Дмитрий Ромов
Цеховик. Книга 14. Воин света

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Аттракцион

– Гони, Толян, гони! – ору я, перекрикивая ветер и поршневой двигатель самолёта.

Он нескладно подпрыгивает на кочках, пытаясь скорее подняться, как перебравший увалень на деревенской вечеринке. Ничего, мы этому увальню сейчас рёбра пересчитаем! И крылышки подрежем!

– Жми, твою дивизию! – подгоняю я. – Скорее, пока он не взлетел! Да давай ты!!!

Толян жмёт, расстояние сокращается. Но медленно сокращается, медленно!

– Взлетит, бл*дь! – злюсь я и втягиваюсь обратно в машину.

Я перегибаюсь через спинку к заднему сиденью, хватаю «калаш» со складным прикладом, вешаю на спину, беру «ТТ» и снова лезу в окно. Уходит пять секунд, не больше.

– Аккуратней и быстрей!

Толян матерится сквозь сжатые зубы, но пытается сделать, как я говорю. Я вылезаю полностью, ставя ноги на основание окна и держась левой рукой за дверную раму. Практически, сижу на корточках. Догоняем, сука, догоняем! Из самолёта выглядывает чёрная рожа с усами и бешеными глазами.

Правая у меня свободна, и я жму на спуск. Получи, фашист, гранату от советского солдата! Попадаю по борту, высекаю искры, но мордоворота не задеваю. Рожу свою он тут же убирает. Только бы не закрыли дверь, только бы не закрыли дверь!

Сука! Самолёт отрывается от земли! Неуверенно машет крыльями и летит низко над полем, будто не может преодолеть земное притяжение… Э-э-э!!! Вы так долбанётесь придурки!

А Толик почти догнал, красава! Я перебираюсь на крышу, понимая, что одна, даже маленькая и незначительная кочка может стоить мне жизни. Но ничего другого не остаётся.

Держаться здесь не за что, разве что за тонкий прут антенны. Встаю, широко расставив напружиненные ноги. Сука, пиджак! Надо было его снять, а так, как пижон, в парусом надутом пиджаке, с развивающимися волосами и с расставленными руками.

Ну! Нет… Ну! Бляха! Чуть не слетаю с крыши! Сраный «кукурузник»! Хер ли ты дёргаешься! Ну, же! Да! Сейчас! Сейчас или никогда! Он, наконец, резко поднимает нос, выбрасывая ещё одно облако чёрной гари, Толян наскакивает на кочку, с силой подбрасывая меня над крышей, и я, воспользовавшись этим, может быть единственным шансом, подпрыгиваю к открытой двери, пытаясь схватиться за порог.

И… нет! Твою дивизию! Пистолет падает. И я тоже падаю. Бляха-муха! Грохаюсь на крышу и едва не соскальзываю с несущейся машины на землю. Кое как восстановив равновесие, расставив руки, снова поднимаюсь, тянусь, тянусь… До порога уже не достать! Т-т-т-вою дивизию!

Самолёт снова дёргается, как пьяный, и прямо надо мной оказывается шасси, сраное колесо! Что тут думать, как говорится, прыгать надо! И я прыгаю, и схватившись за металлическую трубу, повисаю на ней. Словно дождавшись именно этого момента, самолётик резко взмывает вверх.

А-а-а!!! Полегче ты! Такое чувство, что у пилота сегодня первый полёт. Жаль, конечно, что я не Супермен и без посторонней помощи летать не умею, но ничего не попишешь. С трудом я подтягиваюсь, закидываю ногу и, опершись, залезаю на наклонную трубу, идущую к колесу.

Пипец, Бельмондо бы мной гордился, я думаю, да и Шон Коннери, или кто там у нас нынче изображает Джеймса Бонда… Ветер рвёт костюм и треплет волосы, надувает и делает похожим на человечка-Мишлена. Я выглядываю из-под крыла. Позиция неплохая, но надо двигаться дальше.

Закидываю ногу, ищу, за что зацепиться и, найдя, держась одной рукой за трубу, второй шарю по крылу сверху. Там перекладины, распорки и растяжки… Есть. А теперь… Рывок и… я на крыле.

Ух-ты! Я осторожно, держась за все эти палки и другие части конструкции, проползаю и поднимаюсь, прижимаясь к борту, заглядывая в кабину.

Пилот, увидев меня, отшатывается от окна, он явно перепуган. Я показываю ему большой палец, перевёрнутый вниз, мол, садись, сучий потрох, но он не подчиняется. Тогда, одной рукой обнимая тонкую растяжку, я перетягиваю автомат и луплю по стеклу так, чтоб ненароком не высадить мозги лётчику.

Стекло разлетается, но пролезть внутрь, всё равно невозможно из-за сложной и дурацкой, похожей на клетку рамы.

Ветер и двигатель грохочут так, что звуки выстрелов практически растворяются в этом грохоте. Струи воздуха пытаются отодрать меня от моей гравицапы. Оторвать, сбросить, скинуть, победить, но хер-то там, не за этим я сюда приполз. Боюсь даже думать, каково там Наташке.

Я врастаю в конструкцию крыла, моя левая становится частью рампы или лонжероном. А вот правая сжимает рукоять автомата, висящего на широком брезентовом ремне, перекинутом через плечо.

Черномордый опасливо выглядывает в дверь и я без раздумий жму на крючок, выплёвывая короткую очередь. Чувак подаётся вперёд, на мгновенье замирает в дверном проёме и тут же валится, как куль.

Ах, у ямы холм с кулями, выйду на холм куль поправлю…

В тот же миг у двери появляется Наташка в белом платье и сама белая, как мел. За ней стоит представитель этнической преступной группировки и упирает ей в голову пистолет.

– Бросай! – орёт он. – Бросай ствол!

Я скорее, догадываюсь, чем слышу. Меня натурально сдувает, с крыла.

– Чего?! – кричу я.

– Брось ствол!!! – изо всех сил пытается докричаться до меня он и, чтобы я перестал тупить и стал более сообразительным, чуть подталкивает Наташку к двери.

Она раскидывает руки и ноги и упирается в раму двери, как Жихарка. Бандос давит стволом, заставляя её перегибаться, высовываясь наружу. Выталкивает, козёл,

– Ладно-ладно!!! – ору я. – Оставь её в покое!!! Сейчас! Погоди!

Я медленно начинаю стягивать с себя автомат. Но этот гадёныш не такой тупой, как мне бы хотелось. Хитровыделанный козлина. Он прячется за Наташкой, так что стрелять в него я точно не буду. Из автомата, да ещё когда самолёт постоянно вздрагивает, переваливается с бока на бок и проваливается в воздушные выбоины. Нет. Невозможно.

Я держу автомат за ремень.

– Куда бросать?! Тебе?!

– Бросай вниз! – командует он. – Вниз!!!

И, не дожидаясь, пока моё оружие понесётся к Земле, благо, стрельнуть сейчас я никак не могу при всём желании, он выпрастывает руку со своим «Макарычем», наводя ствол прямо на меня. Тварь неблагодарная.

Но, я-то знал заранее, что так оно и будет, так что теперь прижмусь к борту и рвану наверх, по разбитому фонарю, или как у летунов называется кабина, короче, вот по этому каркасу, как по лестнице. Заскочу наверх, а там посмотрим.

Но не успеваю я выполнить свой манёвр, как Наташка, моя суженная, резко, со скоростью света бьёт кулачком назад, за себя, делая движение, как японский кот, приносящий удачу. Манэки-Нэко. Бац! Точнёхонько по носу. Такого бычка подобным ударом не уработаешь, естественно, но здесь же важен эффект неожиданности.

Урод хватается за нос, ослабляя хватку, внимание и всё прочее лишь на мгновенье, но этого мгновенья как раз хватает для того, чтобы Наташка быстро подалась назад, прячась за борт и ударила своего похитителя в спину ногой. Вот тебе и фокус, фокусник!

Он рефлекторно хватается за края дверного проёма, роняя ствол. А мне этого мгновения оказывается достаточно, чтобы дёрнуть за ремень автомат и, поймав, перехватить, взяться за рукоятку и нажать на гашетку.

Гори, Бомбей, гори, Бомбей!

Моя девчонка пьёт коктейль!

А мне-мне-мне-мне всё равно

Я пью какое-то вино!

И потом…

Жми, парень, жми на гашетку

В этой войне ты лишь марионетка…

В общем, под эту юношескую матерную песнь я и жму, оставляя на белой рубашке этого мудилы тёмно-красный рисунок в виде ожерелья. Чистый гранат, волшебный огненный пироп.

Жизнь моментально покидает простреленное тело, и оно, как уже упомянутый куль, летит вниз, в живописнейшее ущелье и заставляет вспорхнуть тучу испуганных, да чего там испуганных, попросту оху*вших птиц.

Спасибо, милая, мы с тобой действительно одной крови. Одного поля ягоды и два сапога пара, что не может не радовать. Правда, выбор свадебных аттракционов оказывается весьма специфическим, ну, да что уж тут поделать…

Теперь неплохо было бы попасть в салон, но шагнуть с крыла в гостеприимно распахнутую дверь идея, прямо скажем, так себе. Расстояние здесь немаленькое. Можно, конечно, как бы разбежаться и прыгнуть или вскарабкаться на верхнее крыло, проползти по хребту этой птички и, спустив ноги, соскользнуть в дверь, да только ни один из этих вариантов не кажется легко осуществимым. То есть всё это фантастично и невыполнимо. Без тренировки, по крайней мере.

Поэтому я решаю попробовать высадить к херам раму. Оконную, в смысле. Хватаясь за «ниточки» растяжек, я бью ногой по остеклению рубки. Бью и бью, раз за разом. Больно, конечно, и туфлям трындец, но жизнь дороже, тем более, прожить её надо так, чтобы не было мучительно… и всё такое.

При каждом ударе самолёт чуть отскакивает вправо. Должно быть, пилот в испуге дёргает штурвал. В конце концов, при помощи ног и «калаша» мне удаётся разворотить фонарь и проникнуть в кабину самолёта.

Я сразу пробиваю пилоту в тыкву. Не сильно, для профилактики.

– Лети обратно, сука! – требую я.

Но оказывается, что он действительно новичок и взлететь-то взлетел, а вот садиться ему очень страшно. И топливо уже на исходе и в целом ситуация крайне нездоровая. А тут ещё и выстрелы, какие-то бандитские разборки и вообще, не пойми что, а он простой сельский авиатор, решивший срубить пару рубликов.

– Ты за эти пару рубликов теперь будешь знаешь сколько мыкаться, дурачок? Сажай давай, пока не стемнело! Почему дверь не закрыта, кстати?

А двери просто нет, вот и весь сказ.

Всё это время он летает по большому кругу вокруг того поля, откуда мы взлетели.

– Сажай, гад, пока керосин ещё есть! Ты слышишь?! Сажай, тебе говорю! Уже почти темно.

Но он так и кружит, пока из-за холма, совершенно в духе Копполы, со зловещей мрачностью не вылетают два вертолёта. Они зависают в лучах закатного солнца и демонстративно берут на прицел нашу крылатую птицу. И тут уж начинающий лётчик оказывается в положении, когда нужно выбирать из двух зол то, что не такое злое.

Посадка проходит более-менее благополучно. Мы с Наташкой смягчаем толчки и удары крепкими объятиями.

– Ну, ты просто огонь, – говорю я. – Вырубила матёрого бандоса. Бац, и нет его, нос ему снесла.

– Ох, Егорка, – жмётся она ко мне и никак не разжимает объятия. – Я так испугалась, просто ужас. Просто ужас!

– Я тоже, милая, – качаю я головой. – Но это ничего, главное, всё уже позади, правда?

Мы выходим из самолёта. К нам бегут вооружённые люди. И Толян бежит, и даже Злобин. Наташка поднимает глаза, окидывает меня взглядом и начинает смеяться.

– Что?! – удивлённо улыбаюсь я.

– Ой, – качает она головой и смеётся всё громче и сильнее. – О-хо-хо!

Звенит, журчит, как горный ручеёк и даже слёзы из глаз начинают капать. Слова сказать не может и только показывает на меня, на мою голову.

– Что не так? – не могу понять я. – Ты чего? Наташ, ты чего?

Злобин с Толиком тоже начинают улыбаться, потом – тихонечко смеяться а, в конце концов, хохотать, как сумасшедшие.

– А, – киваю я, – массовая истерика. Бывает.

От этих слов они ржут ещё громче.

– Да что с вами? Доктора, скорее доктора, тут люди с ума сошли внезапно.

Наконец, смех стихает.

– Причёска, – едва выговаривает Наташка. – Посмотри на свою причёску.

Я подхожу к машине, выворачиваю зеркало и… ну, да, симпатично, чего уж хохотать-то… Волосы стоят вертикально, исключительно дыбом. Ветром надуло.

– Ладно, – говорит Де Ниро. – Смех смехом, как известно, но могут быть и дети. Живым никого не взяли. Факир был пьян, и фокус не удался, конечно, но допросить нам некого. Только лётчика, но он, похоже, мало что знает. Вы, конечно, отлично сработали, слов нет, но прыгать на крыло взлетающего самолёта очень опрометчиво, практически безумно.

– Наташ, они не говорили, куда хотели лететь?

– В сторону Краснодара, в какую-то станицу. Название не говорили, просто станица и всё.

– А как тебя вывели? Почему ты пошла вообще? И как тебя выпустили?

– Подошёл человек Анатолия и попросил пройти на одну минутку, – качает головой Наташка.

– Зачем?

– Чтобы ознакомить с дополнительными правилами безопасности, что-то такое сказал. Я пошла в туалет, а когда возвращалась, он подошёл. Я, говорит, провожу. У нас тут всё безопасно, но режим… да, так и сказал, режим нужно соблюдать. Пойдёмте, говорит, я вас провожу. А потом подскочили циркачи и я даже опомниться не успела, как оказалась в ящике, а потом в машине и в самолёте…

– А кто это, ты его знаешь? – спрашивает Толян.

Злобин внимательно следит за разговором.

– Нет, как зовут не знаю, но видела его сегодня в течение дня несколько раз.

– Показать сможешь?

– Конечно.

– Надо проверить, – киваю я, – нет ли у нас таких, кто перевёлся из Москвы?

– Есть несколько человек, – подтверждает Толян. – А почему, думаешь, нужно на них внимание обратить?

– Да, боюсь, в Москве тоже была утечка некоторое время назад.

При Злобине делиться подозрениями о том, почему чекисты вычислили мой командный пункт в Дьяково мне не хочется, но совершенно очевидно, что когда бойцов много, вполне могут быть всевозможные эксцессы. За всеми не уследишь…

– Как бы у этого мистера Икс не оказалось соратников в ваших рядах, – говорит Злобин, – понимаете, о чём я говорю? А то все вроде спокойны и расслаблены, а может, среди них вражьи агенты рыскают.

Резон в этих словах, разумеется, есть. Поэтому решаем, что Толик проинструктирует своих «лейтенантов» из тех, кому неукоснительно доверяет.

– А этот гусь… – размышляю я. – Интересно, остался он на дежурстве? С одной стороны, зачем ему уходить и навлекать на себя подозрения, правда? Он же думает, что Наталью похитили, значит она его уже не выдаст, а из всех нас она единственная, кто может его опознать.

– Значит, – предлагает Толян, – нужно его взять врасплох. Пусть думает, что план сработал и спокойно завершает своё дежурство.

– А, с другой стороны, наверное, что-то может заподозрить, – хмурюсь я, – ведь странно же, жениха с невестой нет, а праздник не кончается, правда? Тем более, он, скорее всего уже знает, что мы отправились в погоню. Допросить его несомненно нужно. И чем раньше, тем лучше, да вот только не спугнуть бы…

Мы возвращаемся. Толян связывается с тем, кому доверяет и даёт распоряжения. Приезжаем мы тихонечко, без помпы. Выходим из машины и… сразу сталкиваемся с этим чуваком.

Он естественно моментально всё понимает и даже не пытается дёргаться. Его берут в кольцо и отводят в сторонку. Пакуют в тачку и увозят.

– Странный человек, – удивляется Злобин. – Не понимает, что ситуация могла измениться, вы могли догнать похитителей, могли договориться, в конце концов, да мало ли что ещё.

– Ничего, – кивает Толян, подозрительно осматривая остальных гвардейцев. – Разберёмся.

Проблема, тем не менее, обрисовывается во всей неприкрытой остроте. Вопрос надёжности нужно как-то решать. А как? Создавать аппарат из психологов? Но это глупость, мне кажется… В общем не знаю. Ладно, подумаем потом. Мы возвращаемся к гостям, чтобы продолжить веселье. Но пистолет на всякий случай за пояс я запихиваю.

Перед тем, как появиться на лужайке, мы заходим в туалет и пытаемся привести себя в порядок. Причесон у меня действительно огонь. Так что, глянув в зеркало я и сам начинаю ржать, как недавно мои друзья и близкие. Наташка с помощью воды и ладошек кое-как создаёт видимость нормальности и только после этого мы идём на праздник.

Гости уже в хорошей кондиции и наше прибытие замечают далеко не все.

– Знаешь, я неслабо так проголодался, – качаю я головой. – А шашлык мы, кажется, пропустили.

– Ну где вы были?! – набрасывается на нас Галина. – Вас больше часа не было.

Я думал, прошла целая вечность, а тут немного больше часа…

– Галя, прости, – пожимаю я плечами. – Работа настигает даже в такие дни. Пришлось немного повкалывать.

– По тебе видно, – качает она головой. – Выглядишь так, будто вагоны разгружал. Вот молодость, не могут ночи дождаться. Смотрите, никуда не исчезайте скоро фейерверк.

Наташка держится неплохо, пытается, по крайней мере.

– Я же знала, за кого выхожу, – шепчет она мне на ухо, когда мы танцуем под Антонова. – Ты ведь меня предупреждал, отговаривал. Даже игнорировать пытался.

– Ну, когда это было, – пожимаю я плечами.

– Зато нам нескучно, – кладёт она голову мне на плечо.

Её бьёт дрожь, отходняк. Я прижимаю её к себе и ласково глажу по открытой спине. Уже темно, над нами звёздное небо, звучит музыка, поют крутые певцы, мигают разноцветные огни, официанты носят еду.

– Как здорово, – шепчу я, – что ты согласилась.

– Ты тоже, – несколько раз кивает Наташка. – Спасибо тебе… муж…

Праздник идёт к своей вершине, к кульминации. Сейчас ещё парочка поздравлений, тостов, а потом фейерверк и можно будет ехать в гостиницу, в наш люкс. Для нас это уже спад, честно говоря. Такого катарсиса, какой мы пережили на борту авиалайнера уже не будет. Там ведь и фейерверк, и салют и акробатические номера были.

Я всё-таки добываю себе шашлык и остервенело раздираю его зубами. Мягкий, сочный, сумасшедше вкусный.

– Егор, Наташа, – подходят Мурашкины. – Спасибо огромное за приглашение, и за гостиницу, да вообще за всё. Потрясающий праздник. Это что-то невероятное. Вы такие замечательные и вообще, здесь столько интереснейших людей собралось. Сразу видно, что и вы люди необыкновенные.

– И вам большое спасибо, – улыбаюсь я. – Вы что, уже собираетесь?

– Ну, да, у нас же деточка, ей спать давно пора.

– Я взрослая! – строго говорит маленькая Наташка и разводит руками. – Мне не надо рано спать! Это дискриминация! Говорю вам, я не ребёнок!

Все смеются. Я тоже. Мне даже смешнее, чем остальным.

– Ха-ха-ха, как смешно! – злится она и показывает язык.

– Мы с вами в одной гостинице сегодня ночуем, – говорю я. – Завтра ещё повстречаемся. Мы утром уедем, но, может быть на завтраке увидимся.

– Да-да, обязательно! – соглашаются они. – И вообще, мы хотим сказать, что будем очень рады видеть вас у себя в гостях, в Минске. Обязательно приезжайте.

– Спасибо, – киваю я, – думаю выберемся как-нибудь. А ты, Наталья, думаю сегодня сказала далеко не всё, что нам хотелось бы услышать.

Кроме нас, никто, кажется, не понимает, что именно я имею в виду и не обращают на эти слова внимания. Действительно, почему не предупредила? Историю бы это не изменило, а мы не рисковали бы своими жизнями…

Придётся, действительно, как-нибудь завалиться в Минск и потребовать ответы на кое-какие возникшие вопросы, а то ишь ты, Масленица…

Толик выделяет машину, и Мурашкины убывают. А после фейерверка, очень красивого, конечно, но не сравнимого с тем, к чему привыкли мы, жители следующего тысячелетия, мы с Наташкой тоже уезжаем.

– Ох, как я устала! – выдыхает моя жена, как была падая на кровать.

– Ты что, как устала? – хмурюсь я. – Нам ещё всю ночь не спать!

– Что?! – восклицает она. – Прямо всю ночь? Я думала, ты после акробатических этюдов в воздухе пошевелиться не сможешь, а ты…

– Не знаю, о чём ты говоришь, – ухмыляюсь я, – но я имею в виду подарки. Ты видишь, сколько у нас подарков? Их же разобрать надо, посчитать. Так что до утра не управимся.

Она смеётся и хлопает по кровати рядом с собой.

– Иди сюда, муж, полежи рядом со своей жёнушкой. Надеюсь, больше нас сегодня уже никто не побеспокоит.

– Нет, это уже точно. Вокруг нас три периметра охраны. Мышь не проскочит, клопик не проползёт.

– Кто?! Клопик?!

– Не бойся ты, говорю же, не проползёт. Ты вон в воздухе бандита обезвредила, а маленького клопика…

Я не успеваю договорить, потому что в этот момент раздаётся стук в дверь. Мы молча, как по команде поворачиваем головы друг к другу.

– Егор, Наташа, откройте! Я знаю, вы там просто валяетесь. Мне сказать надо. Это я, Наталья Николаевна…

Клопик, может, и не проскочит, а вот Мурашка – запросто…

2. Безобразие сплошное…

Наташка выглядит недоумённо. Что это за Наталья Николаевна? Да ещё и с детским голосом…

– Это Мурашкина, – говорю я. – Та, что с родителями. Из Минска.

– А-а-а, – удивлённо тянет она. – А что она хочет так поздно?

– Я не знаю, – пожимаю я плечами. – Сейчас выясним.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к двери.

– Заходи, Наталья Николаевна. Родители тебя не потеряют?

– Не, они пошли в бар догоняться. Думают, что я сплю. Устала, вымоталась за день, а теперь вот сплю без задних ног.

Наташка смотрит на маленькую Наташку с нескрываемым интересом.

– Ну, давай, проходи, – усмехаюсь я, – чувствуй себя как дома.

– А ты разве не вымоталась и не устала за день? – интересуется моя законная супруга у юной гостьи.

– Устала, конечно. Я ведь ребёнок, растущий организм и всё такое. Так что да, вымоталась, но не настолько, чтобы быть не в состоянии подняться с постели и прийти в ваш номер-люкс.

Она обходит наши хоромы, с интересом всё осматривая.

– Классный балкон, я выйду, посмотрю?

– Ну, давай, – киваю я.

– О! – несётся восторженное восклицание. – Чудесно! Вид на море. А какой воздух! Какая ночь! Идите сюда. Успеете ещё намиловаться.

– Тебе точно восемь лет? – подозрительно спрашивает Наташка, когда мы выходим на террасу.

Ночь действительно прекрасна. Опьяняющий тёплый ветерок, напоен запахами моря и трав. Шорох птиц, мириады звёзд и яркая луна приводят мысли в лёгкое смятение, а разлитые в воздухе нега, упоение, счастье и томление заставляют сладко сжиматься сердце. Не проваливаться в бездну, как от крика «невесту украли», не вырываться из груди, как если бы ты сорвался с крыла самолёта, а тихо млеть и постанывать от наконец-то накатившего безмерного счастья.

– Нет, я вообще-то старушка в теле ребёнка, – смеётся Мурашкина. – Смотрите, какая лунная дорожка, вон там, в далеке!

– Ладно, – говорю я, пойдёмте внутрь, чтобы не кричать на всю округу.

Мы заходим в комнату. Я достаю из холодильника бутылку шампанского и снимаю фольгу.

– Будешь?

– Ты чего, Егор, – шикает на меня жена. – Она же совсем маленькая.

– Ну, вроде не совсем, – усмехаюсь я. – Маленькая, ты чего нас не предупредила заранее?

– Я бы с удовольствием, – грустно вздыхает Мурашка. – Но физический возраст со счетов сбрасывать не следует. Так что пейте сами, а я со стороны полюбуюсь. А икорка есть? Как мы любили, а?

– Рыбкина сдвигает брови и бросает недоумённые взгляды то на меня, то на нашу гостью.

– А как бы я предупредила? – пожимает Мурашкина плечиками.

– Скажи, что возможности не было, да?

– Возможность я бы нашла, но просто… Просто на моей памяти не было ничего такого. Никакого похищения, никакой погони и счастливого спасения. Ну, то есть всё было абсолютно ровно и спокойно.

Здрасте… Как это…

– Может… – хмурюсь я, – ты просто запамятовала? Годков-то тебе вона скока.

– Брагин, ну ты не смеши мои седины! Разве женщина может забыть день своей свадьбы? Даже если у неё их было несколько и то…

– Так! – восклицаю я. – Что значит несколько?

– А-а-а, – с нотками триумфа отвечает она. – Заволновался? Не бойся, это я так для примера, можно сказать, добавила. Для эффекта.

– Хороший эффект, нечего сказать, – киваю я. – Сознавайся, сколько у тебя свадеб было?!

– Да ну тебя, тебе всё хиханьки да хаханьки, а ведь это же просто пипец!

– Так! – не выдерживает моя Наташка. – Говорите, что здесь происходит!

– Покажи ей, – киваю я Мурашке.

– Смотри, – кивает та, и показывает локоток с маленьким шрамиком, похожим на птичку.

Наташка обхватывает детскую ручонку и внимательно изучает.

– Совсем свежий, – задумчиво говорит она, а потом, чуть отстранившись внимательно рассматривает своего маленького доппельгангера или альтер эго… – Но ты на меня не похожа. Вы намекаете, что…

Наташка поворачивается ко мне и пытливо всматривается в моё лицо.

– Этот ребёнок, – говорю я, – не намекает, а говорит прямым текстом, что она это ты, переброшенная в детское тело из девяносточетырёхлетней бабули.

– Это не такой уж большой возраст, чтобы именоваться бабулей, к вашему сведению. Подробности я вам сообщать не буду, но имейте в виду.

– То есть ты там молодухой была что ли? – усмехаюсь я.

– Ну, типа.

– А кто там сейчас президент?

– Без комментариев, – качает она головой с хитрой улыбкой.

– Если без комментариев, – говорю я, – то нафига ты тогда пришла? Чтобы что?

– Егор, ну зачем ты так! – восклицает Рыбкина.

Мурашка надувается, прямо как маленькая девчонка, а моя Наташка ласково прижимает её к себе и гладит по головке.

– Не расстраивайся, он не серьёзно…

– Ой, а то я не знаю, что у него на уме.

Ещё скажи, что мол побольше твоего с ним прожила, внутренне ворчу я, хотя и понимаю, что зря.

– Пришла, потому что соскучилась по вам, дуракам молодым. По юности своей. Ты, между прочим, тоже ходил к себе маленькому, паровозики носил. И потом ещё, кстати… ой… Ну, неважно…

– Ну, а как ты забыла-то, что тебя со свадьбы украли?

– Да не смогла бы я забыть такое, ты шутишь что ли? Расскажите, кстати, что там было. Наташ, тебя это… как сказать, не обидели там?

– Наш герой меня спас, – смущённо мотает головой молодая жена. – Ты бы видела, я такого даже в кино не встречала. Он зацепился за колесо взлетающего самолёта…

– Самолёта?! – ахает Мурашка и таращит глазёнки.

– Да, меня запихали в «Кукурузник». Так вот, он вскочил, в воздухе уже перелез на крыло и всех перестрелял.

– Ну, одного ты сама вырубила, – добавляю я, – и выбросила из самолёта.

– Серьёзно? Молодец! Не прекращай занятия, кстати!

– Ладно…

– Ну… – задумчиво качает головой Мурашка, – вот это воспоминания, не такие, как у меня… Непонятно… Если так… Значит, можно предположить, что если ты будешь знать будущее и изменишь его, то в жизни… ой, нет, погоди…

Она смешно трясёт головой.

– То есть ты что-то сделал такое, чего не делал раньше, или не ты… ну, в общем, смотрите, вот жила я, жила, когда была Наташей Рыбкиной, то есть тобой, вышла замуж, роди… ну, то есть жила себе дальше, полезла потом шторы снимать и навернулась с лесенки. Давно надо было умные жалюзи заказать…

– А он? – кивает на меня Рыбкина.

– Не спрашивай. Короче. Жила-жила, прилетела обратно, превратилась в Наташу Мурашкину и вижу себя прежнюю. А у меня прежней происходят в жизни драматический эпизод, которого в моей собственной жизни не было и при этом я остаюсь неизменной, и ничего вокруг меня не меняется. Стало быть, либо эпизод этот не имеет существенного влияния на мою жизнь, либо… Либо все эти витки… Ну, то есть… Тогда, возможно, мы ходим не просто по спирали а создаём что-то вроде слоёв, независимых друг от друга. И тогда, если ты изменишь свои действия, я, однажды попав сюда, не исчезну в результате твоих поступков а останусь жить в рамках своей временной проекции или, можно сказать, на своём слое.

– А у меня, – говорю я, – появился новый слой воспоминаний, с изменениями относительно того, что я переживал, будучи Егором Добровым. Помню и то, и другое, но новое хуже.

Мурашка задумывается…

– Блин, – наконец, говорит она. – А ведь действительно, вроде проступают какие-то воспоминания сегодняшнего ЧП. Но очень смутно и… как будто вспомнить не можешь. Слушайте! Ну, давайте за этим понаблюдаем, может, даже аккуратненько поэкспериментируем. Приезжайте в Минск, правда. Давайте не терять друг друга из виду. Хотя…

– Что? – спрашивает Наташка.

– Вот скажи, Егор, ты Брагин или ты Добров?

– Хм… хороший вопрос.

– Не подумай, дело не в том, кем тебе больше хотелось бы быть. Просто кем ты себя ощущаешь?

– Брагиным, чего тут думать.

Моя жена облегчённо вздыхает.

– Вот именно! – подтверждает Мурашка. – Ты тот, кто есть прямо сейчас, в текущей действительности. И, скажу вам правду, я, совсем ещё ребёнок с кучей ограничений и несвобод, но чувствую себя Натальей Николаевной Мурашкиной, и мне это нравится, хотя признаюсь, я прожила прекрасную счастливую жизнь. Вчера, конечно, сердце защемило, когда отца увидела, так грустно стало, даже всплакнула втихаря, но вот эти салажата… мои новые родители… Я их тоже люблю… Вот ведь какая штука…

Она замолкает и мы погружаемся в размышления.

– Так, ладно, мне бежать надо, – говорит маленькая Наташка. – Родаки скоро придут.

– Интересно, – задумчиво говорит моя Наташка. – А что будет, если ты выйдешь замуж за Доброва?

– Что? Как это? А вдруг он противный?

– Да ладно, это же наш Егор.

– Ну так-то да… Но ведь мы все можем из-за этого исчезнуть…

– Я просто подумала, – произносит моя жена и, оглянувшись на меня, переходит на шёпот. – А ты сможешь полюбить кого-то другого?

– Егор, иди полюбуйся ночным небом, пожалуйста, – предлагает Мурашкина, оглядываясь точно с тем же выражением лица, что и у Рыбкиной. – А мы тут пошепчемся немножко…

– Муж… – шепчет моя законная супруга.

Я любуюсь её телом, кажущимся в темноте вырезанным из гладкого тёмного дерева. Ночь, лунные блики играют на линиях рук, на груди и бёдрах. Капельки пота – это смола. Берёзовый сок… Она лежит рядом со мной, нагая, утомлённая и, я очень надеюсь, счастливая.

Я тоже счастлив, сам себе я могу в этом признаться. Если бы кто-то спросил меня, какой жизни я хочу, при условии, что могу выбрать любую, я бы оставил всё как есть. Да, думаю, снова выбрал бы именно эту. Я чувствую энергию молодости, я чувствую любовь и мне кажется, что мне по плечу абсолютно всё в этом мире. В этом… А может, и в других тоже…

Я наклоняюсь и целую Наташку в губы. Она обвивает мою шею рукой, тонкой и сильной, прижимая со всей мочи. Гладит мои плечи и спину, бедро, прокрадывается к животу. Я чуть отстраняюсь, давая ей дорогу и она совершенно бесстыдно скользит дальше.

– Ненасытная, – с улыбкой шепчу я.

– Ненасытный, – констатирует она, истину, упираясь в неоспоримый факт.

– Хочешь с ним сам поговорить? – спрашивает меня Толян, когда утречком мы встречаемся в холле гостиницы.

– Не очень, если честно, – отвечаю я.

Наташка ещё спит, а я вот выбрался пообщаться с начальником местного «Факела» по поводу вчерашнего «инцидента».

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Ну, – мнётся Толян. – Точно не хочешь сам с ним поговорить?

– Слушай, у меня сегодня типа второй день, сам понимаешь. А чего там такое, что ты не можешь сказать?

– Да не, так, ничего особенного, – неохотно бросает он с кривой улыбочкой. – Он, типа идейным оказался.

– И что за идея?

– Как бы справедливость…

– И в чём же она, справедливость? В похищении юной девушки?

– Да, блин, Егор, он дебил контуженный.

– А раньше это не проявлялось?

– Нет, не замечали.

Блин, нужно действительно штатные единицы психологов вводить. Правда, я лично им не верю. Психологам то есть… Но может, хотя бы выявлять будут проблемных чувачков.

– Ну, не тяни, Толик, рассказывай.

– Да чё, дурачок он, короче. Недовольный, типа, салага, салабон и всё такое, рулит крутыми вояками, а сам пороху не нюхал. Зато весь из себя король джунглей, в бабках утопает, девки, тачки, золотой, короче, мальчик.

– Это он про меня так?

– Ну… да… Он тебя вчера не видел, бляха, как ты пороху не нюхал. Сам бы он обосрался, в натуре, хер бы на самолёт прыгнул. Ты реально, Егор, крутой чувак. Без башки совсем, но прям крутой.

– Мерси-мерси, ты сам-то покруче будешь, но не суть, дальше-то что? Допустим, даже всё так и есть, как он живописует. А в чём прикол? Он хотел типа меня наказать или что? Проучить таким образом, показать, почём фунт лиха?

– Да нет, знаешь же, как бывает. Сидел где-то с парнями, задвигал свою теорию, а его подловили на слове, давай типа накажем мудилу… ну… то есть, пардон…

– Ты-то за что извиняешься? То есть чисто за идею?

– Ну, не совсем, штучку он срубил за свои делишки.

– Иудушка, в натуре. То есть он хотел насолить мне и поэтому решил отдать в руки зверей ни в чём неповинную девушку? Так что ли?

– Да га*дон он, – в сердцах высказывается Толян. – Чё с ним делать, к стенке? Или чё? Ну, уволить я его уже уволил. Он, сучка, жопой сразу закрутил, типа не увольняй, жена, все дела. Я говорю, у тебя значит жена, а у Егора… ну, короче…

Он машет рукой, как отрубает что-то гадкое.

– Понятно, – вздыхаю я. – Ладно, подержи его под арестом несколько деньков, я его в Москву отправлю, пусть с ним товарищи из органов беседы ведут. Сам, честно говоря, не желаю видеть его. Ладно бы он мне конкретно козу какую сотворил, раз личную неприязнь испытывает, но блин… Наташка ему чего сделала?

Я всё понимаю, разумеется, но бесят такие сучки в тюбетейках.

– Кто нанял его сказал?

– Какой-то Шер-Хан. Где тот обитает, что делает не знает.

– Грузин?

– Азербайджанец, вроде.

– Не верю, что ничего не знает и что всё так, как говорит. Херня это.

– Ну… может, попытаться его разговорить?

– Не знаю пока… Шер-Хана этого надо поискать…

Кого только подпрячь на это дело? Мои парни те ещё сыщики. Кулаками махать да стрелять – это завсегда, пожалуйста, а вот вынюхивать и вся прочая специфика… Может, Гену? Он у нас сейчас по экономическим делам, но наверняка знает всех уже. А что, может, и будет толк…

Второй день не такой нервный, как первый, но не менее насыщенный. Гости к обеду уже все выползают из своих норок и хотят еды, питья и чтобы их слушали. И немного развлекали. Сегодня гуляем в «Геленджике».

Анатоль читает оду или панегирик, артисты организованные Галиной, поют песни, я, правда их не знаю, зато Наташка знает отлично. Всё хорошо, всё весело, по-домашнему. Медунов и Гурко не остались, но остальные почти все здесь. Впрочем, сегодняшняя программа весьма скромная.

Медунов, кстати, вчера ещё пообещал всяческую поддержку в поимке преступников. Ну, посмотрим, как это будет выглядеть. Посмотрим.

Сегодня у нас что-то вроде капустника под управлением Ширвиндта. Всё очень здорово, весело и непринуждённо. Когда обед подходит к концу, мы с Наташкой сердечно всех благодарим и убываем восвояси.

Должны были ехать на машине, с сопровождением, разумеется, но Медунов, с учётом вчерашнего происшествия, распорядился выделить вертолёт. Поэтому мы с Наташкой, Толян и ещё несколько человек самых надёжных гвардейцев летим на «вертушке», а остальная кавалерия отправляется на машинах. Вернее, кавалерия уже убыла, чтобы прилетев, мы не оставались без присмотра.

Впрочем, сейчас уже и не ясно, что лучше – быть одним или под охраной…

Слишком много вертолётов в последнее время. И вообще, авиации… Всю дорогу мы проводим, прилепившись к иллюминаторам. Внизу сумасшедшая красота – ущелья, горы, леса и море, разумеется. Впрочем, от моря мы уходим в сторону.

Пилот делает круг над озером Рица, чтобы мы могли насладиться невероятной красотой бирюзовой воды в окружении высоких гор.

Дача, построенная для Сталина, а потом расширенная и достроенная в бытность Хрущёва, стоит на участке в сотню гектаров.

– Надеюсь, америкашки не начнут ядерную войну в ближайшую неделю, – смеюсь я. Этот объект точно под прицелом.

– Может обоснуемся в лесу? – спрашивает со смехом Наташка. – Выроем земляночку и затаимся?

Может, и правда…

От вертолётной площадки мы подъезжаем к двум кислотно-зелёным, зелёным-презелёным, зданиям. Довольно простым, но симпатичным. Они соединены между собой переходом. Нас встречает комендант и горничные.

Кругом тишина, благодать, свежайший воздух и ощущение покоя, практически осязаемое. Нас помещают в хрущёвской части, более современной и удобной. Внутри всё довольно скромно, но приятно и умиротворяюще.

Никакой позолоты и завитушек. Все помещения отделаны ценными породами дерева и, да, выглядит неплохо.

– Тут туалетные комнаты для гостей, гостиная, а здесь… – горничная знакомит нас с хоромами, показывает, где мы будем вкушать кушанья абхазской кухни, объясняет, каков режим. Довольно свободный, можно делать всё, что мы захотим.

– Нравится? – спрашиваю я у Наташки, когда мы остаёмся одни.

– Первое впечатление ничего, – отвечает она. – А тебе?

– Да, – соглашаюсь я. – Ничего.

– Ну, раз в этом вопросе у нас наметилось единодушие, – смеётся она. – Чем займёмся в ближайшее время?

– Будем гулять, дышать целебным воздухом, кататься на лодочке, объедаться дармовой едой и делать любовь, позабыв обо всех войнах на свете.

– Нет, – смеётся она. – Не в течение недели, а в оставшееся до ужина время?

– Ого! – весело качаю я головой. – Кажется, барышня-с знают толк в удовольствиях.

– Ага, – хохочет Наташка.

Попредававшись всласть утехам, по имени которых первый месяц в жизни молодожёнов называется медовым, мы выходим наружу. Дом стоит прямо у озера и мы выходим на небольшой причал с ажурными металлическими перилами.

– Невероятно, да? – удивляется Наташка. – Посмотри, какая чистая вода! Хочу в ней поплавать.

– Она прохладная, – усмехаюсь я.

– Ничего, ради одного только цвета можно было бы рискнуть. Посмотри на эту лазурь…

Совершенно роскошное и прекрасное место. Спасибо, Леонид Ильич за приглашение. Мне здесь уже определённо нравится.

Побродив вдоль берега, мы сворачиваем на тропинку, ведущую в сторону от воды, к лесу и зелени. Наташка идёт впереди, а я за ней. Красота. Запахи не передать, здесь целая палитра, свежесть, сладость и жаркое лето. На ужин нам обещали дегустацию местных вин.

– Надегустируемся мы с тобой сегодня, – улыбаюсь я и чувствую странное и не сказать, чтобы приятное чувство, будто за спиной кто-то есть.

Здесь ведь абсолютно безопасно кругом охрана, здесь Сталина охраняли, здесь Брежнева охраняют. Невозможно! Ни по воде, ни по воздуху, ни по, а, вернее, под водой.

Возможно или нет, но я поворачиваюсь, как можно проворнее и, твою дивизию! Прямо за нами стоит чел с пистолетом в руке. На нём спортивные шорты, футболка и кроссовки. А пистолет с глушителем.

– Здравствуйте, товарищи, – усмехается он. – Будьте благоразумными, пожалуйста. Мы сейчас немного поговорим. Только отойдём вон туда, по той тропочке. Надеюсь, вам хватит…

Чего именно нам хватит, он не успевает сказать, потому что я делаю шаг навстречу и пытаюсь провести приём… Твою дивизию… Чувак оказывается подготовленным, те же учебники, что и я изучал, вероятно…

– Нет, – усмехается он. – Кажется, благоразумием здесь и не пахнет, Бро, верно? Давай, иди по тропиночке, а то у вас патрули один за другим ходят, поговорить нормально не дадут. Безобразие сплошное…

3. Возвращение к делам

– Девушку отпустим и тогда поговорим, – спокойно предлагаю я.

– Девушку отпустим? – усмехается человек с ружьём.

Вообще-то с пистолетом, но в переносном смысле можно и так сказать.

– Нет, так не пойдёт, – тут же выносит он решение. – Она шум поднимет закричит, запричитает, я что, по-твоему девушек не знаю? Пойдём все вместе. Не бойся, ничего ей не сделаю. И тебе тоже не сделаю. Просто пару слов скажу и всё, понимаешь?

Он говорит по-русски очень чисто, и кавказский акцент проскакивает лишь изредка. Но всё-таки проскакивает, аттестуя своего носителя как человека с местными корнями, но достаточно образованного, либо много говорившего по-русски.

Внешность у него довольно универсальная. То есть он в равной степени может быть выходцем из любой кавказской республики, а также… из Греции, Италии, Испании и Франции.

У него чёрные немного вьющиеся волосы, тёмные глаза и жёсткие, чётко очерченные губы.

– Ладно, Бро, – кивает он. – Не будем тратить время. Разговор у меня недолгий, но важный.

Ну, да, разговор короткий, знаем мы такие разговоры.

– Я, всё же, – говорит неожиданно Наташка, – предпочитаю не слушать мужских разговоров. Поэтому прямо сейчас медленно, спокойно, но неотвратимо пойду и встану вон там. Полюбуюсь озером. Буду любоваться целых пять минут и в течение этого времени не буду кричать, проявлять обеспокоенность и звать на помощь. Пять минут. Ствол у тебя, всё равно, один и обоих ты не завалишь.

– Мне достаточно завалить Егора, – хмурится наш гость.

Хмурится, потому что Наташка, сказав свои слова, тут же направляется туда, куда показывала. Этот парняга не смотрел, естественно, поскольку ему пришлось бы обернуться и выпустить меня из поля своего зрения. А я, вообще-то, этого как раз и ждал, мысленно посылая Наташке горячие похвалы.

Но наш посетитель на это дело не ведётся. Не покупается. А комбинация, разыгрываемая моей милой, хоть и рискованная, но с большим количеством шансов на успех. Если бы этот кент просто хотел нас завалить, он бы уже завалил. Пушка у него с глушаком, никто ничего бы не услышал.

Он мог просто выстрелить и уходить по тому же пути, по которому пришёл. Другой вопрос, как скоро были бы найдены наши тела и, соответственно – как далеко успел бы он убежать. А теперь он получил развилку. И, хотя для того чтобы выстрелить сначала в меня, а потом и в Наташку много времени не нужно, она успеет закричать, прежде чем упадёт на землю, а это очень серьёзно сокращает шансы на успешный побег для этого странного человека.

Если же он будет стрелять сначала в неё, мне хватит времени, чтобы скакнуть в его сторону и обрушиться со всей яростью праведного гнева.

Расклад вполне очевидный, поэтому в качестве мишени он выбирает меня. Держит на мушке, а сам косит глазом на Наталью.

– Стой я сказал. Эй, алё! Ты слышишь, остановись!

Наташка идёт мимо него, и он вынужден следить за ней. Поворачивает к ней голову и в тот же миг, не теряя и тысячной доли секунды на неуверенность, я дёргаю с места, безо всякого разгона превышая звуковой барьер.

Таинственный гость, замечая движение, оборачивается ко мне и тут уже не теряет времени Наташка. Она бьёт снизу по руке этому кенту и делает невозможным для пули попадание в меня.

Блестяще. И хотя, чувак успевает сгруппироваться, мне удаётся сбить его с ног и повалить на землю. Начинается нешуточная борьба за его пистоль. Я пытаюсь провести болевой, но он, сучонок, ловко уходит и тут же разжимает руку, выпуская рукоять своей пушки.

– Всё-всё, – тихонько говорит он. – Сдаюсь, ваша взяла. Не орите только.

Я моментально вскакиваю на ноги, подхватывая его волыну, а Наташка отпрыгивает в сторону. Наш курортник валяется на земле, а мы стоим над ним на небольшом отдалении, чтобы он не мог до нас дотянуться.

– Ладно, всё, – кивает он, поднимаясь и отряхивая свои шорты и рубашку.

– Руки! – резко бросаю я. – Спокойно стой. Одно резкое движение, и я стреляю. Одно моё слово и в ту же секунду здесь появятся…

– А это чё за нах! – прерывает меня возглас Толяна.

Он проходит с двумя парнями в чёрном.

– Это кто такой? – хмурится Толян.

– Ладно-ладно, пацаны, мне просто поговорить надо.

– Ты кто такой, я тебя спрашиваю? – нависает над ним Толик.

– Окей, окей, я Ламази Джон.

– Кто-кто? Американец что ли?

– Грузин я, из Тбилиси. Я типа с Антипом Тифлисским завязан.

– Как сюда попал?

– Пришёл, – пожимает он плечами и тут же пропускает жёсткий и очень быстрый удар в дыхалочку.

Блин, я бы тоже не успел отреагировать. Этот Ламази Джон сгибается в три погибели, выкатывает глаза и хватает воздух, как рыба на берегу.

– Так, – командует Толян, – берём этого гуся и…

– Погоди-погоди, – вступаю я. – Утилизовать всегда успеем, вон озеро рядом. Давай поговорим сначала. Вон туда в беседочку его давайте. Он ведь нас туда приглашал, вот и пошли. Поговорим немножко. Ты только выставь тут ребят вкруговую, но так, чтобы не привлекать внимания местных, хорошо? Аккуратненько, Толь. И дай парней Наталью проводить. Наташ, я не долго. Ты не против?

Парни обыскивают, достают из кармана снаряжённый магазин и затаскивают пришельца на веранду.

– Я один, – говорит он. – Никого больше нет.

– Серьёзно, Ламази Джон? – понимающе киваю я. – Хорошо, что я могу верить каждому твоему слову, правда же?

Он прикрывает глаза и слегка покачивает головой, демонстрируя… Хрен знает, что он тут мне демонстрирует.

– Ну, присаживайся. Давай, чего стоишь? Садись и рассказывай, кто, откуда и зачем? Если мне не понравится, что ты говоришь, отдам тебя Толяну. Он вывезет тебя с территории, бросит в подземелье и будет с утра до ночи избивать, пока ты не скажешь правду или не сдохнешь. Окей? Как тебе такой план, Ламази Джон? Ты типа с Антипой, да? Стало быть, ты типа Антипа.

– Я Тбилисский вор, – говорит он. – Ламази Джон.

– Поздравляю. Воров в Тбилиси больше, чем во всём союзе, да?

– Не знаю.

– Как ты сюда попал? Как ты узнал, что я буду здесь? Чего ты хочешь? Рассказывай сразу, чётко и ясно. Пугать тебя не хочу, но признаюсь, мне всё равно, что с тобой станет.

– Ну, пробрался. Когда дача пустая, охрана не так чётко всё сечёт. Мне знающие люди подсказали, где пройти, там ущелье такое маленькое или овраг длинный, вот по нему и проскочил.

– Вот так, в шортиках?

– Нет, я переоделся на подходе уже.

– Зачем?

– Ну, чтобы не выглядеть, как диверсант, типа, – говорит он.

– Странно, но ладно. И когда ты пробрался?

– Здесь когда шишек нет, охрана ослабевает. Мне показали место, где можно пройти, и я… – он. Задумавшись, замолкает.

– Так, когда это было? – хмурюсь я.

– Под утро ещё. Тут территория большая. Как приехал, сразу и пошёл.

– И как ты, вор, смог обойти охрану и пройти по лесам и всем этим буеракам? Ты же не десантник, не разведчик…

– Ну, я спортсмен типа.

– И что за спорт такой? Спортивное ориентирование?

– Не… – он усмехается. – Какое ориентирование… Бокс и карате. Ну… я бегаю тоже.

– Ну, надо же, – качаю я головой. – И на зоне бегаешь?

– Зачем на зоне, – пожимает он плечами. – На зоне качаться можно и драться тоже. Ну… нюансы есть, конечно.

– Значит, ты за здоровый образ жизни? – киваю я и гляжу на часы.

Время уже к вечеру…

– Не, спорт – это нездоровый образ жизни.

– Ладно, – говорю я, – похеру спорт. Как ты узнал, что я здесь буду? Информация закрытая, можно сказать.

На самом деле, на свадьбе многие знали, конечно. Но для того, чтобы подготовиться, выдвинуться с вечера, узнать маршрут, получить, не знаю, инструкции бывалых, нужно иметь какой-никакой запас времени…

– Ну, – улыбается он, – как узнал? Люди сказали…

– Ответ не принят, – говорю я. – Что за люди?

– Ты же знаешь уже, наверное, – он показывает рукой на Толяна. – В охране вот у него человечек есть, он недовольный типа. За деньги делится информацией.

– И сколько таких недовольных? – хмурюсь я.

– Ну, – отвечает Джон, – я одного знаю.

– Опять не принят ответ…

– Правда, про одного только говорили.

– Ага, считай, что поверил, – ухмыляюсь я и киваю Толяну. – Думаю, мы закончили.

– Погоди-погоди, почему закончили? Я правду говорю. Может, ещё кто-то есть, так-то недовольных у вас хватает. Чем больше людей в подчинении, тем больше недовольных. Человек любит деньги, это у него в крови. И когда эта любовь превышает ответственность, происходят вот такие прокольчики. Знаю, что одного вашего за жабры взяли. Ищут и других, но пока один только давал сведения. В смысле здесь, а в Москве ещё есть.

– Кто?

– Слушай, брат, я не знаю, честно говорю. Но я узнаю, скажу тебе, мне не трудно.

– То есть, – усмехаюсь я, – ты планируешь ещё со мной встречаться?

– Конечно, планирую, как иначе? Так вот, этот человек передал информацию, что ты собираешься сюда, на озеро приехать с молодой женой. Заранее передал, когда вы маршруты прорабатывали, схемы изучали. Он это всё слил ворам. Поэтому я как узнал, что невесту твою пытались украсть, тут же собрался и поехал. Я тут рядом был, в Сухуме, два часа всего на машине. Правда, ночью чуть дольше ехал.

– Ну, отлично. Вот мы и подошли к главному вопросу. Зачем? Зачем ты гнал, зачем лез через джунгли и всё такое прочее?

– Поговорить хотел.

– Интересный ты чувак. Ну, прилетел бы в Москву, пришёл ко мне, как твой Антип, в чём проблема? Что за клоунада? Тебя нормально так могли захерачить здесь в лесочке. И до сих пор ещё могут.

– Нет, – качает он головой. – Зачем другим знать? Здесь тихо, посторонних нет, только свои.

Он пристально смотрит на Толяна. Остальные люди в чёрном находятся от нас на некотором расстоянии.

– Поэтому ты на меня пушку наставил, да? – пристально всматриваюсь я в его глаза.

– Слушай, прости, Бро, просто, хотел, чтобы по-тихому всё было.

– Кто знает, что ты сюда попёрся, супермен?

– Никто.

– Давай, Толик, никто не знает, вали его, – говорю я.

– Эй-ей! Хорош юморить, короче. У меня дело есть. Если не понравится, тогда делай, как захочешь.

– Ну, попробуй, – киваю я, – раз такой отчаянный. Расскажи, что за дело.

– Во-первых, посмотри сам, волына пустая, без патронов. Говорю же, чисто, как аргумент взял, чтобы тихо.

– А во-вторых?

Он смотрит на Толяна.

– Говори-говори, – подбадриваю я. – У меня от него секретов нет.

– Короче, я хочу сотрудничество наладить. Взаимная выгода и светлое будущее. Я про тебя слышал, интересовался. Ты хоть и молодой, а перспективный, да?

– Да ты что? И зачем мне это сотрудничество, если я и без тебя светлое будущее могу устроить? Всю вашу свору в ближайшее время под нож пущу и все дела.

– Вот! Правильно говоришь. Всю свору под нож, да только потом что? Думаешь, сразу всё? Кругом станет тихо и спокойно, да? Исчезнет преступность мгновенно? Что? Знаешь ведь, что случится, придут беспредельщики, такое начнётся, что и не снилось. Хуже станет в сто раз. Кровь и ужас. А чтобы этого не произошло, я нужен. Вместе с тобой мы построим новый порядок, улавливаешь? Ты и я.

Он делает руками движения, будто лепит пирожок.

– Ты даёшь мне гарантии, я даю тебе бабки. Нельзя всё на самотёк оставлять, брат, сам посуди. Не получится без закона, да?

– Закон, вообще-то, уже имеется. Слыхал небось про кодекс уголовный?

– Какой кодекс, а? Кто по нему жить станет? Люди деньги делать хотят, даже те, кто закон твой исполняет, понимаешь, да? Хотят, чтобы красиво было, весело, как у людей. Сейчас там вон сколько разных воров, а мы их выбросим и…

– Мы?

– Конечно, мы. Я тебе помогу. Изнутри помогу. Никто не знает, что я здесь сейчас, понимаешь, да? У меня есть свои люди и мы можем всю республику взять. И другие места тоже. Подумай. Вот и всё.

– Ну что, – спрашивает Толян, – завалить его?

– Нет, – задумчиво качаю я головой. – Пока не надо…

Пока повременим, а там видно будет…

– Вот что, Джон… – говорю я, поразмыслив, – Ламази… Сейчас Толик пойдёт с тобой. Толь, возьми людей и пройди по маршруту, посмотри, как он проник, и нет ли там каких сюрпризов. Проводи и распорядись. Если что, гаси жёстко, без базара. А этот пускай едет пока. Пушка, кстати, действительно пустая у него, я по весу почувствовал…

– Ладно, – неохотно кивает Толян.

Не нравится ему этот Джон. Да и я пока не испытываю к нему нежных чувств.

– Что за имя такое, Джон? – спрашиваю я.

– Я вообще-то Джансуг, Джано, а это… ну, погоняло, чё? Джон. Ты вот Бро, а я Джон Ламази.

– Понятно. Ну, иди, раз такое дело. Меня не ищи. Я тебя сам найду.

Это я говорю с иронией, но он серьёзно кивает, изображая полную лояльность.

Время на озере пролетает быстро. Любовь, ласка, нега, расслабон… Всю жизнь бы так жил… Вообще-то нет, конечно. Несмотря на то, что мне очень хорошо и на то, что мне нравятся прогулки по лесу, и на то, что нравится ходить на катере по озеру и на то, что мы занимаемся любовью, как кролики на виагре, подобный стиль жизни непривычен. Бездействовать очень трудно.

На пару дней приезжает Галина с Борисом и кучей поэтов. Я, правда, из них только Евтушенко и Вознесенского знаю, но и этого больше, чем довольно. Они читают свои хлёсткие, яркие, невероятные вирши.

Все пьют, хохочут, пожирают глазами Наташку, называя музой и снова читают, словно стараются перещеголять друг друга, и посвящают ей мгновения своих озарений. Не забывая, впрочем, и о Галине.

Всё это талантливо и до ужаса красиво, пронзительно и немного дико. Потому что так изъясняться невозможно, они будто открывают дверь в потусторонне – демоническое, а это делать, всё-таки, не стоит.

Уезжают так же внезапно, как и приезжают, а мы остаёмся, доживая спокойные и размеренные деньки из своей сладко-медовой недели, полной любовного изнеможения и ненасытной жадности до тел друг друга.

Вернувшись в Москву, мы сразу оказываемся заключёнными в колёса повседневной гонки, попадая в жернова, ритмично перемалывающие время. Утром после прилёта Наташка идёт на работу, а я – к Андропову.

Кажется, какое-то время наши встречи будут ежедневными. Хорошо, что у него хватает дел помимо меня, потому что после этих сеансов я чувствую себя так, будто он выпил из меня все соки. До последней капли.

– Я думаю, что свободы, безусловно, нужны, – задумчиво говорит он, не глядя на меня. – Гражданские свободы, отсутствие репрессий и все эти пресловутые права человека. Без извращений, конечно, и вседозволенности. Но, совершенно несомненно, расширение этих свобод должно происходить в соответствии с ростом благосостояния.

– Полагаете, это должно быть связано с экономическим ростом?

– Да, с одной стороны сам этот экономический рост будет подталкивать расширение свобод, хотя не в этом суть. Суть в том, что бедное и отсталое общество, это я не про нас, а в принципе… размышляю… Так вот, бедное и голодающее, для примера, сразу станет несвободным. Потому что на волне вседозволенности придут те, кто будет морочить людям головы и закабалять их в настоящее рабство. Придут глашатаи свободы, несомненно связанные с Западом, и заставят служить золотому тельцу. И самим себе… Тут мне всё абсолютно очевидно и ясно и даже пытаться дискутировать не о чем. Твои рассказы это очень хорошо иллюстрируют…

Он погружается в раздумья.

– Ладно. Нужно сформировать задание для наших академиков более конкретно… Об этом подумаем. И о кадрах нужно подумать. О кадрах…

Сегодня встреча прошла без Де Ниро, и два часа мы были один на один с председателем.

– С Епишевым я переговорил, он готов принять твой «Факел» под своё крыло. Нужно от Леонида Ильича команду и всё закрутится. Но это я организую завтра-послезавтра. Служить будешь в погранвойсках, чтобы армейские тебя не сожрали, улавливаешь?

Улавливаю, конечно. Не хочет меня из своих рук выпускать, погранвойска – это КГБ… Ну, да ладно, я это ожидал.

– Но на границу я тебя посылать не стану, конечно. Будешь здесь в штабе «Факела». Соображения по структуре штаба и подразделений жду завтра в виде записки.

– Понял, Юрий Владимирович…

Попрощавшись с Андроповым, занимаюсь другими делами, а вечером еду за женой в «Союзнефтеэкспорт». С букетом, разумеется.

Оставляю розы в машине, а сам захожу в вестибюль. Наташка появляется минуты через три. Завидев меня, улыбается, просто расплывается в улыбке и устремляется ко мне, но тут… Ба! Знакомые всё лица… Следом за ней появляется Игорь Алексеевич Зевакин. Жив, курилка…

– Рыбкина! – недовольно окликает её он.

– Я Брагина, – отвечает она, не оборачиваясь.

– А мне хоть Флягина! – зло восклицает он. – Я тебя ещё не отпускал! Быстро вернулась! Отчёт…

В этот момент он замечает меня. На лице его всё ещё сохраняющем следы нашей последней встречи, отражается целая гамма чувств. Паника, гнев, ярость, злость и ужас – всё это проявляется в течение секунды.

Он замирает, глаза широко раскрываются, а рот остаётся открытым на слове «отчёт». Он обшаривает взглядом фойе и, остановившись, судя по всему, на вахтёре, делается решительным и мстительным.

– Задержать его! – с видом Зевса кричит Зевакин и указывает на меня перстом. – Перекрой выход и срочно вызывай милицию! Срочно!!!

4. Дело Молотова…

Вахтёр в первый момент не знает как реагировать. На вид я как бы простой юноша, но слухи, видимо, дошли и до его подразделения, так что взаимосвязь между следами на лице шефа и моими не особо грозными на вид кулаками он прослеживает.

Поэтому он снимает трубку внутреннего телефона и крутит диск.

– Алё… – хрипло и громогласно, будто пытаясь докричаться без телефона, начинает он. – Тут это… Милицию надо… Да, я же чё и объясняю! Как его, Зевакин, задержи говорит… парня… Ну, он избил его… Ну, да! Милицию, короче вызывай!

Выдав эту тираду, вахтёр устало выдыхает, словно совершил ужасно тяжёлую работу. Сотрудники, идущие с работы, бросают любопытные взгляды на меня и на Зевакина.

– Вы, уважаемый, о чём это? – смеюсь я. – Кто кого избил?

– Так это… тогда ещё… – вахтёр поднимает вверх кривой указательный палец. – Не сегодня то бишь.

– Я вас избил Игорь Алексеевич? – удивлённо и тоже громко, на весь вестибюль, спрашиваю я у Зевакина. – Вы такой немощный, что вчерашний школьник вас избить может?

Зевакин бросает злобный взгляд на недотёпу вахтёра. Я делаю пару быстрых и лёгких шагов, оказываясь рядом.

– Игорь Алексеевич, – говорю я на этот раз очень тихо, сквозь зубы и выгляжу, должно быть, зловеще, потому что продолжаю улыбаться. – Я вам не угрожаю, но очень и очень серьёзно предупреждаю. Если не оставите мою жену в покое, я вас размажу по асфальту и катком проеду по вашему недвижимому телу с предварительно отделёнными конечностями и всеми возможными отростками. И избитому, разумеется, до полной потери пульса. Ещё только раз вы мне на глаза попадётесь, до конца жизни будете плакать о бесцельно растраченной молодости. Вы меня понимаете? А если снова побежите жаловаться к папеньке, то и ему достанется по полной программе. Не на ту персону вы замахнулись. Поверьте, извинитесь и исправьтесь.

– Вы… вы… – надувает он щёки, – не знаете с кем связались! Это я вас размажу и посажу в тюрьму! Вы… вы у меня… Вас лично… судья мособлсуда… Угрожаете мне?!

– Ну, ты и дурак, – качаю я головой. – Я же говорю, предупреждаю. Ещё раз глянешь в её сторону, пожалеешь. Идём, Наташ.

Мы двигаем к выходу, когда в двери появляется взмыленный старлей в сером мундире. Фуражка на затылке, галстук сдвинут, верхняя пуговица расстёгнута, на боку болтается кожаная сумка-планшет.

– Чего тут у вас?! – недовольно спрашивает он у вахтёра.

– Так вот, человека избили, – хрипит вахтёр, показывая на меня рукой.

– Кто вас избил? – спрашивает у меня мент.

– Меня? – удивляюсь я. – Никто. У товарища галлюцинация, перетрудился. От перенапряжения такое бывает. Отнеситесь с пониманием.

– Так это… – взывает вахтёр к Зевакину, но тот, плюнув в сердцах, разворачивается и быстро уходит, скрываясь в недрах своей фирмы.

Мы выходим наружу, оставляя лейтёху разбираться с дежурным.

– Ох, Егор, чувствую, сожрёт меня этот Зевакин, – вздыхает Наташка. – Может, что-нибудь другое подыскать? Я могу обзвонить разные организации…

– Наташ, ты шутишь что ли? Ты думаешь, мы уступим вот этому уродцу? Нет, конечно.

– У меня и должность-то такая, что никто и раздумывать не будет, одним щелчком направят в сторону мусорной корзины…

– Радость моя, должность невысокая, но ты же ещё студентка, а сюда вообще-то берут только спецов. Так что ты уж потерпи, пройди весь путь, так сказать, с самых низов, и будешь генералом со временем.

– Да я ж не про то, что у меня должность маленькая, а про то, что никто и разбираться не будет, что этот Зевакин моральный урод.

– А он к тебе сегодня не это, как говорят вахтёры в вашей конторе?

Наташка прыскает и получает букет.

– Ой, какой красивый! Спасибочки.

Она нежно чмокает меня в губы и забирается в машину.

– Не "это"… смотрел на меня весь день с ненавистью и злобой. И украдкой щупал битое лицо. Но он-то ладно, а вот главный босс ведь меня вызывал ещё до свадьбы.

– Ах да, точно, я ведь даже и не спросил что там было. Расскажи.

– Он говорил о скромности, как главном украшении девушки.

– То есть, он что, на тебя хотел стрелки перевести? Так что ли?

– Ну, типа, – кивает Наташка. – Прямо не говорил, но нахваливал Зевакина, рассказывал о его безупречной репутации и о том, что я студентка, для меня это вообще временная подработка, практически. То есть, если это не намёк на то, что мне пора искать другую подработку, то я не знаю, что это такое.

– Понятно. Ну, Лиходед… Как его зовут, я запамятовал?

– Семён Станиславович.

– Ну, Семён Станиславович, покровитель харрасмента, мы с тобой тоже вопрос решим… Хочешь возглавить ваше внешнеторговое объединение?

Она смеётся, и я тоже смеюсь. Шутка, конечно же.

Ужинаем мы сегодня с Платонычем, втроём. Трыня уехал в лагерь в Анапу.

– Вроде доволен, – кивает Большак, – я позвонил в лагерь, так мне такой выговор там устроили и нагоняй, что о-го-го. У них особенных детей нет, и звонки никакие не предусматриваются режимом, так что мне надо успокоиться и не занимать своими глупостями телефон, который поставлен не для праздных и досужих разговоров, а исключительно для решения действительно важных вопросов. Вот, такие дела. Надеюсь, ему там не достанется из-за моей чрезмерной заботы.

– Что за блажь, – смеюсь я, – по телефону разговаривать, этак, знаете ли, можно и до…

Я задумываюсь, не в состоянии придумать до какой ещё большей наглости можно дойти, начав звонить по телефону.

– Ибо… – наконец, многозначительно провозглашаю я, как Остап Бендер, и все начинают смеяться.

– Вот именно, – соглашается со смехом Платоныч.

Поскольку приехали мы только вчера вечером, ни покупки сделать, ни приготовить ничего не успели, поэтому сидим в «Узбекистане». В виду усложнившейся международной обстановки, вернее, конечно, не международной, а внутренней криминальной, охрана у нас усилена, и я настаиваю на том, что дядя Юра тоже должен получить штатного телохранителя.

Он до последнего отнекивается, но всё-таки в итоге соглашается.

– Некстати, конечно. Не нужны сейчас мне лишние разговоры, а они будут, как ты понимаешь. Если наши люди за хлебом на такси не ездят, то уж с телохранителями и подавно не ходят.

– А что сейчас такое, почему именно сейчас некстати? – спрашиваю я, закидывая в рот плов.

Ах, какой плов прекрасный, ароматный, вкусный, ещё и с перепелиными яйцами. Взрыв мозга, короче.

– Сейчас некстати, – поясняет Платоныч, – потому что именно сегодня я получил предложение, от которого бы не хотелось отказываться.

– Да-а-а? – заинтересованно тяну я. – И что же это за предложение такое? Это то, о чём я думаю?

– Не знаю, – лукаво улыбается он.

– Дядя Юра, не тяните, – качает головой Наташка, перешедшая в последнее время с Юрия Платоновича, на дядю Юру.

Дурной пример заразителен.

– Сегодня вызывал министр и сказал… – Платоныч делает театральную паузу.

– Ну?

– Ладно-ладно. Короче, предложил мне должность зама. Но с условием, что академию я закончу экстерном ещё в этом году.

– Вау! – восклицаю я. – Ну, это же круто! И почему мы ещё не пьяные в стельку?

Я подзываю официанта и делаю ему специальный заказ. Он кивает и через некоторое время приносит нам графинчик с янтарной жидкостью.

– Виски? – поднимает брови Платоныч, вытащив стеклянную пробку и осторожно понюхав содержимое.

– Точно! – киваю я. – И знаешь какой?

– Да неужели? – удивляется он.

– Именно!

Это значит, что виски здесь контрафактный, но очень достойный, сделанный в Сибири на нашей собственной винокурне.

– Хо-хо! – смеётся Платоныч. – Ну, ладно, тогда вздрогнем. Конечно, рановато мы празднуем, но…

– Мы не празднуем, – говорю я. – Мы просто отмечаем получение предложения, причём, заметь, никто ещё и не спрашивал, каково будет твоё решение. Торопиться не следует, нужно всё хорошенько взвесить.

Мы дружно смеёмся.

Вечер длится недолго, но зато сидим мы душевно. Рассказываем в красках про отдых на Брежневской даче, про поэтов и про Джансуга-Джано-Джона.

– Надо с ним поосторожней, – качает головой Большак. – Прямо какой-то зелёный берет, в одиночку пробрался сквозь джунгли, чтобы встретиться. Не знаю, не знаю…

– Согласен, история непростая, подумаем ещё, как с ним поступить…

Поужинав, мы разъезжаемся по домам.

– Вот, что я хочу сказать, – качает головой Андропов.

Утро начинается с очередного совещания или мозгового штурма с ним и со Злобиным.

– Это выводы, которые я делаю из рассказанного тобой, – говорит председатель. – Другой информации у меня нет, так что остаётся верить тому что ты ничего не путаешь и, тем более, не меняешь сознательно. Впрочем, эта задача была бы непростой, да?

Он пристально смотрит мне в глаза, а я лишь плечами пожимаю. Что тут скажешь…

– Когда бригада Ельцина возьмёт власть в свои руки, это будет выглядеть как стандартная элитная революция, – кивает председатель. – Надо признать, что сейчас в нашей изрядно закостеневшей системе управления, социальных лифтов практически не осталось. Может, я и утрирую, но в целом можно так сказать. И оказывается, что менее, чем через десять лет вся наша номенклатура, привыкшая к привилегиям, придёт к внутреннему соглашению – превратить свою власть в материальную собственность. В богатство. Правильно?

Я задумываюсь. Красиво излагает, ёлки-палки. В уме ему не откажешь…

– Пожалуй…

– То есть суть революции девяностых заключается в том, что «старые дяди» отдадут свои привилегии и полномочия новому поколению, предоставив этим условно молодым людям возможность социального продвижения, так?

– Не слишком это узкая трактовка?

– Если отбросить шелуху, то это и останется в итоге. И новоявленные певцы свободного рынка заявят, что их не интересуют экономические результаты приватизации. Их будет волновать лишь одна вещь: создание ситуации, в которой «проклятый социализм» никогда не сможет вернуться. Именно такую задачу будет решать команда Ельцина. Хоть и с огромными издержками и потерями, буквально разгромив, уничтожив страну, с этой задачей он справится. Я верно понял суть?

– Думаю, да, это верно.

– Но у команды Ельцина будет одна большая проблема: они унаследуют от предыдущей команды, то есть от нас, правителей сегодняшнего дня, неспособность к качественному, правильному, разумному управлению. Вернее, не так, пойдёт катастрофическая деградация. Наша сегодняшняя система управления требует серьёзного реформирования. Но даже она на порядки выше того, что сложится при Горбачёве. А при Ельцине даже по сравнению с горбачевским периодом, управленческие качества номенклатуры станут катастрофически низкими. И, в дополнение к этой управленческой катастрофе, воровская каста быстро срастётся с командой Ельцина, и дальше уже просто снежный ком. Трагедия и падение.

Он прикрывает глаза и подпирает голову руками.

– Команда Ельцина, – говорю я, – будет неуклюжей, как слон в посудной лавке и эффективно управлять страной, особенно в условиях необходимости развития, им окажется не по плечу. После дефолта на короткое время придёт команда настоящих профессионалов, но их быстро сожрут. Они могли бы пересмотреть итоги приватизации, а это было бы слишком опасно. Власть перейдёт к представителям оргпреступности. Криминал разрулит проблему своим способом – ограбив и захватив все, что было приватизировано в девяностые.

– Будем резать, – говорит Андропов.

– Не дожидаясь перитонита, – добавляю я.

– Под корень, – кивает он. – Что скажешь, Леонид Юрьевич?

– Я согласен, только замечу, что это ни от чего нас в будущем не защитит. Потому что, как я понимаю к власти будут рваться бандиты новых поколений, а не эти вот наши с вами блатные урки.

– Они тоже, – хмыкаю я. – Мне кажется, резать однозначно нужно, но это не самое сложное. Самое сложное создать в обществе неприятие всей этой уголовной субкультуры. И, опять же, если всё продумать и сделать, как надо, история будет уже совершенно другой. Без всей этой дикости девяностых. Направленная исключительно на развитие и позитив.

– Ну, что же, – резюмирует председатель. – Будем готовиться к этой важной… э-э-э…

– Жатве, – подсказываю я.

– Да… И в конце следующего года ударим по всем фронтам, а за это время нужно всё хорошенько подготовить. И это касается не только борьбы с преступностью, но и всего остального. Брагин, ты принёс служебную записку по структуре «Факела»?

Я подаю.

– Хорошо, ознакомлюсь сегодня.

– Чем дольше размышляю, – качает головой Злобин, когда мы выходим от Андропова, – тем меньше понимаю, зачем ты всё ему рассказал?

– В смысле?

– Что знают двое, то знает свинья, как говорят наши французские друзья.

– Нас с вами, как раз, двое, но ресурсов бы нам не хватило, Леонид Юрьевич.

– Нашли бы ресурсы, – немного сердится он, – потихонечку бы всё обтяпали. Стригли бы купоны до самого конца, да и потом тоже, а так… Не пойми что. Я не уверен, что шеф как раз тот человек, который может всё сделать, как надо. Как бы ещё больше проблем ни навертел. Ещё цирк будет, если тебя от твоего же «Факела» отстранят. А это, я тебе скажу, вполне может произойти. Не сейчас, так в близком будущем. Думаю, нашлась бы целая куча, огромная куча тех, кто захотел бы превратить твои знания в твёрдую иностранную валюту со всеми выводами, понимаешь, да?

– Такие ребята всегда существуют, что тут сказать.

– Нечего, конечно. Но тебе нужно было мне всё рассказать, а не ему.

– А вы бы поверили? Я много раз хотел, но опасался, что это могло бы разрушить наши отношения. Если бы вы решили, что у меня кукуха поехала. Он, кстати, меня проверял на полиграфе и у психиатра, как вам известно. И, к тому же я ведь не просто так пошёл и всё рассказал. Он конкретно меня прижал, у меня выхода другого не было.

– Выход всегда есть. Ты же мент, должен понимать, когда носитель информации отдаёт самую важную её часть и становится ненужным, что с ним происходит. А если бы я даже и не поверил тебе, это не беда, время расставило бы всё на свои места, предоставив неопровержимые доказательства твоей правоты.

– Леонид Юрьевич, но мы бы не смогли реформировать Союз до того, как он развалится.

– Ладно, – машет он рукой, – проехали, чего теперь-то кулаками махать… Будем приспосабливаться к тому, что имеем. Не убивать же самого председателя, правда?

В глазах Де Ниро мелькает что-то такое, чего я никогда не замечал и, скорее всего, никогда бы и не увидел, не заведи он этот разговор… Немного странный, честно говоря, разговор…

После «конторы» я решаю заехать в казино. Перекушу прямо там, проглочу какой-нибудь сэндвич и посмотрю, как поживают мои джентльмены удачи. А потом у меня уже намечена встреча с Новицкой и Скачковым. Нужно всё обговорить перед завтрашней встречей с Епишевым, начальником ГлавПУРа.

Пора с ним уже познакомиться лично, Леонид Ильич ему уже дал ценные указания. Но ещё надо, чтобы Андропов одобрил предложенную мной структуру. Хотя, думаю одобрит, там вроде всё просто и понятно, единственное, если успеет посмотреть, а то, похоже, сейчас у него все мысли уходят на осмысление будущего…

Подъезжаю к гостинице «Москва». У меня в кортеже две «Волги». Безопасность на первом месте. Мы заезжаем на парковку и выходим из машин. Бодро и деловито хлопают дверки и я в сопровождении пятерёх охранников энергично двигаю к отелю.

– Егор Андреевич! – окликают меня.

Я оборачиваюсь, не сбавляя хода и замечаю младшего советника юстиции Катюшина.

– На пару слов можно вас?

Твою дивизию, ну чего так не вовремя-то?!

– Боюсь, уважаемый Иван Трофимович, – бросаю я на ходу, – сегодня я с вами поговорить не смогу. Времени нет, ни одной минутки.

– А я ненадолго, – с серьёзным видом кивает он, давая понять, что отбояриться от общения не удастся.

– Давайте завтра, пожалуйста, – киваю я в ответ, и в этот момент раздаётся тревожный и даже отчаянный крик.

– Бро, сзади!!!

Я моментально схожу с траектории в сторону и резко оборачиваюсь. В человеке, который меня предупредил, я узнаю Ламази Джона. Он очень взволнован и показывает назад, в сторону откуда ко мне летит бутылка с подожжённым концом тряпки, вставленным в горлышко. Это, твою дивизию, коктейль Молотова. Мы не заказывали, но он очень и очень быстро приближается…

5. Простые формальности

– В сторону! – командует Виктор и все бросаются врассыпную.

Так могло бы показаться на первый взгляд. На самом деле всё происходит довольно чётко, как по нотам. Двое ближайших бойцов оттесняют меня, закрывая собой, Алик бросается к террористу-бомбисту, а Витёк остаётся на месте, поджидая подлетающий привет.

Он, как сачком для ла кросса, подцепляет своей рукой бутылку и переправляет её в сторону, подальше от машин и людей. Иван Трофимович Катюшин стоит и хлопает глазами.

Бутылка хлопается оземь, отзываясь россыпью звуков и вспыхивает. Но вспыхивает как-то вяло, непрофессионально и практически стыдливо. Непрофессиональные террористы намешали, судя по всему, какой-то ерунды.

В общем, покушение, если, конечно, это было оно заканчивается пшиком. Но Джону, как его там, Ламази, всё равно стоит сказать спасибо. Потому что даже если бы просто бутылкой по башке прилетело, это было бы малоприятно, а ведь могло ещё и обжечь хорошенько.

Догнать бомбометателя Алик не успевает, потому что злоумышленник успевает прыгнуть в припаркованный неподалёку «Москвичонок», водитель которого моментально бьёт по газам и, оглашаю округу скрипом колёс, уметается восвояси.

– Иван Трофимович, – качаю я головой, подходя к обалдевшему Катюшину. – Вот видите, вы меня какому риску подвергаете!

– Что-что? Брагин, это как понимать вообще?

– Да, чего понимать-то, тут на лицо месть со стороны осуждённого. Хотел причинить вам вред. Вы и меня под угрозу поставили. Токсичный вы человек, судя по всему.

Я сокрушённо качаю головой, пока Катюшин хлопает глазами.

– Вызывайте милицию, видите, явное нарушение закона, а вы бездействуете. Разве так можно? А я сегодня занят, давайте завтра-послезавтра встретимся.

Не давая ему опомниться, я прохожу мимо.

– Брагин! – кричит он мне вслед.

– В милицию! В милицию! Если нужно будет засвидетельствовать, всегда пожалуйста. Обращайтесь.

Не сомневаюсь, обратится. Вот же прицепился как банный лист, честное слово!

– Жду вас сегодня у себя! – кричит он мне вслед. – Не заставляйте силу применять, не ухудшайте положение своё!

Я не останавливаюсь и шагаю дальше. Джон устремляется за мной.

– И как ты оказался в нужное время в нужном месте? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся в лифте.

– Расскажу, – ухмыляется он, поглядывая на парней. – Чуть позже.

В казино мы проходим к дальнему столику вдали от посторонних взглядов.

– Что будешь пить? – спрашиваю я.

– Кофе, – отвечает он, и я киваю бармену, ожидающему заказа.

– Сейчас, минуточку погоди, – бросаю я, и отхожу от стола, заметив Лиду.

– Привет, Лидия Фёдоровна. Как жизнь молодая?

– Ой, Егор, привет. Нормально. Поздравляю тебя со свадьбой!

Она расплывается в улыбке.

– Спасибочки.

– Наталье передавай от меня самые наилучшие пожелания.

Лида на свадьбу не ездила, иначе стоило бы пригласить и рыжеволосую медсестру Таню Пронькину, чтобы уж все девушки побывавшие в моих объятиях, прошли перед строгим взором молодой жены.

– Будет сделано, спасибо. Где Бакс?

– Он по точкам сегодня мотается.

– Понятно. А господа боссы?

– Цвет звонил, придёт скоро.

– Хорошо, – киваю я. – Прекрасно. Прекрасно выглядишь.

Она улыбается.

– Ты тоже. Солидно. Сразу видно, человек серьёзный, семейный.

Я усмехаюсь. В это время появляется Цвет.

– О, муж, объелся груш, – подмигивает он.

– Здорово.

– Ну, здорово, коли не шутишь.

– Да, какие уж тут шутки.

– Там на стоянке ментов целое море, – кивает Цвет. – Твоих рук дело?

– Не совсем. Но я знаю, почему они там.

– Да? – бросает внимательный взгляд Цвет. – Ладно, расскажешь. Я сейчас звякну в одно место и подойду.

Он идёт звонить, а я возвращаюсь к Джону.

– Ну, и что это за хрень с бутылкой? Рассказывай, Джон-Джано-Джансуг.

– Короче, – начинает он. – Тут тема такая. Это хитрая комбинация придумана для того, чтобы я вошёл к тебе в доверие.

– Серьёзно? – поднимаю я брови. – Очень интересно. Давай, объясняй свою комбинацию.

– А это не моя идея, это Антип и Мишико придумали.

– Что за Мишико? – интересуюсь я.

– Ну, – разводит руками Джон, – Мишико Большой, человек авторитетный во всех смыслах. Большой человек. Он решения принимает, а остальные исполняют.

– И? Что придумал этот большой человек?

– Он послал меня и того, что бутылку кинул…

– Так-так, – подбадриваю я своего собеседника. – Не останавливайся, продолжай.

– Ну, на этом всё. Он кидает, а я тебя предупреждаю, то есть спасаю от лютой смерти. Ты понимаешь, что я на твоей стороне и проникаешься ко мне доверием. План такой. Как тебе?

– Неплохо, – киваю я. – Неплохо.

Подходит Цвет, и я представляю их с Джоном друг другу.

– А эти твои Антип и Мишико знают, что мы с тобой уже встречались?

– Зачем спрашиваешь? Не знают, конечно.

– О чём толкуете? – интересуется Цвет.

– Да, вот…

Я их знакомлю.

– И какой дальше план? – спрашиваю я. – Вот ты вошёл ко мне в доверие, и? Что, мочишь меня или что?

– Нет, решили, что сразу мочить не будем.

– Почему?

– Надо внедриться, как следует изучить структуру и попытаться её потом использовать для себя.

– Ничё так, планы у вас, – качает прищёлкивает языком Цвет. – А мы чё, типа недоумки или что? Почему мы сразу тебе все карты раскрыть должны? То есть мы типа не догоним, что с бутылкой подстава могла быть? Тем более, как я понял она и вспыхнула-то не по-настоящему, а так, чисто для проформы.

– О чём спор?

Подходит Ферик.

– Здравствуйте, Фархад Шарафович, – улыбается Джон.

– А-а… – тянет он. – Красавчик? Здравствуй, если серьёзно.

Ему приходится всё объяснять с самого начала.

– А чтобы вы были более доверчивыми, – говорит Красавчик Джон, – они хотят купить у вас несколько партий дурман-травы.

– Так мы же не по этой части, – отвечаю я, пристально на него глядя.

– Ну, как… – немного тушуется Джон. – Слава Фархада Шарафовича, как говорится, впереди вас шагает.

Ферику становится неуютно, и он ёжится под моим холодным взглядом.

– Так тут же ничего такого, – разводит руками Джон и улыбается. – Чисто транзит, никто из наших невинных граждан не пострадает. Дети не пострадают. Вообще никто. Вы привозите от своего поставщика в Афганистане, отдаёте нам… Ну, то есть, мне, как человеку Мишико. Не прямо мне, конечно, тут будет небольшая бригада. Ну, и вот, мы уже дальше отправляем по своим собственным каналам в Европу.

– Это что за каналы такие? – хмурюсь я.

Не хватало ещё, чтобы они кого-то из Куренковских людей для этого использовали.

– Не, тут я пока ничего не могу сказать. Сам ещё не знаю.

– А какова страна назначения?

– Неизвестно пока. В смысле, мне. Потом скажут, если вы подтвердите интерес.

– То есть, у вас есть подвязки на таможне? Или с экспортёрами работаете? Или и то, и другое?

– Говорю же, не знаю.

– Нет, – качаю я головой. – Придумайте что-то другое, чтобы мы тебе типа поверили. И бригада ваша, если сюда приедет, здесь навеки и останется. Понимаешь меня?

Повисает пауза.

– Ну… – наконец, подаёт он голос. – Ради победы и достижения цели можно ведь и… ну, как бы тактическое отступление допустить.

– Зачем нам это, Джон? Мы и так получим то, что хотим, без вот этих выкрутасов. Нет.

– А какого размера партия? – осторожно интересуется Ферик.

– Пятьдесят кило гашиша, – отвечает Джон. – И пятьдесят героина.

Героин делают в Пакистане, в Афгане для него только сырьё производят, поэтому не так всё просто. Лицо Ферика делается каменным и непроницаемым, он прикрывает глаза. Пытается закупориться, чтобы невозможно было понять, что у него на уме. Но я его насквозь вижу.

– Нет, Джон, – повторяю я. – Ни гашиша, ни герыча, ни кокоса и ничего другого. Нет и точка. Каждый, кто приедет сюда от ваших, будет уничтожен. Завалим наглухо. По вашим правилам никаких игр не будет. Если хочешь после всего работать с нами, будешь делать, что я скажу уже сейчас. Не хочешь – досвидос. Никто не держит. Капито?

– Всё-всё, чего ты горячишься? – поднимает руки Джон. – Понял я, понял. Нет значит нет. Хотя зря, вариант беспро…

– Я же сказал, по-моему! – перебиваю я.

– Да, да, всё понятно. Чего ты кипешуешь, Бро? Я же говорю, я тебя понял.

– Да, – соглашаюсь я, – ты так говоришь. Но ты не выглядишь, как человек, который действительно всё понял.

– Бро, я понял, – подтверждает свои слова Джон. – Мне всё ясно. Ты не хочешь иметь ничего общего с наркотой. И с нашими людьми – тоже.

– С бойцами я может и познакомлюсь, – соглашаюсь я. – Но вряд ли им это понравится. Так что, давай обойдёмся безо всей этой херни.

Ферик не произносит ни слова, Цвет тоже, но он, хотя бы, не превращается в мраморную статую с застывшим взором, а, напротив, наблюдает за происходящим с большим интересом.

Если честно, я пока не знаю, нужен он мне или не так уж, чтобы очень. Надо понаблюдать, присмотреться, подержать рядом, но не открывать карты, не давать никакой инфы и бл*дь, я сказал, никакой наркоты!

Примерно такое заключительное слово я произношу, когда Красавчик Джон, как его назвал Ферик, уходит.

– Фархад Шарафович, мы друг друга поняли?

– Сколько можно, Егор! Я же сказал!

– Вообще-то нет, вы ничего не сказали. Если вам не даёт покоя слава Эскобара и других колумбийских наркобарыг, я вас держать не стану. Идите и делайте, что хотите. Но, поверьте, продлится ваша карьера не очень долго. Не из-за меня, разумеется, я-то не угрожаю, просто предвижу. Понимаете?

Он досадливо машет на меня рукой и на этом дискуссия о запрещённых веществах завершается.

– Не нравится мне этот Джон, – говорит Цвет. – Не пойму, в чём дело, но не нравится. Есть в нём что-то гнилое. Больно хитрожопый. Да и вся ситуация в целом странная. Посылают кента, чтобы втёрся в доверие. Ладно, хорошо. Но вообще-то, что им от нас надо? Чтобы мы сдохли, по большому счёту… Зачем тогда втираться? Что? Я имею в виду в чём смысл всего этого для Антипа и Мишико? Но ладно, раз ты говоришь, присмотримся, понаблюдаем.

– Решать тебе, в конце концов, – говорю я Цвету. – Тебе с человеком работать, когда мы территорию подчистим.

– Посмотрим, – качает головой он. – Посмотрим.

После казино я еду в ЦК на встречу с Новицкой и Скачковым, но перед этим успеваю пересечься с Анжелой Степановной.

– Анжел, ты чего светишься вся? У тебя не день рождения, случайно?

– Нет, – загадочно улыбается она.

– А чего тогда красивая такая? Точно коржик не хочешь?

– Нет, ну если ты на мне экономишь, то ладно, купи коржик. Но если не слишком стеснён в средствах, лучше всё-таки эклеры.

– Разорение с тобой, – шуточно ворчу я и беру целых пять штук.

– В общем, гражданин Брагин…

– Эй-ей, чего это гражданин-то? – грожу я ей пальцем. – Что за манера общения? У тебя, Анжелика, профессиональная деформация возникла, судя по всему. Надо тебя к психотерапевту командировать, на реабилитацию.

Она заливисто смеётся.

– Хохотушка. Хи-хи поймала?

– Ой, до чего же ты смешной, честное слово, Егор Брагин.

– Здрасте-пожалста. Ещё и смешным обозвала. Ну, рассказывай уже, не томи.

– Пока рано рассказывать, но могу сказать, что всё хорошо.

– Нет, Анжелка, ты меня не зли, пожалуйста, – сержусь я. – Не забывай, кто твой наниматель. А то дам тебе по одному месту, будешь знать.

– В общем, меня вызывал, – она понижает голос и оглядывается по сторонам, – Чурбанов. И дал задание. Ну, до суда, разумеется мы дело не доведём, тема скользкая, сам знаешь, но, как я понимаю, главное, оказать моральное давление, да?

– Да. Как ты продвигаешься, отчитайся, пожалуйста!

– Хорошо пошло. Я встретилась уже с некоторыми девушками, которые ушли с предприятия из-за домогательств Зевакина. Они на удивление активно сотрудничают и дают информацию. И с ныне работающими начинаю взаимодействие. Так что будет у тебя куча показаний, можешь радоваться.

– Молодец. Я тебе ящик эклеров куплю… Хотя нет, ты тогда растолстеешь…

– Егор! – сразу делается она серьёзной.

– Ну, а что ты думаешь? – пожимаю я плечами. – Злоупотреблять нельзя, а то и ойкнуть не успеешь, как превратишься в пышечку. Поэтому я тебе выплачу обалденную премию.

– Сколько? – прищуривается она.

– А сколько хочешь?

– Прямо премию?

– Ну…

– Рублей пятьдесят хотя бы… а то мне надо купить кое-что.

– Будет, – обещаю я с усмешкой. – Поверь мне, больше будет, ты довольна останешься.

Впрочем, она и так довольна, замминистра лично принимал и задание давал. Я оставляю её в кафетерии и несусь дальше.

Новый кабинет Ирины Викторовны явно попросторнее предыдущего.

– Ну что, Ириш, как дела? – чмокаю я её в щёку. – Жизнь прекрасна, да? Согласна? А то ли ещё будет…

– Ага, – кивает она. – Если честно, как тебя встретила, всё закрутилось с невероятной силой. Наверное, ты мой талисман. Или волшебная палочка… Как там Аманда Лир поёт помнишь?

– Помню, конечно. Я энигма, тайна и тот единственный, кто может всё? Ты, кстати, похожа на Аманду Лир.

– Фу, – хмурится Ирина. – Говорят она на самом деле мужик.

– Врут. И она действительно почти такая же красотка, как и ты.

– Ладно, леший с ней, давай тогда делом займёмся.

– А Скачков?

– Придёт сейчас. Садись…

Вскоре действительно приходит Скачков и мы часа два совещаемся, готовясь к встрече с начальником ГлавПУРа. Прерывает нас звонок Гурко. Поговорив с ним, Ирина недовольно качает головой:

– Почему-то я не удивлена, – говорит она.

– Что?

– Догадайся с первого раза! Гурко просит, чтобы ты подъехал прямо сейчас.

– Что там за надобность такая?

– Не отчитывается передо мной твой дружок.

– Мой дружок? – качаю я головой. – А кто с ним на свадьбе отплясывал? Не припоминаешь?

– Я припоминаю, – усмехается Виталий Тимурович.

– Так, будьте джентльменами, товарищи, – грозит она пальцем. – Не злоупотребляйте воспоминаниями.

– Слушай, Егор, – говорит Гурко. – Горбачёв меня замучил уже. Во-первых, он хочет с тобой дружить. Сейчас многие этого хотят, но он всё-таки секретарь ЦК, а это не тяп-ляп, не правда ли?

– Серьёзно? – удивляюсь я. – Это странно.

– Чего странного? Ты вон от Андропова не вылезаешь и к генеральному ездишь. Сам-то он раз или два один на один с генсеком встречался. А ты и от него не вылезаешь, можно сказать.

– Ясно. А что во-вторых? Есть ещё и во-вторых, я правильно понимаю?

– Есть, да. Он страшно разозлился или обиделся, не знаю чего больше, что ты его на свадьбу не позвал. Так что ты подумай, как безболезненно для его самолюбия этот вопрос осветить.

– Новицкая сказала, что вопрос срочный. Неужели действительно?

– Нет, не прямо срочный, просто мне сейчас уходить нужно, и я решил тебе поскорее сказать, чтобы ты не затягивал с решением. Зачем тебе враги? Лучше иметь друзей. Ты уж поверь, это я тебе с полным знанием дела говорю. Друзья лучше врагов. Правда, есть деталь. Враги тебя не предадут, понимаешь, да, что я имею в виду?

– Понимаю.

– Ну, и забеги к нему, чай не переломишься. Так что давай, а мне пора уже.

Я забегаю, но на месте его не застаю, поэтому переношу объяснения на другое время. Решаю съездить в прокуратуру. Лучше, пожалуй, не доводить отношения до обострения. Поэтому сажусь в машину и отправляюсь на Новокузнецкую 27.

Кроме заявления потерпевшего, собственно говоря, ничего у следствия на меня нет. А у меня всё-таки имеется алиби. Так что еду я со спокойным сердцем.

Мне приходится долго ждать, пока удаётся разыскать Катюшина. Находиться в этом казённом доме не так уж и приятно, честно говоря, и я уже собираюсь уходить, но он появляется.

Спускается и выглядит ужасно удивлённым.

– Смотри-ка, – качает он головой. – Сам пришёл. Неужели совесть пробудилась? Ну, что же пойдём.

Мы проходим в его кабинет, в котором стоит три рабочих стола, но других сотрудников не видно.

– Присаживайся.

Я сажусь на стул, приставленный к его столу.

– Ну что, Егор Андреевич, – вздыхает Катюшин. – По решению прокурора Москвы дело ваше мы из милиции забираем. Забрали уже, собственно.

Он достаёт из ящика стола картонную папку и раскрывает, пролистывая бумажки.

– И что за статью, вы мне шьёте, начальник? – улыбаюсь я.

– Отлично-отлично, жаргон бывалого человека, – кивает он. – Статья сто восьмая УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни или повлёкшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединённое со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлёкшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица. Наказывается лишением свободы на срок до восьми лет.

– Погодите, неужели у Зевакина беременность прервалась? – удивляюсь я.

– Не то, чтобы беременность, но ужасающих последствий для здоровья очень и очень много. Вот здесь заключения врачей. Хирург… терапевт… психиатр…

– Подождите, но ведь этот гражданин, называемый Зевакиным уже на работу вышел. Как это он с неизгладимо подорванным здоровьем и на треть обезображенным лицом? Не клеится что-то.

– Да бросьте, у нас, как раз, всё клеится очень и очень хорошо. Вон сколько справок. А то, что человек самоотверженно трудится на благо Родины, характеризует его с очень и очень положительной стороны. Но не суть. Смотрите, Егор Андреевич, я вам крайне признателен, что вы добровольно явились. Более того, хочу сказать, что очень даже вовремя. У нас всё готово. Сейчас поучаствуем с вами в опознании. И свидетели здесь и другие актёры, вы понимаете?

– Актёры?

– Ну, кто-то же должен выступать в роли подозреваемого, правда? – отвечает он, не глядя на меня и снимая телефонную трубку. – Мы процедуру знаем и проведём всё безукоризненно с точки зрения закона.

Он долго ждёт, пока на той стороне провода ему ответят. И там отвечают.

– Давай, Пересторонин, – командует Иван Трофимович. – Веди всех ко мне, сейчас быстренько опознаем.

Он вешает трубку и улыбается мне. Ну, что же, кажется, всё действительно идёт по плану, да?

Через пару минут дверь открывается, и на пороге появляется Пересторонин, должно быть. Решительный и неотвратимый, как воин света, он входит в кабинет, а за ним гуськом идут ещё несколько человек в штатском. Это я удачно заехал.

– Проходите, гражданин, – обращается ко мне Пересторонин. – Вот сюда, у стеночки вставайте. Да не боитесь вы. Это простая формальность. Самая простая…

6. Брожение

Пропасть я не пропаду, естественно, и если уж совсем припрут к стенке и придётся прибегнуть к тяжёлой артиллерии, мало никому не покажется. Камня на камне не оставлю ни от предпенсионера Ивана Трофимовича, ни от семейки Зевакиных, ни даже вот от этого, ни в чём неповинного Пересторонина. У нас в детском саду, кстати, был мальчик с такой фамилией.

Каких только фамилий не встретишь на просторах союза ССР, но самые затейливые собраны в Москве, словно из кунсткамеры сбежали…

В общем, бояться мне нечего, но вся эта мышиная возня очень раздражает, а стрелять из пушки по воробьям тоже не хочется. Да и стрёмно, честно говоря просить «больших дяденек» заступиться. Сам с ними разберусь…

Меня и других статистов расставляют вдоль этой самой стенки, к которой меня не следует припирать. «Актёры» на меня не похожи, от слова «совсем».

– Спасибо, хоть все мужчины, – подмигиваю я Катюшину.

– Что-что? – строго хмурится он.

– Я говорю, спасибо, что всё согласно УПК РСФСР вершите.

– Ну да, – как бы не понимает он.

И действительно, о чём я говорю-то? Один узбек, один матрос, и ещё один дядя лет сорока, пропитый, прокуренный и разваливающийся от кашля. Все ребята хороши, выбирай на вкус.

Заводят бармена. Я его тотчас узнаю. Он был за стойкой в ночь возмездия, когда Зевакин младший раздавал, можно сказать, долги чести. Бармен меня тоже узнаёт. Узнаёт и непроизвольно косится на Пересторонина и тут же на Катюшина. А потом опасливо смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, он сразу переводит его на матроса.

Матрос щерится и выглядит довольно опасно.

– Посмотрите внимательно, гражданин Кутепов, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? Смотрите-смотрите, не тушуйтесь. Рассматривайте, это ваша обязанность. Непосредственная и почётная! Ну что?

Гражданин Кутепов снова поднимает на меня глаза и, вспомнив, наверное, что случилось с Зевакиным, опять быстро их опускает. Но перед тем, как потупить взор, он замечает маленькую злую вспышечку в моих честных и наивных очах. А ещё, я надеюсь, что он человек наблюдательный и поэтому видит лёгкое, ни к чему не обязывающее перекатывание желваков на моих скулах.

– Ну? – напористо произносит Пересторонин. – Узнаёте кого-нибудь?

Пересторонин в штатском, и хрен знает, что у него за чин.

– Нет… я не уверен…

– Смотрите! Смотрите!

– Ну… вот этот, вроде похож…

Сердце ухает вниз и тут же взмывает, потому что показывает бармен Кутепов не на меня, а на моего соседа матроса.

– Чё?! – вскипает гроза морей. – Ты чё сказал?! Ты, сучка драная! Да я тебя на рею вздёрну, крыса сухопутная! Я тебе полную глотку напихаю… якорей, сука! Ты чё в натуре, я тебя…

– Молчать! – прикрикивает Пересторонин на моментально разбушлатившегося морячка Папайа. – А вы смотрите внимательно и не обращайте внимания, если они пытаются вас сбить с толку или угрожать.

– Ага, – подтверждает туберкулёзник. –

Они воткнутся в лёгкие

От никотина черные

По рукоятки лёгкие

Трёхцветные наборные…

– А ну-ка прекратить!

Любитель Высоцкого затыкается.

– Нет, – мотает головой бармен и, ещё раз встретившись со мной взглядом, отворачивается. – Нет, извините, но я никого из этих людей опознать не могу. Не в состоянии. Передо мной каждый вечер знаете сколько лиц мелькает? Всех не запомнить. Никак не запомнить, вы уж извините.

– Уводи, – кивает Катюшин.

– Вот вы, Иван Трофимович, – говорю я, когда бармен уходит, – человек опытный, а делаете непростительные ошибки. Это же бармен из «Интуриста»…

– Так точно, – становится очень внимательным Катюшин.

– А я там бываю нередко. Я его узнал. И он мог меня припомнить, да только не то, что я там бываю, а мог бы под вашим давлением указать на меня, поскольку моё лицо могло ему показаться знакомым. Это вам на заметочку. Век живи, как говорится, век учись. Ну что, я могу идти?

– Погоди, не торопись. Ещё есть свидетели.

– Иеговы?

– Твоих деяний.

– Кстати, вы напрасно называете при нас фамилию того, кто опознаёт. Мы же можем попытаться отомстить за наветы. Вам это в голову не приходило?

– В натуре, я сёдня в его бар пойду! – заявляет морячок.

Ну, это вряд ли, конечно. Мы – и я, и Катюшин – это понимаем.

– Пересторонин! – кричит в сторону двери мой гонитель. – Заводи следующего!

О, на этот раз заходит один из приятелей Зевакина, тот что был с ним в ту памятную ночь. Был и не вступился. Был и не попытался помочь. Посмотрим, узнает или нет…

Он чувствует себя крайне неуютно. Ведь нужно смотреть прямо в лица, встречаться взглядами, показывать пальцем и говорить что-то вроде «это он!» Нет ни зеркала, за которым можно спрятаться, ни видеокамеры. Короче, всё просто и конкретно.

– Посмотрите, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

Кент долго и пугливо елозит по мне взглядом, изучает моих собратьев по «актёрскому мастерству». Затем начинает всё сначала.

– Ну, давай ты шустрее, дядя, – сипит морячок.

Справедливости ради стоит сказать, что морячком-то он был лет надцать назад, но привязанность к некоторым элементам форменной одежды сохранил до наших времён.

Времена… Время-времечко…

– Ну, что? – не выдерживает уже и Катюшин. – Узнаёте кого-нибудь?

– Нет, – виновато улыбается свидетель Иеговы. – Вот этот…

Он останавливается передо мной и, осмелев, рассматривает, будто я древнегреческая статуя. В Греческом зале, в Греческом зале, как вам не стыдно!.. Кто Аполлон?.. Я Аполлон? Он Аполлон? Ну и нехай себе Аполлон…

– Вот этот отдалённо напоминает… – мямлит он, осматривая меня взглядом стеснительного ценителя. – Но я совсем не уверен, что такой щупленький смог бы отделать Гарика. Да, и лицо не то… Этот тоже мог бы, но он явно болен… Вон как кашляет.

Парень, ты ж кривой был, как турецкая сабля. Как ты вообще помнишь, хоть что-нибудь? Ладно.

– Присмотритесь к тому, который напоминает! – нажимает Пересторонин.

Скотина.

– Нет, простите, молодой человек, но это не вы.

Как есть не я.

На этом и заканчиваем.

– На сегодня хватит, – глядя на часы, объявляет Катюшин. – Пересторонин, давай, кого по камерам, а кого на выход.

Ответственный момент, однако… Нет, сажать меня в камеру он пока не собирается. Ну, что же, повод был, а теперь возможность нескоро представится. Морячка, планировавшего сегодня завалиться в бар «Интуриста» уводит конвой. Бармен может спать спокойно. И работать тоже.

– Злобин несколько раз звонил, – говорит Витёк, когда я возвращаюсь в машину. – Чёт ты долго.

– Боишься, чтоб я не перетрудился? – улыбаюсь я.

– Не, я не к тому, ты не подумай чего, просто мы с Аликом уже волноваться начали. Контора-то не такая безобидная. Тут «бобик» за «бобиком» подъезжает. Короче, хорошо, что всё путём.

– Ну, пока путём, да. Набери, пожалуйста, номер.

Я диктую, и Виктор набирает.

– Куда едем? – спрашивает Алик.

– А, сейчас поговорю и решим.

Де Ниро отвечает.

– Ты где пропал? Шифруешься что ли?

– В городской прокуратуре развлекался, – усмехаюсь я. – Тут такая клёвая шоу-программа, огонь просто.

– Не понял, объяснишь потом. Слушай, я уже миллион лет хочу с тобой потолковать, и всё мы не можем, никак не выходит. Тет-а-тет. У меня сегодня время есть, а у тебя?

– Для вас, Леонид Юрьевич, у меня всегда время есть, вы же знаете.

Он довольно хмыкает.

– Ну, тогда чего, сегодня что ли?

– С огромным удовольствием, – соглашаюсь я, глядя на часы. – Может, тогда поужинаем? Приходите к нам домой. Никого посторонних не будет, только мы.

– А Наталья?

– Ну, Наталья, разумеется, будет. Но это пусть вас не беспокоит. После ужина уединимся в библиотеке, вы будете пить виски или коньяк, а может даже и ром. Я буду пить «ситро». Должен же хоть кто-то сохранять трезвость. Поговорим свободно обо всём. Врубим глушилки и сможем нести любую дичь.

– Звучит неплохо, – соглашается он. – Тогда часиков после семи нарисуюсь у вас.

По такому случаю я еду в «Берёзку» на Сиреневый, в ту, что продуктовая. Беру свежую курицу, колбаску, сыр, торт, «токайское», оливки, копчёную горбушу, свежие помидоры и арбуз. Парни тоже себе берут, кому что нужно. С чеками проблем нет, так что коммунизм уже наступил, но, как оно чаще всего и бывает, пока не для всех.

Наташку, стало быть, сегодня встречать не поеду. Я звоню ей и предупреждаю, что у нас сегодня званый ужин. Приехав домой, сразу отправляюсь на кухню. Включаю духовку, чтобы она прогрелась и принимаюсь за дело.

Помыв курицу, натираю её специями. Чищу карошку, разрезаю на поперечные ломти и укладываю их на дно жаровни, а сверху возлагаю синюю птицу. Ну, а потом уже дело техники. Закрываю всё это дело толстой крышкой и благополучно на целый час отправляю в духовку, а сам перехожу к салату.

– Ничего себе, Егор, – нахваливает и немножечко посмеивается надо мной Злобин. – Кто бы мог подумать! Ты ещё и кулинар!

Ага, причём, совершенно точно, не как Хоботов, впрочем, этот фильм ещё не вышел.

После ужина, согласно плану, мы с Де Ниро уходим в библиотэку, бросая Наташку в одиночестве.

– Ну что, – начинает он разговор, разливая по пузатеньким бокалам на низкой ножке коньяк.

– Коньяк «Наполеон», – говорю я. – Почувствуй себя утром разбитым, как француз под Смоленском.

– Реклама из будущего? – посмеивается Злобин.

Посмеивается, но ему не смешно. Я вижу. И за ужином он был напряжённым, и до сих пор не расслабился. Возможно, переход от вина к коньяку поможет ему преодолеть внутреннюю скованность.

– Что вас беспокоит, Леонид Юрьевич? Почему вы напряжены?

– А ты глушилку-то включил на всякую пакость?

– Точно-точно, не включил, минуточку.

Я достаю коробочку, некогда любезно предоставленную самим же Злобиными, и включаю.

– Ну, вот, теперь-то скованность и пройдёт, – усмехается он и делает хороший глоток из своего кубка.

Я с улыбкой наблюдаю за своим гостем. Он глубоко вздыхает и поднимает на меня глаза.

– Беспокоит меня один вопрос, Егор, – покачивает он головой. – Как мы дальше жить будем? Всё ведь так хорошо было, смысл имело, логику… А ты взял и разрушил всё, буквально растоптал своим грубым синтетическим сапогом путешественника во времени.

– А вы поэт.

– Да-да, поэт. Поэт в России больше, чем поэт. Знаешь, кто сказал?

– Знаю, я с ним на брежневской даче бухал.

– Бухал? – смеётся он. – Так и вижу, как ты бухаешь. Давай, бухни и со мной, в таком случае. Или ты только с поэтами?

Я делаю маленький глоточек.

– Вкусно.

– То-то. Меня беспокоит завтрашний день. Я смотрю ты горишь желанием спасти наш развитой социализм?

– Завтрашний день, в смысле грядущее?

– Ну, да…

– Нет, дело не в социализме совсем, более того, я совсем не уверен, что это возможно. Может быть, существуют какие-то комбинированные модели. Социальное государство с частной собственностью. Не знаю. Главная проблема планового устройства мира, на мой взгляд, в отсутствии азарта, поэтому…

– О! – перебивает он, поднимая палец. – Молодец! Азарт! Мне это нравится. Я его чувствую! Да, азарт, и я сейчас говорю не про казино. Я говорю про азарт предпринимателя, получившего информацию о конкурентах.

– Инсайд. Инсайдерскую информацию.

– Видишь ли, мне тут пришло в голову, что… как бы тебе сказать… поделикатнее… Ну на**уя ты всё это вывалил Андропову? Ну почему не мне-то?

Он снова вздыхает и делает большой глоток.

– Просто… если взять то, что ты знаешь о будущем и помножить на наши сегодняшние возможности… То нахера нам вообще что-то менять в этом будущем? Поменять надо только одно – Абрамовичей, Березовских, Гусинских… ну, вот этих, которых ты называл… Поменять их всех на нас с тобой. На Брагина и Злобина. Врубаешься, мой старо-юный друг? Мы же можем прибрать к рукам всё. Ну, вот просто всё! И даже золото партии! Вообще всё!

Глаза его разгораются, от былой скованности не остаётся и следа. Чувствуется, человек смотрит в будущее. Молодец.

– А зачем нам всё, Леонид Юрьевич? Это неподъёмный груз, поверьте. Мне, например, всего совсем не нужно. И я вам так скажу, Андропову я открылся потому, что сам, даже с вашей помощью, не способен буду сделать всё, как надо, понимаете?

– Да тебе и делать ничего не надо, услышь меня уже! Ничего не надо делать, пусть всё течёт, как и должно, нельзя менять историю. Кто тебе сказал, что ты имеешь право делать это? Зато мы можем воспользоваться твоими знаниями и имеющимся ресурсом, чтобы встретить это самое неотвратимое будущее, находясь в наилучшей позиции.

– Не понял, а с Андроповым вы что хотите сделать? – хмурюсь я.

– Ну что за прямолинейность? Ему, как я понял, и так не слишком долго осталось, да?

– Погодите, Леонид Юрьевич. Вы меня неправильно поняли, мне кажется. Я держусь не за социализм и, тем более, не за то, что мы знаем, как «развитой социализм». Я хочу страну сохранить. А это очень и очень непросто. Процессы уже идут, как внутренние, так и внешние. Нам предстоит напряжённейшая работа, причём, коллективная. Творческая и… в общем, азарт для этой работы понадобится. Нам нужно преодолеть технологическое отставание и вырваться вперёд, причём на этом этапе, ручной труд зеков нам не особо поможет, понимаете? И без научного и технического развития, как мне кажется, нам это сделать не удастся. И мы вдвоём с вами это не потянем. Поэтому нам и нужны силы всего государства, учёные мужи, мудрые администраторы и правители.

– Блин, ну что за детский сад, честное слово, Егор! Россия всегда была технологически-отсталой. Всегда! И ничего, это ей никогда не мешало сохраняться и даже увеличиваться. И врага бить, между прочим. Не тем у тебя мысли заняты. Если даже Союз и не сохранится, хрен бы с ним. Значит так ему и предначертано. Кто мы такие, чтобы спорить с историей? Вон, реки уже поворачивали. Главное, мы с тобой сохранимся и будем не просто сказочно богаты, мы будем обладать властью. А получив власть, делай что хочешь. Хочешь, забавляйся с технологическим лидерством, хочешь ядерную бомбу нового типа разрабатывай. Вообще никаких ограничений, сечёшь? Хоть Африку к СССР присоединяй. Ты, бляха, мелко мыслишь, масштаба тебе не хватает.

– Ну, да, – усмехаюсь я. – До вашего масштаба не дотягиваю пока.

– Ты пойми, я думал, мне на старости лет придётся драпать с Родины на чужбину, чтобы иметь возможность пользоваться своими деньгами, а теперь-то выходит, что никуда и ехать не надо. Теперь чужбина идёт к нам! Нужно только организовать всё по уму. Но это-то мы сможем с тобой! Ты уже, конечно, дохера натрепал языком, поэтому замолкай, теперь с этой минуты нужно очень внимательно взвешивать каждое слово. Надо думать, какую информацию выдавать, понимаешь? Главное, ничего не напортить.

– Андропов догадается, – улыбаюсь я…

– Как? Он что, в будущее мотался?

– Видно будет, что я не договариваю.

– Офшорные компании наши не сдавай ни в коем случае, – качает он головой. – Помнишь, ты рассказывал про «Сеабеко», созданную для различных схем и для заработка её владельцев.

– Она ещё не зарегистрирована, я думаю, – киваю я.

– Ну, и хер с ней. Надо одну из наших фирм подставить под это дело, врубаешься?

– Врубаюсь, конечно. Хотите перехватить финансовые потоки.

– Да, верно, хочу. Хочу, чтобы мы с тобой в ближайшие десять лет поработали так, чтобы потом всю оставшуюся жизнь можно было бы в потолок плевать. Пле-вать! Ты меня слышишь? Главное, как можно больше заработать сейчас, чтобы потом эти деньги можно было вложить в предприятия и другую собственность. Сколотить капитал и получить настоящую и почти неограниченную власть. Вот так-то.

– Вы так и наркотиками не побрезгуете.

– Ради достойной цели можно многое выдержать и со многим смириться. Наркотики невозможно остановить и заставить людей одуматься. Поэтому можно и наркотики. Главное, что бы мы ни делали, мы должны быть несомненными лидерами. Столбить надо это положение уже сейчас. А с Андроповым нужно сворачивать сотрудничество.

– Как? – удивляюсь я. – Даже если бы я вдруг с вами согласился… Как в данной ситуации это возможно? Думаете, он меня из своих объятий выпустит? Нет, точно нет. Я надеюсь, что его интересы простираются не только в аппаратно-управленческой области, но и в реальной экономике, политике и идеологии. И все эти базовые предметы нужно хорошенько переосмыслить с привлечением компетентных специалистов.

– Нет таких специалистов у нас. Они все по политэкономии, а тебе другое нужно.

– Так что, – продолжаю я, не давая себя сбить, – во-первых, не вижу смысла прекращать с Андроповым взаимодействие. А, во-вторых, это уже и невозможно.

– Ну, – пожимает плечами Де Ниро и опрокидывает в себя бокал коньяку, – всё возможно. Нужно только не бояться решительных шагов.

Он возвращает бокал на стол и не мигая смотрит мне в глаза.

– Не понял… Вы его… устранить что ли хотите?

Злобин долго не отвечает, продолжая меня гипнотизировать и сверлить взглядом.

– Желаешь знать, что я предлагаю? Ну, слушай тогда…

7. Не плачь, девчонка

– Погодите, Леонид Юрьевич, не говорите того, что мне не нужно знать, ладно?

– А чего тебе не нужно знать? – улыбается он своей гангстерско-денировской улыбочкой.

– Того, – говорю я, – о чём вы можете пожалеть в будущем. Ну, в смысле, пожалеть, что сказали мне.

Он молчит, взвешивает, должно быть, свои невысказанные слова. Рассматривает их под этим углом.

– Раз уж, – подливаю я коньяку и ему, и себе, – раз уж пошёл такой откровенный разговор, придётся и мне с вами пригубить, да? Я лично, предпочитаю, чтобы разговоры между партнёрами всегда были максимально прямыми, открытыми и доверительными.

– Похвально, – усмехается он. – Только… Только есть небольшая нестыковочка. Ты умолчал об одной очень важной детали. Важной, прежде всего, для нашего бизнеса, но ещё более важной для поддержания доверия и дружеских отношений.

– Леонид Юрьевич, но как бы я мог сказать? Я не хотел, чтобы вы на меня, как на полоумного смотрели. Не решался.

– Понятно, – кивает он и улыбается. – Шефу моему нашёл, как доказать, а мне не решался. Это о многом говорит, между прочим.

– Но вы-то сейчас разговор не о доверии завели, а о возможностях…

– Да, о возможностях. А в голове держу ещё и другие вопросы, в том числе, вопросы безопасности и не только… Наш багамский траст, между прочим, зарегистрирован исключительно на тебя. Это ведь серьёзное доверие с моей стороны, ты так не считаешь? Я тебе полностью доверился и даже намёков на сомнение не позволял. Да у меня и не было раньше никаких сомнений. А теперь, к сожалению, сомнения имеются. Появились, бл*дь, сомнения.

Он делает глоток и растягивает губы в улыбке. Глаза его лучатся добротой и теплом. Ну, вот как теперь?..

– Этот вопрос мы вполне можем решить, – пожимаю я плечами. – Сделаем доверенность, передадим инструкции и половина компании будет перерегистрирована на вас. Просто это может иметь последствия, если информация о бенефициарах случайно где-то всплывёт. Такие утечки происходили на моей памяти. Приятного мало. Панамский кейс был для многих сокрушительным. Это дело устроили спецслужбы, но в будущем и помимо них будет много желающих вскрыть чужие тайны. Вики ликс, какой-нибудь или ещё кто…

– Даже если не опасаться утечек, передачу акций организовать не так уж и просто, – усмехается Злобин.

– Это решаемо, не сомневаюсь, – уверенно говорю я, хотя, на самом деле, уверен далеко не на сто процентов, да и не собираюсь пока это делать. – Поговорим с Евой, посоветуемся и…

– Доверенность из Москвы от твоего карманного нотариуса вряд ли поможет, а сам ты дальновидно решил сдаться родной армии … Так что ближайшая поездка возможна только через два года. А, кстати, что происходит с акциями в случае кончины их держателя?

– Передаются наследникам, – пожимаю я плечами. – Послушайте, Леонид Юрьевич, я понимаю, что вы разочарованы, тем, что я поступил не так, как сделали бы на моём месте вы. Хотя, это совсем не факт.

Я многозначительно поднимаю указательный палец. Фак, это не факт!

– Я не знаю, как бы я сделал. Но точно, рассказал бы обо всём не Андропову, а своему партнёру. При условии, что я бы ему доверял.

– Я вам безоговорочно доверяю! – твёрдо говорю я.

Правда, сейчас уместнее сказать это в прошедшем времени, доверял… И то, с оговорками, понимая, что цели накопления материальных ресурсов у нас были совершенно различными с самого начала.

– Безоговорочно, – продолжаю я. – И ничего в моём отношении к вам после Андропова не поменялось. Я изначально всё это затевал не для личной выгоды, а для того, чтобы не дать стране провалиться в анус девяностых годов. В общем-то, я вам даже говорил неоднократно, что все заработанные средства планирую вернуть в Россию.

– Да, что-то такое припоминаю…

– Вы со своими капиталами будете делать, что пожелаете, а я… вы знаете, в общем. Поймите, вдвоём с вами нам страну не поднять, не отстоять. Тем более, начинать нужно уже прямо сейчас, а не через десять лет.

И, на самом-то деле, в чём уникальность нового пути, если мы просто решили бы приватизировать Русь-матушку, воспользовавшись инсайдерской информацией? Именно такие дяденьки и придут в начале девяностых. Ну, то есть, я надеюсь, что теперь не придут, конечно.

Злобин наливает ещё. Мы молча пьём. Беззаботное опьянение первого этапа нашего бизнеса безвозвратно ушло, как и первые впечатления о коньяке. Так всегда бывает. Сначала легко и кайфово, а дальше… Ну, собственно, это и так ясно, мне ж не восемнадцать лет… Но хохма в том, что мы оба понимаем, в ближайшее время друг без друга нам не обойтись. Кажется, прямо сейчас мы становимся заклятыми друзьями.

Но как только кто-то почувствует уверенность в собственных силах и поймёт, что партнёр уже не нужен, он нанесёт удар. Жалко, честно говоря, но по-другому, наверное, и быть не могло…

И уже совсем не будет важно, на кого записаны акции, фирмы и что-нибудь ещё. При исчезновении одного из партнёров, второй будет продолжать вершить дела его именем.

И ещё одна неприятность. Скорее всего, теперь Злобин будет собирать на меня досье. Впрочем, высока вероятность, что это досье существует с нашей первой встречи или даже появилось ещё раньше…

А вот у меня на него досье нет… Мне бы сейчас ой, как пригодился какой-нибудь прыткий хорёк типа Поварёнка, да только где он сейчас… Иных уж нет, а те далече…

– Леонид Юрьевич, – прерываю я тишину. – А какая судьба ждёт нашего общего дружка Кухарчука?

– Незавидная, – улыбается он. – Незавидная. В любом случае, в «конторе» он больше работать не будет.

– Хех. Работать в «конторе»? Шутите? Я имел в виду, в расход его не пустят?

– Нет. Я даже не уверен, что суд будет. Хотя, это зависит от интересов других игроков. Сейчас в нём никто не заинтересован. Так что, шансов, вообще-то мало у него. Судить, наверное, будут… А чего? Жалеешь его или, наоборот, крови его желаешь?

– Да, леший с ним, – качаю я головой. – Просто спросил. Я вот, что сказать хочу. Я ведь вас, как родственника люблю, как старшего брата или дядюшку.

Как ни странно, в этом есть доля истины…

– Хорошо, что не дедушку, – расплывается он в улыбке.

– Нет, правда. Я не знаю, почему вы так расстроились. Ну, не сказал я вам, так я объяснил уже. А то, что Андропов в курсе, это ничуть нам не мешает. Я отказываться ни от чего в данный момент не планирую. В смысле, ни от каких наших с вами дел. Как там оно получится в итоге неизвестно, изменит он что-нибудь или нет… Так что резервный фонд не повредит.

– И для чего он мне будет здесь нужен? – пожимает плечами Злобин. – Твой резерв. Если наш развитой социализм рухнет, как ты говорил, то мы получаем шанс построить нормальную жизнь, как во всём развитом мире. И бабки тогда пригодятся. А если с твоей помощью Андропов его реформирует, то на кой хер мне здесь будут нужны все эти деньжищи, если их использовать нельзя будет? Придётся рвать за кордон. А я бы не хотел. Лучше бы дома остаться. Понимаешь ты меня? Нахер социализм! Туфта и обман.

– Если с реформами всё пойдёт, как надо, то никуда рвать ненужно будет. Тут будет рай на земле. И без частной собственности мы не обойдёмся. Помогите мне построить прекрасную Россию будущего, а не ускорить её падение. Если вы конечно не агент Бжезинского.

– Тьфу на вас, – щерится он. – Бжезинского приплетать не нужно. Но прояснить кое-что стоит. Как это ты строишь прекрасную Россию будущего, если на сегодняшний день тыришь столько, что бывалые и умудрённые опытом хапуги диву даются?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.