он когда-либо что-то называл своим, за исключением сертифицированного подержанного «Лексуса LS 460», который был скорее не собственностью, а хранилищем для тысяч медицинских документов и результатов ЭКГ. Салон машины был забит до потолка, и когда ты садился на заднее сиденье, ноги оказывались на уровне самого сиденья, а колени – на уровне головы.

Нет, Ричарду Троману не нужны земные сокровища и пожитки, за исключением необходимых вещей для повседневной жизни. Он никогда не получал удовольствия от того, что тратил деньги, – ему нравилось тратить свое время на самых дорогих и любимых. Но мне нравится выражать признательность посредством подарков. Мне нравятся вещи. Я коллекционирую игрушки, виски, гитары, пластинки, чеки, носки – в общем, все, что можно собирать. Эмоции для меня связаны с чем-то осязаемым. При взгляде на вещи, которые у меня есть, одолевает чувство восторга и ностальгии. Я словно возвращаюсь в момент, когда испытал невероятный восторг и радость. Поэтому тем, кто мне дорог, важно купить нужный подарок. Хочется, чтобы он не только что-то значил, – мне также важно убедиться, что с этим подарком будет связано и мое приятное воспоминание. Да, вероятно, здесь присутствует элемент эгоизма, но это потому, что я хочу подарить не просто какую-то безделушку, а еще и эмоции, чтобы человек чувствовал себя особенным.

Однако, имея дело с человеком, которому плевать на материальные ценности, пришлось здорово попотеть, прежде чем выбрать нечто особенное. Я был решительно настроен найти то, что снесет папе крышу. И, пораскинув мозгами, я вспомнил бейсбольную тарабарщину, о которой папа рассказывал годами, и постоянно в голове всплывало имя: Хэнк Аарон[18]. Я никогда не слушал, о чем говорит папа, и не врубался в 99 процентов той спортивной информации, которой со мной делился отец. Даже если бы мне кто-то заплатил – я бы все равно не стал слушать. Даже если бы меня пытали. Засунули бы острый нож под ногти, пытали бы водой, засовывали предметы в мою тупую задницу – бесполезно, можно даже время не тратить. Спорт – не мое. Тем не менее я знал, что Хэнк Аарон – любимый игрок папы. И я, кстати говоря, знал, кто он такой: легендарный спортсмен, который разрушал расовые барьеры. Но это лишь доказывает, что пусть мне плевать на то, что нравится папе, – бейсбол, на папу мне не наплевать.

И вот поехал я в спортивный магазин коллекционного инвентаря и, ни черта не смысля в спорте, почувствовал себя как полнейший придурок в современном городе, а все для того, чтобы купить отцу бейсбольную биту, подписанную самим Хэнком Аароном. К ней прилагалось письмо, где написана подробная история сего артефакта. Эта штука была настоящая и стоила целое состояние. Но мне было плевать, особенно после того, как я вручил биту отцу. Я увидел, как взрослый мужик, разменявший пятый десяток, улыбается, словно пятилетний мальчишка. Я вручил отцу не только отличный подарок. Каждый раз, смотря на эту биту, он будет вспоминать и радоваться. И пусть это покажется эгоизмом, но я сразу почувствовал себя хорошим сыном.

Несколько дней спустя после бит-мицвы (это не бат-мицва[19], а вручение биты) предки пригласили в дом субподрядчиков – местных ребят, которых они знали многие годы, – уладить кое-какие моменты. В доме стояли дерьмовые трубы, из которых вытекало дерьмо, или что-то в этом роде. И в какой-то момент, пока мама показывала ребятам, где что нужно сделать, один из них случайно увидел эту великолепную подписанную Хэнком Аароном бейсбольную биту, висевшую на стене в кабинете у отца. И мама, заметив, что этот парень пребывает в полнейшем восторге от биты, отдала ее ему. Просто взяла и прямо сказала: «Забирай!» По крайней мере, это все подробности, которые она мне рассказала, когда я, ошарашенный и словно громом пораженный, спросил у нее: «Где эта чертова бита?» Я едва сдерживал слезы, а мама просто пожала плечами и ответила: «Парень очень ее хотел, и я сказала ему, пусть забирает», а затем ушла как ни в чем не бывало, а я стоял и пытался не развалиться на части – меня накрыло замечательное чувство ярости и уныния. В одно мгновение мама взяла и просто огорошила меня этой новостью – эмоционально я был повержен. Она будто сама треснула мне по башке этой бейсбольной битой.

Попросту говоря, мама всю мою жизнь была психически больной. Другой ее, до опухоли мозга, я никогда не видел – я не про глиобластому[20], которая убила маму в 2014 году, а про первую, появившуюся еще в 1970-х, из-за которой мама утратила связь с реальностью. И я лишь эпизодично знаю события, приведшие к опухоли. Но знаю, что Кэтрин «Кэти» Марлен Баббин родилась 4 мая 1952 года в Бирмингеме, штат Мичиган, в семье, где вряд ли можно было рассчитывать на тепло и ласку и чувствовать себя в безопасности.

Отец Кэти, мой дедушка, Фрэд Баббин, был юристом, ростом 190 см, суровый и мужественный человек, который, возможно, за всю свою жизнь сказал мне лишь одну фразу, и, кажется, это была: «Ну как? В школу ходишь?» Мне было лет девять, поэтому можно с уверенностью сказать, что да, в школу я ходил. За исключением этой «беседы», я больше ничего о нем не помню. Ну, еще когда вижу что-нибудь, связанное с «Семейкой Аддамс», и на экране появляется персонаж Ларч, я тут же вспоминаю Фрэда.

Маму Кэти звали Хелен Баббин – веселая, задорная, полная энергии женщина. Раз в неделю она отправляла мне одно написанное от руки письмо, прикрепляя черствым куском жевательной резинки. По-видимому, Хелен стала «бабушкой года», поскольку выполняла еще и все «материнские» обязанности. Кэти никогда не отзывалась об Элен положительно, за исключением того, что у нее была паршивая мать. Но моя мама терпела ее ради нас с братом – похвально, что она это делала. Мама старалась, как могла. Еще у Кэти были брат и сестра, очень жестокие. Бóльшую часть своей жизни я с ними практически не общаюсь.

В доме Баббинов царили безразличие и гнев. И хотя у Фрэда с Хелен было трое детей, им, похоже, было неинтересно проводить с ними время. Кроме того, родители мамы всячески старались не отставать от семьи Джонсов и сорили деньгами, которых вечно не хватало, лишь бы вызвать ощущение жизни в достатке. И чтобы удовлетворить желание родителей, избегавших детей, казаться богатыми, дети большую часть времени проводили с няней – милой женщиной, как мне рассказывали, но она все равно чужая тетка. Родителей заменить невозможно.

Еще я узнал, что с раннего детства до старшей школы мама чувствовала себя изгоем. Она была умной женщиной и в юности очень красивой; разве не выигрышная комбинация? Все же в школьные годы мама ощущала себя отчужденной и не имела друзей, отчасти из-за негативного отношения к евреям в 1950-х и 1960-х годах. А если добавить сюда суровое домашнее воспитание, я даже представить не могу, какую боль она испытывала, живя, словно на маленьком островке, изолированно от других, а ее не понимали и не поддерживали. Но Кэти была сильной и всегда находила способы добиваться своего. Она занялась спортом, в основном теннисом, и каталась на велосипеде, в попытке сбежать от реальности и обрести душевный покой.

В старших классах она проезжала на велосипеде почти 200 км до Уинсора, Канада. Готова была на все, лишь бы вырваться. А окончив школу, мама снова не сидела на месте – на этот раз улетела в Африку, где были пешие походы по саваннам. Однажды она даже случайно дошла до Конго, а в другой раз на нее напали дикие кабаны. Видимо, мама скорее была готова оказаться в неминуемой опасности, нежели влачить жалкое существование дома.

Вернувшись в Штаты, Кэти окончила бакалавриат, поступила в аспирантуру Университета Дьюк, а затем оказалась в городе Энн Арбор, штат Мичиган, где поступила в медицинское училище. Конечно же, она снова была недалеко от семьи, но не настолько, чтобы пришлось часто видеться. Как бы там ни было, оказавшись в оживленном студенческом городке, мама была предоставлена сама себе и продолжала прокладывать свой путь. Наконец-то Кэти обрела свободу, друзей, понимание, цель в жизни и себя – полный набор. Она хотела стать врачом. Использовать светлый ум в работе, помогая другим. Кто знает, может быть, она бы даже изменила мир. Но, конечно же, нельзя забывать о дополнительном аксессуаре, который прилагался к, казалось бы, торжественному первому акту, – трагедии, прервавшей второй акт.

Во время учебы в медицинском училище, где-то ближе к 30 годам, у Кэтрин диагностировали опухоль головного мозга. Новость не была ужасной, поскольку теоретически опухоль оказалась не смертельной – просто огромный нарост из клеток, не пораженных раком. Однако опухоль стремительно росла, а растущая опухоль рядом с человеческим мозгом не сулит ничего хорошего. Хуже того, операция и удаление были не лучшим вариантом – это могло бы привести к необратимым нарушениям, а потенциально – к смерти. Единственным способом уничтожить опухоль была лучевая терапия.

На дворе стояли 1970-е, и лучевая терапия была не такой, как сегодня. Современные врачи могут сделать точечное облучение, поразив лишь те части тела, которым требуется терапия. Но сорок с лишним лет назад больному просто облучали все тело, с головы до ног, а затем отпускали на все четыре стороны. Если ты не до конца понимаешь, насколько может быть вредна и опасна радиация, прочитай про катастрофу в Чернобыле в 1986 году. Помимо мгновенной смерти и уничтожения из-за взрыва в воздухе оказались осадки радиоактивных частиц, и каждый человек, находившийся в радиусе взрыва, страдал различной формой рака, не говоря уже о функциональной недостаточности органов и других жестоких заболеваниях, опасных для жизни.

И когда мама получила облучение, под раздачу попала не только опухоль, но и весь головной мозг – возможно, даже больше. Радовало то, что опухоль была уничтожена. Но, к сожалению, результат крайне негативно сказался и на работе головного мозга – то есть как прежде он уже не функционировал. А горькой ягодкой на сладком торте оказался прогноз врачей: лет через десять последствия облучения дадут о себе знать и мама уже не выживет. И хотя прогноз оказался ложным и мама прожила еще тридцать с лишним лет, прежней она уже не станет.

Вскоре после процедуры мама попробовала восстановиться в медицинском училище – полная решимости не сдаваться и продолжать начатое. Однако это было бесполезно, поскольку отныне Кэти утратила способность концентрироваться и запоминать. И как бы мама ни пыталась, она стала отставать в учебе – впервые в своей жизни. Продолжать учиться она не могла. Все мечты стать врачом, забыть как страшный сон суровое и мрачное детство рушились прямо на глазах. Это был жестокий поворот судьбы, которая послала маму на хер – как бы сильно мама ни пыталась убежать от боли, та поджидала ее за углом, готовая настигнуть, когда мама меньше всего этого ожидала.

Вскоре после того как Кэти ушла из училища, ее познакомили с папой, еще одним перспективным врачом. Они сразу же нашли общий язык, и скоро на свет появился я. Да, да, тот самый малыш, чью книгу ты сейчас читаешь!

Время от времени я пытаюсь поставить себя на место мамы – тогда, в 1984 году, сразу же после моего рождения. А всего за несколько лет до этого поезд мчал ее по дороге к успеху. А потом… бах! В одно мгновение сошел с рельсов. И вместо того, чтобы стать врачом, она стала женой врача. Вместо того, чтобы насладиться успехом, мама наблюдала со стороны, как этим успехом наслаждается кто-то другой. А ведь на его месте должна была быть она. Интересно, думала ли мама об этом когда-нибудь? Завидовала ли она папе? А потом на свет появился я, плачущий новорожденный ребенок, ответственность за которого несла она сама, пока отец трудился на работе. Представляю молодую Кэти – одинокую, изможденную, смотрящую во мрак ночи, летняя духота и зной во Флориде, от которого сходит семь потов, а в кроватке вечно ноющий малыш – и задаюсь вопросом, что же она такого сделала, чтобы заслужить все это.

Когда я был подростком, мама время от времени ни с того ни с сего могла сказать: «Ненавижу себя такую!» Я понимал, что она имела в виду. Понимал, почему злится. Дело не только в том, что из-за опухоли и последующих процедур она лишилась карьеры. Нет. Кэти претило жить с пораженным мозгом. Она лишилась многого из того, что раньше знала, но каким-то образом не утратила понимание того, что прежде она соображала лучше. Невыносимо жить с таким ужасным недугом, но при этом осознавать, что как прежде уже не будет.

Кэти злилась на судьбу, которую ей уготовила жизнь. Почти весь мой подростковый период мама испытывала сильную ярость, глубокую обиду и раздражение, вплоть до того момента, пока не появилась вторая опухоль – большая раковая опухоль, которая, в отличие от первой, уже была беспощадна. Когда при росте всего 160 см ты десятилетиями носишь в себе мегатонны неизлечимой душевной боли, рано или поздно этот поток эмоций вырвется наружу. И ты сделаешь все, чтобы любой, кто находится в радиусе этого эмоционального взрыва, почувствовал твою боль. Однако, будучи ее сыном, я жутко хотел испытать материнскую любовь и ласку, чем снова и снова подставлял себя под линию огня. В результате я чувствовал, как ее боль передается мне, отчего становилось до тошноты дурно и накапливалась собственная душевная боль.

Когда ребенком я подходил к маме, желая ее обнять, она часто брезгливо меня отталкивала. Если рассуждать логически, это выглядело крайне нелепо: мать в буквальном смысле отвергает сына. Лишь спустя десятилетия я понял, что выбрал неверный подход – в этом не было никакой логики. Любая логика, когда-либо существовавшая в ее разуме, оказалась выжжена медициной. Но ребенок не способен этого понять. И я продолжал попытки найти, где же Кэти скрывает эмоции, толкал ее и тыкал, думая, что дарю свою заразительную любовь. Но у мамы был иммунитет.

Впервые Кэти произнесла фразу «Я люблю тебя» только когда мне было уже 25–28 лет. А подростком я постоянно задавался вопросом, любит ли она меня вообще. И если бы не теплота, которую, в противовес маме, я получал от отца, я бы, вероятно, уже сидел в комнате для допросов и отвечал, где закопал тела. А запись с моими признаниями можно было бы посмотреть в прямом эфире сервиса Hulu в разделе криминалистики «Мой сынок – убийца».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Серия фильмов «Отпуск National Lampoon» – это серия комедийных фильмов, основанная на рассказе Джона Хьюза «Каникулы ‘58», который был первоначально опубликован журналом National Lampoon.

Вернуться

2

Хóра – народный танец-хоровод у южных славян, гагаузов, молдаван, румын, греков, грузин, крымских татар, турок, армян и евреев. Исполняется обычно под аккомпанемент инструментального ансамбля.

Вернуться

3

Хасиди́зм – религиозное течение в иудаизме, которое в первой половине XVIII века за очень короткое время охватило еврейское население Речи Посполитой и прилегающих территорий. Особенное значение в хасидизме придают эмоциональному постижению Бога.

Вернуться

4

Талит, также та́лес – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

Вернуться

5

Кра́ун-Хайтс – район в центральной части боро Бруклин, Нью-Йорк.

Вернуться

6

Шикса – это часто пренебрежительный, хотя и не всегда, термин для нееврейской женщины или девушки.

Вернуться

7

Штат, в котором исход голосования по выборам президента неясен до последнего момента, так как основные претенденты имеют приблизительно равные шансы на победу

Вернуться

8

Элмо – игра, основанная на кукле из международного телешоу «Улица Сезам», пушистый красный монстр с большими глазами и оранжевым носом.

Вернуться

9

Филадельфия – родина американской демократии. По всему городу, от Зала Независимости до простых таверн, основатели нации денно и нощно планировали революцию, положившую начало американской нации.

Вернуться

10

Саут-Рассел – деревня в округе Джога, штат Огайо, США.

Вернуться

11

Y’all – сокращение от you all. Слово широко распространено в южных штатах США, употребляется при обращении к группе людей, коллективу. I did it, y’all! – У меня все получилось, слышали все?

Вернуться

12

Линия Мейсона-Диксона – граница, проведенная в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мейсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длившегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке, Пенсильванией и Мэрилендом.

Вернуться

13

Huey Lewis and the News – американская рок-группа, чью музыку относят к направлениям рок, blue-eyed soul и блюз-рок. Образована в 1979 году. Их мировой хит № 1 «The Power of Love» стал главным треком популярного фильма «Назад в будущее» и был номинирован на премию «Оскар» в категории «Лучшая песня для фильма».

Вернуться

14

Отсылка к песне Хьюи Льюиса «Walking on a Thin Line».

Вернуться

15

Бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8–12 лет

Вернуться

16

Карлос Мэй (род. 1948) – американский бывший профессиональный бейсболист. Мэй провел десять сезонов в трех командах Major League Baseball (MLB) – Chicago White Sox, New York Yankees и California Angels. Мэй также играл четыре сезона в Японии за Nankai Hawks, с 1978-го по 1981-й. В основном левый полевой игрок, Мэй бил левой рукой и бросал правой.

Вернуться

17

Антон Чигур – вымышленный наемный убийца, главный антагонист романа Кормака Маккарти «Старикам тут не место» и его киноадаптации.

Вернуться

18

Генри Луис Аарон (1934–2021) – в прошлом профессиональный бейсболист, аутфилдер. Был известен под прозвищем Молоток. В Главной лиге бейсбола дебютировал 13 апреля 1954 года за «Милуоки Брэйвз». Выступал также за команды «Атланта Брэйвз», «Милуоки Брюэрс». Всего в МЛБ отыграл 23 сезона. Последнюю игру провел 3 октября 1976 года.

Вернуться

19

Бар-мицва, бат-мицва – термины, применяющиеся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком или девочкой религиозного совершеннолетия.

Вернуться

20

Глиобластома – злокачественная опухоль, которая образуется наиболее часто в головном мозге, но также редко может начать развиваться и в спинном мозге.

Вернуться