Райне Бадер
Шорох песка. 1.Цель и средства

1.Слепая дверь.

Утро было солнечным, но прохладным, крупные капли росы блестели на листьях. Улицы Даммина*, прилегающего к храмовой горе района, были пока пустынны, Портус только просыпался. Роун неторопливо шёл по центру безлюдной в этот час улицы, наслаждаясь удивительной тишиной и покоем, огромного торгового города. Это была та часть города, где жили достаточно зажиточные горожане – процветающие мелкие торговцы и лавочники, ремесленники, слуги высоких домов не в первом поколении и многие другие. Здесь не было больших рыночных площадей и, улиц превратившихся в торговые ряды, а так же больших административных зданий и увеселительных заведений, поэтому в отличие от бурлящих центральных районов и районов Бастиария*, в этих местах можно было насладиться тишиной и покоем. Он шёл к храму, на его плечах покоилась деревянная перекладина изогнутая дугой. На концах перекладины были прилажены крючки, на них висели два больших, запечатанных мокрой глиной, сосуда. Ёмкости, доверху наполненные гроссовым молоком, мерно покачивались в такт его шагам. Роун проходил этот путь уже сотни раз, работёнка была не пыльная, за неё неплохо платили, вот только вставать приходилось ни свет, ни заря. Его хорошо устроили, и он прекрасно это осознавал. Обычно он насвистывал, проходя этой дорогой, вдыхая свежий утренний воздух, но не в этот раз. В атмосфере всего города чувствовалось некое напряжение. Никто точно не мог сказать, что именно происходит вокруг, но какие-то «сдвиги», подводные течения, которые так или иначе касаются каждого, чувствовали все. Роун размышлял об этом, сам того не осознавая. Вроде бы, в последнее время, всё было как всегда – торговые районы гудели, как улей, сотнями тысяч голосов, производственные – гремели и скрежетали поворотными механизмами, небольшие фермерские хозяйства оглашали округу мычанием и блеяньем, на все лады. Всё это перемежалось криками зазывал, треньканьем уличных музыкантов и взрывами хохота из харчевень. Курящиеся благовониями входы в дома удовольствий, стайки крикливой ребятни и лай собак, стук копыт по мостовой, сплетаясь, превращаясь в гул Портуса, такой знакомый и привычный, но что-то было не так. Чувствовался некий диссонанс в этом хоре, какая-то новая тревожащая нота, которую Роун никак не мог вычленить и осмыслить, но которая подсознательно очень его волновала. Проворачивая снова и снова эту мысль у себя в голове, он дошёл уже почти до самого подножия храмовой горы, своего пункта назначения.

Портус раскинулся на холмистой местности, его чрезвычайно извилистые улочки, местами чуть ли не отвесные, своими крутыми спусками и подъёмами славились на всю Випперу. Храмовая гора была одним из этих холмов, не самым большим, но храм, воздвигнутый неизвестно кем в достопамятные времена, взмывающий своими башнями в небеса, выделял это возвышение. Храмовый участок Портуса был огорожен каменной стеной в два человеческих роста. На всём протяжении стены, длинной в мили, было только три прохода на территорию храма. Большие центральные ворота выходили на Дворцовый тракт, они предназначались для празднеств и шествий, официальных визитов. Створки ворот из чернодрева украшала причудливая резьба, по бокам от створок, на стене, ссутулившись, громоздились две большие скульптуры мифических созданий. Ворота поменьше имелись с противоположной стороны, они предназначались для снабжения храмового комплекса, здесь располагался пункт постоянной стражи, отделения, служившего только храму. Третьим проходом была небольшая дверь, врезанная в стену с запада, выходящая на Сонный тракт, по которому сейчас шагал Роун. Эту дверь называли в народе «слепой», она так же была сделана из чернодрева, но без резьбы, без смотрового окна, без замков, ручек и стыков между досок. Создавалось впечатление, что это монолит чернодрева, что попросту невозможно, а потому дверь считалась магической, созданной при помощи неведомой силы, способной «видеть» кто перед ней. Этой двери боялись, её обходили стороной, отводили взгляд. Роун ничего такого в этой двери не видел, и уж тем более не чувствовал. Поначалу, наслушавшись баек, он робел, подходя к ней, но спустя два года всякая робость прошла, он привык и теперь посмеивался, слыша очередные россказни, произносимые шёпотом, об этой Двери. Когда до стены оставалось несколько ярдов, дверь бесшумно приоткрылась. Из тени арки выступила приземистая фигура в чёрном балахоне. Смотрительница храмового хозяйства ждала его уже несколько минут, а потому недовольно морщилась.

– Что вальяжнечаешь? Шевели ногами! Я тебя тут до вечера ждать должна?

– Доброе утро госпожа Акория. Простите, я припозднился. Госпожа Грута всю ночь принимала телёнка, сложные роды, на ферме все с ног сбились, поэтому немного запоздали с дойкой. Гроссы разнервничались из-за криков, и Ваша дойная матка лягнула девушку доярку. Бедлам, одним словом, госпожа Грута передавала Вам свои сердечные извинения.

– Ладно уж, давай быстрей проходи, болтать нет времени. – Смилостивилась смотрительница.

Роун бочком протиснулся в приоткрытую дверь, госпожа Акория прошмыгнула за ним и захлопнула её, что-то щёлкнуло в потайном механизме. Роун понятия не имел, как она запирается, с внутренней стороны дверь была точно такой же, как и с наружней – ни ручек, ни замков, ни стыков. Ему было любопытно, как она сделана, но он боялся проявить неприкрытый интерес и спросить. Сразу за дверью начинался сад. Высокие раскидистые деревья стояли сплошной стеной, полностью закрывая обзор. Тропа, выложенная камнем, вилась под сенью крон, молчаливая, тёмная и загадочная. Входя с яркого утреннего солнца в это царство полумрака и прохлады, создавалось немного жуткое впечатление, что оказываешься в другом мире. Всякий раз, проходя по саду Роун удивлялся, вновь обнаруживая в знакомом уже пейзаже растения, которых никогда не видел прежде. Подобных экземпляров было не встретить в окрестностях Портуса. Эти открытия наводили его на мысль, что помимо его родного края, есть множество других, невиданных им мест, странных и страшно привлекательных. В такие моменты он думал – может быть, когда-нибудь, он увидит ту самую землю, на которой было рождено то раскидистое древо с чудными листьями, или вон тот куст с колючками и большими розовыми цветами, или вот этот непонятный приземистый кустик, с торчащими из сердцевины, похожей на ощетинившееся яйцо, жёсткими листьями. В сущности, он не был идиотом или беззаботным мечтателем, а потому неизменно натыкался на прагматичную мысль – а как он до туда доберётся? Ещё немного поразмыслив о походе через Кратмор или плавании через бушующие воды Морвуса, он безжалостно откидывал сладостные мечтания о невиданных краях.

Роун неспешно шагал за семенящей старухой, они ещё немного попетляли по сумрачной садовой тропе и вновь вывернули на солнце. Открылся привычный вид большого прихрамового огорода, множество ухоженных грядок с зеленью, овощами и ягодами. Тут и там, согнувшись в три погибели над грядками, трудились слуги. Каменная дорожка тянулась дальше, вверх по склону, там она разбегалась лучиками к различным хозяйственным постройкам. Роун уже прекрасно знал предстоящий путь. Вот сейчас они повернут налево, огибая по дуге оранжерею с какими-то иноземными кустами, ещё немного поднимутся в гору по нагретым камням, пройдут мимо мусорной зловонной кучи и упрутся в стену сгрудившихся вместе массивных построек, которые как наросты примыкали к тыльной стороне храма. Тут распологались погреба – винные, овощные, мясные и сырные залежи, а так же помещения кухни, большой и малой, кабинет смотрительницы, несколько комнат для проживающей в храме прислуги. Имелся и большой ледник, на самом нижнем этаже подвала, именно туда они и направлялись. Акория рывком распахнула заднюю дверь малой кухни, просеменила по короткому коридору, вошла под арку малого зала, прошла ещё несколько шагов и застыла. Роун шёл следом, немного повернувшись, чтоб ноша на плечах не задевала стены, поэтому не сразу заметил остановку, он почти налетел на старуху, но успел вовремя остановиться. Повернув голову, чтоб посмотреть, чтоже так заинтересовало смотрительницу, он застыл как статуя, поняв, на что смотрит, вернее на кого. Опёршись на длинный исполосованный стол локтями, в кухне стояла девушка, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам и ниспадали на поверхность стола, на ней была надета хламида голубого цвета, простого кроя. Она макала свёрнутый в трубочку блинчик во что-то белое, налитое в пиалу, рядом стояла дымящаяся кружка с отбитыми ручками, сильно пахло ягодами и чайными травами. Роун сразу понял кто она, ещё до того, как она подняла на него глаза. Он никогда не сталкивался с весталками лицом к лицу, только пару раз видел кого-то из них издали, вот и всё но, даже увидав смутный силуэт в дали, его сердце подпрыгивало и начинало бухать в горле, а по спине бежали мурашки. Она подняла глаза, посмотрела сначала на госпожу Акорию, потом на Роуна, её взгляд остановился на его лице. Роун остолбенел, у него перехватило дыхание. Её глаза напоминали два чистых тёмных рубина, как бы подсвеченных изнутри, взгляд был человеческим и не человеческим одновременно. Ему показалось, будто его накрыло легчайшим саваном, окружающее подёрнулось дымкой, в комнате потемнело, звуки исчезли, в голове раздавалось однотонное гудение, как отзвук колокола.

– Доброе утро тэт Таэш. Вот уж не ожидала Вас увидеть, здесь. – Смотрительница сделала ударение на последнем слове.

– Доброе утро госпожа Акория. Я прогуливалась по саду, после бдений и учуяла блинчики Лили. Запах был такой непреодолимо прекрасный, что я рискнула ворваться в Вашу обитель. Лили, добрая душа, налила мне чаю. – Она с наигранным сожалением и раскаянием, потупила взгляд. Отвернувшаяся к раковине повариха, делала вид, что моет посуду, её плечи ходили ходуном.

Голос девушки был приглушённый и тягучий, как нуга. Странно, но Роун кожей ощущал звук её голоса, он понимал, что слышит её, но при этом тело настойчиво сообщало ему, что слова запечатлеваются на коже, и этим способом поступают, как бы текут, в голову. Когда она отвела глаза, он выдохнул, саван спал, звуки окружающего мира хлынули, окончательно разрушая странную интимность момента. Госпожа Акория повернулась.

– Чего застыл? Отнеси молоко в ледник.

Роун метнулся мимо неё на дрожащих ногах, размахивая сосудами, у него в голове билась одна мысль – это ОНА. Он повернул в боковой проход, сбежал по каменным ступеням вниз, пролёт, площадка, ещё пролёт вниз. Здесь было очень прохладно, одинокая закопчёная лампа, висевшая в углу, лишь подчёркивала полумрак. Он осторожно поставил на плиты свою ношу, плечи ныли, повернувшись к большой круглой двери из камня с серебристыми прожилками, Роун передвинул затвор и потянул створку на себя. В лицо пахнуло холодом, свет лампы, проникший через приоткрытую массивную дверь, заиграл бликами на огромных кусках льда в каменных нишах. Вдоль стен стояли стеллажи уставленные сосудами, заваленные свёртками и прочей утварью, заполненной чем то неведомым. С потолка на крючьях и цепях свисали большие куски мяса, а местами и целые туши. Прохлада остудила воспалённый разум. Лихорадочно метущиеся мысли приостановились, он глубоко вдохнул и выдохнул, ощущая, как холод проникает ему во внутренности. Поставив на нижнюю полку сосуды с молоком, Роун вышел из ледника, запер дверь и медленно поднялся по лестнице, молясь, чтобы ОНА ещё была там, он хотел хоть краем глаза поглядеть на неё, ещё раз убедиться.

Её там не было, впрочем, как и кружки с чаем, и блюда с блинчиками. Поварих и служанок стало в разы больше, они порхали по кухне, занимаясь своими делами и переругиваясь. Лили повернулась от дымящейся плиты и заметила его.

– Доброе утро красавчик! Что-то припозднился сегодня. Хорошо, что у меня был запас молока, а то и не знаю, что делала бы.– Она весело хихикнула и подмигнула.– Что смурной такой? Наткнулся на тэт Таэш? – Она расхохоталась.– Не дрейвь! Она не кусается! Вот держи! – Она бросила ему свёрток из вощеной бумаги. – Подкрепишься по дороге. Беги скорее, надо забрать на пристани розовую рыбу, корабли давно уже пришли с ночной ловли.

Роун зарделся как мальчик, сжал в руке тёплый свёрток, от которого восхитительно пахло, и выскочил из кухни. Лили хоть и была на добрых десять лет старше, но сильно нравилась ему. Её пышные формы и задорная улыбка, не раз нарушали его сон.

2.Падение дома Кахилл.

История земель Портуса была древней, очень древней, настолько, что считанное количество современников могло бы более или менее связно поведать отдельные куски сего «трактата». Как это водится, многие страницы истории были начисто затёрты, какие то извращены, вывернуты наизнанку и поданы под таким соусом, что смысл первоначального события менял своё значение на противоположное. На протяжении веков, а может и тысячелетий, тут у историков и философов существенные разногласия, хитросплетения взаимоотношений правящих домов, запутались в такой клубок, распутать который, было не под силу уже никому. Падение одних и возвышение других, захваты собственности, перевороты, восстания, казни на площадях и убийства в тёмных переулках, клятвы в верности и предательства, всё это портусианцы испили до дна и не без удовольствия. По большей части, население земель Портуса было безграмотным, а потому существовала альтернативная линия толкования истории, сложенная из легенд и преданий. Эта линия существенно видоизменялась от поколения к поколению, так как современность неизбежно прикладывает свой творческий талант к трактованию событий давно минувших, а иногда и описывает события, вовсе никогда не происходившие.

Про шаяд, в разное время, говорили многое. Их значение в жизни портусианцев, то превозносилось до небес, то низвергалось до несущественого, неизменным оставалось одно, это были женщины-загадки, женщины, порождённые неведомой, неописуемой силой, данные Портусу для защиты. От кого или от чего город нужно было оберегать, никто толком не знал, но версий было множество. Кто-то говорил, что весталки бдят у священного камня, чтоб отвадить захватчиков, кто-то настаивал на том, что они заточили злых духов в храме и сторожат их, а некоторые намекали на существование врат в иной мир, находившихся в храме, представляя шаяд стражами на пороге преисподней. Служительниц храма, то боялись и ненавидели, то воспевали и благословляли, и то и другое неизменно шёпотом.

В достославные времена, даты никто назвать не мог даже приблизительно, хотя на самом деле времени прошло не так уж и много, каких-то четыреста пятьдесят лет, шаяды появились. Никто из ныне живущих не мог сказать, как зародился такой порядок вещей, но и по сей день было так – в черте старого, древнего города, под покровом ночи, у женщины на сносях начинались роды, к утру, ещё до рассвета, на свет появлялась девочка, громким криком знаменуя новый день. Ребёнок ничем не отличался от прочих, кроме одного, глаз. Все без исключения повитухи, принимающие ночью, протирали личики младенцам и приоткрывали им глаза пальцами, дабы убедиться, что цвет глаз новорожденной не багровый. Если акушерка обнаруживала подобную аномалию, то она немедленно посылала кого-то в храм, или сама заворачивала ребёнка, отлучая его от матери и уносила девочку к храмовым воротам, где новоиспечённую весталку уже ждали. Любая женщина в Портусе, независимо от статуса и положения в обществе, могла принести в мир шаяду и любая безропотно должна была отдать её незамедлительно. Попытка скрыть такую девочку или вывезти её из города, каралась смертью всех причастных. Несколько подобных попыток, на протяжении прошедших лет, осуществлялось, но ни одна не увенчалась успехом, как будто сама земля старого города сопротивлялась этому.

Более ста лет назад, неудачная попытка скрыть новорожденную шаяду, ознаменовала собой падение одного из великих домов. В ненастную ночь начались роды у второй по счёту матери фамилии, это была вторая жена великого лорда. Она уже принесла двоих сыновей своему супругу, и вот в третий раз почти весь клан собрался, чтоб поприветствовать новоиспечённого члена семьи. Роды проходили сложно, сразу три повитухи и несколько лекарей хлопотали над будущей матерью. К утру на свет появилась девочка. Повитуха, принявшая малышку, протёрла личико ребёнку и замерла, когда девочка закричала и открыла глаза, впервые взглянув на представший мир багровым взором. Немедленно сообщили лорду, ожидавшему в соседней комнате, что на свет появилась шаяда. Лорд Кахилл ворвался в покои жены, он отказывался верить. Его обессиленная любимая жена, откинувшись на пропитанные потом и слезами подушки, молила его передать ей ребёнка. Повитухи и лекари сгрудились в углу, печально глядя на разворачивавшуюся трагедию. Лорд подошёл к кроватке и взял девочку на руки, это была его первая дочь. Она сжимала кулачки и покряхтывала в его руках, такая тёплая, такая маленькая, так похожая на мать. Она открыла глаза и посмотрела прямо на него своими рубиновыми неземными глазами, он горестно застонал, ещё крепче прижимая к себе малышку. Повернувшись к жене, он сказал:

– Любовь моя, боги не благосклонны к нам, я горюю вместе с тобой. Храмовое проклятье поразило нашу семью.

Леди Кахилл сначала с недоверием посмотрела на мужа, перевела взгляд на слуг, замерших со скорбными лицами и наконец, поняла что произошло. Её протестующий крик прокатился по коридорам и галереям особняка. Она долго билась в истерике, после того как повитухи немного успокоили её, она потребовала ребёнка. Лорд Кахилл не выстоял и отдал жене дочь, после чего она наотрез отказалась её отдать. Состоялся семейный совет, все члены фамилии, которые прибыли на радостное событие, включая двух сыновей подростков от первого брака, собрались в главном зале дома. Многое было сказано, но в итоге сошлись в одном – великий дом не отдаст своё дитя в услужение храмовым ведьмам, не было ещё такого, чтоб знатный род пожертвовал своим отпрыском и не будет.

На самом деле такое уже случалось, но представители другого великого дома, за десять лет до этих событий, предпочли объявить новорожденную девочку, мальчиком и сообщили о его смерти во время родов. Тогда же повитуху, принявшую шаяду, вызвали для разговора в кабинет лорда, где предводитель его личной стражи перерезал ей глотку. Он же, после, взял девочку, бережно завернул её и сам отвёз к храмовым воротам, где его уже ждали.

Лорд Кахилл решил поступить иначе, он приказал поднять всю свою гвардию по тревоге, собрал самых преданных слуг, и объявил, что они срочно покидают столицу. Пока слуги впопыхах собирали вещи, его доверенные гвардейцы расправились с повитухами и лекарями. Через два часа, на рассвете, посадив жену в закрытый экипаж, лорд Кахилл во главе колонны отправился в путь. Караван быстро пересёк весь старый город, направляясь к западным воротам. Они решили проехать через трущобы, чтоб как можно быстрее попасть на зелёный тракт, дорогу, ведущую в западные земли, цветущий плодородный край, покрытый лесами, где у каждого великого дома были свои владения и фамильный замок. На выезде из западных ворот, их уже ждал отряд гвардейцев правящего дома. Вооружённые до зубов всадники и пешие, рассредоточились среди нагромождения лачуг. Переговоров не было, ни ультиматумов, ни просьб. Правящий дом принял решение – во избежание повторения, в качестве примера для других, обезглавить и низвергнуть великий дом Кахилл, оставив только его старшего сына от первого брака, дабы не прерывать великий род. Сражение было коротким, лучшие убийцы правящего дома, против немногочисленного гвардейского отряда и кучки слуг. В течение нескольких минут вырезали всех. Из слабых рук матери вырвали ребёнка, после чего закололи её в сердце и зарезали двух её служанок. Шаяду передали конному вестовому, который во весь опор поскакал к храму, в лучах взошедшего солнца.

Старшему сыну лорда Кахилл оставили половину западных земель и сослали его туда, конфисковав всё остальное имущество. Всех присутствовавших при рождении шаяды, членов семьи, казнили, тихо, без свидетелей и общего поругания. Остальных преследовали, кто-то успел покинуть земли Портуса, навсегда оставив родные края, кто-то свёл счёты с жизнью сам, кого-то настигли гвардейцы правящего дома или наёмные убийцы.

Изгнанный, новоиспечённый, восемнадцатилетний лорд Крам Кахилл быстро пришёл в себя. Обосновавшись в фамильном поместье, он развил бурную деятельность. Его отец, в своё время, вёл дела заурядно, по старинке, прожигая наследие семьи и плывя по течению. Крам Кахилл был совсем из другого теста. Умный и прозорливый юноша, открытый всему новому, развил торговлю в своих землях, затем раскинул сети на прилегающие земли, а после дотянулся своей дланью до самых северных земель, приумножив своё влияние до невиданных масштабов уже к двадцати пяти годам. Наладив дела и утвердившись, он начал скупать земли, когда-то принадлежавшие его семье, и не только вернул всё отобранное, но и многократно увеличил свои владения. Так же он приобрёл некоторые северные земли. Поговаривали, что не всегда торг был честным и что некоторые из владельцев скоропостижно умирали, прямо перед тем, как лорд Кахилл решал приобрести тот или иной кусок земли. Однажды люди Крама обнаружили золотую жилу на одном из северных наделов, он быстро скупил соседние земли и стал единоличным владельцем больших залежь золота. В восточных горах, на его земле велась добыча драгоценных камней. К тридцати годам лорд Кахилл стал одним из богатейших людей Портуса. К тому моменту сменился глава правящего дома, Крама, не без больших денежных вливаний, официально простили и допустили в столицу. Лорд Кахилл был женат на дочери обнищавшего великого рода и имел двух дочерей и сына. Приехав в столицу, мать великой фамилии Кахилл, неожиданно заболела, и не прошло и полу года, как она отошла в мир иной. Лорд Кахилл стал вдовцом и, пожалуй, самым лакомым кусочком среди высшей знати Портуса. Через три месяца после смерти жены, он объявил о помолвке с младшей дочерью главы правящего дома. Девочке было только тринадцать, но никто не хотел упустить такую выгодную партию. Поговаривали, что договорённость существовала ещё до возвращения семьи Кахилл в столицу.

Через три года у новоиспечённой четы родился первый сын, а ещё через год, от болезни, умер глава правящего дома, лорд Крашт.

Собрался совет великих домов, чтобы принять решение на голосовании, разрешить ли передать право наследования власти, одному из сыновей почившего главы старшего дома, или, если никто из наследников не будет признан достойным, возвысить другой великий дом. Главе правящего дома присваивали звание Кам, оно было эквивалентом королю или императору, только на выборной основе. У почившего кама было трое сыновей. Старший сын был известным пьянницей и завсегдатаем публичных и курительных домов, он с трудом ориентировался в пространстве и не всегда мог понять, кто он и где находится. Он был женат, но детей в этом браке не было, болтали, что из-за возлеяний, он не способен стать отцом. Второй сын кама был всем известен своей страстью к благовониям, нарядам, а так же смазливым мальчикам служкам. Любил он и покрытых шрамами стражников, но об этой его страсти знали не многие. Он так же был женат, но к своим двадцати двум годам потомством не обзавёлся, ходили слухи, что его молодая жена так и осталась не тронутой, спустя три года брака, о чём она, однако, не жалела. Младшему сыну кама было только пятнадцать лет, и вот он-то подавал надежды, но был слишком молод, а потому не рассматривался на место отца.

На совете приняли единогласное решение, что достойного наследника у кама нет. Правящий дом пал.

Началась процедура выбора нового кама. Выдвинули пять претендентов. Переговоры и взвешивания за и против, длились десять дней. Множество союзов распалось и создалось за эти дни, столица кипела. Проходили пышные светские приёмы и тайные встречи в узком кругу. Заключались брачные договоры и разрывались деловые соглашения. Произошло, не менее тридцати, убийств, и столько же случайных отравлений, падений из окон и с лошадей. Затем свершилось голосование глав великих домов.

По истечению десяти дней совет собрался в малом зале правящего дома. На постаменте стояли пять сосудов, с гербами великих домов. Перед постаментом слуги поставили ширму и округлый столик с большой чашей. В чаше лежал двадцать один чёрный обсидиановый шарик, по одному для каждого члена совета. Главы домов поднимались из-за стола, подходили к чаше, брали шарик и, заходя за ширму, бросали его в один из сосудов. Процедура прошла в молчании. После того как последний шарик упал в сосуд, и голосующий сел на своё место, слуги убрали ширму. Перед постаментом поставили длинный узкий стол с пятью небольшими чашами. Управляющий правящим домом, по одному брал сосуды для голосования и высыпал шарики в чаши, у всех на глазах подсчитывая их количество. Выбор был сделан со значительным перевесом, главой правящего дома стал Крам Кахилл. Великий дом Кахилл не только возродился, но и превознёсся.

На следующий вечер провели церемонию возвышения. Весь королевский тракт был ярко освещён факелами и масляными лампами, свечами и лампадками. Всё вокруг украсили цветами, и гирляндами из цветных листьев карая, растения ставшего своеобразным символом Портуса. Новый кам должен был пройти пешком от ворот правящего дома, до главных ворот храма, где его будут ждать представители всех великих домов, знать и избранные чиновники. Путь был довольно долгий, Крам прошёл его один, в обрамлении толпы горожан, в знак того, что он доверяет им, а они ему. Его статная фигура выделялась в свете садящегося солнца, на фоне толпы, он был довольно высок. В конце пути, широкий королевский тракт был пуст, зевак согнали на тротуары, сделав заграждения из шеренг гвардии правящего дома. Плотная разношёрстная толпа стояла, прижавшись к стенам домов, все галдели, кто-то радостно вопил, на камни мостовой летели лепестки цветов и рис. Крам подошёл к резным створкам ворот храма, они начали медленно, бесшумно открываться перед ним. Он посмотрел на каменные изваяния по бокам, по спине побежали мурашки, в бликах света от факелов казалось, что эти чудища корчат лица и ворочаются, наблюдая за ним. Ворота распахнулись, за ними, вдоль освещённой дороги, собралась неисчислимая толпа знати. Ворохи дорогих разноцветных тканей, кружева и вуали, всполохи драгоценных камней и золота, сопровождали его, пока он поднимался по дороге к ступеням храма.

Весь свой долгий путь, от правящего дома, до ступеней храма, Крам предавался воспоминаниям. Перед его внутренним взором проплывали картины из детства – мать, с больным бледным лицом, делающая очередное замечание по поводу его внешнего вида; брат, падающий с осёдланной свиньи с громким хохотом; отец, каменное лицо которого, медленно расплывается в улыбке, при взгляде на вторую жену. Воспоминания о сводных братьях были подёрнуты дымкой забвения, он не помнил их лиц, с трудом вспоминал их имена, но хорошо помнил момент их смерти. Уже очень давно он справился с этими воспоминаниями, смял их как листок бумаги, поместил в ящик, закрыл его на ключ и закинул подальше в чертогах своего разума. Иногда в минуту слабости, сомнения или сожаления о чём либо, он доставал этот пыльный ящик, чтоб любовно провести кончиками пальцев по его поверхности, чуть приоткрыть, обжечься и снова захлопнуть. Лица, голоса, звуки и запахи калейдоскопом проносились в его голове, этот поток невозможно было остановить.

Впоследствии Крам ничего не мог вспомнить из этого своего пешего путешествия, от правящего дома к храму, только размытые пятна вместо лиц, сливающиеся в единое целое, да пляшущие, нелепо дёргающиеся фигуры, под аккомпанемент смеха младшего брата, взволнованного голоса отца и предродового крика мачехи, раздающихся у него в голове.

Крам очнулся от своих мыслей, ощутив под ногами гладкий камень, он стоял на небольшой площадке перед храмовой парадной лестницей. Остановившись перед первой широкой ступенью, он медленно поднял взгляд. На верхней ступени стояли, замерев, три женщины. Крам не видел их лиц, их головы и плечи покрывали вуали. По бокам на ступенях стояли главы великих домов, наверняка за более высокие места на лестнице была драка, усмехнувшись, подумал Крам. Он поднялся и встал на первой ступени, чьи то заботливые руки расстегнули застёжку синего шёлкового плаща, драпирующего одно его плечо. У самого уха раздался тихий шёпот распорядителя:

– Нужно снять сар, милорд.

Крам поднял руки, нащупал онемевшими пальцами зажимы своего головного убора, раздался щелчок, фрагменты сара, выполненные в виде чешуек рептилии, как бы раскрылись, высвобождая его голову. С непокрытой головой и плечами он начал подъём к вершине лестницы. Когда-то ему казалось, что это будет тяжёлое восхождение, что сами ступени станут сопротивляться его усилиям, но нет, каждый следующий шаг давался легче предыдущего, он мог бы даже взбежать по этой величественной лестнице, если бы наплевал на обычаи предков. Крам, лёгким шагом, дошёл до вершины, не ощущая ног. Груз собственного тела настиг его неожиданно, когда он встал обеими ногами на верхнюю площадку. Он тяжело, грузно повернулся вокруг своей оси, только сейчас поняв, что толпа людей окружающая храмовую лестницу, умолкла и замерла, как будто каждый человек в ней затаил дыхание. Скосив взгляд, он увидел, что три фигуры так и стоят неподвижно, глядя на пейзаж раскинувшийся внизу. Его вдруг пронзила мысль, а не статуи ли это, обёрнутые в вуали, не посмеялись ли над ним, не раздастся ли сейчас громоподобный смех лорда Кришта.

– А ты думал, я умер и передал тебе, щенку изменника, всё, что имею? Ты, правда, так наивен глупец? Ты всерьёз думал, что можешь безнаказанно свести меня в могилу, и никто ничего не узнает?!

Ближайшая фигура в красном облачении, медленно повернула голову и посмотрела на него сквозь вуаль, морок рассеялся. Тонкие белые руки взметнулись вверх, она подняла вуаль и откинула её назад. Под вуалью оказалась девушка, Крам шумно вдохнул от неожиданности, только теперь поняв, что перестал дышать на какое то время. Он сам не знал, чего именно ожидал, но точно не тривиального лица, самого обычного. Проезжая по городу, он видел по сотне таких лиц за день. Девушка была очень белокожей, тонкие спокойные губы, прямой нос, бесцветные ресницы обрамляли глаза, чуть рыжеватые волнистые волосы падали на плечи. Только пурпурная радужка глаз выделялась на этом неприметном лице, её взгляд пронзил его и пригвоздил к плитам пола. Крам судорожно вдохнул, волосы у него на затылке встали дыбом, мышцы на пояснице натянулись струной. Длинные белые пальцы, с длинными острыми ногтями, легли на плечо весталки в красном, она отвела глаза, и подняла руку в манящем жесте, из темноты храмовой арки к ней подбежала служка. Это была девочка лет двенадцати, на вытянутых руках она несла поднос, на котором стояла чёрная лакированная шкатулка. Шаяда в красном откинула крышку шкатулки, внутри, на чёрном бархате, покоился перстень. В перстне не было ничего величественного, его даже можно было назвать невзрачным, но Крам знал, что этот перстень из чёрной платины, несёт в себе осколок прадия, баснословно дорогого и трудно добываемого драгоценного камня, Камня Королей. Конкретно этот образчик был наиредчайшим, он имел тёмно-коричневый окрас, и был крепче прочих немногочисленных видов. Надев это кольцо и проведя им по мрамору, можно было оставить глубокую царапину. Поговаривали, что один из камов, располосовал этим перстнем всё лицо своей неверной жены.

Шаяда вынула одной рукой кольцо, вторую протянула ему в приглашающем жесте. Крам протянул ей свою правую руку, ожидая, что сейчас его пальцы пронзит нестерпимая боль, от её прикосновения, но ничего такого не произошло. Пальцы девушки легли сверху на его ладонь, они были очень холодными и сухими, но и только. Она надела ему на средний палец перстень, как ни странно, он идеально подошёл по размеру. Свет факелов упал на прадий, камень рассыпал крупные всполохи благородного густо-коричневого цвета, по тыльной стороне пальцев Крама. Вверх по руке потекло тепло, мышцы напряглись от запястья к локтю, от локтя к плечу, от плеча к шее. Правая рука будто налилась силой, твёрдостью. Ему показалось, что кожа на тыльной стороне ладони, стала глаже, как будто моложе. Всегда сопровождающая его боль в правом плече, которую он уже и не замечал, вдруг растаяла, Крам почувствовал зияющую пустоту в месте, которое она занимала в его голове. Девушка в красном отпустила его руку, сделала шаг назад и отступила в темноту, освобождая дорогу своей сестре.

Сделав шаг вперёд, на место первой шаяды встала вторая. Она с неподдельным интересом посмотрела на Крама, своими пронзительными рубиновыми глазами. Лорд Кахилл был поражён красотой этой женщины. На вид ей было около тридцати лет, тонкие черты лица, пухлые губы, высокие скулы, миндалевидные глаза завораживали. Наметившиеся морщинки в уголках глаз, говорили о смешливости и лёгком, даже легкомысленном нраве, вместе с вздёрнутым маленьким носиком, это делало её похожей на миниатюрного пушистого зверька. Поразительные волосы весталки, были не просто светлыми, они серебрились, как покрытый инеем белый металл. Несколько непослушных прядей вылезли из-под незатейливого головного убора и упали на лицо, полуприкрыв один глаз. Белокурая бестия грациозно махнула рукой, не отрывая любопытных глаз от лорда, из темноты снова вынырнула та же служка. В этот раз она несла на подносе ларец побольше. Тонкие пальцы с длинными ногтями, которые вблизи больше походили на когти, легко откинули крышку. На чёрном бархате покоилось ожерелье правящего лорда. Это было не обычное украшение, Крам видел этот артефакт на почившем лорде Краште, но до конца не понимал его конфигурации. Рассмотрев предмет вблизи, он понял, что его форма на самом деле очень проста. Ожерелье напоминало воротник, который охватывал шею сзади, доходил до кадыка с двух сторон спереди, и не смыкаясь, устремлялся вниз, плавно изгибаясь. Оно представляло из себя сплетение стеблей карая, с мелкими шипами и листьями. Листья как бы выкладывали верхний борт «воротника», их покрывала глазурь, которая переливалась как рыбья чешуя, почти так же, как и настоящие листья растения. Концы артефакта заканчивались тремя изогнутыми шипами с каждой стороны. Украшение представляло собой настоящий шедевр ювелирного искусства, но вниманием Крама завладела не исключительная работа мастера, а цветные, голубые вкрапления. Таким образом, выделялись плоды карая, в каждую маленькую ягодку был вставлен синий самоцвет. Крам знал, что это вовсе не сапфиры, а настоящие сандарины, самые редкие и самые ценные драгоценные камни, известные людям. Украшения с бриллиантами, сапфирами, изумрудами и прочими камнями, имелись в личной казне лорда Кахилла в большом количестве, были там и образчики с вставками прадия, но сандарина у его семьи никогда не было. Крам посылал несколько экспедиций в Кратмор, в надежде заполучить хотя бы один небольшой осколок, но ни одна из них не увенчалась успехом. Далеко не все его люди вернулись из этих походов, но те, что вернулись, не принесли из проклятой каменистой пустоши ничего, кроме дурных воспоминаний. Он знал только нескольких обладателей небольших сандаринов, и все они так или иначе, были потомками старейших династий и получили артефакты с ценнейшими камнями в наследство. В Портусе только один великий дом владел своим личным сандарином, это был дом Крашт, семья его второй жены. Владение этими самоцветами было чрезвычайно почётным, один такой маленький камешек стоил целое состояние. Считалось, что сандарин магический камень, его ещё называли – «Слеза Бога». Ему приписывали необычные свойства, в которые впрочем, Крам не верил, он хотел владеть камнем только из-за статусности.

Беловолосая шаяда, тем временем, взяла ожерелье и поднесла его к плечу Крама, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы водрузить его на шею великому лорду. Близость этой красивой, необычной женщины взволновала его, Крам в очередной раз затаил дыхание, когда она провела кончиками ногтей по его шее, водружая реликвию Портуса на место. Каллбур, так назывался артефакт, когда то был модным украшением среди знати, лет двести назад, но сейчас он стал редкостью и если и имелся у какой то семьи, то хранился в сокровищнице. В сегодняшнем Портусе никто не решался надеть украшение, напоминающее регалию, это было бы неосторожное заявление.

Несмотря на свой воздушный вид, Каллбур лёг ощутимой ношей на шею Крама, его неестественно холодная поверхность обожгла разгорячённую кожу затылка. Крам вдруг увидел всё окружающее гораздо отчётливее, будто протёр глаза. Цвета стали ярче и контрастнее, он начал различать оттенки тьмы. Скосив глаза влево, он увидел ту самую девочку служку, стоявшую в темноте арки, какой то человек, невидимый для него ранее, передавал ей третий ларец. Вдруг Крам понял, что слышит все окружающие его звуки, гораздо лучше. Шепотки людей стоявших у подножия лестницы, отдельные смешки в толпе, протянувшейся вдоль дороги, разговор двух стражников, которые были на полпути к храмовым воротам. Но это невозможно, подумал он, слишком далеко, это разговаривает кто-то другой. Нет, это были они, он видел их удаляющиеся спины. Крам понял, что слышит биение сердца белоголовой нимфы стоящей перед ним. Наверное, его глаза расширились от этих поразительных открытий, потому что весталка лукаво улыбнулась, перед тем, как сделать шаг в сторону.

Из-за её спины выступила третья фигура. Ещё одна весталка в красном облачении. Вуаль откинулась, Крам застыл, он знал, что эта встреча состоится, но как оказалось, не был готов. На него смотрела молодая женщина, с каштановыми волосами, которые гладкой волной тёмной патоки стекали с плеча. Породистое лицо, тонкий нос с высокой спинкой, большие глаза, жёсткая линия губ, его губ, губ их отца. Вся верхняя часть лица, кроме сияющих рубиновых глаз, была копией его мачехи, а вот нижняя часть, вплоть до ямочки на подбородке, была воплощением клана Кахиллов. Вопиющую схожесть этих двух людей, стоявших напротив друг друга, даже с поправкой на женственные черты, всё равно невозможно было не заметить. Крам ожидал услышать чей-то поражённый возглас, вздох понимания, восклицание… Ничего подобного не произошло, люди либо слишком отвлеклись на церемонию и торжественный момент, либо благоразумно прикусили языки. Её сердце так же осталось спокойным, он слышал его мерный стук. Она не знала, да и откуда бы. Девушка с ленивым любопытством смотрела на него, но и только. Она взмахнула рукой, девочка служка появилась из темноты с третьим ларцом наготове. Откинулась крышка, на красном бархате лежал кинжал, ещё одна реликвия Портуса. Кинжал был древним, насчёт него ходило много баек, легенды сменялись с поколениями, одна неправдоподобнее другой. Ни в одну из этих историй Крам не верил, он слышал несколько из уст слуг и нянек, все они показались ему смешными россказнями простонародья. Он знал доподлинно некоторые факты, об этом артефакте, в том числе тот, что он был сделан из неизвестного портусианцам металла, и что его почти не портили соль и вода. Так же он не нуждался в заточке, что конечно было ложью, его необходимо было точить, просто никому в голову не приходило, поднести артефакт к точильному камню. Рукоять кинжала была сделана из кости, которая почернела от времени и больше напоминала камень, она была покрыта примитивной, грубой резьбой. Из эфеса торчал мутный кристалл, стыков видно не было, поэтому создавалось впечатление, что кристалл вырос из рукояти. На лезвии не было ни орнамента, ни надписей, тёмный гладкий металл покрывала только мутная плёнка.

Волна ярости поднималась в душе Крама, эта женщина, такая спокойная, такая сосредоточенная и отчасти безразличная к нему, была сосредоточением его боли, смерти всех его близких, его рода, его семьи. Она была символом его падения, страха и стыда, его слабости. Всё его естество желало взять этот старый кинжал и вонзить его ей в грудь, чтоб пыльный ящик, хранившийся в его разуме, растворился, канул в небытие. Чтоб крики его братьев не преследовали его во снах, чтоб предсмертный хрип его тётки, её окровавленная рука унизанная кольцами, больше не мерещились ему в пьяном дурмане. Крам жаждал разделить с этой женщиной, ту ночь.

Он протянул руку, она вложила кинжал в его ладонь и сжала его пальцы на эфесе. Крам встретился с ней взглядом, и понял – она знает, всё знает, читает его как открытую книгу. Его потрясло это открытие. Спокойные, неземные, отливающие кровавым багрянцем глаза, по-прежнему спокойно, даже безмятежно, смотрели в его глаза, она как бы спрашивала его – и что ты сделаешь с этим? Он судорожно вдохнул, вырвал свою руку из её пальцев, повернулся к толпе перед храмом и воздел руку с Кинжалом Королей над головой. Раздалось громоподобное приветствие новому правящему лорду. Этим крикам, не менее энергично, вторила его ненависть, навсегда вонзившая свои когти в его душу.

3.Слуга и господин.

Он смотрел на крыши города, вплотную приблизившись к открытому настежь окну. Лёгкий свежий ветерок перебирал его, уже изрядно поредевшие, местами поседевшие, волосы. На непроницаемом жёстком лице выделялись ярко-голубые, глубоко посаженные глаза. Лицо нельзя было назвать красивым, вытянутая нижняя челюсть и крупные зубы наводили на мысли о лошадях, а некоторая асимметрия черепа намекала на близкородственные связи предков. Множество мелких морщинок возле глаз, лучиками убегавших к вискам, выдавали весельчака, но глубокие, словно высеченные, морщины между бровей, подчёркивали характер юмора этого человека. Так же, на худом, почти измождённом лице, пролегали две глубокие морщины возле рта, придававшие ему некоторую скорбность, что в свою очередь, делало его гораздо старше своих лет. Он смотрел вдаль, на разномастные крыши города, раскинувшегося внизу.

Послышались лёгкие шаги, не оборачиваясь, он произнёс:

– Такое славное утро Стор, надеюсь, ты не испортишь его для меня.

Визитёр поравнялся с ним, проследил направление взгляда своего господина, он смотрел на Башню Весталок, возвышающуюся над крышами домов, как всегда.

– Утро действительно славное, мой лорд, да хранит его Крокх.

– От твоего старого, всеми забытого бога, никакого толка. Смею надеяться, что ты не возлагаешь на него надежд. Я не приемлю – « расчёт, на удачу». Планомерная, скрупулезная работа, вот залог успеха.

–Всё почти готово, мой лорд, все мои люди на своих местах и ждут приказа.

– Что значит почти?

– Малозначительные детали. Нужно большое количество людей, я должен быть уверен во всех. Приходится работать чуть ли не с каждым отдельно, этот страх укоренился глубоко. Иногда, денег и общей крови бывает недостаточно. И остались несколько позиций, которые занимают не наши люди, но они настолько малозначительны, что я принял решение, оставить часть из них без изменений. Думаю, так будет даже лучше, полная замена бросится в глаза.

– Согласен. Смени хоть всю стражу, во главе с командиром и казначея с главным счетоводом, но оставь поварих с водоносами и садовничими, и у людей сложится впечатление, что ничего не изменилось.

Он сделал паузу и резко повернулся к предводителю своей неофициальной стражи, «легиона немых», как их звали в народе.

– А ты не боишься Стор?

Его взгляд пронизывал, было понятно, что он не поверит словам, он будет улавливать малейшее изменение в лице собеседника, это и станет для него ответом.

– Нет, мой лорд. Даже если сбрендивший старик окажется прав, чем нам это грозит? Ну, восстанет какое то древнее божество, и покарает нас всех. Мы умрём, и на этом всё закончится, но мы так и так умрём, стоит ли тогда пугаться?

– А ты фаталист, не замечал этого за тобой раньше.

Лорд Астлендо Кахилл широко улыбнулся. Грубые, отталкивающие черты лица правящего лорда неуловимо изменились, лицо стало привлекательным, располагающим к себе. Стор усмехнулся в ответ, хоть это и было неподобающим. Уж он-то знал цену этим улыбкам, обаяние этого человека, обволакивающее, сносящее все преграды на своём пути, никогда на него не действовало. Он видел за этой маской сущность, жестокую, расчётливую, несгибаемую волю, и именно за это он уважал своего хозяина, и готов был последовать за ним куда угодно. Дело было не в деньгах, власти или привилегиях дарованных ему, всего этого Стор мог добиться сотнями других способов. В этом человеке объединились качества, которые ценил предводитель «легиона немых». Качества, которые так редко встречались в одном человеке, и которые он хотел-бы воспитать в себе. Он с одной стороны завидовал, а с другой, преклонялся перед этим человеком. Он служил, именно что служил, а не прислуживал. Он был верен с того мгновения, как молодой, тогда ещё щупловатый лордик, наблюдавший за дракой на задворках таверны, поманил его взмахом руки, после того, как противник Стора уткнулся лицом в грязь, с двумя торчащими из спины ножами.

– Хорошо. Я доволен проделанной подготовкой.

Лорд Кахилл снова отвернулся и посмотрел на город, вздымавшийся волнами до горизонта. Немного помолчав, он продолжил:

–Стор, я решил включить ещё один важный этап. Ты сам должен будешь осуществить задуманное.

Стор внимательно всмотрелся в профиль своего лорда, мысли лихорадочно заметались. Что он не учёл? О чём не подумал? Какой важный элемент умозрительной головоломки он упустил по скудоумию? Менять продуманный, рассчитанный по минутам план, за неделю до исполнения, это должно быть что-то очень важное.

– Если возникнут осложнения, а такое всегда возможно, мы не можем учесть всего, – многозначительно проговорил Астлендо, – то права наследования должны быть безоговорочными. Я подумал, что если предметы наших изысканий послужат причиной абсолютного утверждения моих прав, то таким способом мы обрубим два конца одним махом. Подумай, как лучше всего это осуществить, вечером обсудим. Мне нужно идти, совет уже собрался.

Он развернулся и не торопясь вышел из обзорной гостиной. Стор повернулся к окну и посмотрел на город. Он не сразу понял, что же такое он сейчас услышал, переворачивая эти слова в своей голове так и сяк, как куски разбитой чашки. Почему нельзя сказать прямо? Вот любит он эти словесные инсинуации, понимай, как знаешь. Иногда Стору казалось, что великий Кахилл просто издевается над ним.

Вдруг его затопило понимание, в одно мгновение просветления, все кусочки головоломки встали на своё место. «Избавься от моего старшего брата, Стор, и выдай это за дело рук чёртовых ведьм. Это навсегда заткнёт рты тем, кто мечтает заменить меня, на моего покладистого родственника, и подстелит соломки в нашем деле…». Стор рассмеялся, гениальная мысль, как он сам об этом не подумал.

4. Разбитое сердце матери.

День близился к концу. Роун проходил быстрым шагом по ответвлению одной из торговых улиц. Если главная улица всё ещё бурлила активной торговлей, то здесь лавочки уже начали готовиться к закрытию. Разнощиков свечей и уличной еды не было видно, зазывалы разбрелись кто куда, торговцы заносили свои лотки внутрь лавок, кое-где уже даже двери были наглухо закрыты. Он обходил и перешагивал уличный мусор, скопившийся за день. Знакомая до мелочей дорога расстилалась впереди, усталые ноги шагали сами по себе. Он должен был принести успокоительную мысль, пока ещё не слишком поздно, это меньшее, что он может сделать.

Роун втиснулся в закуток, здесь, в узком и душном пространстве, между двумя домами, почти примыкающими друг к другу, с правой стороны, притаилась щербатая дверь. Он тихо постучал. Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь приоткрылась, из щели на него вытаращилась рябая физиономия.

– Да хранят тебя боги Василь, как сегодня дела у госпожи Трулли?

– Всё по-прежнему, входи, она спрашивала о тебе.

Роун вошёл, рыжая девочка захлопнула дверь и задвинула хлипкий засов.

– Как твоя матушка? У вас всё в порядке? – Участливо поинтересовался он.

Девчушка равнодушно кивнула головой. Роун прошёл по маленькой, захламлёной кухне, Василь явно не была обучена уборке и не имела желания блюсти чистоту в чужом доме. Вот погоди, увидит это твоя мать, всыпет тебе по первое число, подумал Роун. Он приостановился в тёмном коридоре перед дверью, тяжело вздохнул, выпрямился, постучал и бодро вошёл.

– Добрый вечер госпожа Трулли, как вы сегодня себя чувствуете?

На круглом столе у мутного грязного окна горела лампа, она нещадно чадила дешёвым маслом, поэтому окно приоткрыли, впуская внутрь приглушённые звуки улицы и свежий воздух. Спальня госпожи Трулли была раньше небольшой кладовкой при лавке, а жилые помещения располагались наверху, но с тех пор как она потеряла мужа, а вскоре после этого заболела, она сдала лавку и верхний этаж предприимчивым соседям. Они сделали вход на второй этаж из своих комнат наверху, таким образом, значительно расширив жилое пространство для своей большой семьи. Василь, младшая дочь соседей арендаторов, мать пристроила её к делу, чтобы та не мешалась под ногами. Кроме стола, в комнатке уместились несколько стульев, шкаф у стены и умывальник в углу. В центре небогатой обстановки располагалась небольшая кровать с балдахином, последний признак утраченного благоденствия. В кровати, откинувшись на подушки, лежала женщина средних лет. Она плохо выглядела, болезнь уже довольно давно подтачивала её силы. Лицо землистого цвета с запавшими глазами, обрамляли жидкие седые пряди, разметавшиеся по подушке, шумное натужное дыхание перемежалось свистом и хрипами. Роун знал, что ей всего сорок лет, но выглядела она в данный момент на все шестьдесят. Он устало плюхнулся на стул рядом с кроватью, протянул руку, приоткрыл окно пошире, чтоб впустить больше свежего воздуха. Девочка молча мялась в дверях. Он достал мелкую монетку и поманил её, она, радостно заулыбавшись, подбежала, схватила монетку и стрелой вылетела из комнаты, не поблагодарив. Где-то в отдалении хлопнула входная дверь, Василь умчалась тратить свалившееся на неё состояние.

Роун повернулся к кровати и наклонился к распростёртой женщине.

– Как Вы сегодня? Выглядите вроде-бы получше. Хотите воды?

Женщина слабо улыбнулась, прикрыв глаза.

– Всё хорошо мой мальчик, твоими молитвами и заботами, держусь пока. Боги всё никак не приберут меня, видимо ещё не пришёл мой срок. Как там поживает Агаста? Она давно не заглядывала ко мне.

Агастой звали тётю Роуна, которая с малолетства воспитывала его, она забрала его к себе после смерти почти всей их семьи. Роун родился в пригороде Портуса, на западе, в лесах, покрывающих жирный чернозём. Семнадцать лет назад там разразилась эпидемия «чёрного горла» и выкосила за пару недель четверть населения, так Роун и оказался в городе, на попечении родственников. Лорд Аспен, владелец этих земель, даже понеся огромные убытки от эпидемии, не бросил на произвол судьбы осиротевших детей земледельцев. Он выделил немалую сумму на их содержание и обучение. Всех сирот перевезли в столицу и обучили грамоте, а некоторые, особенно одарённые и хваткие, обучились ремёслам. Большинство, кого забрали в пансионаты Аспенов и родственники, со временем вернулись обратно в западные земли, под крыло великого дома. Роун остался в Портусе, городская жизнь пришлась ему по душе. Он обучился грамоте, потом подруга тётки, госпожа Трулли, которая относилась к нему, как к сыну, пристроила его подмастерьем к кожевеннику. Но дело не пошло, мастер назвал его безруким умником, Роун не преминул ответить, что дубильщик с такой рожей, должен считать умником в сравнении с собой, даже захлебнувшегося гуся, смотрящего на дождь. На том обучение и закончилось. Роун был лёгкого нрава, смешливый и сообразительный, он легко заводил друзей и знакомых, поэтому помыкавшись немного, тут и там, он устроился подмастерьем местного лавочника. Он бегал на посылках, выполнял мелкие поручения и помогал обслуживать особо требовательных покупателей, находя общий язык практически с любым человеком. Старик ценил молодого человека, поэтому, когда его постоянная клиентка, смотрительница храма госпожа Акория, обмолвилась о том, что ей нужен надёжный и исполнительный посыльный, лавочник сразу предложил Роуна, уверенный в том, что в храме юноша добьётся успеха. Так Роун и попал в храмовые служащие, из пешек в дамки одним махом. Это было завидное место, платили хорошо и стабильно, работа оказалась не особенно тяжёлой, и можно было дослужиться до более высокопоставленных должностей в храмовой иерархии.

Госпожа Трулли была старинной подругой его тётушки, Роун хорошо знал её с раннего детства. Когда ему стукнуло восемь, муж госпожи Трулли умер. Тётка Агаста стала часто посылать его на помощь новоиспечённой вдове. Через год госпожа Трулли начала болеть, её преследовали приступы лихорадки и грудной жабы, тогда Роун стал постоянным гостем в её доме и они сблизились. Взрослеющий молодой человек, который был любим в доме родственников, но не чувствовал своей нужности, привязался к угасающей женщине, потому что она остро нуждалась в нём. Роун был слишком мал, чтоб вести дела в лавке и она пришла в упадок. Остро встал вопрос, что делать с хозяйством и чем платить по счетам. Тогда вмешалась Агаста, громогласная и деловитая, она прошерстила весь квартал в поисках управляющих или арендаторов. В конце концов, дела с лавкой утрясли, шумные соседи с оравой ребятишек, предложили взять в аренду и лавку, и жилые помещения. Госпожа Трулли наотрез отказалась переезжать, куда бы то ни было, тогда Агаста договорилась с арендаторами, что они оставят в распоряжении больной женщины несколько задних помещений на первом этаже. Семейство Курах, в лице главенствующей королевы улья, госпожи Курах, не возражало. Доходов от аренды и скромных сбережений хватало на очень скромную жизнь и оплату лекарей. Со временем госпоже Трулли становилось всё хуже, когда ей понадобился постоянный уход и присмотр, сиделками стали дети арендаторов. Роун не мог проводить всё время у своей подопечной, он заканчивал обучение грамоте и должен был учиться дальше, чтоб впоследствии лучше устроиться в растущем городе. Но он всё равно постоянно приходил в дом госпожи Трулли, Роун почти жил там, пока не достиг возраста семнадцати лет, тогда он устроился к лавочнику, а тот сдал ему комнату над лавкой. Погрузившись в ежедневные заботы, Роун стал чуть реже бывать у своей практически второй матери, но всё равно не упускал ни единой возможности забежать к ней, посмотреть как она и сделать что-то по дому. Финансовые заботы так же легли на его плечи, доходов от аренды стало недостаточно, сбережения закончились, тогда Роун потихоньку стал оплачивать счета из своего кармана, о чём госпожа Трулли не догадывалась.

Однажды, около года назад, когда госпожа Трулли стала совсем плоха, и казалось, что это конец, она поведала Роуну свою тайну.

Ларра, так звали достопочтенную госпожу Трулли, была бездетной, лекари намекали, что от женской немощи и пошла её болезнь, дескать, от усохшей утробы хворь и распространилась внутри. Вот если бы она дала жизнь хотя бы одному ребёнку, болезни можно было бы избежать. Когда они уходили, Ларра посмеивалась и наставляла Роуна:

– Обходи этих шарлатанов стороной!

Он начинал негодующе спорить, посмотрите мол, после их отваров Вам делается гораздо лучше, и кашель и жар спадают, они знают, о чём говорят. После одного такого ожесточённого спора, она взяла его за руку и притянула к себе. Понизив голос до шёпота, Ларра поведала ему:

– Роун, мальчик мой, а ведь у меня есть дитя.

Он выпучил глаза, и хотел было что-то ответить, но она перебила:

– Нет, нет, послушай, не перебивай, раз уж я решилась. – Она глубоко вздохнула, прокашлялась и продолжила. – Шестнадцать лет назад, боги благословили нас с Тромом. Мы пять лет были в браке, а детей всё не было, мы уж было, совсем отчаялись, и тут чудо свершилось. Мы так ждали, так радовались, на крыльях летали от счастья. Ребёночек попросился на свет божий в свой срок. Тром привёл сразу двух повитух, никаких денег не жалел. С утра и до самого вечера, они хлопотали возле меня. Роды были тяжёлые, ребёнок не шёл. Только ночью, когда я уже совсем обессилела, девочка появилась на свет. Я была совсем плоха, но хорошо помню, как девочка закричала. Повитухи запричитали облегчённо, а потом резко смолкли, переглядываясь. Они пошептались, и одна из них подошла ко мне, погладила по голове, склонилась и заговорила тихо:

– Благослови тебя боги Ларра, ты подарила миру шаяду.

У меня так и оборвалось всё внутри. Я просила их, дать мне хоть раз посмотреть на малышку. Они отговаривали, но мы с Тромом настояли. Тогда я первый и последний раз, посмотрела на личико своей дочки, в её глаза… Я проклинала её глаза, да простят меня боги. Её укутали и унесли, даже не дав мне её подержать. Потом вторая повитуха сказала нам, что я больше не смогу стать матерью, роды были тяжёлыми, и я надорвалась. После мы сообщили родне и друзьям, что дитя родилось мёртвым. Не было сил, ловить на себе косые взгляды. Вот так сложилась судьба, мой дорогой.

Роун смотрел на неё во все глаза, совершенно опешив. Он, конечно, знал, что шаяды рождаются, время от времени, сменяя друг друга, но не знал ни одной семьи, у которой появился бы такой особенный ребёнок. Всё это было сродни ожившему мифу. Ларра похлопала его по руке, грустно улыбнувшись.

– Ничего, ничего мой мальчик. Значит так мне на роду написано. Главное, что она где-то есть, живёт под теми же небесами, что и мы с тобой. – Она глубоко, горестно вздохнула. – Я хотела попросить тебя, хоть и понимаю, что не должна. Прости слабость матери с разбитым сердцем.

– Просите, Вам не за что извиняться.

– Роун, если ты когда-нибудь увидишь её там, в храмовых стенах, а я всё ещё буду жива, расскажи мне о ней. Тогда я смогу пройти по горящему мосту, в объятия Трома, со спокойной душой. Как она выглядит, всё ли у неё хорошо, каков нрав. Очень мне хочется знать, хоть что-то про мою девочку, понимаешь? Хочется хоть крупиночку знания унести с собой в могилу, чтоб было, что рассказать моему милому Трому.

Роун напряжённо смотрел на неё, обуреваемый противоречивыми мыслями. Она крепко схватила его за руку и быстро продолжила:

– Нет, нет, ты не бойся. Я не прошу тебя, её искать, или говорить с ней, нет. Просто посмотри на неё внимательно, если представится такой случай, а потом расскажи мне, чтоб сердце так за неё не болело, вот и всё.

Роун подумал и коротко кивнул:

– Хорошо, госпожа Трулли, если увижу – скажу. Но Вы особо не надейтесь, пожалуйста. Я уж год там работаю, да только я всё по городу бегаю, да от храмовой стены до кухни хожу. Врать не буду, пару раз я видел кого-то из них вдалеке, на боковой террасе храма или в Шандовом саду, но только издали, мне туда хода нет.

– Ничего, ничего мой мальчик. Делай свою работу как должно. Мы правильно тебя воспитали, и ты всё хорошо делаешь и честно. – Она утёрла слезу. – Но вдруг боги смилостивятся надо мною, и твой виперов путь пересечётся с путём моей дочери, тогда я хотела бы знать об этом, только и всего.

– Хорошо, госпожа Трулли, я сделаю что смогу. Если будет на то воля богов, обещаю Вам…

И вот прошёл год. Роун уже давно переварил эти шокирующие подробности судьбы своей второй матери. Он даже почти не вспоминал об этом, только когда навещал госпожу Трулли и всякий раз отрицательно мотал головой, в ответ на её вопросительный взгляд. И она больше ни разу не заговаривала об этом, может, жалела о том, что поведала ему тайну своей семьи.

– Роун, ты слышишь меня? Как там Агаста? Ты витаешь в облаках мой дорогой. – Она улыбнулась.

– Я видел её сегодня, госпожа. Я видел ЕЁ.

Наступила тишина. Она всматривалась в его лицо, выискивая признаки лукавства или неуверенности. Затем, поняв, что он не шутит, она судорожно вздохнула и закашлялась. Роун соскочил со стула, сделал шаг к столу и принялся лихорадочно разводить водой отвар от кашля. Наполнив лекарством пиалу, он снова приблизился к кровати. Приподняв её голову одной рукой, он дал ей напиться. Она судорожно глотала горькое зелье, затем отстранила его руку, глубоко вдохнула, кашля не последовало. Ларра закрыла глаза и хрипло прошептала:

– Ну, говори же. Ты уверен, что это была она?

– Да, я твёрдо уверен.

– Почему?

– У неё одно лицо с Вами, те же черты, та же полуулыбка, волосы, манера поворота головы, даже брови точно такие же. Только может нос не такой немного, тоньше и такая ямочка в серединке. Ах да, и щербинка между передними зубами, небольшая, но заметная, у Вас такой нет. Ей, пожалуй, только Ваших ореховых глаз и не хватает.

Госпожа Трулли смотрела на него во все глаза, по её впалым щекам текли слёзы, она их не замечала.

– Что ещё ты можешь рассказать мне про неё, мой мальчик? – Хрипло спросила она.

– Ну, она здорова на вид. Крепкая, красивая, молодая девушка. Я принёс гроссовое молоко, а она на малой кухне чаёвничала с кухарками. Так глянула на меня, я прямо остолбенел. Вот как я сейчас рядом с Вами, так же близко я её видел, нас только стол разделял. – Роун тараторил, почему-то испугавшись, что Ларра сейчас испустит дух у него на глазах. – Ах да, забыл, её зовут Таэш. Тэт Таэш, то есть.

– Таэш, – прошептала Ларра, словно пробуя слово на вкус, – Таэш, какое красивое имя они ей дали, правда Роун? Щербинка, – она улыбнулась сквозь слёзы, – у моей матери была заметная щербинка, и у бабушки тоже, а у меня вот её нет. А выемка на кончике носа была у Трома, ты уже, наверное, его совсем не помнишь.

Она разрыдалась, одновременно смеясь. Роун в испуге снова уселся на стул, и начал гладить её по плечу. Она протянула к нему руки и с неожиданной силой, для такой хрупкой и больной женщины, прижала его к себе.

– Спасибо мой мальчик, спасибо. Благослови тебя боги, спасибо, спасибо… – Всё повторяла и повторяла она сквозь рыдания.

5. Завеса грядущего.

Солнце уже не золотило верхушки деревьев в утренней прохладе, а светило в полную силу, обещая невыносимое дневное марево. Таэш, не смотря на бессонную ночь, взбиралась по лестнице вприпрыжку. Одной рукой она придерживала юбку, во второй руке у неё был свёрнутый в трубочку блинчик с начинкой, девушка откусывала от него всякий раз, как добиралась до очередной лестничной площадки. Забравшись уже практически до третьего этажа, она замерла посреди лестницы и подняла голову. На верху, положив руку на голову каменной химеры, венчавшей древние перила, стояла светловолосая женщина. У неё было довольно таки тяжёлое, широкое лицо, крупный нос, тонковатые, недовольно сжатые губы. Платье-хламида зелёного цвета, свободно ниспадало до самого пола, скрывая располневшую фигуру. Вверху на рукавах были сделаны кокетливые вырезы, обшитые зелёными кружевами, которые открывали усыпанные веснушками плечи. Лицо и шею так же обильно покрывали веснушки, что придавало её облику некоей романтичности, хотя жёсткий взгляд рубиновых глаз говорил об обратном.

– Доброе утро Филли, я опоздала?

– Ты и сама прекрасно знаешь, что опоздала, хватит дурачиться. Ты уже не маленькая девочка, так что будь добра соответствовать своему статусу. Нас ждут, идём!

Она резко повернулась, взметнув подол, и чеканя шаг, как солдат на плацу, и быстро двинулась по-тёмной галерее. Таэш почти бежала за ней, не забывая, однако, откусывать от остатков блинчика в своей руке. Не поворачивая головы, Филамена едко заметила:

– Надеюсь, ты не собираешься входить в каминный зал, жуя. И не вздумай вытирать свои жирные лапы о подол платья у всех на глазах.

Только сейчас Таэш подумала, а действительно, куда она денет остатки растерзанной выпечки и что делать с лоснящимися от масла руками. Она стремительно затолкала остатки блина себе в рот, судорожно пережёвывая и помогая себе пальцами, до двери в зал остался десяток шагов.

– И не называй меня Филли. – Прошипела Филамена, толкая резную створку большой двери.

Таэш дожевала, шумно сглотнула и вытерла губы рукавом, прячась за широкой спиной Филамены, пока была такая возможность.

Каминный зал, представлял собой, большую продолговатую комнату без окон. Он находился в правом крыле храма, на самом верхнем этаже. Его венчал купол, в котором было одно небольшое витражное окно. Этого было недостаточно для такого большого помещения, поэтому, когда здесь проходили совещания, слуги зажигали множество подвесных ламп. По полу зала, уложенному плитами из отполированного до блеска тёмного камня, тянулись не глубокие желобки, создавая причудливый рисунок. В дальнем конце помещения разместился большой камин, взрослый человек мог, не нагибаясь, войти в него. С практической точки зрения, он был бесполезен, его труба, по диаметру, больше напоминающая шахту, вместе с дымом уносила всё тепло, так что его использовали, только как ещё один источник света. Ближе к камину стоял большой продолговатый стол, вокруг него суетились слуги, осуществляя последние приготовления. Тут и там, в зале, расположились немногочисленные компании, в полголоса что-то обсуждавшие.

У камина стояла одинокая хрупкая фигура в белом, Таэш направилась прямо к ней. Это была женщина, на вид, лет тридцати, только немногие приближённые знали, что ей за сорок. По её спине каскадом струились светлые волосы, их мягкий медовый оттенок переливался в свете ламп. У Таэш что-то скребнуло на душе, так случалось всякий раз, когда она смотрела на неё. Она была красива, так красива, что это захватывало дух, даже сейчас, когда пора девичества этой женщины, давно миновала. Смотреть на неё было скорее больно, чем приятно, чёткое осознание того, что ты никогда не будешь так хороша, даже на одну десятую, наотмашь било по самолюбию.

– Тебя приветствует славный рассвет, девочка моя. – Произнесла красавица, не поворачивая головы, её голос был неожиданно низким, для такой хрупкой женщины.

– Доброе утро Кэйлаш. Прости, я немного задержалась.

– Ничего, собрание ещё не началось, но в следующий раз не опаздывай, мы должны быть примером для окружающих.

Таэш не ответила, засмотревшись на мерцающие тёмные камни, из которых был сложен камин-монстр. Она протянула руку и дотронулась до их поверхности, камни были холодны как лёд.

– Как странно, правда? Что он совсем не нагревается. Камин ведь должен хранить тепло, а этот сделан как будто в насмешку.

Кэйлаш, не отводя зачарованного взгляда от горящих поленьев, ответила:

– Не думаю, что он был создан для этой цели, дитя.

– А зачем тогда?

– Нам пора начинать. – Уклончиво ответила Кэйлаш, отворачиваясь от огня.

Таэш жутко не любила эти ежемесячные совещания. Нудные подведения итогов, колонки цифр, доклады старших слуг и храмовых чиновников, всё это было так скучно, так монотонно. Полная энергии после бессонной ночи служения, Таэш вдруг стала замечать, что силы быстро покидают её. Больше всего на свете ей сейчас хотелось растянуться на своей кровати, расслабить всё тело и заснуть под аккомпанемент птичьих трелей из сада, доносящихся из открытого окна. Пришлось стиснуть зубы, и ещё сильнее расправить плечи, чтоб не начать клевать носом. Она так и представила себе, как Филли закатит глаза, если она выкинет что-то подобное. Уже прошло больше двух часов, а по ощущениям так целая вечность. Старший садовник нудел уже пол-часа о проблемах с плодовыми деревьями и нашествии мошек, Таэш отключилась, не выдержав. Мысли потекли сами по себе, рваным кружевом опоясывая столпы памяти, сознание погасло, как потухшая спичка, взгляд устремился в небытие. Её пронзила острая боль, вернее не боль, а её полное отсутствие, это ощущение которое сложно описать словами. Как будто всё, что может ощущать физическую боль в теле, перестало работать, растворилось, и вся боль, за неимением своего места, перетекла в сферу духовного. Как будто каждая клетка тела, одномоментно, испытала сильнейшую душевную боль, терзая, вопреки ощущаемому физическому вакууму.

Перед внутренним взором Таэш промелькнули обрывочные картины – чёрная прохладная пустота, всполохи голубого пламени, локон белых волос в тёмной поблескивающей луже, широко открытые, яростные, бездушные глаза…

Таэш привстала со своего стула, как заведённая деревянная кукла, трясясь, она втягивала в себя воздух с громким хрипом, её, ничего не выражающие глаза, вперились в пустоту. Все присутствующие повскакивали со своих мест, заозиравшись, в нерешительности. Глаза Таэш закатились, она резко выгнулась назад и начала падать. Стоявший рядом управитель слугами опомнился и подхватил её, мягко опуская на плиты пола, девушка не осела, не повисла у него на руках, она застыла вытянувшись струной, он будто статую клал на землю. Чья-то властная рука, мягко оттеснила его, это была Кэйлаш, они с Филаменой склонились над Таэш. Кэйлаш откинула волосы с лица девушки, и кончиками пальцев смежила её веки. Как только широко открытые глаза, закрылись, Таэш глубоко вдохнула. Филамена ладонью надавила на её живот, заставив выгнутое тело выпрямиться. Девушка перестала хрипеть и ровно задышала, одеревеневшие руки расслабились, голова откинулась, к синюшно-белому лицу подступили краски. Кэйлаш и Филамена, оторвав взгляд от лица младшей шаяды, переглянулись.

Позже, когда Таэш унесли в её покои, две старшие весталки прошествовали в библиотеку, плотно закрыв за собой дверь.

– Что ты думаешь, это какой-то припадок после ночи бдения? Думаешь, она больна?

– Филли, если бы она была больна, серьёзно больна, мы уже почувствовали бы сердцебиение не родившейся, сила уже выбрала бы другой сосуд, взамен испорченого.

– Так что же это, как ты считаешь?

Кэйлаш неторопливо прошла по комнате, встала у окна, задумчиво посмотрела вдаль, на кроны сада.

– Ты давно не открывала Апостолит, я полагаю.

– С тех пор, как закончилось моё обучение, я не прикасалась к этой проклятой книге, а что?

– Там есть глава, в которой Посетий описывает прорицание.

– Посетий под конец совсем выжил из ума. Более ни в одном трактате, ничего такого не описывают. За триста лет, прошедшие со времён написания Апостолита, не было ни одной прорицающей шаяды. Я думаю это миф, фантазия, пришедшая в воспалённый разум старика.

–Я наткнулась на упоминание прорицающей шаяды, в рукописях двухсотлетней давности. Это рукопись придворного историка, вернее обрывок рукописи, всё, что дошло до сегодняшнего дня. Только обрывочные сведения нам и остались, словно кто-то нарочно уничтожает все важные для нас записи.

– Ты всерьёз считаешь, что она прорицала? – Ошарашенно спросила Филамена.

– Не знаю. Нужно дождаться, когда девочка проснётся и спросить, что она помнит, видела ли что-то в припадке.

– Ага, эта трясогузка понарассказывает, чего она там такого видела. Совсем возомнит о себе, если ты ей расскажешь о прорицательницах. Она понапридумывает и сама в свои россказни поверит. – Филамена невесело хохотнула, грузно оседая в большое кресло. – Фантазии сбрендившего старика и обрывок неизвестной рукописи, чёрти кем написанной, не маловато ли для подобной гипотезы?

Кэйлаш, не отворачиваясь от окна и не шелохнувшись, ответила:

– Я читала оригинал Апостолита, полную версию. Посетий описывал момент прорицания и назвал имя шаяды.

– Имя? – Филамена замерла, раздражённая полуулыбка сошла с её лица. Если бы это были фантазии, имя шаяды вымарали бы из трудов Посетия. Все имена были известны, от первых трёх шаяд, донынешних. Никто не допустил бы откровенной лжи в манускриптах храма. – Что именно там написано? – Настороженно спросила Филамена.

– Надсадное дыхание, выгнутая дугой спина, одеревенение тела, широко открытые пустые глаза, дрожь, упадок сил после… – Спокойным голосом перечислила Кэйлаш.

– Эти же симптомы отличают и некоторые болезни.

Кэйлаш отвернулась от окна и посмотрела на Филамену в упор.

– Да, ты права, но дело не в этом. Когда прорицание проявилось у шаяды в тот раз, Портус захлестнула гражданская война. Тогдашний правящий лорд вырезал половину города, чтоб только сохранить свою власть, хоть это ему и не помогло в конечном итоге. По улицам города текли реки крови, храм чудом уцелел. Посетий сделал предположение, что прорицатели среди нас появляются в опасное время, когда угроза нависает над храмом. Я, по настоящему, боюсь Филамена, чувствую, что-то сгущается в воздухе.

– Давай не будем торопиться с выводами. Ты рисуешь мрачную картину. Для начала поговорим с девчонкой, когда она очнётся.

– Хорошо.

Кэйлаш кивнула и направилась к выходу, кинув на ходу:

– Апостолит лежит в тайнике, в четвёртой секции.

Филамена криво усмехнулась ей в спину, поднимаясь с кресла.

6. Предчувствие грозы.

Роун шагал, насвистывая, по пустынной улице. Очередной день, когда ему пришлось соскочить ни свет, ни заря, чтобы прийти на ферму вовремя – сразу после дойки. Интересно, подумал он, во сколько же поднимаются с постелей работники фермы. Мысль, что кто-то встаёт раньше него, и вынужден тяжело трудиться в такой час, с одной стороны согревала его душу, а с другой, вызывала стыд. Ещё издали он услышал заунывное мычание. Чем ближе Роун подходил к большому участку городской фермы, тем сильнее ощущался смрад. Запах гроссовых ферм был не похож на ароматы других животноводческих уголков города, этот особый серный привкус, вперемешку с запахом горьких трав, бил все рекорды по узнаваемости. Когда то давно гроссы, как и все остальные животные, были дикими. Приручение этих чудовищ, заняло должно быть, не одну сотню лет. Дело заводчиков гроссов передавалось из поколения в поколение, образовалось несколько семейных кланов известных во всём Портусе, которые стали практически монополистами. До поступления на службу в храм, Роун никогда не видел гросса. Тогда, впервые войдя на территорию фермы, он попросил госпожу Груту, показать ему животных. Он оторопел, впервые увидев хозяйку гроссовой фермы. Она походила скорее на дешёвого сезонного рабочего, чем на владелицу преуспевающего предприятия и столп общества. Дородная женщина, в грязном тряпье и в чём-то напоминающем кожаный доспех. Она гордо разулыбалась, услышав его робкую просьбу, и повела его по своим владениям.

– Вот, взгляни на наших красавцев. – Выпятив грудь, пропела заводчица, открывая перед Роуном широкую воротину стойла.

Роун вошёл, его обдало влажным, тёплым воздухом, концентрированный смрад ударил в ноздри. Здесь царил полумрак, длинное помещение, поделённое на небольшие клетушки, по типу лошадиных стойл, оглашалось непрерывными стенаниями крупных животных. Проход между стойлами, разделяющий хлев на две равные части, был гораздо шире, чем на обычных фермах. Перед каждым стойлом крепилась кормушка, оснащённая странным механизмом. Гроссы подняли невероятный гвалт, почуяв присутствие чужака, мычание и хриплый рёв, доносились из каждого уголка. Роун нерешительно сделал несколько шагов вперёд, неслышно ступая по сухим опилкам, и пригляделся к показавшемуся из стойла гроссу. Не большая, для такой туши, голова, вытянутой формы с очень массивной нижней челюстью. Узкие прорези ноздрей то открывались, то закрывались, будто моргали. Глаза располагались чуть ближе, чем у лошадей, миндалевидные, большие, затянутые молочной плёнкой, их взгляд был неприятным, пугающим. Над глазами, по бокам, выпирали наросты, совсем маленькие у глаз, и увеличивающиеся к вершине головы. На макушке наросты срастались и образовывали что-то вроде двух параллельных гребней, напоминавших горные хребты, Роун понял, что это рога, как у коров, только необычной формы. Со стороны затылка, шеи как таковой не было, от места, где должны быть лопатки, к голове, тянулись жгуты мышц, образуя крупный мышечный массив. В двух-трёх ладонях от головы, бугристые мышцы переходили в большие кожистые наросты, они, как и морда, были покрыты грубой кожей, напоминающей шкуру рептилии. Боковые наросты были, кем то подняты вертикально вверх, прижаты друг к другу и перетянуты ремнями. Ноги зверя оказались неожиданно тонкими и длинными, они заканчивались изящными острыми копытцами. На передних ногах мускулатуры значительно больше, особенно в верхней части. Задние ноги были совсем тонкими, круп узкий, на его вершине виднелись ещё две параллельные цепи наростов, образующих гребень, который смыкался у хвоста. Со своего места Роун не мог разглядеть заднюю часть гросса и его хвост, хотя ему было очень любопытно.

Пока он, разинув рот, рассматривал гросса, госпожа Грута сняла со стены большой заляпанный колокольчик, и прошагала посредине прохода между стойлами, пронзительно звеня. Гомон и перестук копыт сразу начал ослабевать. Пройдя до конца помещения, она вернулась, не переставая трезвонить.

– Это сигнал к кормёжке, они успокаиваются, когда ожидают угощение. Ну что, как тебе мои ребята? – С широкой улыбкой спросила она.

– Они, такие странные, – Роун мучительно подыскивал слова, – такие необычные, словно не из этого мира. А что такое у них на спине, зачем ремни?

– Это крылья, ты что, со звезды свалился?

– Крылья? – Роун задохнулся от удивления.

– Ну да, крылья. Гроссы крылатые животные.

Роун недоверчиво поглядел на неё:

– А зачем вы их перевязываете? Им не больно?

– Ну, а ты сам подумай! – Лекторским тоном знатока начала она. – Загон не большой, нормальные крылья у взрослого гросса, в два раза длиннее его самого, где их тут расправлять? Мы перетягиваем им крылья, примерно в месячном возрасте, по анатомическим сгибам, они их так и складывают. Так что им дискомфортно – наверняка, но больно – вряд ли. Если стянуть крылья гроссу в раннем возрасте, они перестают расти, не развиваются.

– То есть они не умеют летать?

– Нет, конечно, и никогда не научатся, даже если распустить ремни.

– Ох, даже жалко как-то… – Протянул Роун печально.

Госпожа Грута громко рассмеялась:

– Жалко ему! А когда новорожденного, оставшегося без матери, вскармливают гроссовым молоком, тебе не жалко? Когда после жестокой лихорадки, человека, на краю могилы, исхудавшего до скелета, ставят на ноги за неделю, тоже не жалко? Когда кишечная зараза выбивает из тебя дух за пару дней, а гроссово молоко избавляет от мучений и излечивает?

Роун смущённо потупился.

– Вот то-то же! – Смеясь, и похлопывая его по спине, проговорила госпожа Грута, глядя в его сконфуженное лицо. – Всех жалко, и поросят, и коровок, и плумсов, и курочек, но когда ты их ешь, вряд ли жалеешь.

– А гроссов едят? – Спросил Роун.

– Нет, их мясо не пригодно, им и отравиться можно знатно, до смерти. Да и на вкус оно неприятное, горькое, с серным привкусом. Вот их рога, другое дело, они высоко ценятся. Из рогов можно много всего делать, украшения, отделку для мебели, статуэтки, некоторые детали для механизмов. Хороший материал, столетиями не портится и не теряет своих качеств. Волос с хвоста тоже ценен, один волосок может выдержать вес до пяти стоунов.

– Правда? – ошарашенно переспросил Роун.

– Правда. – Смеясь, ответила госпожа Грута. – А вот их костяк почти никуда не годен, тонкий, лёгкий, пористый и хрупкий, разламывается на множество острых осколков. Так что мы избавляемся от него, а то собаки гибнут, пытаясь сгрызть косточку. Большую часть костей продаём рыболовам, моряки их ценят. Гроссовы кости не тонут, рыбаки из них поплавки делают.

Роун задумчиво посмотрел на стойла и сделал шаг в направлении своего нового знакомого, с намерением погладить жуткую морду. Госпожа Грута схватила его за шиворот и дёрнула назад:

– Ты куда это собрался, свет моих очей?

– Погладить хотел, – испуганно ответил Роун,– простите госпожа, нельзя да?

– Нет, конечно, остолоп! Ты совсем ничегошеньки о них не знаешь, верно?

– А что? Это опасно? Цапнуть могут?

– Цапнуть, конечно, могут, не без этого, но страшны они не этим. – Она указала пальцем на морду гросса. – Видишь, какая большая нижняя челюсть?

–Да…

– У них там прячется очень большой и длинный язык. У некоторых длина достигает почти двух ярдов.

– Ого!

– Да! И он не только длинный и сильный, он ещё и ядовитый. Вот решит гросс, что ты ему угрожаешь, или, что ты вкусный, вытянет язык, обовьёт твою руку или шею, попадёт его яд тебе на кожу, вот тогда-то и пожалеешь, что на свет родился.

– А что будет? – Округлив глаза, спросил Роун.

– У них язык, ядовитый сок выделяет. Этот сок разъедает человеческую и не только, кожу. Место прикосновения чернеет и начинает гнить. Если ожёг не лечить, всё вокруг него сгниёт и человек умрёт в лихорадке. А если в глаза попадёт, то ослепнешь, тут лечи, не лечи – итог один.

– А как вы их тогда кормите? А как их доить? К ним, получается, вообще подходить нельзя? – Начал сыпать вопросами Роун.

–Можно, если умеючи, – рассмеялась заводчица, – видишь какой широкий проход между стойлами? Пять ярдов! Не дотянутся шельмецы, даже если захотят. Кормчие ходят по серединному ярду с тележками, на длинных подводах с тягой. Вон, глянь на потолок, видишь, верёвки закреплены у каждого загона? Длинными шестами с крюками, они спускают верёвки, тянут, кормушка опускается и наклоняется к кормчему. Он подводит свою тележку к кормушке, на конце подвода проворачивает ремень, рычагом. Тележка переворачивается в кормушку. Потом он тянет, вот за эту вторую верёвку, с кольцом на конце, и кормушка возвращается в исходное положение, поворачиваясь к гроссу. Так и кормим, на расстоянии, чтоб не калечить наших животных.

– Не калечить? – Удивлённо спросил Роун.

– Ну да. Некоторые нерадивцы, считающие себя заводчиками, иссякают им языки вместе с крыльями, через пару недель после рождения. Это варварство, гроссы чаще всего гибнут, особенно от ампутации крыльев. А те, что выживают, после иссечения языка, дают молоко плохого качества и живут не долго, потому что не могут нормально питаться.

– А доите как?

– Очень просто! Они когда поедят с утра сытно, сонными становятся, спокойными. Смотритель, в данном случае я и два моих помощника, в специальном лёгком доспехе и защите на глазах, подходит и надевает им на морды специальный чехол, из дублёной кожи. Вон те, что на стене висят. – Она ткнула пальцем в стену. – Наденешь намордник, можно и погладить, и у рогов почесать, нравится им очень. Тогда и доярки приступают к своему делу. Доят самок, раз в два дня, с утра, после кормёжки. После дойки матки ещё спокойнее, почти спят на ходу. Перед едой к ним лучше не соваться, схватит и не отпустит, пока не оглоушишь её чем-нибудь.

– Вот это да! – Роун обежал глазами все стойла, представляя, как покоряет стадо гроссов.

– Это самки! – Продолжила госпожа Грута. – А если к самцу подойти нужно, то это совсем другой коленкор. Самец может быть болен, тогда он не ест и при этом становится крайне нервным. Или он может быть крайне агрессивным в период гона. Для таких случаев у нас есть хитрая травка. Мы эту травку с патокой мешаем, любят эти бестии сладкое и солёное. В травке особые соки, когда они смешиваются со слюной паршивцев, превращаются в сильно клейкий состав, а если ещё сахара добавить, то тушите свет. – Она хохотнула. – Вот, пока они глаза пучат, да пытаются пережевать прилипшую вязкую пакость, в такой ступор впадают, что им легко намордник накинуть.

– Ловко! – Засмеялся Роун.

– Пошли, молодняк покажу, они презабавные, пока маленькие.

Она зашагала по серединному ярду, проходя хлев насквозь, к противоположному входу. Роун пошёл за ней следом, шаг в шаг, с опаской поглядывая по сторонам. Госпожа Грута дошла до ворот и пинком мощной ноги, в кожаных сапогах, распахнула створку. Они вышли на яркий солнечный свет, Роун жадно вдохнул гораздо более свежий воздух. Поплутав между хозяйственными постройками, они, наконец, вышли на открытое пространство у реки. Заунывные стенания из загонов, здесь почти не слышались. Река весело журчала, свежий ветерок развеивал чудовищный запах гроссов, в кустах ивняка возле воды, во все глотки распевали какие-то птицы, туча разномастных бабочек порхала везде, куда ложился глаз. Идиллическую картину дополняла низенькая изумрудно-зелёная травка под ногами и ограда открытого загона, выкрашенная в белый цвет. Роун охнул, разглядев обитателей большого выгула, обогнав заводчицу, он подбежал к невысокой ограде из деревянных реек, обшитой изнутри плотной тканью. Внутри огороженного участка резвились несколько десятков маленьких гроссов. Они довольно неуверенно и шатко передвигались, напрыгивая друг на друга. То тут, то там начинались свары, малыши утробно порыкивали, пинались и кусали друг дружку, время от времени расправляя крылья и угрожающе хлопая ими, это было завораживающее зрелище. Госпожа Грута облокотилась на забор, с нежностью глядя на молодняк. Роун открыл рот от изумления, теперь вся их анатомия стала ему понятна. Крылья кожистые, полупрозрачные, складывались сверху по центру спины и расправлялись снова, повинуясь работе мускулов и сухожилий. Один из телят подковылял к ним, и протянул мордочку к госпоже Груте. Она стянула перчатку, протянула руку и почесала малыша рядом с наметившимся гребнем.

– Ты мой маленький шельмец, подлиза, хочешь сладенького? – Заворковала она.

Она достала из сумки на боку, небольшой кусочек чего-то липкого и мерзкого на вид, протянула руку и сунула это в радушно распахнутую пасть попрошайки. Маленькие челюсти заходили ходуном, прожевав и проглотив, он вывалил длинный розовый язык и довольно заурчал. Госпожа Грута костяшками пальцев почесала ему лоб, и легонечко шлёпнула ладонью по висящему языку. Малыш втянул язык, дёрнул головой, и, стремясь произвести впечатление, попытался прогарцевать мимо них, но запутался в собственных ногах, запнулся, чуть не упал, и гневно захлопал крыльями, пятясь боком, как пьяный. Роун и гордая заводчица расхохотались.

– А их языки не опасны? – Спросил Роун, отсмеявшись.

– Месяцев до трёх нет. Эти слишком малы, чтоб причинить вред, им около трёх недель, скоро перевязка.

– Крыльев? – С сожалением в голосе спросил Роун.

– Да! Пока они не расправились до конца, и мускулатура не сформировалась, надо успевать.

– Они такие красивые с крыльями, какие-то законченные, что ли, цельные. – Грустно произнёс Роун.

– Да, мой мальчик, такими их создала богиня земли, плодородная Ишита, такими они и должны быть. Но для нас, гроссы с крыльями станут бесполезны, опасны и, скорее всего, недосягаемы.

– Правда?

– Они агрессивные с крыльями, жилистые и гораздо более сильные. Взрослый гросс ударом крыла, может легко сломать хребет человеку, не говоря уже о копытах и языке. Мы держим десяток отборных молодых самцов, с нормальными, сформированными крыльями, в больших вольерах. С этими ребятами шутки плохи. Они лучшие племенные осеменители, мы самок к ним загоняем во время гона. Они, видишь ли, запрыгивают на самку с лёту, не знаю почему. В течение всего процесса крыльями машут, что твоя мельница, почти парят, как колибри.

Роун прыснул, заводчица, хохотнув, продолжила.

– Когда-то в Междуречье, на равнинах Страума, водились огромные дикие стада гроссов. Теперь их там нет, они улетели, чёрт знает куда, видимо там еда закончилась. Вот бы посмотреть, как они встают на крыло всем табуном. – Мечтательно и с долей сожаления, проговорила госпожа Грута.

Роун попробовал представить себе это, не отрывая глаз от копошащихся малышей, и не смог.

С того памятного дня, минуло два года и сейчас, посещение хозяйства госпожи Груты, стало рутиной.

Роун приоткрыл широкую створку центральных ворот и вошёл на ферму. У него из-под ног, с громким кудахтаньем, пырскнули куры, старая псица, лежащая под кустом магнолии, приподняла голову с лап, и нехотя тяфкнула, для порядка. Со стороны загонов донеслось заунывное клокочущее мычание гроссов. Повсюду, быстрыми перебежками, передвигались люди в странном облачении, в такую немыслимую рань работа на ферме кипела вовсю. Навстречу Роуну шли две девушки в кожаных фартуках, они заулыбались, увидев его.

– Привет красавчик, как всегда вовремя. – Крикнула одна, вторая прыснула и покрылась стыдливым румянцем.

Роуна на ферме любили, он был одним из тех людей, которых везде привечают. Все женщины, работающие здесь, знали его по имени, впрочем, как и большинство мужчин, которые, как ни странно, не проявляли неудовольствия из-за популярности храмового посыльного.

Девушки быстро подошли и та, что побойчей, вплотную притиснувшись к нему, понизив голос, проворковала:

– Ты всё трудишься, бегаешь по городу из конца в конец. Надо ведь и отдыхать когда-то. Вот мы сегодня вечером отдыхаем, правда, Фрэн? Приходи в таверну «Золотая пена», сегодня вечером. Потанцуем, выпьем чего-нибудь.

– Санта! – Послышался грозный окрик.

Роун поднял глаза, поверх головы девушки, в дверях ближайшего загона, стояла госпожа Грута. Девушка отдёрнула руку, пальцы которой, секунду назад, игриво теребили пуговицу его камзола и обернулась.

– У вас что, дел больше нет? Идите на кухню, пол-часа отдыха и за работу!

Девушки, наклонив головы, немедленно развернулись и поспешили скрыться с глаз хозяйки. Она поманила Роуна к себе. Он дошёл до загона, посмотрел на приготовленные для него сосуды с храмовым гербом, стоявшие в тени на лавке, и озадаченный последовал за удаляющейся заводчицей. Они прошли сквозь загон, по серединному ярду и вышли с другой стороны. Она молча шла дальше, увлекая Роуна вглубь обширной территории фермерского хозяйства. Роун понял, что они направляются к вольеру с молодняком. Он, почему то испугался, предположения, одно хуже другого, заполнили голову. Может он что- то натворил, сам того не понимая, и сейчас, эта величавая, несгибаемая женщина, доходчиво объяснит ему, что можно делать, а что нет. Её многозначительное молчание и напряжённая спина, заставляли его нервничать ещё сильнее. Они дошли до вольера с малышами, она, как и два года назад, тяжело облокотилась на изгородь. Вокруг не было ни души, только крылатая малышня копошилась на травке. Роун тоже навалился на изгородь и напряжённо ждал.

– Ты Санту не слушай, душа моя. Эта вертихвостка каждого встречного в таверну тащит, а потом в кусты, на ней клейма ставить негде, добрую половину мужиков в округе попортила. Ей уж не раз космы выдирали местные кумушки, да всё тщетно, породы не изменишь. Она осторожная лиса, на ферме ни-ни, ни одного мужика не обхаживает, знает, что я её сразу вышвырну.

Роун подивился такой заботе и с любопытством посмотрел на напряжённый профиль госпожи Груты.

– Да Вы не подумайте, я сразу понял какого она поля ягода, я и не собирался вовсе…

– Пустое! – Перебила она его. – Я не об этом хотела поговорить с тобой.

Роун выжидающе смотрел на неё, напрягшись, снова начав перебирать в уме все свои прегрешения. Почему-то ему казалось, что его непременно отчитают за что-то.

– Что там, в храме, Роун? Всё ладно? – Огорошила она его вопросом.

Он захлопал глазами, не понимая, о чём именно она его спрашивает.

– Ну, да… – Неуверенно ответил он. – А что случилось?

– Ничего мой мальчик, пока ничего. Просто… – Она помолчала, – Что-то происходит. Как будто надвигается что-то, будто гроза близко. Понимаешь?

Он поймал себя на мысли, что стоит с открытым ртом и захлопнул его.

– И Вы тоже так думаете? – Полушёпотом спросил он.

Госпожа Грута скосила на него глаза.

– И ты чувствуешь неладное? А знаешь, мой хороший, нас ведь таких много. Будто сдвинулось что-то в мироустройстве.

– А как Вы думаете, что происходит?

– Не знаю! Одни догадки, неуловимые мысли. Вот, к примеру, сейчас куда ни плюнь – охранитель; в каждой таверне по стражнику, который затаился и слушает, это зачем? Они ещё такие таинственные, форму снимут, в углы забьются, сядут по одному, по двое, будто наш люд за версту не учует лордовского пса. На каждом маломальском собрании или совете, обязательно его человечек притулился. Этот богами проклятый «легион немых», шныряет повсюду. Поговаривают, что люди пропадают, бесследно. Будто Кахилл боится чего. А чего ему бояться? Он и так всё к рукам прибрал. Большая часть лордов ему что-то должны, так или иначе. Суды почти воткрытую работают в его интересах, наплевав на законы. Расплодил ищеек без званий и чиновничков развелось, не сосчитать. Говорят, будто все курни и бордели, ему в личную казну отстёгивают. Сейчас из каждого, богами забытого, уголка портусианских земель, любой малозначимый служка, свои доклады чуть ли не напрямую ему пишет, в его канцелярию, слыхано ли? Творят что хотят, и ничего его людям за это не бывает. Беззаконие расцветает пышным цветом повсюду, Роун. Они, бесы, как грибы после дождя, выпрыгивают, как из-под земли и сразу целыми грибницами, голодные, холодные и жадные до чужого добра. А слышал, в последнее время, уличные певцы, паршивенькие оды распевают в его честь, – она невесело хохотнула, – жалкое зрелище.

Роун улыбнулся, вспомнив бесславные потуги барда, встреченного на торговой улице.

– Не к добру это всё, мой мальчик, то, что один человек всё к рукам прибрал, бедой это пахнет. Такие люди, они ненасытные, им, сколько ни дай, всё мало. Впрочем, я не об этом. Хотела спросить, может в храме что-то слышно, шепотки, они везде шепотки, но вы-то гораздо ближе к порогу правящего дома.

– Ничего такого госпожа. В храме молчат, как воды в рот набрав. Я и сам чувствую неладное. Вот Вы сказали, и я понял, что да, такого раньше не было, охранители и стража повсюду… В храме кстати весь корпус стражи сменили, только командарма оставили, старого господина Хория. Я раньше часто болтал с ребятами, они же тоже считайте храмовые, теперь нет, эти новые, с угрюмыми рожами, болтать не любят.

– Всю стражу сменили? Это ещё зачем?

– Не знаю. Я человек маленький, мне знать не положено. Недели три тому, как всегда проходил в главные ворота, с фруктового рынка шёл, так ближе, смотрю, лица не знакомые на посту. Они меня остановили, долго, неприятно так, допрашивали. Пока господин Хорий не пришёл, мрачный как туча, и не велел им меня пропустить, они всё наседали. Отпустили нехотя. Я так и не понял, чего хотели-то. А потом я встретил одного из наших старых ребят в таверне, вечером. Симан, может, помните его, он иногда вам почту приносил. Так он сам ничего не понял. Они ведь в храме поколениями служат, некоторые всю жизнь на одном месте, а тут всех разом перевели и распихали по разным местам. Его новый командир, неприятный типчик, Симан теперь в суде служит, намекнул ему гаденько, дескать, они там присосались шайкой к хлебному месту и непотребством промышляют – ну, там дань взымают с подводов, обирают местный люд, и храмовых помельче. А это неправда, такого, отродясь, не бывало, я бы знал, да и Вы тоже! – Взволнованно закончил Роун свой рассказ.

– Да не шуми ты! Все бы знали, коли такие порядки процветали на горе. М-да. Выходит он своё ядовитое жало и в обитель сунул. Странно это, храм то ему зачем.

– Не знаю госпожа.

– Ну, ты поглядывай одним глазом по сторонам. Вдруг чего увидишь, или услышишь. Хотелось бы знать, что там они затевают. А они что-то затевают, это я тебе точно говорю.

–Хорошо госпожа. Я навострю уши. Не нравится мне всё, что происходит, как морок какой-то.

– Морок? Это ты точно сказал. – Она немного помолчала. – Ладно, пойдём. Пора заняться работой. Да помилуют тебя боги, если опоздаешь, Акория с тебя шкуру спустит.

Алессия Грута широким шагом пошла в обратном направлении, Роун поспешил вслед за ней. Ему стало как-то легче на душе, но и страшновато одновременно. Значит не только он почуял неладное, и другие тоже. Но всё равно, от осознания, что он не одинок, что ему доверилась такая женщина, женщина-скала, ему стало легче, будто почва под ногами затвердела и выровнялась. Роун вышел на главный двор, подхватил тяжёлые сосуды с ценным содержимым, и понёсся к храму, по утренней прохладе, с твёрдым намерением что-то вызнать.

7. Никто не получает всего, чего хочет.

В очередной раз она стояла в задней комнате затрапезной таверны. Окна в маленькой, душной комнатушке были заколочены, сквозь щели между досками пробивался солнечный свет, близился закат. В густых золотистых лучах кружилась пыль. Она медленно подняла руку и погрузила её в узкий сноп затухающего света, заставив частички пыли плясать меж пальцев. Ей вдруг вспомнился снег, холодный воздух обжигающий кожу, крупные хлопья, ложащиеся на плечи, покой… Где-то вдали послышался скрип двери, тяжёлые шаги человека, которого она ждала в этом уединённом месте. Она услышала его поступь, ещё тогда, когда он шёл через переполненный, в этот час, общий зал таверны. Дверь за её спиной хлопнула, пылинки взвихрились в лучах, она медленно обернулась. Перед дверью стоял мужчина, его габариты поистине впечатляли. Исполин, никак не ниже шести с половиной футов, плотный, даже грузный, доисторические черты лица, скрытые под густой бородой, жёсткий, ничего не выражающий взгляд. Глаза казались крошечными, на таком крупном лице, глубоко посаженные, частично скрытые под густыми бровями, поблёскивающие, как два жука.

Он немного постоял, вперившись глазами в её лицо, потом буркнул:

– Ну?

Она вынула из внутреннего кармана небольшой запечатанный конверт, молча протянула ему. Он взял конверт, и спрятал его куда-то за пазухой, затем снова уставился на неё.

– Что, в общем, можешь сказать? Всё спокойно в доме Атоли? Ничего необычного не замечала в последнее время?

Она опустила взгляд себе под ноги:

– Нет, мой господин, всё как всегда.

– Хорошо. Через неделю буду ждать тебя в борделе Оуш, в тупике, тогда и получишь новые инструкции.

Послышался мелодичный звон монет, он извлёк мешочек из недр своей формы, и бросил ей под ноги, она не подняла глаза. Он вышел, тихо затворив дверь, и прошагал дальше по тёмному коридору, направляясь к чёрному ходу.

Он всегда так делал, бросал ей плату, как собаке кость, на землю, таким-образом выражая своё отношение к доносчикам и предателям. Она улыбнулась, наклоняясь за деньгами, размышляя не без удовольствия, каково это – убить буггома. Подняв мешочек, она выпрямилась, прислушалась, услышала хлопок двери чёрного хода, тяжёлые шаги удалялись. Женщина еле слышно прошептала его имя, пробуя на вкус:

– Мирам… – Её лицо окаменело, превратившись в маску, секунду она боролась с собой, с инстинктами, затем снова расслабилась, и улыбнулась ещё шире. Подумала – если Матери будет угодно, то её любопытство будет вознаграждено.

Мирам в это время уже обогнул таверну, и шёл по запруженной улице, толпа, бредущая ему навстречу, почтительно расступалась. Он думал о ней. Эта женщина его пугала, он не понимал почему. Её лицо стояло перед его внутренним взором. Не сказать, что красивая, миловидная, не более. Он затруднялся определить, к какому народу она принадлежала, тёмные волосы, гладкие и тонкие, как у портусианок, немного раскосые глаза, крупноватый приплюснутый нос, грубоватые черты лица, довольно тёмная кожа, с карамельным отливом. Ни одной чёткой черты, какого бы то ни было порабощённого народа, но и не метиска, слишком сильно отличалась от тонкокостных портусианок. Больше всего его беспокоили её глаза. Такого разреза глаз, а главное такого цвета – жёлто-зелёного, очень светлого, но не прозрачного, он никогда прежде не видел. Она явно помесь, может быть множества племён, сделал он вывод. От неё исходил странный раздражающий запах, нечеловеческий нюх Мирама, остро его ощущал. Какая-то смесь специй и цветочного масла. Он понадеялся, что это не какой-то новый ароматический эликсир, который войдёт в моду. Мираму не нравилось это задание Стора, он очень не любил шпионов, тайных встреч и недомолвок. Прямое противостояние, вот что он предпочитал. Он жаждал ворваться в дом Астор и истребить всю его верхушку, конечно, только мужчин, это было бы честнее на его взгляд. То, что он один, в своём животном виде, сильнее двадцати мужчин, вместе взятых, а только так он и вступал в бой, ему в голову не приходило, поэтому острые грани понятия честности, не терзали его душу. Однажды он выдвинул своё предложение Стору, на что тот, только посмеялся и назвал его шерстяным недоумком. Возражать Мирам не решился, и вот уже полгода, раз в неделю, ему приходилось встречаться с этой женщиной, и забирать её письменные отчёты, о положении дел в доме её лорда. Он должен был лично в руки передавать их Стору, который сразу передавал их правящему лорду. Мирам искренне не понимал, почему правящий лорд так опасается верховного лорда Атоли, что за донесениями посылают его, правую руку Стора – найона, и капитана легиона немых. Он многого не понимал, например, зачем уничтожать ведьм, это было главным предметом его непонимания. Мирам боялся последствий, боялся разрушения своей сложившейся жизни, привычного уклада. Ему очень хотелось, что бы всё оставалось по-прежнему, а главное – ему хотелось, больше никогда не встречаться с этой женщиной, глаза которой его так пугали. Он вдруг подумал, что «ночь Ведьм» совсем скоро, и надобность в шпионаже отпадёт. Да, сегодня он спросит у Стора, может ли он убить эту бабу, когда её услуги станут больше не нужны. Мирам облегчённо улыбнулся в бороду. Вообще-то он не убивал женщин, если только случайно, ведь в убийстве женщины или ребёнка, нет чести. Что ты за воин, если нападаешь на заведомо слабого противника, который и не противник вовсе, а жертва, тогда ты просто грязный убийца. Но в случае со шпионкой, он готов был сделать исключение, если Стор позволит.

Задумавшись, Мирам не заметил, как дошёл до западных ворот правящего дома. Стукнув в ворота огромным кулаком, он вошёл, оттеснив часового. Дорога до покоев Стора не заняла много времени, его командир сидел за своим столом, разбирая многочисленные бумаги. Он поднял глаза на Мирама и молча протянул руку.

– Я не теряю надежды научить тебя стучать в дверь. – Саркастично заметил Стор.

– Прости командир, я задумался. – Ответил Мирам, отдавая послание.

– Неужели? О чём же?

Мирам замолчал, насупившись, он мучительно подбирал слова.

– Ну?! – Рявкнул Стор.

– Командир, эмм, после «ночи Ведьм», – очень тихо начал Мирам, – что…, что будет с этой женщиной, которая пишет послания? – Он кивнул на конверт. – Она всё ещё будет нужна?

Стор откинулся на спинку своего кресла, положив руки на подлокотники.

– Она будет нам нужна, пока она полезна правящему лорду. Ты утомляешь меня Мирам, я уже говорил тебе, что это необходимо. Чего ты хочешь? Говори прямо.

– Командир, с ней что-то не то. Не знаю, как объяснить, просто знаю и всё. Я подумал, если после той ночи, она станет не нужна, могу ли я избавиться от неё?

Стор поднял брови, в упор глядя на своего протеже.

– А это разве не против твоих правил? Помнится, ты всегда противился, хм…, «воздействию» на женщин. Что такого ты там чувствуешь? Тебе настолько претят шпионы, что ты готов поступиться своими принципами?

– Может и так, не знаю. – Буркнул Мирам. – У меня шкура дыбом, когда эта баба рядом.

– Так может это любовь? – Осклабился Стор. – Как бы там ни было, она очень полезна нашему делу, и пока она полезна, чтоб волос с её головы не упал. Ты понял меня?

– Понял. – Хмуро ответил Мирам.

Он ссутулился и повернулся к выходу. Стор рывком поднялся с кресла, подхватил конверт со стола и догнал его.

– Ладно, здоровяк, я спрошу Его, о планах на её счёт. Но до тех пор, держи себя в руках, это приказ!

– Так точно, командир! – Радостно гаркнул Мирам.

Его лицо под густой бородой, растянулось в счастливой улыбке, его учитель и благодетель, в очередной раз, не подвёл его.

Стор, лёгкой бесшумной походкой, направился по веренице коридоров в покои своего лорда. Донесения из дома Атоли, надлежало передавать незамедлительно. Он вдруг вспомнил, как сидел в компании пьяной рвани, в таверне, на задворках восточных земель Кахиллов. Там у них располагались рудники. Астлендо пожаловал в свои отдалённые владения, решить какие-то проблемы с добычей. Стор конечно последовал за своим господином, к тому моменту, он уже год состоял у него на службе. Пока Астлендо, в компании десятка большеголовых писарей, корпел над документами, Стор обосновался в местной затрапезной таверне. В первый же день, налакавшееся мужичьё, поведало ему небылицы. Дескать, есть тут в одном из поселений девка, которая понесла от медведя. Клялись и божились, что парнишке уже девятый год, и он когда испугается или разозлится, становится медведем. Тупым, опустившимся старателям это казалось забавным, поэтому мальчонку не убили, помогло и то, что его мать, обслуживала эту публику за гроши. Стор слышал рассказы, про полулюдей, ещё в юности. Раньше, дескать, их было много в разных племенах. Их считали кем-то вроде защитников, или посланниками от богов. Таких тотемных олицетворений почитали, их матерей превозносили, считалось, что они умирают одновременно со своими отпрысками, от горя. Полулюдям давали лучших женщин и всем племенем строили им дома. После порабощения земель, заселённых племенами, Портусом, полулюди были уничтожены, ну или почти уничтожены, их расценивали как угрозу. Стору стало любопытно, и он заплатил собутыльникам, чтоб они показали ему мальчика. Его отвели в поселение на двадцать домов. Там пьянчуги ворвались в крайний, самый захудалый домишко, и вытащили из него маленького, очень худого и грязного ребёнка, а так же женщину, ещё более отвратительной наружности. Женщина была пьяна и не сопротивлялась, обводя присутствующих мутным взглядом. Стор увидел сквозь грязь, что она на самом деле, ещё очень молода. Дешёвый хмель и болезни, оставили неизгладимый след на её лице, впрочем, как и на душе, она лежала в луже грязи, куда её бросили, даже не пытаясь подняться. Мальчик напротив, сопротивлялся, пытался вырваться из лап гогочущей пьяни, и скорее рычал, чем кричал.

– Смотрите, смотрите внимательно господин! – кричали они, пиная ребёнка.

В какой-то момент мальчик изменился в лице, невыразимая мука читалась в его чертах, после чего он как будто смялся в комок, деформировался, размылся, на это было больно смотреть. Стор зажмурился, затем открыл глаза и увидел вместо мальчика, маленького щуплого медвежонка в рванье, он рычал и наскакивал на старателей. Стор, не задумываясь, принял решение. Несколькими ударами он разогнал пьянчуг, кинул мешочек с монетами, полулежащей в грязи женщине, и, схватив медвежонка за загривок, поднял его в воздух. Малыш, злобно рыча, пытался достать его лицо когтями.

– Не смей паскудник! – Мягко проговорил Стор. – Я не обижу, обещаю.

Стор остановился перед резными дверьми личных покоев правящего лорда, и постучал.

– Входи Стор. – Услышал он через дверь.

Стор вошёл, Астлендо стоял, наклонившись над своим столом, и рылся в документах. В углу его кабинета, за столом поменьше, сидел его секретарь, у него на столе царил идеальный порядок. Стор понял, что прервал своего лорда, когда тот надиктовывал письма.

– Можешь пока идти, Бар. – Обратился лорд Кахилл к своему секретарю.

Тот без единого слова поднялся и вышел. Стор протянул маленький конверт. Лорд Кахилл взял послание, развернул его, быстро пробежал донесение глазами.

– Милорд?

Астлендо оторвал глаза от письма, вопросительно посмотрев на Стора.

– Милорд, могу ли я поинтересоваться, нужен ли Вам будет этот агент, после «ночи Ведьм»?

– Что за глупый вопрос? Портус, по-твоему, провалится в преисподнюю после этой ночи? Дом Атоли крайне важен для меня, этот агент ценное приобретение. Что не так?

– Мирам, милорд. Он чувствует что-то неладное, ему не нравится эта женщина.

– Мирам – остолоп! Ты и сам это знаешь! Никогда не понимал твоей слабости к этому недочеловеку.

– Он мне верен, и будет верен всегда, безраздельно, а значит и Вам тоже. Он полезен, Вы сами знаете.

– Да, он полезен. Но я могу его заменить, это не проблема, а вот заменить этого агента будет сложно, если не невозможно.

– Милорд, разве после нашей операции, дом Атоли не подчинится?

– С какой стати? Ты, правда, думаешь, избавимся от ведьм, и весь мир падёт ниц? Вовсе нет! Атоли древняя фамилия, со всеми вытекающими. Они контролируют полностью дорогу жизни через Кратмор, весь торговый тракт, это они его и создали. Именно дом Атоли заключил торговые соглашения с Каторией, они связали себя с ними, брачными союзами. И у них же крупнейший флот, связывающий нас с доброй третью Виперы. Большая часть нашей торговли проходит через их руки, и они это знают. Как ты считаешь, что случится, если мы вырежем сегодня дом Атоли?

– Милорд?

– Торговый тракт через Кратмор, проклятую пустошь, падёт! – Рявкнул Астлендо. – Да, мы его восстановим, но через сколько? Неделя? Месяц? Год? А может через пять лет? И что дальше? Ты думаешь, элефант Катории будет ждать нас на той стороне с распростёртыми объятиями? Нет Стор! Их кланы повязаны брачными узами, они устроят нам торговую блокаду. А флот? Капитаны флотилий Атоли верны ему, как псы, они служат этому дому поколениями. Они просто уйдут вглубь вод Морвуса, и начнут из мести уничтожать каждое наше судно, отчалившее от берега. Нет, мой дорогой Стор, дом Атоли пальцем тронуть нельзя, придётся договариваться. Придётся по ниточке власти и влияния, вынимать из их цепких пальцев, возможно не одно поколение.

– Да, милорд.

– Отзови своего медведя, этого недоумка видно за милю. Дело очень важное, у тебя должны быть и другие надёжные люди, которые не столь заметны.

– Конечно милорд, я найду другого человека.

– Ступай! – В раздражении кинул Астлендо.

Стор вышел, прикрыв дверь. Чертыхнулся про себя. Как он сам всего этого не понял, это же очевидно! Практически безграничные полномочия, как ему казалось, данные ему правящим лордом, сделали его самонадеянным дураком. Он мысленно себя одёрнул, в этом мире есть много разных сил, превосходящих его, сил, с которыми надо считаться. Как говорит безумный старик, – «Будь осторожнее, замахиваясь палкой, при замахе можешь сломать себе хребет». Старик прав, и Астлендо это всегда учитывает, в отличие от меня. Мирам перебьётся, никто не получает всего, чето хочет. Никто!

8. Жадные коготки.

Санта смотрелась в зеркало, в общем, отражение ей нравилось. Она медленно повернулась боком, полюбовалась плавным изгибом поясницы, тонкой талией. Подняв руки, она оценивающе осмотрела не большую грудь, нет ли признаков грядущего обвисания, их не было. Довольная собой, она сделала шаг к узкой кровати, и взяла тонкую шёлковую сорочку, свою гордость. Один старый торговец, после того, как она ублажала его добрых полчаса, прямо в его лавке, «подарил» ей этот чудесный предмет туалета. Правда, чтоб получить презент, пришлось пригрозить, что она расскажет дочурке старика, которая, к слову, была старше Санты, как именно её благочестивый папаша предпочитает развлекаться.

Санта натянула сорочку, погладила тонкую струящуюся ткань:

– Мммм, блаженство. – Прошептала она.

Вот чего она была достойна! Шёлка, муслина, диковинных перьев, украшений, экипажей, светских раутов… А вместо этого, она, такая умная, такая красивая и способная, прозябает в этой грязной норе. К слову сказать, комната была довольно большая, по меркам Портуса, и чистая, а здание, в котором она находилась, относительно новое, располагалось в торговом районе, и заселяла его приличная публика. Эту комнату ей оплачивал один из её покровителей, с «особыми» потребностями. Санта хранила и оберегала его, как зеницу ока. Она жила как принцесса, в сравнении с остальными работницами фермы госпожи Груты, и не забывала это подчёркивать. Ну, ничего, думала она, потуже затягивая тесёмки лёгкого корсета, поверх сорочки, скоро. Скоро всё это закончится и можно будет больше не вскакивать ни свет, ни заря, и не бежать стремглав по пустынным улицам, на этот богами проклятый скотный двор, чтобы к вечеру валиться с ног от усталости, провоняв насквозь этими уродливыми тварями. Скоро она сделает очередной шаг к своей мечте, к достатку и благоденствию, к весу в обществе. Пройдёт немного времени, и никто и не вспомнит, что когда-то она, Санта, была никем. Надев зелёное платье с глубоким вырезом, она снова придирчиво посмотрела на себя в большое зеркало. Отражение ей понравилось, зелёный цвет очень шёл её голубым, с зеленцой, глазам. Грудь, затянутая в корсет, заманчиво вздымалась в глубоком декольте. Густые светлые волосы она красиво уложила, толстая коса, наподобие короны, венчала её голову. В этом облаченье Санта стала похожа на маленькую статуэтку, причёска и макияж делали её значительно моложе. Этот вопрос начинал беспокоить её. Уже минул её двадцать шестой год, и она кое-чего добилась, но этого было определённо мало, и время было на исходе, она это понимала. Ну, ничего, у неё сейчас есть неплохой шанс, и будь она проклята, если упустит его. Последний раз крутанувшись перед зеркалом, она вышла из комнаты, направляясь в таверну.

Уже стемнело, но в торговом районе бурлила жизнь. Толпы заполонили улицы, гвалт стоял сумасшедший. Отовсюду доносилось пение и смех, нестройные звуки музыки и вопли зазывал, пахло уличной едой и всевозможными испражнениями. Санта почти бежала, лавируя в толпе, время от времени, какой-нибудь пьянчуга хватал её за руку, или за что придётся, пытаясь остановить красотку и завязать знакомство, она отталкивала неучтивца, и быстро шла дальше. Вот же чёрт, опаздываю, опять слишком долго крутилась перед зеркалом, с досадой думала она.

Подбежав к таверне «Золотая пена», она остановилась в тени раскидистого куста, чтоб отдышаться. Из открытых настежь дверей, гремел разухабистый мотивчик. Собравшиеся неподалёку группки парней и девушек, попеременно взрывались смехом.

Санта глубоко вздохнула, одёрнула платье, поправила грудь в вырезе, проверила причёску, и, подняв высоко голову, вплыла в таверну. В нос ударил запах пива, опилок и табака, кожу обдало влажным жаром. От пола, по ногам пошла вибрация, в конце большого зала, отплясывали модный нынче танец, пришедший из Катории. Девушки, ничего не стесняясь, высоко задирали юбки и ноги, а парни крутились вокруг них, выделывая кренделя ногами. Музыканты играли, как в последний раз, шум стоял неимоверный. Народу было, как всегда, полно, все столы были заняты, многие стояли между столами и вдоль стен, где по всему периметру тянулась длинная узкая стойка. Санта начала протискиваться через толпу, ей то и дело свистели, и кричали вслед, хватали за руки и приглашали к столу. Её ноги сами собой начали приплясывать, ноздри жадно втянули аромат свежего пива. Потом, всё потом, подумала она, сначала дело. Она, наконец, пробралась через переполненный зал, и вышла во внутренний двор. Здесь тоже были расставлены столы, но было потише, а публика пореспектабельнее. Все стены внутреннего двора сплошь заросли вьющимися кустами, их усеивали большие белые цветы, которые благоухали в вечернем воздухе. Санта прошла между столов, поймав на себе множество оценивающих взглядов, и нырнула в неприметную тёмную арку. Вокруг царил полумрак, из глубокой тени шагнул здоровенный детина.

– Куда? – Пророкотал он.

– Меня ждут, в пятнадцатом. – Отчеканила Санта.

Он кивнул, и шагнул обратно в тень, освобождая ей дорогу. Она вошла в небольшой тёмный холл, за конторкой, в углу, сидел старик со строгим худым лицом. Он поднял брови, ничего не говоря, она повторила:

– Меня ждут в пятнадцатом.

– Второй этаж, направо. – Проскрипел старик.

– Знаю. – Огрызнулась Санта.

– Не сомневаюсь. – Не остался в долгу страж.

Дорогу она и правда хорошо знала, эти апартаменты для «приличной публики», были ей довольно хорошо знакомы. Здесь господа с деньгами, в покое и комфорте, изменяли жёнам и обделывали грязные делишки. С другой стороны этой таверны, притулилось здание поменьше, для публики попроще, и услугами подешевле, его Санта тоже знала не понаслышке.

Она поднялась на второй этаж, неслышно прошла по коридору, устланному толстым ковром и, не громко постучав, вошла в апартаменты с латунной цифрой пятнадцать на двери. В большой полутёмной комнате было очень тихо. Звуки гулянки внизу, досюда не долетали, толстые каменные стены заглушали шум, а закрытые наглухо окна, выходили на тихую улочку, с другой стороны здания.

– Санта, моя девочка, наконец-то, я заждался.

В большом кресле, развалившись, сидел мужчина, он держал кубок в расслабленной руке. Рядом с ним, на маленьком столике, лежала длинная узкая трубка, на специальной подставке. Трубка дымилась, по комнате плыл специфический запах. Санта безошибочно узнала датур. Она подошла, взяла трубку:

– Можно?

Он приглашающе махнул рукой, Санта сделала затяжку, медленно выдохнула дым, и положила трубку на место. По лицу и губам, начало распространяться тепло, краски стали ярче, она моргнула.

– Мммм, отборные листья, сразу видно, что ты не бедствуешь.

Он лениво улыбнулся, сразу став похож на жабу, с налитыми, влажными губищами.

– Не жалуюсь, моя прелесть.

– Принёс бумаги?

– Дела подождут кошечка, сначала удовольствие.

Санта мысленно поморщилась. Ничего, подумала она, это ещё один шаг, и не такое бывало.

– Конечно милый. – Промурлыкала она.

Она прошла через комнату, зашла за высокую ширму, быстро расстегнула платье и стянула его. Затем расшнуровала и стащила вниз верх корсета, освободив грудь. Широкая поясная часть корсета осталась на месте, подчеркнув талию, Санта спустила с плеч шёлковую сорочку, обнажаясь. Задрав подол сорочки, она завязала его узлом на бедре, пожалев о своём выборе туалета, на сегодняшнюю ночь. Затем она полезла в свою сумочку и извлекла из неё тугой свёрток. Покопошившись с тесёмками, Санта распустила свёрток, им оказался длинный, пушистый, белый хвост, на манер кошачьего, с завязками на конце. Она высвободила из-под поясного корсета завязки, и крепко привязала хвост над копчиком. Потом достала два маленьких меховых ушка, и шпильками прикрепила их к своей голове. Снова порывшись в котомке, она извлекла маленький пузырёк. Откупорив крышку, Санта налила несколько крупных капель густого масла себе на пальцы и, приподняв подол, нанесла его куда следует, чтоб сымитировать страсть. После кропотливой процедуры подготовки, она опустилась на колени и на руки, и на четвереньках, извиваясь и мяукая, выползла из-за ширмы, и потащилась к креслу. Это было странно, но не страшно, она многое видела и слышала, а кое-что испытала на собственной шкуре, так что в сравнении, подобные развлечения были просто смешны. Санта знала, что сейчас он перевозбудится, помяукает немного, потеребит её «хвост», затем взберётся на неё сзади, и хватит его секунд на сорок, максимум минуту. Хотя хороший датур мог продлить это действо, но она не думала, что надолго.