Валерий Липневич
Свейкас, Виляу!

!

Балтийское море – Балтас юрас. Я люблю Балтику. Она всегда празднично-светлая, холодновато-сдержанная, чистая. А эта постоянная радость при встрече с ней, всегда неожиданная, и волнующее предвкушение этой радости, и томительное ожидание: когда же, наконец, откроется из-за дюн, ударит по глазам изумрудно-голубоватое, в белых барашках море. Словно праздник красок, который начался для меня этой весной в Самарканде, на площади Регистан, тлел где-то глубоко внутри, и разгорался, и своевольно выплеснулся здесь – от земли до неба, от горизонта до горизонта.

Вода была 17 градусов, наверху столько же. Укрывшись от ветра можно было даже загорать. Пока я болтался на волнах, спутница ждала на берегу, закутавшись в розовое полотенце.

Потом догоняла меня по влажной кромке песка.

Полотенце на раскинутых руках – уже моих – хлопало над головой, как парус.

Волны тут же слизывали наши следы.

Эти бесконечные пляжи так и манят бежать до горизонта.

Виляу, помнишь наш последний марш-бросок? Ты гордо отказался совершить его на мотороллере, как настоятельно предлагал тебе – уважает – сержант медицинской службы, уже веселый с утра и лихо гоняющий от старта к финишу, доставляя кого надо, в целости и сохранности. Не унижаясь трусцой, ты спокойно прошел 6 км шагом, брезгливо придерживая автомат, в котором, как ты уверял, и сосредоточено все мировое зло. За всю службу ты и держал его в руках раза три и, по-моему, ухитрился-таки ни разу не выстрелить. Как раз перед стрельбами отправился в заслуженный женой отпуск – стал счастливым отцом. Появился в казарме через десять суток, благостный, отъевшийся, с запасом зубных щеток и тюбиков несъедобной пасты.

Кстати, первое, что ты мне поведал, когда мы немного познакомились, и было твое доверительное сообщение, что здесь, в нашей казарме – воруют! Именно щетки и пасту. И почему-то, в основном у тебя. Это безобразие! Какие-то уголовники! Такое бурное возмущение как-то не вязалось с твоей комплекцией – 192 в сантиметрах и 120 в килограммах. Хотя, уже теперь, в наше постперестроечное время, я понимаю, что это было принципиальное цивилизационное различие между людьми, уважающими право частной собственности и не придающими ему особого значения.

Вполне возможно, что старшина нарочно заказывал самые вкусные сорта зубной пасты – апельсиновую и мандариновую. Для салаг это были настоящие деликатесы, особенно весной, когда уже все приедалось и хотелось чего-то необычного, дразнящего вкус и стимулирующего аппетит. Доходило до того, что прямо в столовой начинали бросаться хлебом.

Думаю, что в той пасте с пометкой детская ничего вредного не было – ведь это была наша, советская паста, уже изначально рассчитанная на многофункциональное использование. Бутерброды получались вполне приличные – сам пробовал. Одновременно возмещала и недостаток кальция в организме. Щетки, как и мыльницы, шли на поделки – в основном для наборных рукояток. Проще всего было носить это хозяйство в карманах, но ты, строго следуя букве устава, упрямо укладывал весь положенный ассортимент в тумбочку и с каждой получки покупал все новое. Именно эта приверженность букве и выделяла братьев-литовцев, давая повод к насмешкам и к раздражению (со стороны командиров).

Также неодобрительно ты относился и к моим экспериментам с той же зубной пастой. Только под конец нашей службы ты, скрепя сердце, согласился, что ее можно использовать и как дезинфицирующее средство – для обработки царапин и ранок. Вполне сносно заменяла она и одеколон после бритья. Так что она всегда должна быть в кармане, под рукой. Только сейчас пришло в голову, что ей можно замазывать глаза пленным, чтобы не зыркали, куда не надо. Кроме того, она должна оказывать и какое-то слезоточивое действие. А что может быть лучше плачущего врага? Только смеющийся друг.

Я вижу, как ты начинаешь подозрительно поглядывать на меня и негодующе поджимать губы. Никто не хочет посочувствовать, только бы посмеяться над товарищем. «Скоро ты станешь совсем, как Олег! – произносишь ты вроде бы спокойно, но, как верблюд, презрительно поднимая голову и становясь еще выше. Да, с твоей высоты мы все такие маленькие.

Служили мы в то время, когда нигде не стреляли, а скука, как известно, единственный враг невоюющих армий. Отважно борются с ней лишь новобранцы – под мудрым руководством сержантов и старшин, при постоянном и неравнодушном участии «дедов». При всех твоих обидах, я думаю, ты все-таки признаешь, что Олег очень скрашивал наши будни. Осторожно так вклинивается в разговор: мол, хотелось бы уточнить, если позволите, господа ефрейтора и старшие стрелкунасы. Этакий Мефисто в очках, серьезный донельзя. Только глазки щурятся в предвкушении удовольствия. А за стеклом поблескивает, нетерпеливо приплясывает смешинка, готовая выскочить веселым чертенком, даже не дожидаясь, пока ты основательно заглотнешь наживку.

Иронии, особенно по отношению к серьезным вещам, ты не признавал. Для Олега – без иронии – самые серьезные вещи не имели смысла. Он даровался только иронией. Это был его способ существования в отрицаемой системе. Ею была не только армия. Надо признать, что способ этот один из самых приятных и не требующий особых напряжений. Между тем как приз бывает вполне приличным. Хотя именно тогда и начинаются серьезные проблемы: как сохранить преемственность иронических позиций, невзирая на ошеломляющую серьезность неожиданной удачи?

Виляу, думаю, что ты согласишься: с ироническим отношением к миру у тебя было слабовато. Ты просто не мог предположить, что такое отношение возможно. Легкий, всегда адресный юмор, добродушный – этого тебе вполне хватало. Сказывалась прежде всего разница между Вильнюсской лесотехнической академией и Ленинградским институтом инженеров кино, между жителем деревенским, даже хуторским, и развращенным продуктом большого города. Мировая деревня и Мировой город – вечные полюса истории, неизменные при любом социальном строе, обеспечивающие движение и перемены. Именно эти стихии стояли за вашими спинами и безжалостно ударяли друг о друга.

Поэтому разговор ваш часто был похож на пьяного, который плетется темной ночью неизвестно куда – от забора к забору, хотя ему кажется, что он идет домой, к счастливой жене и радостным деткам. Этих шатаний ты не выносил. Благородная прямота в образе мыслей, вероятно, также связана с комплекцией, с общей массой – ведь, как известно, мыслим мы всем телом. Если ты почему-то не заводился или очень медленно набирал обороты, Олежек выходил – каждый раз непонятно как, но вполне естественно и неожиданно – на тему секса, пытаясь, как сегодня говорят, расширить твой диапазон приемлемости. «Да если бы моя жена!» – срывался ты наконец на сакраментальную фразу и, понимая, что снова попался, краснел – вероятно, также всем телом – и так забавно сердился, пыхтел и таращился, что азербайджанцы, которые играли неподалеку в нарды – дело было в ленкомнате – тоже хохотали.

«Мышь щекочет слона!» – помирал со смеху хлеборез Алиев. Ты, наконец, тоже улыбался, остывая и разочаровывая зрителей. Они-то надеялись, что такой гнев уж во что-нибудь выльется, и ты ненароком прихлопнешь этого хитрого лиса, гудруса лапинаса, этого салагу, который, не понюхав ни кухни, ни караула, сразу пристроился киномехаником, как будто и без него не было кому крутить кино в казарме.

Впрочем, эта культуртрегерская деятельность – два, а то и три раза в неделю – Олегу скоро надоела: отнимала вечера. Да и со старенькой аппаратурой надоедало возиться. Тем более, что любой сбой вызывал такой взрыв отрицательных эмоций, что ему даже за толстой кирпичной стеной, в аппаратной, и то делалось неуютно («На кухню, салага! Сортиры чистить! Инженер, такую твою через такую! В караул!»).

Олег вскорости подготовил себе замену, упрямого закарпатского паренька, который со своим восьмилетним образованием жадно впитывал любые знания и вернулся домой, вероятно, мастером на все руки.

Ну, конечно, в караул Олег не попал. Перебрался на КПП, нажимать кнопки на пульте управления воротами и украдкой читать книжки в своей будочке. Это была высшая дедовская должность, ее получали избранные после полутора лет службы.

На какое-то время «деды» просто онемели, потом посудачили – «рука волосатая» – и закрыли тему. Чтобы не травмировать психику, пытаясь понять непонятное.

Талант устраиваться был у Олега налицо. При сохранении внешне легкомысленного, несерьезного отношения к своему таланту. Впрочем, ирония Олега – гибкого, опытного в отношении с различными людьми – могла быть и ширмой, скрывающей свой «серьез» от постороннего взгляда. Во всяком случае, его уроки пошли тебе на пользу: в русском языке ты стал различать оттенки и полутона. Ты все реже попадался на его удочки, и ему стало с тобой неинтересно («Учишь их, учишь! А что в итоге? Слова не с кем сказать…»).

Время от ужина до вечерней прогулки, которое было только наше – для писем, чтения, подшивания воротничков, телевизора или кино – мы уже часто проводили без него. Но удача Олега коснулась и нас. Ты перестал, наконец, скупать зубные щетки и пасту. Теперь они хранились в погребе на КПП. Мы могли бы защищать этот объект с неделю, не нуждаясь ни в каких дополнительных продуктах питания. В конце концов, там появилось даже грузинское вино, хотя и ненадолго. С белорусским салом оно вполне сочетается. Парней с Кавказа навещали часто, и поневоле каждый визит превращался в небольшой праздник для узкого круга лиц. Разумеется, без никакого ущерба для службы, а даже наоборот – интернациональная дружба крепла и готова была сокрушить все преграды.

Хотя, конечно, преграды были самые обычные: необходимость самому подшивать воротничок меня поначалу просто бесила. У тебя были те же трудности. Потом прибавилась стирка хэбэ. Со стиркой мы тоже справились. В чем мы только их ни стирали! Под конец даже в авиационном бензине. А с каким вкусом я подшивал эти воротнички за месяц до «дембиля»! Ты подшивал их с привычным чувством обиды, понятном в женатом человеке, у которого для таких дел имеется жена, но почему-то не она, а именно ты вынужден заниматься такой ерундой. Можно сказать, что армия – школа холостяков. Одна потенциальная теща с грустью заметила: «Зачем тебе жениться? Ты все умеешь!» За то, что никогда не женился на кухарках и прачках, я тоже благодарен армии. Именно она приучает использовать женщину по ее прямому назначению. Поэтому женщины всегда предпочитают мужчин в форме, с самостоятельно подшитыми воротничками.

Да, Виляу, когда я тебя впервые увидел, в тот день, когда нас сгрузили перед одиноким бараком среди столетних елей, мне и в голову не могло прийти, что мы будем приятельствовать, предаваться философским беседам, а также филологическим изысканиям на ниве литовского языка. Мордоворот со зверским лицом – всё в буграх и шрамах (как оказалось, болезнь печени, в детстве питался одним молоком) – стоял на крыльце как чугунный памятник солдату-освободителю. Рука тяжело лежала на штыке у пояса. Но, оказалось, тоже наш брат, годичник.

Таких сачков, как говорил старшина, набралось целых двенадцать – на роту многовато, целое отделение. «И зачем их берут? – недоумевал все тот же старшина. – Направили бы по специальности, пусть бы отработали и за высшее образование, и за армию». Старшина был человек не только военный, но и государственный. Поэтому идея альтернативной службы естественно созрела в его голове. Хотя лично для него наше присутствие и не было совсем уж напрасным. Когда он убедился, что мы ребята, в основном, не гордые и даже не глупые, несмотря на все свои институты, он потихоньку стал пополнять свой интеллектуальный багаж. Было-то у него всего лишь шесть послевоенных классов. Поэтому некоторые слова, с которыми старшина впрямую не сталкивался, но краем уха слышал, были ему незнакомы. «Вот, говорят: ну ты, Спиноза! Что это за ругательство такое?» Пояснения выслушал, помолчал. «Вишь, хороший человек был. Своим трудом кормился, а в свободное время, значит… Вот люди, все на ругань переводят. Куда катимся? Сталина испохабили, скоро до Ленина доберутся».

Как в воду глядел – и шести классов хватило.

На «дембиль» выдал нам не дефицитные шинели, но практичные бушлаты. «На рыбалку или к теще в деревню – самый раз. Что вам в шинелях красоваться – не малолетки». На тебя, к его большому сожалению, бушлата не нашлось. Новую шинель тоже не дал. Всучил мою. Я ее никак не хотел укорачивать, и в вольном положении она была до пят, а тебе оказалась немного ниже колена. Так и повез ты мою фамилию на внутреннем левом кармане, и, может, еще натыкаешься иногда и вспоминаешь то не самое плохое время в нашей жизни. О чем, кстати, осталось у меня твое письменное свидетельство. Гражданская жизнь так круто взяла тебя в оборот, что очень скоро ты стал вспоминать об армии в другой тональности. Даже к средоточию мирового зла, своему автомату, из которого ты ни разу не выстрелил, начал испытывать родственные чувства.

Признайся, Виляу, ты уже склонен видеть в том времени нечто дарованное и навек потерянное. Всё, что мы переживаем, каким бы чужим это нам ни казалось, становится в конце концов нашим, и чем раньше мы это понимаем, тем шире охватываем сегодняшний день, тем глубже проникаем в него, тем сильнее отталкиваемся от него и устремляемся в грядущее. Нельзя брезговать настоящим, это наше горючее. Лишаясь его, мы лишаемся будущего и прошлого. Сплошь и рядом люди, подпорченные образованием, не видят и не хотят видеть настоящего. Они не знают, где живут. И главное – не хотят знать. Они навсегда остаются в псевдо-будущем и в псевдо-прошлом. Реальность невидима для них, как и они – для нее. Только бурые пятна на асфальте косвенное свидетельство их случайной встречи.

Мы пришли в армию рядовыми, но после институтов. Ситуация была сложной и невольно способствовала всяческому «пониманию». Формально мы солдаты, такие же, как и восемнадцатилетние ребята после школы или ПТУ, обязанные подчиняться двадцатилетним сержантам и молоденьким лейтенантам. По сути – взрослые люди, которые в гражданской жизни были уже хоть какими-то капитанами. Казарма потребовала от нас быстрой и решительной перестройки. Нужно было в кратчайший срок приспособиться к изменившейся обстановке и сохранить самого себя. Это оказалось под силу только тем, кому было что сохранять, кто уже сложился как личность.

Нам с тобой было проще: мы четко ощущали границы своих адаптационных возможностей, и нарушения их не допускали. На тебя к тому же работала внешность, демонстрируя утес готовый к любым накатам. Мне, собственно, повезло. Уже на второй день пребывания в армии, я, что называется, «разбух». Хотя и не по своей воле. Но, видимо, внутренне я был уже готов, необходимость только искала дорожку на поверхность. В отсек, где мы ночевали, еще на территории части, ввалился поддатый «дембиль» и начал что-то требовать у нашего сержанта – хитренького, скуластого мужичка. Видно, требовал что-то из вещей, которые мы оставляли: обувь, куртки, пальто. Вскоре голоса зазвучали громче, пошел матерок. Наш сержант не уступал, хотя доставал «дембилю» до плеча. Видно, имел какую-то выгоду, делал свой привычный бизнес и уступать просто так не собирался. Наблюдая эту сцену, мы не подозревали, что видим героев уже сегодняшнего дня, делящих пока что никому не нужное барахло. Вмешиваться в их отношения у меня не было никакого желания.

Однако, Васильев, тоже годичник, благоразумно остриженный наголо, и в некоторой растерянности постоянно поглаживающий свое страусовое яйцо, вдруг жизнерадостно воткнулся: «Товарищ сержант, скомандуйте, мы его тут же выкинем!» Очевидно, что из-за неожиданного перехода в новую жизнь, Васильев пребывал в состоянии некоторой эйфории, истерической по преимуществу (у меня была, пожалуй, депрессия).

Спорящая парочка замерла. Сержант грустно поглядел на нашего активиста. «Дембиль» также уперся в него взглядом. Но, мгновенно стряхнув оторопь, по широкой дуге устремился к побледневшему Васильеву. От первого удара он успел уклониться. Даже не соображая, что делаю, поддавшись какой-то мгновенной и ослепляющей ярости – давая выход всем отрицательным эмоциям, что копились последние дни – врезал «дембилю» по печени левой, а правой по челюсти сбоку. Все было несколько вяловато, не хлестко, и он не отключился, а просто сполз по спинке кровати на пол. Некоторое время сидел на полу, никак не врубаясь в происходящее. Сержант помог ему подняться. «Да я… Батальон приведу!» Я молча и тяжело смотрел на него, думал, что повезло – и ему и мне: ни крови, ни переломов. Матерясь и неуверенно обещая мне райскую службу, устремился за батальоном, напрочь забыв о бизнесе. Но «дембиль» уже не «дед», армия для него кончилась, теперь у каждого забота как можно быстрее и без приключений добраться домой, а тут из-за какого-то салаги можно и в дизбат загреметь. Больше мы его не видели. «Ну, с меня бутылка!» – пошутил Васильев и дрожащими пальцами достал сигарету.

Пришли мы в армию с общими установками: как можно быстрее и с минимальными потерями преодолеть эту досадную задержку. И ты, и я чувствовали себя несправедливо оторванными от жизни, в которой уже все двигалось к ясной цели и по ровной дороге. Вдруг какая-то армия, какой-то долг, который почему-то именно сейчас надо отдавать. Ты только что женился, я сдал кандидатский минимум. Переход от Канта к заправке постелей и наведению кантиков на одеяле дался мне нелегко. Не говоря уже о кроссах в карантине, когда, казалось, что еще немного и, поддавшись такой же вспышке ярости, уложу худого, низкорослого сержанта прямо в придорожную слякоть. Вероятно, он все-таки чувствовал наши возможности и наше настроение – давал передохнуть всегда вовремя. Глядя на меня и таких же переростков, обливающихся потом на декабрьском морозце, говорил, покуривая васильевские сигареты, что это, мол, так, детский сад, младшая группа, три километра и сдохли, а двадцать не хотите? До полигона. И столько же обратно. Мы не хотели, с уважением и благодарностью поглядывая на нашего повелителя, заслужившего право гонять нас. С каким наслаждением мы шли назад пешком и только на последнем повороте, когда нас уже было видно из казармы – начальству, а главное «дедам» («гоняй как нас!») – сержант Курс снова давал команду «бегом!»

На первых порах мы ушли в самосохранение. Казарма? Пусть. А мы останемся такими же, как и прежде. Службе все, что положено, и ни капли больше. Свободное время английскому у тебя, у меня – немецкому. Мы спрятались за иностранные языки, как за щит – минимум контактов.

«Прочь влияния извне!» – требовал каждое утро Высоцкий с пластинки на радиоузле и тут же себе противоречил: «Привыкайте к новизне!» Как ни странно, мы именно так и привыкали, ограничивая всякие влияния. Настоящего для нас не существовало, был только мост между прошлым и будущим, как словами Роберта Рождественского утверждала уже другая пластинка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.