Алекс Тарн
Девушка по имени Йоханан Гелт

Издание подготовлено при участии литературного агентства «Флобериум»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Алекс Тарн

© ООО «Вимбо»

* * *

1

Черные шляпы, черные сюртуки, черные пиджаки, черные брюки, черные ботинки. Почерневшие то ли от времени, то ли из солидарности со своими обитателями стены домов – неряшливых, расхлюстанных, исполосованных дугами на скорую руку навешенных проводов и бельевых веревок. На веревках – унылое, застиранное до серости белье – не бельё, а серьё; наверно, даже самые живописные цвета, попав сюда по ошибке или по недоразумению, немедленно блекнут и вянут от одного соседства с черно-серым окружением. Торопливые женщины в платках, париках, заботах. Серьезные девочки в старушечьих кофтах и длинных выцветших юбках над серыми чулками – старшие дети в семье, сызмальства обреченные тащить на худеньких плечах тяжкое бремя помощи измученной работой, хозяйством и ежегодными родами матери. Маленькие стайки школьниц в форменных серых блузах, которые кажутся почти цветными от оживленных девчоночьих лиц и добавляют малую капельку яркости чересчур чопорным улицам. Здесь, как в рыцарском ордене, не столько живут, сколько служат. Служат Всевышнему, долгу, предназначению…

Заприметив наконец стоянку, я принялась втискивать «Шевроле» в тесное пространство между столбом и большим мусорным баком. Получилось не сразу. От толчков взад-вперед проснулся дремавший на пассажирском сиденье Мики, протер глаза, недовольно осмотрелся.

– Куда ты меня завезла? Это что, Газа? Рамалла?

Я фыркнула:

– Размечтался! Рамалла побогаче будет. Бней-Брак.

– Бней-Брак… – он потянулся. – Напомни только, что мы тут забыли?

– Я же объясняла.

– Ты объясняла, но я не понял.

– Меньше бухал бы, был бы понятливей.

– Ну вот, завела шарманку… – он натянул на физиономию выражение безответной жертвы, смирившейся с ежедневными издевательствами.

– Я хочу, чтобы он вернулся. Чтобы вернулся мой муж Мики Шварц. Поэтому мы здесь. Теила сказала, что если и это не поможет…

– То что? Пристрелишь меня? – Мики горько покачал головой. – Может, оно и к лучшему… Ну зачем ты мучаешь тачку? Она у тебя сейчас на дыбы встанет.

– Так не влезает…

– Не влезает… Подожди.

Он выбрался из машины, уперся в бак спиной и неожиданно легко сдвинул его на полметра. Силищи Мики Шварцу по-прежнему было не занимать. Проблема заключалась в другом: мой партнер никак не мог свыкнуться с нормальной жизнью, на которой настаивала я. Адреналиновые наркоманы еще безнадежней героиновых: вторых иногда вытаскивают, в то время как первые, оставшись без постоянной подпитки опасностью – желательно, смертельной, – попросту увядают и осыпаются. Многие из них в таких ситуациях ошибочно полагают, что увядание лечится обильным поливом – вернее, возлияниями. В последние месяцы Мики пил беспробудно, а позапрошлым утром, вернувшись из очередного кабака, начисто отключился в машине, и мне пришлось звать на помощь соседку Теилу, чтобы затащить его бесчувственную тушу в дом.

– Как он ухитрился доехать? – спросила Теила, когда мы с ней вышли на крыльцо отдышаться. – Человек в таком состоянии может видеть только алкогольных чертей, прости Господи. Надо что-то делать, Батшева. Иначе Мики, не приведи Господь, убьет на шоссе и себя, и других.

– А что я могу сделать?

– Возьми его и езжайте к раву, – твердо проговорила соседка. – Рав, с Божьей помощью, поможет.

– К какому такому раву? – изумилась я. – Теила, ты что-то перепутала. Мы с Мики не знаем никаких равов. Ты часто видишь нас в синагоге?

Теила, религиозная воспитательница местного детсада, узкая специалистка по четырехлеткам и мать пятнадцати детей, сурово кивнула:

– Нечасто, и это плохо. Но к раву ехать надо. Скажи, я когда-нибудь давала тебе плохие советы?

Я призадумалась. Советы Теилы касались в основном воспитания моего сына Арика, который в ней души не чаял и упорно считал родной бабушкой. Пусть больше рисует. Давай ему поменьше пасты. Хорошо бы записать парня на плавание. Запрети ему смотреть телевизор по вечерам. Мошик с параллельной улицы – плохая компания… Все по делу, все правильно, хотя и не все выполнимо. Конкретно меня соседка одарила лишь одним-единственным советом, и было это почти три года назад, когда я втихомолку оплакивала Мики, считая его погибшим. Тогда она отправила нас с Малышом к Котелю – писать записочки Вседержителю. Помню, я возразила, что не знаю, о чем Его попросить, а Теила ответила, что это неважно. Чтобы я не парилась, а там, мол, будет видно.

И мы поехали, и в итоге действительно получилось неплохо: Мики воскрес из мертвых. К тому же именно там, возле Котеля, я познакомилась с «ангелом» Ниром Шаашуа, с которого потом пошла-завертелась дальнейшая эпопея с лотереями. В общем, жаловаться на качество советов Теилы не приходилось. Напротив.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда научи, куда ехать.

Соседка мягко, но решительно взяла меня за руку.

– Можно устроить тебе визит к раву Каменецки… – сообщила она, понизив голос до благоговейного шепота. – Ты ведь слыхала о святом раве Каменецки?

Я понятия не имела, о ком идет речь, но кивнула, чтобы не разочаровывать Теилу.

– Конечно, конечно…

– Вообще-то к нему не попасть, записываются за год вперед, – продолжила соседка. – Но, говорят, в особых случаях выходит быстрее. Одну из моих невесток приняли всего через три месяца, но это очень, очень большая редкость. Очень.

– А как они отличают особый случай от не особого?

Теила пожала плечами:

– Этого никто не знает. Само получается. Рука Всевышнего.

– Понятно, – улыбнулась я. – Надеюсь, через год Мики еще будет жив.

– Так я вас запишу, – сказала соседка. – Если Бог позволит.

– А потом?

– А потом жди звонка. Может, с Божьей помощью, через полгода, а может, и через год.

Они позвонили тем же вечером. Мужской голос скороговоркой назначил день и час встречи с равом Каменецки.

– Но это же послезавтра… – изумленно отметила я.

– Завтра рав не принимает, – с некоторым смущением произнес мой собеседник. – Только послезавтра, если Небеса захотят. До свидания.

Я положила трубку и в панике бросилась к Теиле. Та сначала не поверила и решила, что я что-то не так поняла. Потом, куда-то отзвонив по своим каналам и убедившись в моей правоте, пришла в состояние полного оцепенения, то есть опустилась на стул и долго молчала, уставившись в неведомые мне священные дали. Примерно через полчаса, когда Теила оттаяла, выяснилось, что на ее памяти никто и никогда еще не получал от великого рава Каменецки столь быстрого приглашения. В дальнейшем, подробно расписывая, куда, собственно, ехать, как одеться и что говорить, Теила поглядывала на меня странным взглядом, в котором читалось то ли боязливое любопытство, то ли благоговейный страх, то ли еще что-то, специфически религиозное, а потому в принципе непонятное таким невежественным дурам, как я.

Так вот и вышло, что через день, усадив в «Шевроле» похмельного, а потому абсолютно беззащитного Мики, я привезла его в Бней-Брак и с десятой попытки припарковалась между мусорным баком, довольно точно символизирующим текущую стадию нашей семейной жизни, и столбом, который наверняка намного лучше меня понимал, что мы тут, черт побери, делаем. Теперь оставалось найти нужный адрес. По словам Теилы, на поклон к раву ходили министры и президенты, так что в моем представлении его резиденция должна была выглядеть ничуть не хуже дворца. Наверно, поэтому мы несколько раз миновали этот обыкновенный двухэтажный дом, не отличавшийся от своих почерневших соседей ни захламленным балкончиком, ни серостью вывешенного на просушку белья.

Вход во двор загораживал широкоплечий парень в шляпе и сюртуке. На меня он не смотрел, только на Мики, но я была к этому готова. Теила предупреждала, что главные тут – мужчины, а тетки при них – так, типа необязательного украшения.

– Кто такой?

Мики мрачно молчал, по-видимому прикидывая, куда бить сначала – в кадык или по надкостнице.

– Мики Шварц, – поспешно вставила я. – Нам назначено.

Парень сверился с блокнотом и посторонился. Мы вошли в тесный маленький дворик, где было черно от шляп и сюртуков. Вдоль одной из стен поднималась к двери второго этажа узкая металлическая лестница, забитая людьми от нижней до верхней ступеньки.

– Кто такой?

Я обернулась. На нас, то есть на Мики, смотрел еще один широкоплечий гвардеец – точная копия первого. Меня, как и прежде, игнорировали.

– Мики Шварц, – еще раз ответила я.

– Пойдем… – парень взял Мики за рукав и подвел нас к лестнице. – Стой здесь, жди своей очереди.

Мики смотрел еще мрачнее, и мне стало страшно, что он вдруг выкинет какой-нибудь фортель или просто плюнет и уйдет. Я ласково взяла его под руку.

– Милый, потерпи, ладно? Ну что тебе стоит?

Очередь продвинулась на одну ступеньку, мы тоже шагнули вверх.

– Ты мне за это ответишь, – хмуро пообещал Мики. – Знал бы я, что придется ждать так долго…

Стоявший ступенькой выше мужчина в светлом дорогом плаще понимающе улыбнулся:

– Да, к раву так просто не попадешь. Сколько вы ждали?

– Восемь месяцев, – соврала я.

– Еще повезло, – тоном знатока сообщил плащ. – Меня в первый раз пригласили только через год с лишним.

– Так вы здесь уже бывали? – обрадовалась я. – Что там внутри? Почему дом такой маленький?

– Маленький? – озадаченно переспросил мужчина. – В таких домах по четыре квартиры. Раву принадлежит одна, на втором этаже. Кухонька, гостиная и две спальни. Всего метров сорок, не больше. Во время приема он сидит в гостиной.

– И что? Надо рассказать ему, в чем дело?

– Поднимайтесь! – крикнули сзади.

Мы поднялись еще на одну ступеньку. Мужчина в плаще рассмеялся:

– Нет, рассказывать ничего не надо. Рав и так знает, что к чему.

Мики явственно скрипнул зубами. Это был совсем плохой знак, и я поспешила заглушить скрежет следующим вопросом:

– Знает? Откуда?

– Оттуда… – мой собеседник многозначительно ткнул пальцем в небо. – Поэтому он заранее знает всё. Хотя иногда нуждается в небольшом пояснении. В таких случаях Берко шепчет ему на ухо.

– Берко?

– Его внук. Он всегда стоит рядом с креслом. Но обычно пояснений не требуется. Рав благословляет, желает удачи – и дело в шляпе! – мужчина опять рассмеялся и похлопал себя по кипе. – Браха ве-ацлаха! И тогда уже можно смело заключать любую сделку! Я за этим сюда и прихожу. Как-то раз хотел подписать важный договор без благословления – и что вы думаете? Сорвалось!

– Поднимайтесь, чего встали! – снова подтолкнули нас задние к столу, мужчина примерился было усесться, но рав едва заметно шевельнул указательным пальцем, и второй гвардеец немедленно потащил просителя к выходу – в сопровождении, впрочем, заветного однократного «буа». Услыхав благословение – скорее, спиной, чем ушами – мужчина обернулся. Лицо его сияло, глаза блестели радостью; прежде чем исчезнуть за дверью, он еще успел вымолвить начальные слова глубочайшей благодарности. Поразительно, сколько счастья может доставить взрослому, солидному и явно небедному человеку обычное старческое рыгание…

– Чего встали? – прошипел входной гвардеец. – Проходите! Ты садись, ты стой. Ну?! Вперед, вперед!

Первое – сидячее – «ты» относилось к Мики, второе – стоячее – ко мне. Не слишком вежливо, но я уже поняла, что присутствие женщины тут замечают лишь по безвыходной необходимости. Мы вошли. Мики недоверчиво потоптался возле табуреточки, явно сомневаясь в ее надежности, но в итоге все-таки сел. Мы одновременно вздохнули: я – с облегчением, табуреточка, напротив, – под тяжестью моего мужа. Рав Каменецки молчал, зато зашевелился благоговейный черный угол сзади и слева от его кресла. По изумленному выражению бородатых лиц я поняла, что происходит что-то экстраординарное.

Действительно, судя по движению очереди, редко кто задерживался тут больше чем на тридцать-сорок секунд, а некоторым и вовсе не давали присесть – как, например, светлому плащу. А мы с Мики… Конечно, я не осмеливалась смотреть на часы, да и время, похоже, текло в этой комнате иначе, но, судя по всеобщей неловкости, минута уходила за минутой, а рав все молчал и молчал, бессмысленно уставившись в обшарпанную противоположную стену. Наконец он шевельнул пальцем. «Сейчас нас вытурят! – мелькнуло в моей голове. – Возможно, даже без рыгания…»

Но выходной гвардеец даже не пошевелился; вместо него пришел в движение Берко. Он приблизил ухо к старческим губам и вслушался в их шевеление, а затем, выпрямившись, что-то коротко прошептал стоящему рядом бородачу. Тот кивнул и повторил действие со своим соседом. Так, от бороды к уху, указание постепенно добралось до двери, ведущей, наверно, в спальню, и исчезло за ней. Внешне это очень напоминало беспроволочный телеграф – небыстрый, зато кошерный. Воображение принялось рисовать мне нескончаемую шеренгу черных бородачей, тянущуюся из дома рава Каменецки по улицам Бней-Брака – и дальше, на тель-авивские проспекты – и еще дальше – по обочинам скоростных магистралей – и еще, и еще, и еще – поверх границ, стран и континентов, к некой неведомой цели…

Как раз в момент, когда я задумалась о том, каким макаром они преодолевают океан, из комнаты вынесли стул. Обычный стул с гнутой спинкой – из тех, какие называют «венскими». Гвардеец почтительно установил его между креслом и табуреткой, увеличив таким образом количество мебели в комнате сразу на тридцать процентов. Гм… на тридцать или на двадцать пять? Я еще занималась подсчетами, когда рядом послышалось:

– Госпожа. Госпожа, пожалуйста, садитесь.

Садиться? Мне? Мне, которую прежде упорно не замечали? Это приглашение казалось настолько невероятным, что я на всякий случай огляделась. Нет, во всей окрестности, тесно уставленной столбами беспроволочного телеграфа, не наблюдалось ни одной госпожи кроме меня. Что ж, гулять так гулять. Я с достоинством уселась, перевела царственный взор на рава и остолбенела. Из его рассеянного старческого взгляда исчезла прежняя белесая муть; теперь на меня смотрели ясные, острые, пронизывающие, поразительно молодые глаза. Если бы стул не был венским, они бы пришпилили меня к спинке, как бабочку, а так всего лишь парализовали. Не снимая меня с этой невидимой булавки, старик поднял руку и тихо, но явственно произнес, указывая в нашу сторону кривым от артрита пальцем:

– Йоханан Гелт! Буа!

В следующее мгновение взгляд погас, рука упала на стол, а ко мне вернулась пропавшая было способность двигаться. Берко мигнул гвардейцу, и тот похлопал Мики по плечу:

– Быстрее, вставай, быстрее…

На выходе я оглянулась; венский стул тоже уносили назад, возвращая комнате ее изначально скупую обстановку: стол, кресло, табуреточка…

– Буа… – прошелестел рав Каменецки, то ли еще раз благословляя нас, то ли уже выпроваживая следующего посетителя, из тех, кому не посчастливилось даже присесть. Потратив на нас как минимум десять минут, старик наверняка сильно выбился из графика.

В молчании мы дошли до машины. Мики не произнес ни слова, даже когда вытаскивал из-под «дворника» извещение о штрафе за стоянку в неположенном месте. Он открыл рот лишь на скоростном шоссе:

– Скажи, Бетти, ты совсем чокнулась? На кой черт ты меня туда приволокла?

– Это всё Теила, – поспешно выдала я заранее заготовленный ответ. – Убедила меня, что хуже не будет. Прости, милый.

– Хуже не будет… – мрачно повторил он. – А что, сейчас настолько плохо?

– Мики, ты бухаешь, не просыхая, – сказала я. – В прош-лый раз мне не удалось в одиночку вытащить тебя из машины, пришлось звать Теилу, чтобы занести в дом твою бессознательную тушу. Не знаю, как ты вообще доехал в таком состоянии. Я не хочу потерять мужа, хотя все к этому идет. Я так больше не могу.

Он возмущенно фыркнул:

– А я могу? Ты же знаешь, мне нужна работа. Моя работа. Я не могу сидеть дома возле твоей юбки. Я погас, Бетти. Да и ты тоже…

– Я? Я тоже?

– Конечно! – тут же воскликнул Мики, торопясь перевести стрелки на меня. – Конечно! Вспомни, какой ты была! Огонь-баба! Не удержать! Метила на роль Бога! Хотела своими руками избавить мир от сволочей! Вспомни, о чем ты мечтала еще два года тому назад. А что сейчас? Эх, да что говорить…

Что ж, это была чистая правда. Тогда, после ликвидации Нисо и перехвата доходов от лотереи, я словно скользила на гребне эйфории, подобно бесшабашной серфингистке, поймавшей невиданную волну, и мне действительно казалось, что она так и будет нести нас от победы к победе еще долгие месяцы, если не годы. Ведь если метод, придуманный мерзким жуком Ольшенблюмом, прекрасно работает в Израиле, нет никакой причины, отчего бы ей не работать в Европе или в Америке… Так, во всяком случае, думала я – и ошиблась. Трюк с подменой выигрышных марок не прошел ни в Румынии, ни в Италии, ни в Чехии.

Мики с самого начала скептически отнесся к моей затее мировой экспансии. Нет такой аферы, говорил он, которая имела бы более-менее постоянный успех без поддержки больших местных тузов. Ольшенблюм только потому и выходит сухим из воды, что его мамаша метит в Верховный суд, а дядя – заместитель Генерального прокурора. Не будь этого, полиция уже давно взяла бы его за гузку. Боятся связываться – вот и всё. А в Чехии и в Италии свои тузы, свои карты и своя колода. Чужакам даже голову не дадут приподнять – сразу утопят. Так оно и получилось: мы потеряли уйму денег и ушли несолоно хлебавши.

Чего я категорически не хотела, так это возвращаться к прежней Микиной профессии. Киллеры долго не живут даже в режиме «справедливого Бога», который он придумал, чтобы считать себя, а затем и нас обоих хорошими людьми, а точнее, «хорошими киллерами». «Хороший киллер» – всё еще киллер, как ни посмотри. И проблема тут не столько моральная – я не испытывала никаких угрызений совести, когда мы уничтожали очередного мерзавца или очередную стерву, – сколько практическая, связанная с издержками этой опасной профессии.

Всегда есть вероятность, что где-то что-то пойдет не так. Поскользнется нога, заклинит ствол, подъедет патруль, подведет легенда, не вовремя обернется тот, кому не положено оборачиваться. Вообще говоря, эти неровности, кочки и ухабы можно до поры до времени сглаживать личным хладнокровием, изобретательностью и способностью к импровизации – но именно что до поры до времени. Когда-нибудь везение закончится – просто по закону больших чисел. Достаточно всего одной ошибки – наподобие той, какую я учудила в метро Сиэтла, толкнув под поезд чудовищную Лотту Вотерс. Тогда это едва не стоило жизни моему мужу: Мики уцелел по чистой случайности, а я долгое время считала его погибшим. И теперь мне меньше всего хотелось заново испытать отчаянное чувство потерянности, которое накрыло меня в те недели. Я уже знала, каково это – потерять его. Я уже пережила эту катастрофу, а потому навсегда утратила роскошь относиться к возможности ее повторения с легкомыслием небитого новичка.

В конце концов, у нас была хорошая семья, Малыш, прекрасный дом, деньги, достаток; мы замечательно подходили друг другу как партнеры – и в постели, и в делах, и в отношении к людям. Вряд ли это можно было назвать сумасшедшей любовью: мы не сходили с ума от близости, у нас не кружилась голова от прикосновений, как это описывают в романах. Надежность – вот что мы ощущали прежде всего. Спина к спине, как два голанчика. Но неужели этого мало? Мики мог бы без труда устроиться на непыльную должность в отдел безопасности какой-нибудь крупной фирмы: тот, кто навострился отпирать замки, взламывать сейфы и проникать в компьютерные системы, сумеет и охранять их. В чем вообще проблема? Отчего бы не жить спокойно, долго и счастливо, как в сказках с хорошим концом, и умереть в один день когда-нибудь лет через сто пятьдесят? Так думала я, уже слетев с вышеупомянутой волны эйфории. И снова ошиблась.

Потому что «жить спокойно, долго и счастливо» получается не у всех. Потому что у каждого человека своя дорога – как у каждого винтика своя резьба и свое место в необъятно-непонятной машине мира. Ты можешь от рождения до смерти искать это место, назначенное тебе и только тебе – искать и не найти, и мучиться от этого, и горько жаловаться, умирая: так и не нашел, черт бы меня побрал! Так и не нашел! А уж коли не нашел, то вроде бы и не жил. Кажется, что это очень плохо, но есть еще хуже. Хуже, когда ты нашел, ввинтился, осознал свое место, а потом своей же волей от него отказался. Когда ты – то ли по глупости, то ли по трусости, то ли по лжи – стал силой, сбивая резьбу и раскурочивая шляпку, ввинчивать себя в другие, неподходящие отверстия.

И это ровно то, что я пыталась делать с Мики и с собой, упорно и насильно прописывая нас по чужим адресам и отверстиям. Дура! Какая дура! Как можно было так лажануться? Ну и что с того, что над входом по этому адресу прибита огромная вывеска: «Тут живут спокойно, долго и счастливо»? Присмотрись получше – вон там, в самом уголке, меленько-меленько, только с лупой и различишь: «Это не для тебя, идиотка. Возвращайся к своему делу…» И еще что-то совсем уже непонятное, ведомое лишь тому, кто писал.

Возвращайся и займись тем, для чего родилась, и, уж конечно, не умножай смертный грех на два, мешая своему мужу, которого ты уже почти довела до полного отчаяния. Удивительно, но эти элементарные вещи пришли мне в голову с огромным опозданием, как будто Микины слова «Я погас, да и ты тоже» были вовсе не словами, а гирляндой внезапно включившихся ламп – включившихся и высветивших темный двор моего замшелого идио-тизма.

– Ну что ты молчишь? – с досадой проговорил он. – Придумываешь, чем бы меня еще уесть?

Я глубоко вздохнула:

– Мики, прости меня, дуру…

Он с опаской покосился на мою покаянную физиономию.

– Что случилось, Бетти? Ты оставила кастрюлю на плите? Разбила «ягуар»? Потеряла полмиллиона на бирже?..

Наверно, Мики продолжил бы перечисление моих возможных промахов, но тут проснулся телефон. Звонил светлоглазый командир «Заслона» Зив, которому мы два года назад передали управление лотереей.

– Мики? Ты один? Можешь разговаривать?

– Один. То есть с Бетти. Она тебя слышит.

– С Бетти еще и лучше, – сказал Зив и немного помолчал, прежде чем продолжить: – Трудно в этом признаваться, но мне не повредила бы ваша помощь.

– А чего ж так трудно, братан? – подбодрил его Мики. – Давай, вперед, тут все свои, не осудят.

Зив смущенно кашлянул. Неловкости в его голосе хватило бы на дюжину политиков, извиняющихся за невыполнение предвыборных обещаний.

– В общем, так. Ольшенблюм отказывается продолжать. Хотел вовсе сбежать из Страны. Я его в последний момент поймал, уже у стойки аэропорта. Поймать поймал, а успокоить не могу. Может, у вас получится…

– Ага, – хохотнул Мики, – непременно получится. Вот только за дрелью заеду…

– Погоди, Мики, – вмешалась я. – Зив, где он сейчас?

– На квартире у одного из наших, в Ришоне. Так трясется от страха, аж зубы стучат.

– А что случилось? Он рассказал?

Зив недоуменно хмыкнул:

– Говорит, на него наехали.

– Врет, – убежденно проговорил Мики. – Кто станет наезжать на сына судьи Далии Ольшенблюм? Разве что арабы.

– Арабы и наехали, – сказал Зив. – Я навел справки: банда из деревни Аз-Зубейдат.

Мики присвистнул:

– Та самая деревня Зубейдат из долины Ярдена? Которые «рюкзачники»?

– Они самые. Но какие у них могут быть дела с этим нашим жирным жуком? Они ведь не лотереями промышляют…

– Это верно, не лотереями… – ухмыльнулся Мики. – Лады, братан, заедем. Прямо сейчас, минут через сорок, если пробки не задержат. Диктуй адресок.

Мы развернулись на ближайшей развязке. Мой муж заметно повеселел: он явно предчувствовал экшен. Несколько километров спустя я не выдержала:

– Слушай, может, уже объяснишь, кто такие «рюкзачники»? Что-то типа сумчатых – кенгуру и так далее? И на черта этим кенгуру напрыгивать на нашего Ольшенблюма? Он что – украл у них кенгуренка?

Мики опять ухмыльнулся:

– Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не спросишь. Мой тебе совет, Бетти: будь скромнее. Утомительно двадцать четыре часа в сутки строить из себя большого босса. Особенно если ты и без того большой босс.

– Я сейчас кое-кому голову откручу, – пообещала я. – Кто такие «рюкзачники»?

Но этот наглец, как видно, твердо решил сполна отомстить мне за дурацкий визит к рыгающему раву Каменецки.

– «Рюкзачники»… – мечтательно повторил он. – Так мы их называли, когда патрулировали границу с Иорданией. Племя зубейдат издавна промышляет контрабандой – еще со времен британского мандата. Сказал «бедуин» – сказал «контрабандист», так уж они устроены. Что, в общем, логично для кочевников и для нашего района вообще. Сама знаешь, как тут англичане с французами границы чертили: толстым карандашом по крупномасштабной карте. Тут черканули, там черканули. «Вери гуд, мсье…» – «Тре бьен, сэр…» А что карандаш тот десяток племен посередке перерубил – на это и сэру, и мсье чихать хотелось. Туземцы – они туземцы и есть, что о них думать. Так и получилось, что одна часть хамулы – по ту сторону границы, а другая – по эту. Как тут не займешься контрабандой? Знаешь, это напоминает раздел Польши, когда наш брат еврей оказался…

– Мики… – с тихим бешенством прервала его я. – Ближе к делу, Мики. Не надо пересказывать мне учебник истории. Спрашиваю в последний раз: кто такие «рюкзачники»?

– Говорю же: контрабандисты. По ту сторону иорданской границы набивают рюкзак оружием: пистолетами, винтовками, гранатами, патронами и прочими железками; прокладывают их, чтоб не слишком гремели, пакетами с травкой или гашишем и ползут сюда, к нам. В каждый такой рюкзак могут поместиться два-три «калаша» или М-16 и тридцать–сорок пистолетов, не считая наркоту. Но наркота именно что не в счет. Главное – железки. Винтовку можно продать за пятьдесят тысяч шекелей, пистолет – за двадцать. Вот и считай, сколько стоит один такой рюкзачок. На круг выходит больше миллиона.

– Но почему именно рюкзак?

– А ты что предлагаешь? Чемоданчик-тролли? – рассмеялся Мики. – Нет, подруга дорогая, бедуину надо пройти так, чтобы следов не осталось. С иорданской стороны у него всё куплено, а вот наши армейские патрули еще обмануть надо. Рюкзак в этом смысле удобней всего. То есть какие-то следы всё равно остаются, как ни заметай, но не для обычного глаза. Другой бедуин их увидит, а, к примеру, мы с тобой – вряд ли. Зив тоже справится – он с бедуинскими следопытами работал, кое-чему научился… Но у меня, честно говоря, есть по поводу «рюкзачников» и другая версия. Думаю, они воображают себя благородными верблюдами. У верблюда – горб, и у бедуина – горб. Верблюд терпит, и бедуин терпит – тяжесть-то нешуточная. Верблюда этот горб питает, и бедуина тоже…

Я помолчала, переваривая услышанное. Мы съехали с автострады к первым светофорам Ришона.

– Понятно, – сказала я. – Но какая тут связь с Ольшенблюмом? Уж он-то на верблюда никак не похож. Скорее, на жабу.

Мики пожал плечами:

– Вот и узнаем. Мы ведь для этого сюда прикатили, правда?

– Правда.

– Ну вот… – он укоризненно покосился на меня. – Тут хоть какой-то смысл есть, в отличие от твоего рава Буа.

– Не рава Буа, а рава Каменецки, – поправила я. – И не моего, а нашей соседки Теилы. Кстати, если уж об этом: кто такой Йоханан Гелт?

– Понятия не имею. Видимо, рав принял тебя за знакомого мужчину с таким именем.

Я возмущенно помотала головой:

– Меня? За мужчину? При чем тут я? Он обращался к тебе. Ты что – Йоханан Гелт?

Теперь уже замотал головой Мики:

– Он смотрел только на тебя. Глаз с тебя не спускал. Даже в лице изменился…

Какое-то время мы перебрасывались этими «на тебя!» – «нет, на тебя!», и, конечно, я победила.

– Ладно, – вздохнул Мики, – пусть будет по-твоему. Но я не знаю никакого Йоханана Гелта. Может, «гелт» и не фамилия вовсе. На идише это значит «деньги». Деньги какого-то Йоханана. Уж не Ольшенблюм ли? Как зовут эту тварь?

– Йонатан.

– Ну вот, похоже. Йоханан… Йонатан… Допустим, рав Буа слегка оговорился, в его возрасте бывает. Теила утверждает, что он провидец? Вот тебе и объяснение: старикан предупредил нас, что деньгам Йоханана, то есть Ольшенблюма, угрожает опасность. И ведь действительно угрожает!

Он победно воззрился на меня – великий толкователь загадочных формул сенильного рава Буа. Что ж, в самом деле трудно было отказать Мики в изобретательности, особенно учитывая отсутствие иных, более правдоподобных вариантов. Я скорчила кислую физиономию.

– Ты сегодня горазд на нестандартные версии. Сначала «верблюдо-бедуины», теперь «деньги Йоханана»…

– Да хватит тебе дуться! – весело проговорил Мики. – Оставь этого рава в покое. Проехали и забыли. Сейчас у нас другое дело. Чует мое сердце, легко не будет. Зубейдат – серьезная банда. Попусту наезжать не станут.

Не знаю, что там чуяло весьма непростое Микино сердце, но одно не подлежало сомнению: сама перспектива наметившихся сложностей чудесно преобразила моего пропащего мужа. Я ведь знала его до мелочей, вплоть до того, что могла с точностью определить настроение по манере вести машину. Сейчас по улицам Ришона плавно и уверенно катил прежний Мики – совсем не похожий на утреннего похмельного алкаша. Заезжая на стоянку, он перебросился шутками со сторожем, а потом подхватил меня под локоток, и даже самый подозрительный скептик не смог бы усомниться в надежной твердости его руки. Волшебство, да и только! Наверно, поэтому в подъезде, когда стали подниматься по лестнице, у меня вдруг мелькнула совсем уже дурацкая мысль: уж не рав ли Каменецки наколдовал эту вожделенную перемену? Мы ведь ездили к нему именно с такой целью… Конечно, я постаралась тут же выбросить из головы эту суеверную чушь.

2

С подлым жуком Йонатаном Ольшенблюмом мы не виделись больше двух лет – с того момента, как передали его и построенную им лотерейную аферу под управление Зива и ребят из «Заслона». Честно говоря, я с удовольствием и вовсе забыла бы о его существовании. По-хорошему, Ольшенблюма следовало бы уничтожить, растоптать, как мерзкую гадину – такую отвратительную, что после этого уже вовек не отмыть подошвы ботинок. Он почти наверняка продолжал свои садистские игры с подхваченными в барах и одурманенными наркотиком девчонками, ведь подонки остаются подонками, пока их не остановит смерть.

А я, хотя и не знала точно, могла предположить это с высокой степенью вероятности и тем не менее палец о палец не ударила, чтобы закопать мерзавца в песках Ришона по соседству с его покойным кузеном, анархистом Ави Нисангеймером. Получалось, что на мне лежит прямая ответственность за происходящее. Ольшенблюм приносил нам и «Заслону» деньги, которые шли на выкуп земель, защиту поселенцев, борьбу с рамалльским гестапо и прочие благие цели, а потому мы предпочитали закрывать глаза на его отвратные художества. Что, конечно, выглядело крайне сомнительной сделкой, ведь никакая благая цель не оправдывает соглашательства по отношению к низости. Тот, кто мирится с насилием, автоматически становится его соучастником, и меня неспроста мутило при мысли о женщинах, которые просыпались по утрам нагишом в постели этого жирного чудовища – с гудящей головой, провалом в памяти, синяками по всему телу и режущей болью в интимных местах.

Неудивительно, что меня накрыла тошнота, едва я вошла в квартиру и увидела Ольшенблюма. Его огромная туша растеклась по креслу, вернее, пёрла из кресла всеми своими телесами, наподобие квашни из миски. В комнате остро воняло: подонок еще и потел, как свинья перед забоем. Мики взял стул и уселся перед хряком.

– Помнишь меня?

Ольшенблюм мелко покивал, телеса колыхнулись в такт.

– Молодец, – одобрил Мики. – Тогда рассказывай. Только не хитри, ладно? Чтобы мне не пришлось переспрашивать. Помнишь, как я умею переспрашивать?

Толстяк снова кивнул. В глазах его стоял ужас.

– Рассказывай, не бойся, – повторил Мики. – Мы ведь теперь партнеры. Почти друзья. Кто ж тебя защитит, если не я?

– Арабы… – неожиданно тоненьким голоском пропел Ольшенблюм. – Требуют денег.

– Сколько?

– Четыре миллиона. Говорят, Нисо им задолжал. А при чем тут я? Нисо мне даже не брат. Но они требуют.

– За что?

– За товар. Так они говорят: за товар. Мол, Нисо обязал-ся взять товар. Они достали товар, а Нисо пропал, и теперь…

– Погоди, не части, – перебил его Мики. – Какой товар? Наркоту? Женщин? Пушки?

Ольшенблюм пожал плечами:

– Откуда мне знать? Товар и товар…

Мики покосился на меня с немым вопросом, и я поняла, что не смогу помалкивать и дальше. К счастью, меня уже не так мутило, и удалось почти свыкнуться с вонью.

– Вот что, жучила, – сказала я, заставив себя подойти поближе. – Давай попробуем еще разок – только теперь с самого начала.

– С как-кого начала? – жалобно проблеял толстяк.

– С твоих трудовых будней и вечеров. Живет себе красавец Йонатан, любимец женщин. Подсыпает им в стакан хитрые порошки, а когда отключаются, везет к себе и мучает, пока не приходят в себя. Скольких таких ты изнасиловал, сволочь, за последние два года?

Мики толкнул меня локтем. Зив тоже смотрел с тревогой. По их мнению, я вела разговор совсем не в ту степь. Что ж, в чем-то они были правы. Ольшенблюм потел все сильней и сильней. Креслу потом не поможет никакая химчистка.

– Ладно, оставим тему любви и дружбы… – вздохнула я. – Главное, что твоя размеренная благопристойная жизнь вдруг пошла под откос. Причем настолько, что ты вознамерился сделать ноги. Но с чего-то ведь началось, правда? Не сразу ведь арабы наехали? Сначала тебе кто-то позвонил, так? Или ты кого-то встретил… Или еще что-то произошло… Ну, давай, напряги соображалку…

Ольшенблюм судорожно кивнул, вытер лицо рукавом и стал рассказывать. Примерно месяц тому назад ему позвонил Мени из анархистского «Союза Свободы» и принялся умолять связать его с Ави Нисангеймером. По голосу было понятно, что человек пребывает в крайней степени паники. Удивившись, Ольшенблюм ответил, что не имеет ни малейшего понятия о местонахождении Нисо и что по логике вещей «Союз» должен быть куда лучше других информирован на предмет исчезновения своего бессменного вождя. Тут Мени сорвался на крик, ругань и угрозы, что и стало причиной завершения разговора. Но уже на следующий день анархист заявился в рабочий офис Ольшенблюма, и тот вынужден был уделить незваному посетителю достаточное внимание из опасений, что тот устроит шумный скандал.

Выяснилось, что примерно полгода тому назад в бар Red&Black, где обычно тусуются члены «Союза Свободы», зашли три араба откровенно мафиозного вида, и это ознаменовало окончание не только «свободы», но, видимо, и «союза». Удобно расположившись за столиком возле входа, гости подозвали бармена Эрнесто и на вопрос, не хотят ли чего заказать, отвечали со смехом, что вообще-то обычно заказывают им, только не «чего», а «кого», и что здешнему боссу по имени Нисо желательно очень поторопиться, дабы не попасть в число заказанных.

Потом один из них сгреб Эрнесто за грудки, вернее, за нарисованную на футболке бородатую физиономию Че Гевары, и, грубо скомкав в кулаке вдохновенный образ революционного вождя, уточнил заказ: если Нисо не появится здесь в течение часа, здешним обитателям придется дорого заплатить за каждую минуту опоздания. Услышав знакомую по гангстерским фильмам фразу «Время пошло», бармен бросился звонить Мени, который временно остался у анархистов за старшего после исчезновения Нисо. Мени жил в том же районе и не заставил себя ждать. Он наивно рассчитывал объяснить пришельцам, что, хотя Ави Нисангеймер бесследно пропал вместе с автомобилем и двумя помощниками, отчаиваться преждевременно, поскольку вождь «Союза» и прежде имел обыкновение исчезать на длительный срок по своим важным революционным делам.

Арабы опять рассмеялись: они вообще оказались весельчаками и даже не думали отчаиваться. По их словам, теперь, с появлением Мени-заместителя, можно было обойтись и без его пропавшего босса, заказавшего товар на три года вперед. И вот товар доставлен и требует немедленной оплаты, которая и без того сильно запоздала. Ошеломленный Мени попробовал было выяснить, о каком товаре и о какой сумме идет речь, на что гости, разом посерьезнев, посоветовали ему не умничать, а выкладывать деньги. Как раз в этот момент в разговор вмешался другой завсегдатай бара, чьей фамилии Ольшенблюм не запомнил: что-то вроде Перхоткина…

– Наверно, Карподкин? – перебила я.

– Да, верно… откуда ты знаешь? – удивился толстяк. – Именно Карподкин. Дурацкая фамилия. Мени сказал, в «Союзе» его держали из милости. Полупомешанный шлимазл, мальчик на побегушках…

Конечно, я прекрасно помнила юродивого дурачка Карподкина, чье странное погоняло вроде бы представляло собой искаженную фамилию какого-то знаменитого русского анархиста. Говорили, что лет десять-двенадцать назад его завалило в туннеле, который он собственноручно копал в направлении Газы, на соединение с героическими бойцами Хамаса. Идиота успели откопать, прежде чем он задохнулся, но к тому времени бедняга и вовсе лишился последних остатков разума – и без того небогатых. Что, впрочем, лишь помогало его участию в нападениях на поселенцев и в провокациях на армейских блокпостах. В баре Red&Black Карподкин обычно слонялся от стола к столу в надежде на дармовую выпивку. Большей частью его гоняли, но иногда наливали глоток-другой. Поди позабудь такую колоритную фигуру…

Похоже, вмешательство в разговор с арабскими гостями стало решающей глупостью в фантастически глупой жизни анархиста Карподкина. Ему с самого начала не понравилось невежливое обращение пришельцев с великим Че Геварой: виданое ли дело – комкать в кулаке столь значительное лицо? Но, как и свойственно идиотам, Карподкин не отреагировал сразу, а вместо этого долго копил злобу, наливаясь ею, пока не хлынуло через край. Подскочив к арабам, он принялся угрожающе размахивать костлявыми руками и требовать, чтобы невежи немедленно убрались из революционного штаба борьбы за светлое будущее человечества. А не то… – дальше следовало нечто и вовсе нечленораздельное.

С интересом дослушав до конца карподкинскую тираду, гости неторопливо поднялись из-за стола. Первые двое несколькими точными движениями привели Карподкина в бессознательное состояние и резво потащили к выходу его бесчувственное тело. Третий дружеским жестом положил руку на плечо Мени и пообещал обязательно вернуть товарища – причем целиком, если деньги будут в течение недели. А если нет, то по частям. Потому что долг платежом красен.

Десять дней спустя проезжий мотоциклист доставил в бар Red&Black посылку и укатил, не дожидаясь расписки. Кредиторы пропавшего Нисо не стали размениваться на пальцы. В картонной коробке лежала отрубленная кисть левой руки дурачка, хорошо знакомая завсегдатаям бара по татуировке с серпом и молотом. За нею последовали другие части тела. Посылка с головой сопровождалась запиской, адресованной Мени и содержащей всего два слова: «Следующий ты».

На этом этапе Мени окончательно осознал, что погибнет, если не переведет стрелки на кого-нибудь другого. Нельзя сказать, что до этого он пассивно наблюдал за безжалостным расчленением товарища по партии: напротив, анархисты сразу бросили все силы на поиски, отчаянно пытаясь найти если не самого Нисо, то хотя бы разгадку злосчастной, почти марксистской истории о товаре и деньгах. Какой товар? Какие деньги? Где взять второе и с какой целью пропавший Нисангеймер заказывал первое? К несчастью, Нисангеймер не посвящал в свои секретные дела никого, кроме двух телохранителей, которые уже не могли ничем помочь, поскольку исчезли вместе с боссом и его перламутровым «Гранд Чероки».

Оставалась лишь смутная надежда на бывших анархисток, которых Нисо время от времени брал в свои поездки – как он говорил, для оказания секретарских услуг. Долго они в этой роли не задерживались, причем вылетали не только из перламутровой машины, но и из партии, больше никогда уже не возвращаясь ни в «Союз», ни в бар Red&Black. Все они бледнели и начинали дрожать при одном упоминании Ави Нисангеймера. С огромным трудом, больше угрозами, чем увещеваниями, Мени удалось разговорить нескольких таких бывших однопартиек. Увы, девушки тоже не слишком помогли. Впрочем, одна из них вспомнила о визите на склад благотворительной организации под вывеской: «Общество помощи беженцам с Ближнего Востока». Там-то и всплыло имя бессменной председательницы «Общества» судьи Далии Ольшенблюм – родной тетки Нисо и матери его кузена Йонатана.

Мени опознал Йонатана Ольшенблюма по фотографии, найденной в Сети: он как-то раз видел этого толстяка вместе с Нисо. Понятно, что, скорее всего, ни «Общество помощи беженцам», ни уважаемая судья, ни ее жирный сынок не имели какого-либо отношения к темным делишкам между арабами и вождем «Союза Свободы». Тем не менее Ольшенблюм вполне годился для того, чтобы переориентировать бандитов на более подходящую цель. Все-таки как ни крути, а родной кузен, почти брат, то есть намного ближе к пропавшему, чем несчастный дурачок Карподкин или он, Мени – чисто формальный заместитель, ни ухом ни рылом не посвященный в важнейшие партийные секреты. Почему оправдываться перед арабской мафией должны безобидные болтуны из бара Red&Black? Пусть оправдывается ближайший родственник вождя Йонатан Ольшенблюм! Уж он-то наверняка что-нибудь придумает…

День-другой Мени еще сомневался, стоит ли подставлять невиновного, но очередной подарок проезжего мотоциклиста положил конец колебаниям. На сей раз в коробке оказались уже не составные части Карподкина, а взрывное устройство – небольшое, но вредное. Пожар удалось потушить, но несколько анархистов попали в больницу с ожогами, а камрад Че Гевара со знаменитой футболки бармена Эрнесто и вовсе сгорел в огне революционной борьбы. Это было уже чересчур, и Мени, решив, что благо партии важней соображений ложной буржуазной морали, взялся за телефон и перевел стрелки на ни в чем не повинного Ольшенблюма…

Толстяк замолчал и уставился на нас, с надеждой переводя заплывшие жиром глазки с Мики на меня и обратно.

– И что, тебе в самом деле ничего не приходит на ум? – спросила я. – Ни про товар, ни про деньги? Нисо ведь был твоим кузеном и другом…

Ольшенблюм помотал головой:

– Только кузеном. После того дела с сучкой, которая пожаловалась в полицию, от меня отвернулась вся моя чертова семья. Я один, совсем один…

– Еще раз назовешь кого-нибудь сучкой, зарежу, – пообещала я.

– Пардон, пардон… – поспешно забормотал подонок.

– Мне вот что непонятно, – сказал Мики. – Зачем тебе убегать? У тебя родственников полная прокуратура. Что ж они тебя не защитят? Ведь у бандитов на тебя ничего нет. Голый шантаж.

– Прокуратура не станет связываться с арабонами, – развел руками Ольшенблюм. – Против них если кто и может, так только такие, как вы.

– Такие – какие? – поинтересовалась я.

– Такие. Сами знаете какие…

Мы с Мики вышли в коридор.

– Что думаешь, Бетти?

Я пожала плечами:

– А чего тут думать? Кончена наша лотерея. Ничего уже не поможет, даже если предположить, что мы вот прямо сегодня решим вопрос с бандой. Этот жирный подонок напуган до смерти и не станет продолжать. А если станет, непременно проколется. Но скорее всего, просто сбежит. Сейчас Зив перехватил его у стойки регистрации, но в следующий раз сукин сын будет хитрее. Уедет морем или через Синай… да мало ли путей? Он нам больше не нужен.

Мики усмехнулся:

– Не нужен, и…

– Что «и»? Будто сам не понимаешь. Отвезем его в пески Ришона. Сделаем то, что нужно делать с такими мерзавцами.

Он покачал головой:

– Ну и кто после этого психопат – я или ты?

– Слушай, Мики, ты уж реши что-нибудь одно, – прошипела я. – Либо мы с тобой, как ты говоришь, угасли, либо мы такие, каким нам назначено быть. Разве этот мерзавец не заслуживает казни?

– На сто процентов, – согласился он.

– Ну вот! Тогда к чему эти вопросы? Мы и так виноваты, что использовали насильника, а не похоронили его сразу. Скольких женщин он изнасиловал, уже работая с нами? Они и на нашей совести, Мики. А теперь Ольшенблюм еще и опасен для нас, для Зива, для «Заслона». Раньше его хотя бы привязывала к нам общая цель – изымание бабок из лотереи, а сейчас и этого нет. Ты же знаешь: такие подонки всегда найдут способ навредить. Через мамашу-судью, через дядю-прокурора… – или кто там у него еще в родственниках…

– Ладно, убедила, – ухмыльнулся Мики. – Какая-то ты другая, Бетти. Я даже начинаю думать, что поездка к «раву Буа» была не такой уж и бесполезной…

– Смейся-смейся… – отмахнулась я. – Факт, что ты тоже другой.

Смешно сказать, но и самой мне вдруг почудился в полумраке коридора остронаправленный взгляд дряхлого рава Каменецки, прозвучал в ушах его неожиданно сильный голос: «Йоханан Гелт!.. Йоханан Гелт!..»

Мы с Мики вернулись в комнату, и он снова уселся верхом на стул перед Ольшенблюмом. Толстяк смотрел на нас со смешанным выражением страха и надежды. Похоже, ему и впрямь было не на кого положиться, кроме как на нас – своих будущих палачей. Что ж, вполне заслуженно. Я не испытывала ни малейшей жалости к обреченной гадине.

– Так уж и быть, – любезно проговорил Мики, – мы разберемся с арабами. Как-никак мы с тобой коллеги, а коллеги помогают друг другу. Но это займет некоторое время. Думаю, понадобится неделя, максимум – две.

– А как же я? – проблеял Ольшенблюм. – Они могут похитить меня в любой момент. Я не продержусь двух недель.

– О! – подхватил Мики. – Правильно мыслишь, Йони. Одному тебе не продержаться, поэтому придется поиграть в прятки. Мы отвезем тебя в надежно охраняемый дом, пересидишь там. А когда опасность минует, вернешься к маменьке и к нашему взаимовыгодному партнерству. Как тебе такой вариант?

Ольшенблюм облизал губы и благодарно кивнул. Мики хлопнул себя по коленям с видом человека, удачно связавшего все концы.

– Ну и отлично, – сказал он. – Отправимся, когда стемнеет, а пока нарисуй нам детали. Приметы бандитов, номер телефона, места встреч, адрес склада…

– Какого склада? – испугался толстяк.

– Того самого, – с той же ласковой интонацией пояснил Мики. – Склада «Общества помощи беженцам» или как его там. Которым командует твоя мама.

– Зачем? При чем тут мама?

– Мама точно ни при чем, – успокоил его Мики. – А вот насчет склада надо бы проверить. Для чего-то ведь Ави туда заезжал, правда? И кстати, о маме: черкани ей письмецо, чтоб не беспокоилась. Так, мол, и так, дорогая мамуля, уплываю с друзьями на яхте. Проветрю уставшую голову, подышу морским воздухом, изнасилую на Кипре двух-трех британских туристок и вернусь через пару недель. Как тебе такой текст?

Ольшенблюм стеснительно потупился.

– А про британских туристок обязательно?

Мики рассмеялся:

– Конечно нет, Йони. Про туристок я пошутил. Но без яхты, Кипра и двух недель никак не обойтись. Сам посуди: будет плохо, если тебя станут искать не только бандиты, но еще и полиция. Тебе ли не знать, что между ними много общего…

Была уже глубокая ночь, когда мы с Мики закопали труп Йонатана Ольшенблюма в песках между Ришоном и Бат-Ямом, поблизости от могилы его еще более отвратного кузена Ави Нисангеймера. По дороге домой я задремала. Машина шла плавно и уверенно, как акула в глубине океана, и это лучше любых слов свидетельствовало о прекрасном самочувствии моего мужа и партнера. Впер-вые за долгое время мы снова скользили на гребне одной волны. Мне было хорошо и спокойно. Легкий поверхностный сон обволакивал меня необременительным облаком, в котором кружились странные геометрические фигуры, мерцали неопасные огоньки и слышался чей-то далекий-далекий зов: «Йоханан Гелт!.. Йоханан Гелт!..»

Утром – точнее, ближе к полудню – я проснулась свежее морского бриза. Мики хозяйничал внизу у плиты. После завтрака он пододвинул ко мне открытый ноутбук:

– Вперед, Бетти. Хватит бездельничать.

– А что такое? Школьная домашка для Малыша?

– Какая домашка… – фыркнул он. – Займись этим «Обществом помощи беженцам». Что это за помощь, куда ее везут, как отправляют, кто принимает… Короче, все, что удастся выяснить.

– Зачем, милый? – удивилась я. – Разве вчера мы не покончили с этой темой?

Мики покачал головой:

– Конечно нет. «Рюкзачники» так просто не успокоятся – не их стиль. Эти ребята давят до победного конца. Анархисты сдали им Ольшенблюма, так? Теперь Ольшенблюм исчез, значит, что?

Он воззрился на меня своими круглыми глазенапами. Я старательно наморщила лоб, изображая мыслительное усилие:

– Понятия не имею. Запустят спутник слежения за китайцами? Перекопают пустыню в поисках нефти? Начнут разводить пингвинов в долине Ярдена?

– Вернутся к анархистам! – прервал Мики поток моих не слишком реальных предположений. – Вернутся к малахольному Мени из бара и потребуют новую цель. Как ты полагаешь, долго ли он будет думать и гадать, прежде чем вспомнит о тебе?

– А при чем тут я?

– Ни при чем был как раз Ольшенблюм, – напомнил Мики. – В отличие от тебя. Ведь ты как-никак последняя живая душа, видевшая Нисо и его охранников в день, когда они испарились. Добавим к этому, что Мени знает твое реальное имя: Батшева Царфати из квартала Джей-Эф-Кей. Знает он и твой нынешний адрес. Ты, помнится, сказала им, что живешь с хорошо упакованным папиком в богатом поселке Офер. Верно?

Я пожала плечами:

– Верно. А что тут не так? Ты и есть хорошо упакованный папик из богатого поселка.

Он ухмыльнулся:

– Бетти, я серьезно. Этот Мени, может, и дурачок, но мухаммады из племени зубейдат живо сложат один плюс один и тогда уже объявятся здесь, на нашей мирной горушке. Мы ведь не хотим, чтобы мухаммады пришли к нашей горушке, правда? Значит…

Мики снова выжидающе воззрился на меня.

– Значит, наша горушка должна прийти к мухаммадам, – послушно закончила я.

– Молодец! – похвалил он. – В общем, берись за ноут, а я поеду к знающим людям, провентилирую, что слышно о «рюкзачниках» в последнее время. У нас не так много времени.

Мой муж и партнер уехал, а я взялась за ноутбук. На первый взгляд, «Общество помощи беженцам с Ближнего Востока» не представляло собой ничего особенного. На второй взгляд – тоже. Бухгалтерские файлы фиксировали закупки дешевой обуви, одежды и школьных принадлежностей, а также галет, круп, муки, растительного масла, сахарного песка и прочих нескоропортящихся продуктов. Деньги поступали в основном из-за границы: как видно, подавляющее большинство израильтян полагало правильным помогать кому угодно, но только не здоровенным молодым самцам, прорвавшимся в Европу из Сирии, Иордании, Ирака и Судана.

В качестве местных спонсоров выступали арабские правозащитные конторы и неосмотрительные хозяева стомиллионных вилл в Кейсарии и Герцлии-Питуах, волею случая попавшие в засаду на той или иной благотворительной вечеринке. Попробуй-ка не выпиши достойный чек, когда к тебе с милой крокодильей улыбкой подкатывает без пяти минут член коллегии Верховного суда Далия Ольшенблюм. Ка-а-ак? Вы не желаете спасти от голодной смерти несчастных детишек Халеба и Мосула? Уж не пахнет ли тут расовой нетерпимостью? Нет-нет, что вы, дорогая Далия! Я как раз собирался достать чековую книжку. Десяти тысяч хватит? Знаете, пусть будет пятнадцать…

Чего в файлах решительно не наблюдалось, так это какого-либо следа Ави Нисангеймера и его «Союза Свободы». Отчаявшись найти даже тень такой связи, я перешла к получателям. Тут все выглядело столь же невинно, как и на стороне отправителей, действовавших, кстати, под эгидой соответствующего комитета ООН, что обеспечивало гуманитарным посылкам неприкосновенный статус дипломатической почты. Без задержек обогнув бюрократические и таможенные препоны, контейнеры поступали в Мюнхен, на приемный склад, после чего помощь по частям распределялась между местными организациями. Их названия – как правило, нейтральные аббревиатуры типа EHD, GB, Pro&H, SRB, Y4U и прочие комбинации латинского алфавита – не говорили мне ничего. Некоторые из них, впрочем, владели собственными интернет-сайтами – такими же безобидными, как и сайт «Общества» Далии Ольшенблюм.

Проскучав два часа перед экраном, я позвонила анархисту Мени.

– Привет, это Батшева. Сколько лет, сколько зим. Повесишь трубку – застрелю.

Он потрясенно молчал, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: желанием немедленно отсоединиться и страхом перед исполнением моей угрозы.

– Алло, Мени, ты там не умер? – ласково пропела я.

– Чего тебе от меня надо?

– Поговорить.

– Ну, говори…

– Нет-нет, вживую, пока это еще возможно для нас обоих, – рассмеялась я. – В вашем долбаном баре часика через полтора. Хочу посмотреть, много ли у тебя прибавилось морщин.

– Твоими молитвами… – хмыкнул он. – Наш бар закрыт после пожара. Не слыхала? Было в новостях.

– Слыхала, что закрыт. Но вы ж его починяете, правда? Еще одна пара рук не помешает. К примеру, я хорошо могу отмывать. А ежели надо замочить, так тут мне и вовсе равных нет. Стучать, правда, не умею, но с этим ты и без меня прекрасно справляешься.

Мени устало вздохнул:

– Хорошо, дело твое, приезжай. Но я не советую. Для твоей же пользы.

– Это почему же?

– Потому что кое-какие люди очень хотят с тобой поговорить. И они тоже большие мастера насчет замочить и отрезать.

«Бедуины! – подумала я. – Выходит, Мики был, как всегда, прав. Они знают обо мне и нагрянут сюда, как только поймут, что толстяк Ольшенблюм исчез вслед за толстяком Нисангеймером…»

Мне стало не по себе, и я постаралась придать голосу чуть больше приблатненной певучести, которая появлялась у моего первого, ныне покойного муженька Менахема Царфати перед тем, как он доставал из кармана опасную бритву. При этом он еще обычно добавлял к каждому предложению имя стоящего перед ним человека, показывая тем самым, что в данный момент все опасности мира конкретно фокусируются там, на этом несчастном беззащитном имени.

– Что ж, Мени. Я ни от кого не прячусь, Мени. Девушек из Джей-Эф-Кей не так-то легко запугать, Мени. Этим мы и отличаемся от анархистских шлимазлов из Флорентина, таких, как ты, Мени.

– Я тебя не запугиваю, Батшева, – тихо проговорил он. – Хочу тебе только добра. Всего лишь предупреждаю, для очистки совести.

– Не старайся, Мени. Не очистишь, Мени. Значит, в баре через полтора часа, Мени.

До Тель-Авива я ехала на поезде и, чтоб зря не терять времени, снова открыла ноутбук – но уже не по теме «Общества помощи беженцам», где потеряла надежду нарыть что-то полезное. Теперь меня интересовало племя зубейдат: уж если они заинтересовались мной, было бы невежливо не отплатить им взаимностью. Поиск по Сети принес несколько серьезных статей и две-три дюжины актуальных газетных репортажей. Статьи, как правило, принадлежали перу заезжих европейских этнографов; местные же репортеры упоминали жителей деревни преимущественно в связи с контрабандой оружия.

На этом довольно однообразном фоне исключени-ем смотрелась разве что заметка о гордом бедуинском мужчине по имени Али. Судя по женитьбе на четырнадцатилетней девочке из деревни Бани-Рашад, этого человека уже не слишком заботила его личная репутация. Бедуины из Бани-Рашад, называемые еще «рашайда», считались в здешних пустынях безродными пришельцами. Окрестные племена водились с ними лишь по крайней необходимости, а уж о родственных связях и речи не шло. Чтобы пойти на такое, нужно было совершенно отчаяться найти себе пару в каком-нибудь другом, более достойном месте.

Но, видимо, подобные компромиссы не проходят даром. Али вспоминал о своем унижении всякий раз, когда супруга попадалась ему на глаза, и, соответственно, поступал так, как обычно и поступают в таких случаях подобные ему уроды, то есть распускал руки. Начиналось с грубых толчков, затем подлец перешел к увесистым оплеухам, а на пятом году совместной жизни, если это можно назвать жизнью, стал и вовсе лупить бедняжку до потери сознания. Его ненависть усугублялась тем, что жена родила двух девочек-погодок, в то время как брали ее в расчете на сына.

Придя в себя после очередного жесточайшего избиения, несчастная женщина забрала дочерей и сбежала из дома, ставшего для нее камерой пыток. Ей удалось – где попутками, где пешком – добраться до Бани-Рашад. Мать, тоже знавшая о побоях не понаслышке, заплакала, увидав ее синяки. Отец горестно вздохнул и разрешил беглянкам остаться, хотя и знал, что по бедуинским законам дети являются неотъемлемой собственностью отца.

Тем временем Али готовился сделать ответный ход. Право было на его стороне, и не отреагировать означало утратить последние остатки уважения в глазах соплеменников. К счастью, деревня поддержала его справедливое возмущение: с точки зрения соседей, теперь уже речь шла не об одиночном никчемном шлимазле, а о чести всего племени зубейдат. В помощь Али отрядили нескольких крепких ребят. Подкараулив на шоссе машину брата сбежавшей жены, они взяли его в заложники, пообещав не выпускать на свободу, пока бедуины рашайда не вернут украденное имущество, то есть дочерей Али. Старшей из них, кстати говоря, едва исполнилось три года.

– Ты можешь остаться здесь, – сказал отец плачущей беглянке. – Но имей в виду: никто больше не возьмет тебя замуж. Тебе уже восемнадцать, и ты испорченный товар. И, само собой, никто не станет воевать из-за двух малолетних девчонок, которые к тому же по закону принадлежат другому племени. Мы обменяем их на твоего брата: как мужчина, он стоит намного дороже, так что сделка заведомо в нашу пользу.

Обмен состоялся через несколько дней. Оскорбленный Али получил девочек, поклявшись при этом, что неблагодарная супруга, перешедшая в статус бывшей, никогда уже больше не увидит своих дочерей. Так оно и случилось бы, если бы материнское сердце силой не приволокло женщину на край деревни, где стояла полуразвалившаяся халупа Али. Спрятавшись за камнем, она дождалась, когда он уедет, и добежала до дома. Девочки бросились к ней навстречу. Свидание длилось несколько минут – всего лишь обнять, вдохнуть запах кудрявых макушек, покрыть поцелуями детские лица – и сразу назад, от греха подальше, чтоб никто не заметил и не рассказал.

Но ведь заметили: в пустыне редко что остается незамеченным. А уж коли заметили, то и рассказали. Узнав о случившемся, Али пришел в ярость. Он только-только начал возвращать себе уважение племени, и вот на тебе: проклятая рашайда осмелилась посрамить его публичную клятву! В тот же вечер он приварил к кузову своего старого пикапа высокую стальную раму, а потом дождался темноты и, усадив девочек в кабину, привез их на холм, хорошо видный из деревни Бани-Рашад.

Зрелище, открывшееся ее жителям поутру, было не из приятных. Обе девочки – трехлетняя и двухлетка – свисали на веревках с импровизированной виселицы, и вороны, радуясь поживе, клевали их мертвые лица. Отца-героя поблизости не наблюдалось: он ушел в горы, дабы в одиночестве скорбеть об умерших детях. Рашайда могли бы без труда найти и наказать убийцу, но его все еще защищал закон: бедуинский мужчина вправе сделать со своим имуществом все что угодно, в том числе и повесить, наподобие освежеванных ягнят.

Правда, существовал и другой, менее радикальный вариант, поскольку Бани-Рашад, в отличие от Аз-Зубейдат, находится в зоне израильской юрисдикции. Местный шейх вызвал полицейских, и те к полудню арестовали Али, который долго не мог понять, чего от него хотят – ведь по бедуинским законам он не совершил ничего предосудительного и уж тем более преступного. Именно на это впоследствии и напирал его адвокат, нанятый правозащитной организацией. На суде много говорилось о древней народной традиции и уникальной культуре коренных жителей страны, вынужденных вести непримиримую борьбу с чужеземными оккупантами и колонизаторами – борьбу, невинными жертвами которой и стали погибшие девочки. Прокуратура возражала, но очень сдержанно, поскольку вполне разделяла точку зрения защиты.

Али получил три года и вышел за примерное поведение через два – по одному за каждую девочку. Об их восемнадцатилетней матери, которая перерезала себе горло еще в утро убийства, не вспоминал никто. Найденная мною заметка как раз и посвящалась этому событию – не смерти матери, Боже упаси, а выходу на волю ее убийцы. Я так зачиталась, что чуть не проехала свою станцию, а потом, уже в такси, корила себя, что забиваю голову совершенно излишней информацией.

Возле бара Red&Black на меня нахлынули ностальгические воспоминания. Как-никак мне пришлось впустую просидеть здесь за стойкой целую неделю, прежде чем тамошние дурачки выслали вперед дебильного Карподкина проверить, что я за фрукт. Ах Карподкин-Карподкин, дебил-романтик… – кто ж знал, что ты так плохо кончишь? Дверь, окрашенная в цвета анархистского флага, почти не пострадала от пожара. А вот внутри, как видно, обгорело практически всё: барную стойку демонтировали, столы и стулья тоже пришлось выбросить. Зато стены уже успели подновить свежей краской. В пустом зале не было ни души – только я, запах ремонта и чудом уцелевший высокий табурет.

– Мени! – позвала я. – Ты где?

– Одну минутку! Сейчас выйду! – откликнулся он из глубины служебного помещения.

Ну да, помню-помню. Оттуда, из внутренней каморки, я уехала тогда на перламутровом джипе вместе с Нисо и двумя его лбами. Как же их звали? Ах да: Ами и Тами, как в детской сказке. Вот только кончилось это совсем не по-детски…

Послышались шаги, и в зал, толкнув ногой дверь, вышел Мени, держа перед собой стопку то ли остекленных рамок, то ли обрамленных картинок. Он пристроил стопку на табурет и взглянул на меня с довольно беспомощным выражением. «Совсем не изменился, – подумала я. – Такой же тель-авивский «ботаник»: тщедушный, обритый наголо, в кругленьких очочках под Леннона. И что их так тянет на приключения? Сидел бы себе спокойненько на кафедре кислых щей у папы-профессора, пересыпал слова из пустого в порожнее…»

– Ты совсем не изменилась, – сказал Мени. – Поможешь, если уж приехала?

– Погоди… Ты что, тут один? А где остальные камрады и, извини за выражение, камрадки? Кто остался на посту сторожить мировую революцию?

Он уныло развел руками:

– Как видишь. На камрадов сильно подействовала история с Натаном.

– С кем-кем?

– С Натаном… – печально повторил Мени. – Это, как выяснилось, его настоящее имя: Натан Зейтельбах, вечная ему память. А мы-то знали беднягу только по прозвищу: Карподкин да Карподкин… Давай повесим?

Меня передернуло.

– Повесим? Кого?

Моей впечатлительной душой еще владело воспоминание о виселице, сооруженной бедуином Али, кладезем традиционной народной культуры. Но Мени имел в виду совсем другое. Он покопался в стопке рамок, вытащил оттуда портрет Карподкина и подошел к дальней от входа стене.

– Вот, я тут крючки наклеил… Посмотри, Батшева, так прямо?

– Правый угол вверх, – сказала я. – Вечно вы тут влево кренитесь. Еще. Еще чуть-чуть. Ага, нормально. Бедный Карподкин. Или как его… Бах-Тарабах?

– Зейтельбах, – без улыбки поправил Мени и подошел к табурету за следующей рамкой. – Ты, наверно, приехала спрашивать про Нисо, да? Но я ничего о нем не знаю, честное слово. Посмотри, так хорошо?

Теперь он пристраивал по соседству с покойным какой-то революционный плакат с винтовкой и Че Геварой.

– Опять правый угол вверх, – сказала я. – Все-таки ты неисправим, Мени. Жутчайший левый уклон. А это что – портрет вашего бармена? Он тоже погиб? Расстрелян американскими наемниками в джунглях Тель-Авива?

И снова Мени никак не отреагировал на мою не слишком уместную шутку. Теперь-то я видела, что бедняга все-таки изменился: стал каким-то заторможенным, прибитым.

– Вымпела союзных партий, – с прежним выражением, то есть вовсе без выражения произнес он. – Ты разве не помнишь – они тут всегда висели. Висели и сгорели… Теперь вот приходится восстанавливать. Вот этот вымпел – от DBS, уругвайского союза зеленых анархо-феминистов. Так прямо?..

– Прямо!

И действительно, можно было уходить прямо сейчас. Я совершенно зря перлась в Тель-Авив из Офера с пересадкой в Беер-Шеве. Попусту вбухала в никуда три драгоценных часа. Мени явно не знал ничего. Да, собственно, и самого-то Мени я не застала: так, кукла, выпотрошенный муляж бывшего анархиста… Но мы продолжили развешивать вымпела союзников. Мне просто казалось неправильным уйти и оставить его одного за этим занятием. Вымпела вымпелами, но в тот момент я чувствовала себя единственным реальным союзником этого сломленного человека.

– Так прямо?

– Стоп, Мени! – воскликнула я. – Что это за вымпел?

– SRD, – тускло сообщил он. – Шварцер унд рутер блок. Союзная нам партия друзей-анархистов из Германии, стритфайтеров. Они, кстати, сюда приезжали полгода назад. Тоже искали Нисо. Вот ведь как. Всем он теперь нужен… Так что, нормально?

Я не ответила. Меня переполняла радость открытия. SRD! Я ведь совсем недавно, не далее как сегодняшним утром, видела точно такую же аббревиатуру, такое же лого и такой же шрифт среди получателей гуманитарной помощи от «Общества» Далии Ольшенблюм. Вот она, искомая связь! Вот ведь как бывает: ходишь-бродишь в темноте, а потом вдруг бац!.. – какая-нибудь ерунда, пустяковая фраза, случайное замечание, дурацкий вымпелок – и вся картина вдруг высвечивается перед тобой во всей своей полноте, наподобие музейного экспоната. Бедуины-«рюкзачники», торгующие оружием; их постоянный клиент анархист Ави Нисангеймер; свободные от досмотра «гуманитарные» контейнеры Далии; и финальный адресат – немецкие анархисты-стритфайтеры, уличные бойцы!

– Мени, – сказала я, – можно я тебя поцелую?

Он отрицательно помотал головой:

– Нет. Ты обманешь.

Я расхохоталась по дороге к выходу.

– Верно, дурачок! Да и как же иначе? Ты ведь рожден, чтобы быть обманутым! Прощай, ошметок камрада!

3

Мики позвонил, когда я уже подъезжала к Беер-Шеве.

– Бетти, куда ты усвистала? Что за манера – ничего не сказав?

– Да смилостивится над своей непослушной рабой ее супруг и повелитель! – взмолилась я. – Если он соблаговолит оставить меня в живых, обязуюсь впредь просить письменное разрешение даже чтобы сходить на горшок…

– Ага, как же… – хмыкнул он. – Кто из нас двоих чей раб – это еще посмотреть. Бетти, я серьезно. Ты далеко?

– В поезде. Буду дома через полчаса. Милый, я все разузнала, можешь нас поздравить. Нисо отправлял…

– Стоп! – оборвал меня Мики. – Не надо по телефону. Расскажешь, когда приедешь.

Дома мы усадили Малыша перед телевизором, чтобы без помех обсудить итоги дня. Выслушав мои догадки о нисангеймерском канале транспортировки оружия германским анархистам, Мики удовлетворенно кивнул: получившаяся картина вполне соответствовала его предположениям. Но против всех ожиданий, наибольший интерес он проявил к истории о бедуине Али из деревни Аз-Зубейдат. По его словам, я раскопала это чрезвычайно кстати.

– Кстати? Почему?

Мики усмехнулся:

– Потому что нам вдвоем не справиться с бандой зубейдат – даже с помощью Зива и ребят из «Заслона». Нужны сильные союзники – например, другое бедуинское племя. Рашайда могут подойти. К тому же… Помнишь, где мы оставили «Гранд Чероки» Нисангеймера?

Я пожала плечами:

– Откуда мне помнить? Мне тогда хотелось умереть от усталости. Возле какой-то бедуинской деревни. Ты сказал, что они разберут автомобиль на запчасти в течение двух часов.

– Не «возле какой-то», а возле Бани-Рашад, – поправил он. – Как видишь, всё один к одному. Будет завтра о чем поговорить с Абульабедом.

– Кто такой Абульабед? Пустынный джинн или халиф из «Тысяча и одной ночи»?

– Скорее, разбойник, – рассмеялся Мики. – Атаман «рюкзачников», которые отрезали голову твоему Кропоткину.

– Карподкину.

– Как скажешь. Ему теперь без разницы. А Абульабеду и вовсе пофиг, как его звали. Я встречаюсь с ним завтра в Долине.

– Возьмешь меня с собой, – твердо проговорила я.

– Вот еще! Зачем ты там? Бедуины ведут переговоры только с мужчинами, а женщины для них…

– …Дешевле скота, – кивнула я. – Знаю. Я нужна тебе не для переговоров, а чтобы он поверил, что ты теперь вместо Нисо. Ведь Мени рассказал им о последней секретарше Нисангеймера. По дикарской мужской логике, кто спит с секретаршей, тот и начальник. Раньше меня возил Нисо, теперь возишь ты. Значит…

– Значит, я и начальник, – задумчиво продолжил Мики. – Что-то в этом есть. Пригодишься и микрофон нацепить. Женщину они не станут обыскивать.

– Микрофон? Зачем микрофон?

– Для Зива. Он будет прикрывать нас на всякий случай. Издали, через оптический прицел. Пусть слышит весь разговор – так надежней.

Назавтра мы выехали чуть свет, оставив Малыша на попечение приглашенной с вечера девушки-помощницы. У перекрестка Альмог нас ждал Зив за рулем видавшего виды джипа природоохраны. Пересев к нему, двинулись дальше – на север, по девяностому шоссе, а еще километров через тридцать свернули налево по едва заметной грунтовке, вьющейся вдоль узкого неглубокого ущелья, и ковыляли там с кочки на кочку, пока Мики не сказал «хватит». Зив достал из багажника винтовку, скатку, рюкзак и с поразительной быстротой вскарабкался вверх по склону.

– Слышишь, какая тишина? – зевнув, проговорил Мики. – Наслаждайся. По уговору встреча через два часа, но он наверняка опоздает. Важного человека положено ждать. Хочешь – свари кофе. Зив наверняка захватил примус и все такое прочее.

Он еще раз зевнул и немедленно задремал, воспользовавшись солдатским умением засыпать не когда хочется, потому что хочется всегда, а когда выпадает свободная минутка. Мне не хотелось возиться с примусом и вообще не хотелось двигаться, чтобы не нарушать спокойствия пустыни. Я примостилась на придорожном камне и стала вслушиваться в музыку тишины. В таких местах мне обычно кажется, что я пришла на концерт. Здешняя тишина только прикидывается тишиной. На самом деле она наполнена шепотом утреннего ветра, шелестом солнечных лучей, суетливой побежкой мелких грызунов и скорпионов, плавным скольжением змей, потом камней, движением сухих трав, дыханием остывшей за ночь земли. Нет ничего торжественней и мощней этой музыки…

– Бетти, проснись! Они едут!

Я проснулась оттого, что Мики тряс меня за плечо. Солнце уже стояло высоко. Снизу из ущелья доносился звук моторов.

– Пересядь в тенечек, вон туда, к стенке, – скомандовал Мики. – И поправь микрофон. Зив, братан, как слышишь? Брось что-нибудь, дай знать.

Сверху тут же скатился камешек. Я пересела в тень, к примусу, и отхлебнула кофе из стаканчика. Кто-то дрыхнет, а кто-то варит кофеек… Жаль, Зива не угостить. Вот уж кому сейчас несладко на солнцепеке.

Бедуины подъехали на двух пикапах «Исузу» – в каждом по трое. Из первой машины вышел молодой парень, не говоря ни слова, осмотрелся, несколько раз прошелся вперед-назад и вернулся в кабину. Минуту-другую не происходило вообще ничего. Мы с Мики, потягивая кофе, глазели на бедуинов в пикапах, они глазели на нас сквозь ветровые стекла. Наконец хлопнула дверца второй «Исузу». Мужчина в длинной белой галабие и красном клетчатом головном платке постоял, разминая кости, шумно вздохнул и двинулся в нашу сторону. К нему присоединился давешний парень из первого пикапа. Оба присели на корточки рядом с нами. Как и предсказывал Мики, они смотрели только на него, полностью игнорируя присутствие низшего существа, то есть меня. Что живо напомнило мне наш недавний визит в Бней-Брак.

Мики молча наполнил два чистых стаканчика и поочередно протянул их гостям. Гости взяли, не поблагодарив даже кивком.

– Подарил ли мне аллах высокую честь говорить с шейхом Абульабедом? – нарушил Мики затянувшееся молчание.

Старший важно кивнул. На вид ему было лет сорок-сорок пять.

– Как твое имя? – спросил он. – И что тут делает эта женщина?

– Милостивый шейх может звать меня Шахаром, – ответил Мики. – А женщина – моя секретарша. Возможно, шейх ее помнит: раньше она была с Нисо, а теперь перешла ко мне.

Бедуин покачал головой:

– Не помню. Нисо приезжал ко мне с другой секретаршей.

– Он их часто менял, – ухмыльнулся Мики. – Эта оказалась последней. Я привез ее сюда, чтобы ты убедился, что все у нас будет по-прежнему.

Абульабед отхлебнул из стаканчика и поставил его на землю.

– Не обижайся, Шахар, но вы не умеете варить кофе. И прятать снайперов тоже. Кто у тебя там наверху? – Он кивнул в направлении Зива. – Думал, мы не заметим? Вон камешки на дороге. Вот след на склоне. Вон сломанная колючка.

Мики восхищенно кивнул:

– Разве в пустыне можно что-то спрятать от бедуина? Вы тут хозяева, мы гости. А что до моего человека там, наверху, пусть шейх примет это как знак особого уважения. Кем бы я был, если бы встретил тебя с одной секретаршей?

Бедуин помолчал, взвешивая ответ, и, видимо, признал его достойным.

– Так что теперь? – спросил он. – Когда ты вернешь долг?

– Пусть милостивый шейх не сомневается: долг будет выплачен сполна, – отвечал мой муж, поедая бедуина преданным собачьим взглядом. – Скажу больше: он был бы выплачен давным-давно, если бы покойный Нисо не вел дела в одиночку. Трудно войти в бизнес, когда не знаешь о нем ровным счетом ничего. Но теперь, слава аллаху, мы с шейхом встретились лицом к лицу как два достойных друга и можем обсудить все детали. А именно: где, чего и сколько.

Абульабед снова помолчал, прежде чем ответить.

– Что ж, справедливо, – сказал он. – Где? Здесь. Мы передадим тебе товар прямо здесь, на этом месте. Чего? Как заказывал Нисо: двадцать пять длинных, пятьдесят коротких и двадцать брикетов. Сколько? Три.

Теперь надолго замолчал Мики. Когда он заговорил, вид у него был крайне озабоченный.

– Да простит меня милостивый шейх, но меня учили другой арифметике. Длинные стоят сорок косых штука. Короткие – двадцать, столько же и брикеты. Вместе выходит два миллиона четыреста тысяч. Как получилось три?

Бедуин всплеснул руками и запыхтел, как примус.

– А неустойка за опоздание? – воскликнул он. – Знаешь ли ты, сколько я должен своим поставщикам? Как, по-твоему, я буду рассчитываться с братьями по ту сторону реки? Думаешь, они не назначат мне штраф?

– Неустойка… штраф… – скорбно скривившись, повторил Мики. – Я бы охотно согласился с милостивым шейхом, если бы опоздание произошло только по нашей вине. Если бы нам не помешали еще и проблемы великого племени зубейдат…

Шейх удивленно вскинул брови:

– Что ты несешь? Какие проблемы?

– Боюсь, что на наш бизнес повлияли ваши разногласия с племенем рашайда, – произнес Мики с прежним скорбным выражением. – По всей вероятности, рашайда убили покойного Нисо и двух его помощников только для того, чтобы навредить милостивому шейху и нашему совместному удачному бизнесу. Думаю, милостивый шейх не станет отрицать, что в отношениях между Аз-Зубейдат и Бани-Рашад есть в последние годы нешуточные… э-э… неприятности.

Бедуины недоуменно переглянулись. Молодой пожал плечами. Старший фыркнул и требовательно воззрился на Мики.

– Ты можешь доказать, что Нисо погиб от руки рашайда?

Мики удрученно вздохнул:

– У меня нет прямых улик. Но есть косвенные: перламутровый «Гранд Чероки», на котором ездил Нисо и его бойцы. Рашайда – жадные собаки. Не только убили, но еще и позарились на дорогую машину. Можешь сам проверить, кто распродавал тогда запчасти от разобранного джипа в специализированные автомастерские. Это не так трудно установить: по стране гоняли тогда всего две дюжины таких моделей, а уж перламутровый и вовсе был единственным.

– Этого мало, – глухо проговорил Абульабед.

Мики развел руками.

– Да простит меня милостивый шейх, но мы ведь оба хотим справедливости. Если нужно заплатить неустойку – заплатим неустойку. Пусть будет не два четыреста, а два с половиной.

– Два девятьсот пятьдесят! – запальчиво возразил бедуин.

Минут десять они яростно торговались, как на рынке при покупке коврика из верблюжьей шерсти. Наконец Мики поднял вверх обе руки, словно сдаваясь.

– Осмелюсь предложить милостивому шейху кое-что другое. Покойный Нисо говорил, что великое племя зубейдат помогает нам еще кое-чем. По его словам, воины шейха хорошо умеют выводить крыс.

Снова наступало молчание.

– Что ж, – сказал наконец Абульабед. – Наверно, Нисо знал, о чем говорит. А что – у тебя тоже завелись крысы?

– Пока нет. У меня другая просьба, – вздохнул Мики. – Покойный Нисо забрал с собой в могилу еще и связи в ментовке. Без этого нам никуда. Так что сейчас я лезу из кожи вон, чтобы завести себе друзей в полицейской форме. К несчастью, деньги не могут купить всё. Но кое-кто очень хочет новые погоны, а для этого надо дать ему что-нибудь важное. Дать сведения. Тогда сукин сын сможет провернуть удачную операцию и получить повышение.

Бедуины, одинаково прищурившись, смотрели на Мики. Его слова явно им не понравились.

– Пусть милостивый шейх не думает, что, говоря «сведения», я имею в виду что-то дурное для нас обоих и для нашего бизнеса, – продолжил Мики. – Нет-нет, дело совсем в другом. Допустим, я мог бы передать легавому, где закопаны те две крысы, от которых воины шейха избавили нас несколько лет тому назад. Это очень помогло бы и нам, и бизнесу. Мент вернул бы тела безутешным родственникам и получил бы за это свою награду, а мы с милостивым шейхом получили бы в ментовке Беер-Шевы своего человека. Если бы милостивый шейх согласился поделиться со мной точными координатами могилы, я был бы готов и на штраф в два семьсот пятьдесят…

Кровь застыла у меня в жилах: я наконец-то поняла суть замысловатой Микиной игры. Три года назад Зив рассказывал нам о двух своих друзьях из «Заслона», которых он пытался внедрить в близкий круг Ави Нисангеймера. Какое-то время казалось, что это удалось: парни ездили вместе с Нисо в Рамаллу, следили за арабскими торговцами, которые втихую продавали евреям земельные участки, и вроде бы завоевали полное доверие босса «Союза Свободы». А потом вдруг исчезли, как будто земля их поглотила.

Зив горевал по ним, как по родным братьям, и испытывал глубокое чувство вины перед их родителями, у которых не осталось даже могилы, на которой можно было оплакать погибшего сына. Сначала он считал, что друзей устранили подельники Нисангеймера из рамалльского гестапо, и в поисках каких-либо зацепок задействовал все доступные ему каналы в армии и в службе безопасности. Но безуспешно: следов не находилось. Мики тоже пробовал помочь, хотя с самого начала сомневался в причастности упырей из Рамаллы – не потому, что те не могли убить, а потому, что такое убийство непременно выплыло бы наружу – уж больно много там паслось израильских осведомителей.

Зато теперь, получив проверенные сведения о тесном сотрудничестве Нисангеймера с бандой из Аз-Зубейдат, Мики сразу подумал о пропавших друзьях Зива. В самом деле, с точки зрения Нисо, логичнее всего было бы «заказать» их не в Рамалле, где его знали многие, а именно здесь, у контрабандистов, с которыми он работал практически в одиночку. Весь этот длинный Микин разговор с шейхом, включая упорную торговлю о деньгах, которые мы, конечно, не собирались платить, преследовал одну-единственную цель: вывести бедуина на признание в убийстве, а затем и выведать у него место захоронения убитых. Ну а бонусом к этому шло вовлечение в нашу войну Зива и его ребят – неизбежное после такого признания. Без подобного аргумента они вряд ли согласились бы на участие в заведомо незаконном бою. Для этого я и прятала на груди микрофон – чтобы Зив услышал всё своими ушами! Ну Мики, ну комбинатор! Я гордилась им в эту минуту, как никогда прежде.

Бедуин молчал, а мы, затаив дыхание, ждали его ответа – я и Мики внизу, Зив с наушником наверху. Наконец Абульабед махнул рукой – типа, была не была – и протянул Мики ладонь для рукопожатия.

– Два девятьсот! – сказал он. – Последняя цена. Включая штраф и крыс. Они, кстати, тут, неподалеку, в пещере на левой стенке. Ахмад покажет, чтоб два раза не ходить. Никто и не думал их закапывать. Шакалам тоже кушать хочется… Ну, по рукам?

Больше всего в тот момент я боялась, что Зив выстрелит; наверно, на его месте я бы так и поступила. Но мужчины менее импульсивны.

– По рукам! – ответил Мики и крепко пожал протянутую руку.

Потом шейх укатил, весьма довольный процессом торговли и заключенной сделкой, а второй пикап ненадолго задержался, чтобы сопроводить нас к пещере с двумя скелетами в истлевших лохмотьях. Ребят убили выстрелами в затылок. Зив опознал их по нитяным фенечкам на запястьях. Обратно мы ехали в молчании. Зив плакал, не стесняясь или даже не замечая собственных слез. Прощаясь на перекрестке Альмог, мужчины обнялись.

– Зив, братишка, – сказал Мики. – Прошу об одном: не торопись, чтоб не наделать глупостей. Клянусь тебе, мы перестреляем сволочей к чертям собачьим, причем очень скоро. Доверься мне, я свистну, когда придет время. Обещаешь?

Зив кивнул, хотя, по-моему, ничего не расслышал.

Когда мы с Мики пересели к себе, он сразу набрал номер приятеля из полиции Беер-Шевы и после первых приветствий перешел к делу.

– Слушай, Моше, я тут с несколькими парнями ходил по Долине к северу от Йерихо. Знаешь, иногда хочется понюхать пустыню вблизи. Ага… Ну да… В общем, набрели на пещеру, а там два скелета явно недавних времен. Каких недавних? Ну… существенно позже восстания Бар-Кохбы. Что ты смеешься? У тебя, случаем, не пропадала пара ребят в последние три-пять лет? Что?.. Больше, чем хотелось бы? Ну вот. Я скину тебе координаты…

Едва закончив с ментом, Мики позвонил бедуинам – нижайше поблагодарить атамана бандитов за оказанную услугу и заверить милостивого шейха, что наши бойцы будут рады присоединиться к его воинам. Мы тоже хотели бы отомстить за убийство Нисо. Рашайда – наш общий враг.

– Мики, – сказала я, когда мы наконец тронулись с места. – Я реально восхищена. Провернуть такую гениальную операцию дорогого стоит. Ты просто бог и царь. Бог и царь.

Как, спрашивается, должен отвечать на такое славословие нормальный человек? Я ожидала что-то вроде: «Брось, девочка. На самом деле я твой верный раб, и все мои успехи вдохновлены исключительно твоим божественным присутствием…»

– Я знаю, – коротко ответил этот самодовольный мужлан, а потом повторил с еще большей уверенностью: – Я знаю. Но это только начало. Мы должны перестрелять эту шоблу раньше, чем они перестреляют нас.

– И как ты думаешь это проделать?

Он пожал плечами:

– Черт его знает. Знающие люди говорят, что в банде полтора десятка вооруженных рыл. Автоматические винтовки, гранаты, даже наплечные ракеты. Сначала надо собрать их всех вместе. Потом – привести в пустынное место типа того вади, где мы встречались сегодня. Ну и… тук-тук-тук…

Мики покосился на меня – уже без прежней уверенности.

Я мстительно хмыкнула:

– Беру свои слова обратно. Никакой ты не бог и не царь. С какого такого перепугу они соберутся полным составом, как на парад? Да еще и в пустынном месте… Но даже если допустить, что это получится, кто устроит им этот твой тук-тук-тук? Ты и Зив с двумя стволами? Из меня снайпер, как из Теилы спринтер. Вы снимете троих-четверых, а потом они поймут что к чему и откроют на вас охоту.

– Зив приведет с собой еще парочку голанчиков, – проговорил Мики. – Может, трех. Но я ведь сразу сказал тебе, что понадобится помощь. Нужно столкнуть их с бедуинами рашайда. Ты слышала мой разговор с Абульабедом. Когда они решат напасть на Бани-Рашад, он обязательно позвонит мне. При атаке на вооруженную деревню лишних стволов не бывает.

– Когда они решат напасть… – насмешливо повторила я. – То есть весь твой план строится на этом. Но с чего ты взял, что они начнут войну с рашайда? Из-за чего? Из-за Нисо? Нисо им никто и звать никак, чужая кровь, за которую мстить не положено. Из-за денег? Но деньги они рассчитывают получить от тебя. Из-за чего еще?

– Из-за чести, – стоял на своем Мики. – Рашайда осмелились помешать бизнесу «рюкзачников». За такое принято наказывать. Вот увидишь, Абульабед обязательно позвонит. Проверит, от кого пришли запчасти перламутрового джипа, убедится, что я не соврал, и тогда уже позвонит.

Вечером к нам приехал Зив. Вдвоем с Мики они засели на балконе и, сдвинув головы над картой, вполголоса обсуждали свои чисто мужские военные стратегии. Моя женская роль сводилась к своевременной подаче кофе, вина и закусок. Впрочем, время от времени в промежутках между книксенами мне удавалось расслышать фрагменты того или иного оперативно-тактического плана. Все они начинались с фразы «Когда позвонит Абульабед…» Когда позвонит Абульабед, мы известим того-то и того-то. Когда позвонит Абульабед, нужно собрать ребят. Когда позвонит Абульабед, мы разместимся вот здесь, на удобном склоне. Когда позвонит Абульабед… Когда позвонит Абульабед…

К ночи у меня создалось устойчивое впечатление, что Абульабед позвонит с минуты на минуту. По крайней мере, мы трое были на сто процентов готовы к его неизбежному звонку. Абульабед не позвонил. Не позвонил ночью. Не позвонил утром. Не позвонил на следующий день. Не позвонил через два дня. Не позвонил через три. На четвертый день я усадила Мики перед собой и изложила свой план. Он выслушал, закрыл лицо руками, помотал головой и сказал, что я психопатка.

– Я и сам сумасшедший, но не настолько, – сказал он. – Существа безумнее тебя нет на белом свете.

– Ты прав, милый, – сказала я. – Но что ты предлагаешь взамен? Ждать, когда позвонит Абульабед? Или когда его бандиты заявятся в наш дом с «калашами» наперевес?

– Но не настолько… – ошеломленно повторил Мики.

Я ласково потрепала его редеющую шевелюру.

– Милый, признай: если тебе так необходим звонок от Абульабеда, будь он проклят, то нет ничего вернее и справедливее, чем мой план. Согласен? Ну, перестань пялиться на меня такими круглыми глазами и скажи: согласен? Только думай быстрее: завтра он как раз работает во вторую смену.

Назавтра я уже стояла на ярко освещенном перекрестке, с непривычки покачиваясь на шестидюймовых каблуках. Помимо туфель, мой наряд включал блондинистый парик, полупрозрачную майку из серии «глянь, какие соски», экстремально короткую юбку и едва заметные при взгляде сзади трусики. Ах да, еще – как же я забыла? – крошечный наушник в ухе. Пожалуй, лишь эта деталь наряда и отличала меня от дорожной проститутки, но о ней не смог бы догадаться ни один потенциальный клиент. Движения в этом месте и в этот час практически не было, но, чтобы зря не рисковать, я до поры до времени пряталась в тени бетонного навеса автобусной остановки. Наконец в наушнике щелкнуло, и Микин голос сказал:

– Он едет, выходи.

Я прочитала короткую молитву, выплыла на свет и при-швартовалась возле шоссе, выпятив бедро наподобие крутого борта рыбацкого баркаса. Полминуты спустя к перекрестку подъехал пикап «Тойота». Светофор как раз сме-нился на красный, так что сукин сын получил возможность не только увидеть меня, но и хорошо рассмотреть. Тем не менее для верности я еще сделала знак ручкой: мол, подваливай, браток, тебя тут ждут. Мики спрашивал, что будет, если он не остановится, но я даже не рассматривала такой вариант. Чтобы неженатый мужик после двух лет в тюряге не остановился возле девахи с такими вот бедрами? Так не бывает.

И действительно, подонок так загляделся на меня, что не заметил, как включился зеленый, и мне пришлось еще раз помахать ему, чтобы начал двигать мослами. «Тойота» подкатила и остановилась, громыхнув всем своим раздолбанным нутром. На вид она была еще старше водителя. Али Зубейдат, убийца из одноименной деревни, перегнулся через сиденье и высунул в окно свою мерзкую харю. Вживую он выглядел еще гаже, чем на фотографиях.

Что греха таить, я знала, что должна убить его. Я знала это с первой же минуты, едва закончив читать заметку о повешенных девочках и их несчастной матери. Нельзя допустить, чтобы подобная мразь отравляла мир своим дыханием. Чего я в упор не представляла, так это как преподнести свое намерение Мики Шварцу, моему мужу и партнеру. Ведь это я настояла на полном прекращении профессионального киллерства – нашего основного занятия. Я потребовала, чтобы мы с ним навсегда уволились с должностей заместителей Бога, своей волей решающих, кому жить, кому умирать. Я загнала своего бедного Мики в глубокую депрессию, в алкогольный туман, в деградацию и разрушение личности. Как же после всего этого прийти к нему с приговором какому-то занюханному бедуину, которого никто не заказывал по причине его полнейшей никчемности?

Как?.. Как?.. Мучаясь поисками ответа на этот непростой вопрос, я одновременно наводила справки. Женщины, в отличие от мужиков, в состоянии параллельно работать в нескольких направлениях – зачастую прямо противоположных. Ведь сколько бы дураки ни смеялись над нашей женской логикой, ее разнонаправленные векторы неизменно сходятся в одну, нужную нам точку. Выйдя по условно-досрочному, Али получил работу на мусорной свалке. В принципе, он мог бы спокойно проигнорировать решение комиссии по освобождению: никто не стал бы разыскивать бедуина из деревни Аз-Зубейдат, расположенной к тому же в пределах рамалльской автономии, вне юрисдикции израильской судебной системы.

Но подобное тянется к подобному: мусор – к мусору, убийца – к кладбищу мертвых вещей. Да и то сказать: на какой еще заработок мог рассчитывать неграмотный тупой недотепа, презираемый своими же соплеменниками, которые наотрез отказывались включать его в круг привычных бедуинских занятий: воровства, контрабанды, рэкета, бандитизма? На свалке же он получал достойную зарплату, да еще и откапывал в грудах мусора то, что потом подлежало продаже, удовлетворяя извечную тягу своего кочевого народа к открытию иных горизонтов – пусть и мусорных, но заново обнаруженных зорким бедуинским оком.

За два-три дня я узнала о нем все, что нужно, включая расписание рабочих смен, маршруты передвижения и даже номер автомобиля – это был тот же самый пикап «Тойота», который подлец использовал для убийства дочерей. Сохранилась даже стальная рама – виселица, приваренная к кузову специально для этой цели… По-видимому, «Тойота» два года терпеливо дожидалась своего хозяина во дворе его развалюхи – просто потому, что никто другой не позарился сесть за руль машины с такой отвратительной историей.

Я собирала эту инфу, еще не вполне представляя себе, как буду ее использовать, но тут как раз выяснилось, что Микины надежды на звонок шейха Абульабеда окончательно накрылись медным бедуинским тазом, и параллельные разнонаправленные линии моей женской логики в очередной раз сошлись в нужной мне точке.

– Подвезти куда-нибудь? – промычал он, пожирая глазами мою грудь.

– Ага. От полтинника до стольника, – сказала я и шагнула вперед.

В ноздри мне ударила вонь свалки – особенная, не похожая на какие-либо другие запахи. Так невыносимо могло вонять лишь варево из растительной гнили, строительных отходов, кровавых больничных бинтов, птичьего помета, тлеющего картона, взбесившихся химикатов, полуобгоревших трупов кошек, крыс и собак, окаменевших экскрементов, дымящейся пластмассы и еще черт знает каких отвратных ингредиентов – невероятное варево, перемешанное ведьминой поварешкой в адском котле, опрокинутом вверх дном под сморщившимся от омерзения небом. Мне пришлось задержать дыхание и проглотить тошноту. «Ты не имеешь права сейчас блевануть, – приказала я себе. – Вспомни о девочках. Они сейчас смотрят на тебя, смотрят и надеются».

– Дороговато… – он по-шакальи облизнулся. – Шестьдесят за всё про всё.

Ну да. Какая же бедуинская сделка без торговли.

– Та-ак… – протянула я. – Ты уж реши, будем трахаться или торговаться.

– Ладно, садись, – сказал он, распахивая дверцу.

Я подошла поближе и отшатнулась. На сиденье высилась груда вонючего хлама: тостеры, позеленевшие медные тарелки, помятый чайник и клубок проводов.

– Смеешься? В мою задницу столько всего не поместится.

Он ощерился, что, вероятно, означало улыбку, и смахнул свои ценности на пол. Когда бедуин очень хочет женщину, он может пожертвовать даже ржавым чайником.

– Садись.

Судя по тому, что в кабине вонь стала и вовсе нестерпимой, главным ее источником был не мусор, а сам водитель. «Терпи, дура, терпи!» Мы отъехали от перекрестка. Скот не отрывал взгляда от моей груди и молчал, как дохлая крыса со свалки. Сомневаюсь, что он знал достаточно слов, чтобы поддерживать простейший человеческий разговор. Зато штаны в деликатном месте топорщились у него весьма красноречиво. Ишак изготовился к случке. Экая мерзость…

Мне уже приходилось находиться рядом с человеком, про которого известно, что он вот-вот умрет. То есть известно мне, известно Мики, известно снайперской винтовке в Микиных руках, но сам человек не имеет об этом ни малейшего представления. Он со своей стороны продолжает жить, хотеть, потеть, жевать, желать, строить планы на завтра, на послезавтра и на годы вперед. Он предполагает купить новую машину, переехать в другой город, развестись и жениться снова, родить детей, состариться, одряхлеть, долго бороться с раком и победить, поскольку к тому времени найдут надежное средство против этой болезни.

А там – кто знает? – может, вовсе не придется умирать, если часто упоминаемые в новостях «британские ученые» среди прочих своих открытий изобретут эликсир молодости. Он не говорит об этом вслух, он даже не думает об этом постоянно – но эта воображаемая картина, этот уходящий в голубую глубину фоновый задник и составляет основное содержание его жизни. Все действие, происходящее с ним на сцене, совершается на этом фоне и определяется им. Не будь этого фона, лишилось бы смысла и само действие, сама жизнь.

А ты смотришь на него и видишь труп. Видишь сцену без задника, с непроницаемой чернотой вместо фона. И возникает странное чувство, будто ты в театре, а перед тобой актер, изображающий несуществующего персонажа… вернее, не актер, а кукла, потому что актер все-таки знает, что персонажа не существует. Потому что актер, сыграв роль, отправится домой, или в бар, или к подружке, а куклу просто снимут с руки и уложат в ящик до следующей ярмарки. В такие моменты главное – не смотреть в зеркало, ведь там ты увидишь вас обоих и неизбежно подумаешь: а сама-то ты кто? Сама-то ты точно так же… Но тут – слава заместителю Бога-Кукловода Мики Шварцу – откуда ни возьмись прилетает тяжелая снайперская пуля и лишает куклу возможности продолжать, а тебя – необходимости додумывать до конца чересчур опасную мысль…

– Сверни здесь, – сказала я. – Далеко не поедем.

Живой труп послушно свернул на грунтовку и проехал еще метров сто.

– Хватит, – сказала я. – Глуши свою тарахтелку.

Он поднял ручник, потянулся к ключу зажигания, и тут я воткнула ему в плечо шприц. Труп ойкнул и схватил меня за руку.

– Пусти! – крикнула я, но подлец держал крепко.

Свободной рукой я сняла туфлю и вдарила ему по роже каблуком – раз, другой, третий… Я лупила каблуком как молотком.

– Пусти! – вопила я. – Пусти, сволочь! Пусти-и-и…

– Бетти, хватит, – голосом Мики произнес за моей спиной Кукловод. – Он уже мертв, ты что, не видишь?

Только теперь осознав, что меня давно уже никто не держит, я спрыгнула на землю.

– Дай воды! Нет, не пить – полей. Полей мне на руки…

Мики лил мне в ладони воду из бутылки, а я пригоршнями плескала ее в лицо, в ноздри, где по-прежнему гнездилась мерзкая вонь, плескала и никак не могла отмыться.

– Хватит, – сказал Мики. – Переоденься, а мы пока погрузим.

Они с Зивом принялись перетаскивать труп в кузов «Тойоты». Оба были одеты по-бедуински – в длинные балахоны, лица замотаны головными платками. Пикап «Пежо», на котором они следовали за машиной Али, принадлежал племени рашайда. Мики угнал его два часа тому назад от кофейни на Первом шоссе. Я тоже переоделась. Зив остался в «Тойоте»; вернувшийся Мики смерил меня придирчивым взглядом.

– Замотай голову, чтобы только глаза были видны, – сказал он. – Да не так! Дай-ка мне… Ну вот, примерно так. Вообще-то лучше сядь на заднее сиденье и не высовывайся. У них там видеокамеры на подъезде. Вдруг потом разглядят что-то не то… Ты как, в порядке?

Я молча кивнула. На холме возле Аз-Зубейдат мне не пришлось выходить из машины. Мики и Зив управились вдвоем. Когда мы отъехали, детоубийца свисал с рамы на своем пикапе – в точности так же, как два с половиной года тому назад свисали несчастные девочки. Отъехав на достаточное расстояние, мы еще раз переоделись и, бросив «Пежо» на обочине, пешком добрались до своей тачки. В ворота Офера наш «Шевроле» въехал уже на рассвете.

– Ну, если он и теперь не позвонит… – сказал Мики.

– Позвонит, не сомневайся, – ответила я. – Вы как хотите, а я под душ. Постою там часик-другой – может, отмоюсь.

Звонок прозвенел уж после того, как мы отправили Малыша в школу. Мики взял трубку и минуту-другую слушал, не произнося ни слова.

– Когда?.. Где?.. – спросил он наконец, выслушал ответ, положил телефон и повернулся к нам. – Звонил Абульабед. Встречаемся в три часа ночи в вади Ганэн. Зив, собирай ребят и предупреди своего приятеля-следопыта из Бани-Рашад. Пусть готовят достойную встречу.

Мики сказал мне остаться дома. Наверно, он готовился к моим возражениям, но я и не намеревалась участвовать в истреблении банды «рюкзачников». Война – неженское дело, особенно когда она превращается в бойню. Мики и Зив уехали воевать, а я уложила Малыша и легла сама. Последние несколько ночей получалось урвать для сна не так уж много времени, и я была уверена, что отключусь, едва коснувшись подушки. Но вышло иначе, как это иногда бывает на фоне крайней усталости. На фоне, на фоне, на фоне…

На фоне задника отнятой жизни бедуина Али Зубейдата. На фоне задника, превращенного мною в непроницаемую черноту. Что там было нарисовано прежде? Наверно, что-то очень примитивное, как у грязного блохастого ишака. Пожрать, поспать, найти себе девку, накуриться дури. Украсть беспризорное, изнасиловать беспомощную, убить беззащитного. Он безусловно заслуживал смерти, а мир заслуживал избавления от этого двуногого зверя. Но я не чувствовала ни радости, ни облегчения – только грусть, щемящую пронзительную грусть, от которой на глаза наворачивались слезы. Я встала с постели и вышла на балкон в надежде, что пустыня поможет мне успокоиться.

О ком или о чем я плакала, воспользовавшись тем, что никто не видит моих слез? Уж, конечно, не об Али Зубейдате. И, видимо, не о повешенных девочках или об их матери, своей рукой перерезавшей себе горло, чтобы сбежать от еще худшей боли. Их я уже отжалела всухую. Тогда о чем? Не знаю. Возможно, о том, что мне приходится ходить в заместителях Бога? Или о Нем Самом, создавшем мир и подарившем людям бесценную свободу поступать так, как им кажется лучше. Да-да, лучше! Лучше! А потом оказалось, что эта свобода породила ад: жирного фалафельщика, который насиловал меня с восьми лет, и моего первого муженька – бандита с опасной бритвой, и этого вот бедуина Али, и еще многих других мерзавцев, убийц и насильников. О ней я плакала, об этой свободе, и о себе, и о Мики, и о Малыше, и о Йоханане Гелте…

Стоп, стоп! При чем тут Йоханан Гелт? Откуда у меня вдруг вылез этот Йоханан Гелт? Кто он вообще такой, этот Йоханан Гелт? Я так удивилась, что перестала рыдать. Ночная пустыня насмешливо смотрела на мои мокрые щеки: вот тебе на, разнюнилась даже девушка из Джей-Эф-Кей, которая вообще-то не плачет никогда. Я вымыла лицо, легла и сразу заснула сном невинного младенчика, еще не знающего, что два или сорок два года спустя его могут повесить на раме, приваренной к кузову старого пикапа.

Проснулась я в одиннадцатом часу от запаха жареного мяса и сразу поняла, что наши дела в полном порядке. После удачной операции на моего мужа всегда нападает жуткий едун. Уж если он в десять утра лопает стейки, запивая их красным вином, значит, ночью все получилось тип-топ. Я спустилась в гостиную. Мики стоял у плиты с полотенцем через плечо.

– Бетти, девочка! – закричал он, не оборачиваясь. – Садись, будем ужинать!

– Милый, сейчас утро, – напомнила я. – Ты не один сейчас жаришь. Взгляни за окно: солнце от тебя не отстает. Мягко говоря.

– Ерунда! – возгласил Мики, размахивая лопаткой. – Я жарю намного лучше! Кстати, это уже третья порция!

Я насыпала в миску хлопья, залила молоком и села к столу.

– Ладно, рассказывай. Что там с твоим любимым телефонным абонентом Абульабедом?

Мики скинул стейки на тарелку и печально вздохнул:

– Кирдык Абульабеду, девочка. Больше уже не позвонит никому. Ты что, вино не будешь? Ну ладно, тогда я один. За упокой наших с тобой проблем…

Армия Абульабеда въехала в узкое ущелье вади Ганэна на шести пикапах: двадцать два бойца, вооруженные автоматами, гранатометами и крупнокалиберным пулеметом, смонтированным на треноге в кузове передней машины. В этом месте шейх планировал соединиться с обещанной подмогой от Мики, а затем совместными силами двигаться в сторону Бани-Рашада, дабы примерно наказать обнаглевшее вражеское племя. Но вышло иначе.

Вместо Мики банду ждала хорошо подготовленная засада бедуинов рашайда. Когда пикапы Абульабеда втянулись в самое узкое место ущелья, по его сторонам и спереди вдруг включились с полдюжины прожекторов, и на бандитов обрушился вал автоматного огня. «Рюкзачники» не имели ни единого шанса выбраться живыми из этого огневого мешка – или рюкзака, если воспользоваться образом, более подходящим к данному случаю.

– Их расстреливали, как уток в тире, – сказал Мики и, жмурясь от удовольствия, прожевал еще один кусок мяса. – Ты уверена, что не хочешь стейк?

– Уверена, – кивнула я. – Значит, ваша помощь даже не понадобилась?

Мики скромно пожал плечами:

– Ну, как тебе сказать… Видишь ли, бедуины не слишком обучены ремеслу стрелкового боя. Палят-то они много и вдохновенно, но попадают редко. И потом, не забывай: Зив и его ребята твердо намеревались отомстить за своих друзей. Ну а мне было важно убедиться, что с Абульабедом покончено. Зив привел троих: все голанчики, все снайпера. В общем, можно суммировать так: рашайда не давали им головы поднять, а мы сидели сверху и аккуратненько, одиночными выстрелами: тук… тук… тук… И так двадцать два раза. Вернее, двадцать два «тука».

– Мики, ты описываешь не бой, а резню.

Он вдумчиво осушил бокал и налил еще.

– Ага. Может, ты не в курсе, но удачный бой – всегда резня. И неудачный тоже – вопрос лишь, кто кого режет. Мне кажется, на этот раз получилось самое то. Никого из наших даже близко не задело.

– А полиция? Неужели никто не подумал вызвать полицию или погранцов? Грохот-то небось стоял на всю округу.

Мики рассмеялся, как будто услышал хорошую шутку.

– Во-вторых, там поблизости армейский полигон. Люди наверняка решили, что идут бригадные учения.

– Ты забыл «во-первых».

– «Во-первых» ты и сама знаешь: полиция не лезет в разборки между племенами. Себе дороже. Так что следствия тоже не будет. Ты уверена, что не хочешь вина?

– Ладно, – вздохнула я, – наливай уже и мне. Ужинать так ужинать.

4

– Цель визита?

– Бизнес.

Чиновник шлепнул печать, и я вышла в кондиционированный чертог зала прилетов мюнхенского аэропорта. Первым, что бросилось мне в глаза, был самодельный плакатик с надписью «Батшева» в руках приземистой толстозадой немки. Короткая стрижка, маленькие стальные глазки… – именно так в моем представлении выглядели охранницы нацистских лагерей. Но выбирать не приходилось – спасибо, что вообще встретили. Я подошла и протянула руку:

– Видимо, вы ждете меня. Я Батшева.

Эсэсовка опустила плакатик.

– Захава, очень приятно, – проговорила она на чистейшем иврите. – Пойдемте.

Мы двинулись в указанном ею направлении.

– Ты израильтянка?

– Родилась там, – без улыбки ответила она. – И жила до двадцати девяти, пока не поумнела.

– Значит, израильтянка! – жизнерадостно констатировала я, желая поскорее загладить вину первоначального непризнания своего человека своим.

Захава остановилась и смерила меня стальным эсэсовским взглядом.

– Какая израильтянка? Я ведь ясно сказала: родилась там. Родилась и уехала. Что тут непонятного?

– Извини, – пробормотала я, – не хотела тебя обидеть. Хочешь быть немкой – без проблем, будь немкой.

– И не немка! – прошипела она и зыркнула по сторонам, как будто ища охранника, который немедленно сопроводил бы меня в направлении «окончательного решения». – Я анархистка! Что тут непонятного?

На всякий случай я тоже осмотрелась. Слава Богу, пока на горизонте не наблюдалось ни черных фуражек с черепами, ни труб крематория.

– Ладно, – сказала я, – извини еще раз. Я ведь тоже анархистка.

Мы двинулись дальше, и я от нечего делать углубилась в обдумывание того любопытного факта, что в слове «неизраильтянка» всего одно отрицание, а в слове «ненемка» – два. А еще, говорят, есть такой ненецкий народ – так там можно и вовсе добиться троекратного эффекта: «нененецкий»! До подземной стоянки мы топали в полном молчании. Моя мюнхенская миссия явно началась не с той ноги. Чего, в общем, следует ожидать, если едешь наобум святых, не имея четкого плана и даже не слишком представляя, какова твоя конкретная задача.

Можно сказать, я приперлась сюда прямиком от нашего с Мики странного «ужина», затеянного им после ликвидации банды «рюкзачников». От «ужина», во время которого мы, против всех и всяческих правил нормальной здоровой жизни, лопали в одиннадцатом часу утра жареные стейки, обильно запивая их вином, а затем, как и следует после прекрасного ужина с прекрасным партнером, поднялись в спальню, чтобы заняться любовью, и были при этом совершенно счастливы. А еще позже, уже после полудня, я сказала ему то, что выглядело в тот момент абсолютно правильным и логичным.

– Милый, – сказала я, – прости меня, дуру, за то, что едва не угробила и тебя, и себя. Мы с тобой оба такие уроды, что можем жить только против правил, и с этим ничего не поделаешь. Когда все идет по правилам, мы гаснем, чахнем и дохнем. Жаль, что я поняла это так поздно.

– Мы не уроды, – возразил Мики. – Мы заместители Бога…

Он намеревался продолжать, но я закрыла ему рот ладонью.

– Ш-ш, милый… Я знаю, что ты намерен сказать. О нашей профессии и все такое. Но смотри: в этой истории с «рюкзачниками» наша профессия вовсе ни при чем. Мы с тобой угробили целую кучу мерзавцев, но ни одного из них нам не заказывали. И тем не менее мы счастливы, как, возможно, не были еще никогда.

Мики смотрел на меня с опаской, явно не зная, чего ожидать, и я ощутила легкий укол совести оттого, что настолько запугала беднягу. Хотя, с другой стороны, в отношениях с любимым мужчиной полезно как можно дольше казаться сложной и небезопасной загадкой…

– К чему ты ведешь, Бетти?

– К тому, что нам вовсе не обязательно возвращаться к работе наемными киллерами. Есть и другие пути.

– Например? – он скептически покачал головой. – Учти, последняя операция не только не принесла нам денег, но и потребовала серьезных затрат. Профессия – это еще и способ заработать. Ольшенблюма больше нет, доходы от лотереи потеряны – и не только для нас. Как тебе известно, Зив и его ребята тоже пользовались этими деньгами. Теперь им снова придется искать средства, а где их взять? Мы уже не сможем помочь.

– Мики, – сказала я, – милый Мики! Ты ведь в курсе, как мне не нравится наш прежний бизнес. Понятия не имею, сколько раз ты был на волосок от смерти. Знаю лишь о той перестрелке в Нью-Йорке, и этого хватило. Мне жутко не хочется испытать такие же чувства еще раз, но если нет иного выбора, то и говорить не о чем. Пусть лучше тебя убьет кто-то чужой неизвестно где, чем ты убьешь себя выпивкой на моих глазах. Сейчас я прошу немного: дай мне еще один шанс.

– Какой шанс, Бетти? О чем ты?

– Хочу прощупать анархистов из Мюнхена. Тех, кому Нисо переправлял оружие. Помнишь, я рассказывала? «Черно-красный блок», SRD. Они приезжали сюда, разговаривали с Мени. Он может связать меня с ними.

Мики, наморщив лоб, недоверчиво смотрел на меня, изо всех сил пытаясь определить, шучу я или попросту сбрендила.

– Зачем? Что это даст?

Я пошарила глазами по потолку, но достаточно убедительного ответа не нашлось и там. Что бы такое придумать? Нельзя же говорить, что мне и самой-то не очень понятно, на кой фиг меня так неудержимо тянет в этот дурацкий Йоханан Гелт… Тьфу!.. При чем тут Йоханан Гелт? Откуда вдруг вылез этот Йоханан Гелт, когда я имела в виду Мюнхен? Так вот: я – неизвестно откуда, но тем не менее очень точно – знала, что обязана туда съездить. Вот только на черта? На черта? Оставалось импровизировать на ходу.

– Ну, предположим… Предположим, они проворачивают какие-то незаконные делишки. А они ведь наверняка что-то там проворачивают, иначе им не понадобились бы контрабандные автоматы и взрывчатка. Два миллиона эти железки стоят здесь, но в Европе наверняка вдвое-втрое дороже. Те же миллионы, только не в шекелях, а в евро. Значит, у сукиных детей есть незаконные бабки на незаконные делишки. И никто не побежит в полицию жаловаться, когда мы отожмем эти незаконные бабки. Ты следишь за ходом моей мысли?

Мой бедный муж помотал головой, как бык, которому залепили камнем промеж рогов. Весь его вид говорил что-то вроде: «Да, женщина может быть загадкой, но чтоб настолько?! Чтоб настолько?!»

– Многие держат меня за сумасшедшего… – проговорил он наконец. – Но ты… Даже сам сатана не смог бы сотворить чертяку безумней тебя.

– Это я уже слышала, причем совсем недавно, – спокойно парировала я, – когда принесла тебе план, как заманить в засаду Абульабеда со всей его армией. Если не ошибаюсь, тогда ты тоже заявил, что у меня поехала крыша. И что в результате? А? Что в результате? Кто оказался прав?

Мики вздохнул:

– Бетти, из этого ничего не выйдет. Ты, наверно, забыла: мы уже пробовали делать бизнес в Европе. Помнишь, что получилось?

– Помню. Но здесь другое. Мики, мне очень нужно в Мюнхен…

И вот я в Мюнхене – прилетела неизвестно к кому и неизвестно зачем. Прилетела и послушно семеню – неизвестно куда и неизвестно за кем, потому что как же иначе назвать толстозадую анархистку Захаву, бывшую израильтянку, которая ужасно похожа на действующую надзирательницу из нацистского концлагеря. Довольна, дурочка? Эта бессмыслица еще почище, чем Йоханан Гелт от рава Буа…

Мои начальные условия и впрямь были, мягко говоря, так себе. Запуганный бандитами Мени, в одиночку восстанавливающий анархистскую тусовку Red&Black, смог снабдить меня лишь крайне скудной информацией. По его словам, пара визитеров, приехавшая из Европы на поиски пропавшего Нисо, отвалила почти сразу, поняв, что Мени тоже ничего не знает. Они даже не назвали своих имен, только оставили телефонный номер – на случай, если что-нибудь все-таки прояснится. А когда Мени спросил, кого он должен будет позвать к телефону, переглянулись и после некоторых колебаний назвали даже не имя, а кличку: «Призрак». Мол, позовете Призрака, он знает, кто такой Нисо.

Я позвонила, едва выйдя от Мени. Мне ответил старческий голос – надтреснутый и хрипловатый.

– Призрак?

– Кто это?

– Это от Нисо, – сказала я.

– А где он сам?

– Его нет и не будет. Я его заменяю. Хочу познакомиться, чтобы продолжить работу.

– Как вас зовут? – с минуту помолчав, спросил он.

– Батшева. Буду в Мюнхене послезавтра.

На этот раз он молчал намного дольше. «Ну и черт с тобой, – подумала я. – Не хочешь – не надо. Прав был Мики: тут дохлый номер…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.