Дмитрий Коровников
Адмирал Империи – 33

Глава 1

Место действия: столичная звездная система HD 35795, созвездие «Орион».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор контроля Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется Российской Империей.

Точка пространства: планеты Новая Москва-3.

Комплекс Большого Императорского Дворца.

Дата: 13 апреля 2215 года.

В то время как я по старой привычке таранил своим крейсером флагманский линкор Коннора Дэвиса в битве у Никополя-4, в столице на «Новой Москве» правящий император Константин Александрович доживал последние часы своей жизни…

Для тех, кто не был посвящен в тайны дворцовой жизни, известие о тяжелейшем ранении императора стало настоящим громом среди ясного неба. Подданные до последнего момента пребывали в неведении относительно истинного положения дел, продолжая тешить себя иллюзиями о незыблемости власти и нерушимости порядка. Многие до сих пор отказывались верить в реальность происходящего, считая весь этот кошмар дурным сном или наваждением. Возможность ухода монарха, обладавшего, пусть и формально, но абсолютной властью, казалась немыслимым, абсурдным допущением.

Константин Александрович, несмотря на свой уже весьма почтенный возраст, всегда поражал окружающих богатырским здоровьем. И вот теперь император, это воплощение государственной мощи и нерушимости, поверженный рукой подлого убийцы, находился на пороге небытия. Причем выстрел Зубова невольно экстраполировался на всю Империю, раскрывая ее уязвимость и неустойчивость, скрытые доселе за помпезным фасадом мнимого величия и идиллического благополучия.

Усилия лучших специалистов-медиков, новейшая капсула, технологии и препараты не могли справиться с последствиями тяжелейшего ранения в голову Константина Александровича, лишь на время, продлевая ему жизнь, хотя жизнью нахождение в коме в регенерирующей капсуле назвать можно было с трудом.

Медицинский блок Большого Императорского Дворца напоминал в эти дни настоящий улей, наполненный беспокойной суетой. Лучшие врачи и хирурги со всей Империи, собранные сюда по тревоге, буквально сбивались с ног, пытаясь хоть как-то стабилизировать стремительно ухудшающееся состояние императора. Непрерывно сменяя друг друга, они проводили у капсулы больного сутки напролет, ежечасно консультируясь с коллегами из столичных клиник и собратьями по медицинскому цеху с других планет.

Работы всем им хватало с лихвой. Чего стоило одно только колдовство над новейшей регенерирующей капсулой, в которую поместили умирающего царя в надежде продлить его агонию. Этот чудо техники, стоивший казне немереных денег, был призван искусственно поддерживать жизненные функции Константина Александровича на необходимом минимуме. Однако даже самый современный медицинский агрегат оказался бессилен против тяжелейшего поражения мозга, полученного императором при покушении. В лучшем случае ее ресурсов хватало на то, чтобы замедлить процесс распада высших функций мозга и оттянуть неизбежный конец еще на несколько недель или даже месяцев.

Прозрачный саркофаг из ударопрочного оргстекла, внутри которого бесчувственно покоилось истерзанное тело государя, занимал почти весь центральный медотсек. Сотни мерцающих индикаторов на приборных панелях отслеживали мельчайшие колебания пульса, давления и температуры пациента. При малейших отклонениях от нормы автоматические дозаторы молниеносно впрыскивали в кровь императора очередные порции стабилизирующих препаратов из арсенала новейшей фармакологии.

Вот только все эти ухищрения, к сожалению, были тщетны. Даже невооруженным взглядом становилось понятно, что Константин Александрович обречен. Его мертвенно-бледное лицо, обрамленное спутанными седыми прядями, было неподвижно и безжизненно. Некогда могучая грудная клетка едва заметно вздымалась, с хрипом втягивая в себя порции стерильного воздуха. А под полуприкрытыми веками слабо шевелились мутные белки закатившихся глаз…

В залах и коридорах Большого Императорского Дворца стало тихо и безлюдно, некая тревожность заполняла сейчас собой его пустые анфилады, отзываясь эхом в сердцах обитателей императорской резиденции, как и всей столицы. А еще был страх, страх перед неизвестностью, страх сказать лишнего, страх за свою жизнь.

Атмосфера тревоги и уныния, казалось, пропитала собой все закоулки некогда шумного и оживленного дворца. Придворные, чиновники, сановники высоких рангов, еще вчера оживленно снующие по его лестницам и переходам, теперь предпочитали не высовываться без крайней нужды из своих апартаментов. Осторожные разговоры велись исключительно шепотом и с постоянной оглядкой.

Словом, вместе с императором при смерти находилась, казалось, и сама Империя. Ее многочисленные звездные провинции, разбросанные на просторах космоса, лихорадило от дурных предчувствий и ожидания скорых перемен. Ведь теперь, когда железная хватка самодержца ослабла, наружу полезли все застарелые противоречия и конфликты, тлевшие до поры до времени.

Дело в том, что монархия к сегодняшнему моменту, и прежде всего по вине Константина Александровича, по мнению многих, в том числе и высших сановников Империи, к сожалению, а для кого-то и к счастью, не обладала тем уровнем авторитета, с помощью которого можно было управлять ста тридцатью с лишним звездных систем нашего сектора контроля пространства. Времена, когда императора почитали, боялись и помнили его воинские заслуги, давно прошли.

Царствование Константина Александровича, увы, нельзя было назвать особо успешным или хотя бы стабильным. Несмотря на все внешние атрибуты абсолютизма, власть императора в последние годы оказалась сильно поколеблена. Росло недовольство колониального населения, все громче раздавались голоса тех, кто требовал реформ и ограничения самодержавных полномочий царя. Особенно сильны были вольнодумные настроения на окраинах Империи, звездных колониях, жители которых и без того тяготились опекой далекой метрополии.

Константин Александрович, будучи консерватором до мозга костей, всячески противился любым новшествам, опасаясь за незыблемость собственного престола. Он с маниакальным упорством цеплялся за устаревшие феодальные порядки, свято веря, что лишь неограниченный монархизм способен уберечь его космическую Империю от хаоса и распада. Однако в современных условиях, когда человечество расселилось по всей галактике, подобные взгляды казались не просто архаичными, а губительно опасными.

Ведь невозможно было силой держать в узде сотню с лишним звездных систем, многие из которых располагались в десятках и сотнях световых лет от Новой Москвы. Центральная власть попросту не успевала реагировать на проблемы далеких провинций, а любые приказы из столицы доходили до адресатов с опозданием. Российская Империя, насчитывающая бесчисленное количество планет и народов, рисковала захлебнуться в собственных просторах.

И вот теперь, когда император находился при смерти, все эти противоречия и слабости имперской системы управления вылезли наружу. Никто больше не сдерживал центробежные процессы, грозившие расколоть некогда могучую сверхдержаву на враждующие уделы. А центральная власть в столице оказалась парализованной в отсутствие харизматичного лидера.

Российская Империя, ее звездные провинции, находящиеся друг от друга на огромном расстоянии, оставались неоднородными, во многом самобытными и отдельными мирами. Для того чтобы удерживать власть на ее бескрайних просторах нужен был максимально уважаемый и почитаемый властитель, слово которого – закон.

Константин Первый, при всех его недостатках, все-таки обладал немалым авторитетом среди подданных. Многие помнили его былые победы, когда молодым адмиралом, сражаясь с врагами Империи, и потом, взойдя на престол, Константин Александрович не раз демонстрировал личную храбрость, возглавляя космофлоты Империи.

Так что народная молва простых кололнистов до последнего приписывала императору всяческие добродетели, закрывая глаза на его истинные пороки. В их во многом патриархальном сознании царь по определению не мог быть плохим – он являлся помазанником Божьим, стоящим над мирской суетой. А все беды и неурядицы списывались на происки враждебного окружения и нерадивость министров.

Однако подобное идеализированное восприятие царской власти давно осталось в прошлом. В космическую эру, с ее мгновенными коммуникациями и широкой информационной открытостью, трудно было долго скрывать истинное положение дел. Люди все чаще задавались вопросом: а нужна ли вообще монархия в ее классическом понимании? Не слишком ли дорого обходится Российской Империи содержание разросшегося до неприличия бюрократического аппарата и всех этих дворянских семей?

Эти крамольные мысли все чаще мелькали в умах и сердцах даже самых верных подданных. Но вплоть до сегодняшнего дня мало кто осмеливался озвучивать их вслух. Ведь император, при всех своих недугах и чудачествах, все еще держал бразды правления железной рукой. Малейший намек на сомнение в правомочности его власти мог обернуться опалой или даже казнью.

Теперь же, когда государь-император оказался на пороге смерти, языки у всех развязались. В кулуарах дворца, в аристократических салонах, в офицерских собраниях открыто заговорили о неизбежности перемен. Конечно, из почтения к умирающему монарху пока не решались выдвигать радикальных требований. Но общий вектор настроений явственно указывал: абсолютизм доживает последние дни. Впереди маячили тяжелые и смутные времена, чреватые дворцовыми переворотами и народными бунтами звездных окраин.

Константин Александрович хоть и был суров, в последние годы еще и грешил самодурством, все-таки лояльно относился к неприятию многими колонистами монархической формы правления и не пытался выжигать огнем и мечом любую форму недовольства в звездных системах. Император, несмотря на военное прошлое и адмиральские погоны, был все же миролюбивым человеком, прощая своих врагов и недоброжелателей.

Конечно, рецидивы жесткости и своеволия случались у Константина Александровича все чаще. Что стоит только процесс надо мной с Самсоновым и всеми, кто нам когда-то поддерживал. Видимо, сказывались его преклонный возраст и прогрессирующий невроз, превращающий некогда незаурядного монарха в брюзгливого самодура. В редкие минуты просветления император сам сознавал, что теряет хватку, и это лишь усугубляло приступы беспричинной мнительности и деспотизма.

Но в целом Константин Александрович старался придерживаться политики «кнута и пряника» в отношениях с мятежными окраинами. Он не спешил подавлять силой проявления недовольства в звездных колониях, предпочитая действовать увещеваниями и подкупом местных элит. А элит этих при нем за тридцать с лишним лет правления развелось, я вам скажу немало. Куда не плюнь, попадешь, то в графа, то барона, а если повезет, то и в имперского князя.

Что же касаемо нашего государя, то, увы, он не обладал масштабом личности, присущим великим государственным мужам. В отличие от своих предшественников, создававших наш огромный сектор контроля космического пространства, Константин Александрович являл собой скорее добротного крепкого хозяйственника, нежели провидца и стратега. Он неплохо справлялся с рутинным администрированием, но оказался не в состоянии предложить подданным вдохновляющий образ будущего.

Вкупе с засильем невероятно разросшегося бюрократического аппарата, кумовством и сепаратизмом Российскую Империю сейчас, когда и до этого слабо уважаемый лидер страны был при смерти, начинало активно лихорадить. Причем началось это даже не в космофлоте, о чем говорилось в предыдущих эпизодах нашего повествования, а именно в столице на «Новой Москве», где после новости о тяжелом состоянии здоровья императора началась настоящая свара и игры за власть…

Внезапное и шокирующее всех ранение императора от рук гвардейского полковника Зубова стала для многих, желающих подхватить скипетр и державу из его слабеющих рук, шансом на возвышение и призывом к действию…

Словно по мановению волшебной палочки, дремавшие доселе политические страсти вспыхнули с новой силой. Каждый мало-мальски влиятельный сановник, адмирал или придворный интриган теперь лихорадочно просчитывал свои шансы на то, чтобы урвать кусок пожирнее в грядущем переделе власти. В отличие от Большого Императорского Дворца, еще недавно дремотно-сонная тусовка столичных салонов, министерских кабинетов и лестниц и переходов здания Сената, в одночасье наэлектризовалась сгустившимся напряжением и азартом большой игры, в которой ставкой служила судьба всей Российской Империи.

Тон, конечно же, задавали первые лица государства – высшие сановники и царедворцы, составлявшие ближний круг императора. Все они с утра до ночи шныряли по столице, собираясь в маленькие кучки для приватных бесед и тут же разбегаясь в разные стороны, стоило в поле зрения появиться кому-то постороннему. Явочным порядком формировались группировки и фракции, каждая из которых стремилась перетянуть на свою сторону армейскую верхушку, а также заручиться поддержкой наиболее родовитых и влиятельных аристократов.

Хитросплетение закулисных интриг грозило окончательно запутать любого непосвященного. Впрочем, даже те, кто полагал себя искушенными игроками придворных шахмат, не всегда успевали уследить за стремительно меняющейся конфигурацией сил. Тем более, что коварство и притворство в таких делах считались признаком хорошего тона. Ни одна сторона не была до конца честна в своих намерениях. Улыбаясь в лицо и горячо пожимая руку собеседнику, заговорщики в мыслях уже примеряли, как половчее воткнуть нож промеж лопаток незадачливому конкуренту.

Между тем состояние монарха ухудшалось с каждым часом. Лейб-медики только разводили руками и советовали двору и родным готовиться к худшему. К регенерирующей капсуле умирающего, а в том, что Константину Александровичу оставалось недолго, у всех, кто его сейчас видел, сомнений не существовало, был в срочном порядке вызван первый министр Российской Империи – Птолемей Граус…

Этот высокий статный мужчина с бледным лицом аскета и горящими лихорадочным блеском глазами считался одним из умнейших и влиятельнейших царедворцев. Несмотря на сравнительно молодой для политика возраст – Граусу едва перевалило за пятьдесят – он уже успел снискать себе славу блестящего оратора, непревзойденного мастера закулисных интриг и главного серого кардинала при дворе. Недруги полушутя-полусерьезно утверждали, что первый министр давно уже приватизировал ум и волю престарелого императора, фактически превратив того в послушную марионетку.

Надо сказать, определенные основания для подобных суждений имелись. Константин Александрович последние годы сильно сдал и мало интересовался государственными делами, предоставив Граусу полную свободу рук. Первый министр, надо отдать ему должное, блестяще справлялся со своими обязанностями, жестко пресекая любые поползновения на верховную власть как со стороны космофлотских кругов, так и родовой аристократии. Но одновременно втихомолку проводил свою линию, расставляя на ключевые должности преданных лично ему людей.

Так что теперь, когда император находился при смерти, именно Птолемей Граус рассматривался большинством как фаворит в борьбе за титул временного правителя Империи до момент, когда Государственным Советом и Сенатом не будет выбран следующий император.

Несмотря на необычные имя и фамилию министр был русским по крови и происхождению. Фамилия Граус имела несколько значений. По одной версии она переводилась с немецкого как «Седой», что соответствовало действительности, ибо густые, длинные, из-за этого часто собранные в пучок волосы первого министра и в самом деле были только, скорее, не седого, а серебристого цвета. По другой версии фамилия означала «Великий». Нетрудно догадаться, что эта трактовка Птолемею, как человеку крайне амбициозному и самолюбивому, нравилась гораздо больше.

Сам Птолемей, лукаво усмехаясь в бороду, любил повторять доверительным полушепотом, что его фамилия должна подразумевать нечто среднее между этими двумя значениями. Мол, лишь тот правитель может считаться истинно великим, который сумеет красиво поседеть на троне, обеспечив своему народу долгие годы стабильности и процветания. И уж кто-кто, а он, Граус, непременно справится с этой миссией, если только соратники окажут ему должное доверие и поддержку…

Что касается имени, то здесь все было несколько проще. Птолемей принадлежал к древнему дворянскому роду, чья родословная восходила аж к эпохе Екатерины Второй. На протяжении многих поколений эта семья поставляла Империи блестящих государственных мужей, генералов и дипломатов. Чтобы подчеркнуть незаурядность собственного положения, родители часто давали своим отпрыскам вычурные имена, позаимствованные из античной истории и мифологии.

Традиция эта уходила корнями в ту эпоху, когда среди русской знати было модно преклоняться перед всем иностранным. Молодые аристократы в погоне за оригинальностью бездумно копировали европейские манеры, перемежая русскую речь французскими оборотами, а в домашнем кругу и вовсе переходя на немецкий или английский. Тогда-то в моду и вошли всякие Альфреды, Теодоры, Виолетты и Ипполиты. Со временем этот культурный тренд сошел на нет, но кое-какие его отголоски все же законсервировались в языковых привычках самых заскорузлых адептов «старого режима».

Впрочем, для семейства Граус, фамилия которого и без того отдавала заграничным происхождением, имя Птолемей не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Тогда как в сочетании с какой-нибудь исконно русской фамилией оно бы резало слух и воспринималось как откровенная пошлость. Ибо одно дело какой-нибудь Птолемей Граус или, скажем, Цезарь Кронхельм, и совсем другое – Марк Аврелий Пупкин или Гвидон Пафнутьев. В первом случае налицо фамильная традиция и аристократическая изысканность, а во втором – обыкновенное провинциальное жеманство и безвкусица…

Птолемей Граус – самородок, силой собственного интеллекта и воли пробившийся на вершину власти был олицетворением имперской мечты. Конечно, он был не единственным примером головокружительной карьеры в нашей новейшей истории Империи. Однако большинство его предшественников достигали высот, делая ставку на покровительство влиятельных особ или пробиваясь вверх по ступенькам военной иерархии.

Граус же предпочел иной путь – путь ученого и технократа, человека, который достиг всего исключительно благодаря своим недюжинным мозгам и организаторским талантам. С пятнадцати лет Птолемея готовили к государственной службе, обучая искусству дипломатии и управления в Новомосковском Государственном Университете. Именно с пятнадцати, потому как молодой человек экстерном закончил среднюю школу, конечно же с золотой медалью. Своими познаниями он сумел покорить многих преподавателей и профессоров. Юноша обладал природной смышленостью, а еще умел быстро осваивать и усваивать большие объемы информации. Птолемей делал ошеломительные успехи в изучении наук и очень скоро стал даже одним из выдающихся ученых Российской Империи. При этом, что также необычно, он демонстрировал энциклопедические знания практически во всех областях.

На самом деле, юный Граус был типичным вундеркиндом, опережавшим по интеллектуальному развитию сверстников лет на десять как минимум. Он с детства отличался феноменальной памятью, быстротой реакции и нестандартностью мышления. Одноклассники, а позже и сокурсники относились к этому странноватому вечно погруженному в себя «ботанику» со снисходительной жалостью, считая его неприспособленным к реальной жизни чудаком. Лишь учителя и профессура распознали в юноше черты гения и всячески способствовали развитию его дарований.

Покровители из академических кругов помогли Птолемею получить сначала бесплатное место в элитной гимназии, куда обычно принимали лишь отпрысков аристократии. А затем и содействовали в поступлении в Новомосковский Университет – старейшее и престижнейшее учебное заведение Империи, кузницу кадров для высшей бюрократии. Лишь там, в окружении равных себе по интеллекту людей, Граус, наконец, почувствовал себя в своей тарелке.

На лекциях и семинарах он неизменно демонстрировал выдающиеся способности, легко решая самые каверзные логические задачи и затыкая за пояс признанных светил науки глубиной и нетривиальностью суждений. Профессора НМГУ только диву давались, наблюдая за очередным феерическим выступлением своего любимца. Птолемей схватывал все на лету. Ему достаточно было раз прочесть или услышать любую информацию – и он навсегда впечатывал ее в свою цепкую, почти фотографическую память.

Но что самое поразительное – Граус умудрялся не только механически запоминать, но и мастерски систематизировать весь этот колоссальный массив знаний. Разрозненные факты из десятков научных дисциплин и областей человеческой деятельности чудесным образом складывались в его гениальном мозгу в единую стройную и всеобъемлющую картину мироздания. В любой момент он мог извлечь из своей необъятной памяти нужные сведения и, сопоставив их под неожиданным углом зрения, прийти к совершенно нетривиальным умозаключениям.

Так что никого не удивляло, что студент Граус с одинаковой легкостью и непринужденностью рассуждал о проблемах космологии и генной инженерии, театрального искусства и военной истории, социологии и высшей математики. Казалось, нет такой сферы человеческого знания, в которой бы он не чувствовал себя как рыба в воде. В научных кругах за ним быстро закрепилась слава восходящей суперзвезды и будущей надежды имперской науки.

Многие прочили Птолемею блестящую научную карьеру и ждали от него эпохальных свершений. Однако сам молодой человек мыслил иными категориями. Ему было тесно и скучно в башне из слоновой кости, отведенной под академические изыскания. Пытливый ум и бурлящая энергия требовали совсем иных масштабов приложения. Граус довольно рано пришел к выводу, что наука лишь тогда чего-то стоит, когда ее плоды используются на практике, для реального изменения мира. А ключи от этого мира, как известно, находятся в руках политиков и государственных мужей.

Поэтому к моменту окончания университета с двумя красными дипломами по факультетам прикладной физики и государственного управления, амбициозный выпускник уже четко сформулировал для себя главную цель в жизни. Он был твердо намерен пробиться на вершину властной пирамиды, встать у руля имперской государственной машины. И с высоты этого положения направить весь потенциал человеческого гения на покорение космических просторов, создание процветающей галактической цивилизации под эгидой Российской Империи.

Кто-то из завистников даже поговаривал, что Граус был не человеком, а некой новой секретной моделью андроида. Ведь обычному смертному просто не по силам совмещать столь блестящий ум, феноменальные познания и неуемную работоспособность. Птолемей словно бы и вовсе не нуждался в отдыхе, готовый трудиться на благо Империи денно и нощно. В то время как его сверстники прожигали жизнь в кутежах и праздной болтовне, молодой гений корпел над государственными делами, с головой погружаясь в бесконечные отчеты, сметы и прожекты.

Не раз и не два в минуты усталости Граусу и самому начинало казаться, что он и впрямь некий биомеханический агрегат, созданный специально для решения сверхзадач тактического и стратегического характера. В конце концов, разве под силу обычному человеку из плоти и крови постоянно функционировать на таких немыслимых нагрузках, раз за разом выдавая сверхрезультат? Может быть, он в самом деле лишь хитроумная машина, запрограммированная на служение интересам Империи?

Однако нет – все эти домыслы были лишь досужими сплетнями, порожденными завистью мелких и ничтожных душонок. Кровь в жилах Птолемея текла такая же алая и теплая, как у всех людей. А порой даже слишком горячая, заставляющая порывистого юношу совершать необдуманные поступки. Особенно часто это случалось, когда дело касалось вопросов чести и достоинства. Граус готов был сгореть со стыда от одной лишь мысли, что кто-то может усомниться в его компетентности или уличить в непрофессионализме.

В такие моменты эмоции захлестывали его с головой, напрочь отключая доводы рассудка. Птолемей был готов броситься грудью на амбразуру, лишь бы доказать свою правоту и заставить критиков раз и навсегда умолкнуть. В запале спора он забывал о границах дозволенного, допуская непростительные вольности в общении со старшими по званию. Порой дело едва не доходило до прямых оскорблений и вызова на дуэль. Лишь в последний момент, каким-то чудом, Граусу удавалось спохватиться и вернуть себе самообладание.

Со временем, однако, Птолемей начал понимать, что эта несдержанность и горячность могут серьезно повредить его дальнейшей карьере на государственной службе. В конце концов, кому нужен чиновник, пусть даже семи пядей во лбу, который не способен держать себя в руках? Любой начальник предпочтет иметь дело с исполнительным и хладнокровным сотрудником, нежели с экспрессивным истериком, чье поведение непредсказуемо.

Птолемей был достаточно умен и дальновиден, чтобы осознать: путь наверх лежит через полный самоконтроль и беспрекословное повиновение старшим по званию. По крайней мере – до тех пор, пока он сам не займет достаточно прочных позиций во властной иерархии. И тогда уже никто не посмеет диктовать ему условия или ставить его компетентность под сомнение.

Поэтому со свойственной ему целеустремленностью и педантичностью Граус принялся планомерно искоренять в себе пагубную привычку следовать велениям сердца. Отныне на службе и в обществе он держался подчеркнуто сдержанно, даже отстраненно. Лишь очень немногие, самые близкие люди знали, каких усилий ему стоит эта демонстративная невозмутимость. Но маска бесстрастного сфинкса быстро стала для Птолемея второй натурой. Теперь он мог при необходимости быть холодным и расчетливым, как какой-нибудь хваленый андроид из фантастических романов.

Надо сказать, что эта новая линия поведения быстро принесла свои плоды. Непосредственное начальство оценило исполнительность и покладистость толкового выдвиженца из низов. Сослуживцы прониклись уважением к невозмутимому и собранному коллеге, который никогда не позволял себе ни единого неверного шага или резкого слова. Даже самые высокопоставленные персоны при дворе начали обращать внимание на многообещающего молодого человека, так разительно выделяющегося на фоне разболтанных шалопаев из аристократических родов.

В общем, карьера молодого чиновника, чья семья переселилась в столичную систему «Новая Москва», стремительно развивалась, и уже в двадцать пять лет он получил должность заместителя министра. К тридцати годам Птолемей стал министром новых территорий и одним из советников самого императора. Непревзойденное умение управлять всем и всеми, да еще и при любых обстоятельствах, сделало этого человека незаменимым в глазах Константина Александровича.

Особую ценность Граус представлял для монарха в то самое время после 1-ой Александрийской Войны, когда государь сел на трон и, будучи тоже молодым, нуждался в опытных, верных соратниках. Недавний боевой адмирал Константин Александрович получил корону в разгар затяжного конфликта с американцами, грозившего поставить Империю на колени. Новоиспеченный самодержец, оказавшись в эпицентре вселенского хаоса, лихорадочно искал точку опоры – людей, на которых можно было бы положиться как на самого себя.

И такой точкой опоры стал для царя Птолемей Граус – блестящий технократ с безупречной репутацией и энциклопедическими познаниями в любой сфере. Министр новых территорий стал для императора одновременно учителем, стратегом и верным товарищем – человеком, который помог юному монарху заново отстроить прогнивший государственный механизм, заменив обветшалые детали новейшими разработками. Неудивительно, что между императором и его первым советником быстро возникла самая тесная личная и духовная связь.

Они и впрямь во многом походили друг на друга – два незаурядных представителя нового поколения, призванные вывести одряхлевшую Империю из кризиса и повести ее к новым свершениям после поражения в 1-ой Александрийской Войне. Оба в те годы отличались недюжинной силой характера, живым умом и несгибаемой волей к победе. Тандем императора-адмирала и министра-технократа казался созданным самой судьбой для великих дел. Вот только если Константин Александрович по молодости все еще был подвержен сомнениям и приступам меланхолии, то зрелый не по годам Граус всегда сохранял необходимую трезвость рассудка.

Птолемей платил своему повелителю самоотверженным трудом и верностью, несмотря на то, что являлся чистокровным аристократом, в среде которых верностью новой династии могли похвастаться далеко не все. Многие родовитые семейства, чье влияние простиралось на десятки звездных систем, лишь скрепя сердце присягнули на верность новоизбранному царю. Втайне они лелеяли надежду, что нынешний очередной Романов окажется слабовольным неумехой, неспособным удержать власть. И тогда появится шанс для реванша – либо путем дворцового переворота, либо в ходе сепаратистского мятежа на окраинах Империи…

Путь Птолемея Грауса на вершину власти был вымощен не только его личными достижениями и талантами, но и жесткой борьбой с бесчисленными завистниками и интриганами всех мастей. С первых же дней своего появления при дворе он вызвал ненависть у значительной части нового окружения. Аристократическая золотая молодежь, погрязшая в кутежах и мотовстве, презирала худородного выдвиженца. А влиятельные сановники старой закалки видели в Граусе выскочку и самозванца, бесцеремонно пробивающегося к вершинам власти.

Опытные царедворцы, долгие годы плетущие замысловатые интриги в борьбе за высочайшее расположение, не могли простить Птолемея его стремительного карьерного взлета. За спиной у Грауса собирались зловещие тучи шепотков, намеков и прямой клеветы. При дворе даже какое-то время активно муссировались слухи о том, что Птолемей добился своего положения, подсыпая императору в еду особый порошок. Якобы под влиянием этого наркотика одурманенный Константин Александрович и принимал все решения по наущению коварного советника. Чего только в голову не взбредет!

Другие недоброжелатели Грауса намекали на то, что он ведет тайные переговоры с врагами Империи – американцами и Лигой Свободных Колоний. Мол, министр новых территорий на самом деле двойной, а то и тройной агент. Конечная же его цель – захват трона и установление в России либо военной диктатуры, либо некой федеративной демократии по образцу той же Лиги.

Доходили до Птолемея и куда более экзотические обвинения. Якобы он состоит в тайном мистическом ордене могущественных псиоников, которые с помощью телепатии контролируют разум ничего не подозревающего императора. А в самых безумных слухах Грауса и вовсе называли замаскированным андроидом-шпионом, созданном в секретных лабораториях.

Поначалу Птолемею стоило огромных усилий сдержать свой пылкий нрав и не отреагировать на беспардонную травлю, развернутую против него. Он понимал: стоит ему хоть раз сделать неверный шаг, продемонстрировать малейшую слабость – и свора голодных шакалов мгновенно вцепится ему в глотку. Поэтому Граус продолжал невозмутимо и сосредоточенно трудиться, делая вид, будто не замечает всей это грязи.

Но в глубине души каждую свободную минуту он холодно просчитывал варианты ответных действий против своих противников. Прикидывал, кого из них можно перетянуть на свою сторону посулами и подкупом. С кем целесообразнее бороться, раскапывая нелицеприятные факты их биографии. А кого стоит без лишнего шума устранить с политической арены и даже из жизни, обставив все как трагическую случайность.

Мало-помалу министр новых территорий начал плести собственную паутину закулисных альянсов и теневых договоренностей. При этом он не гнушался самыми грязными методами – шантажом, наймом осведомителей в стане врага, тайным сбором компромата и дискредитацией конкурентов с помощью проплаченной желтой прессы. Словом, Граус милостью императора полностью развязал себе руки в деле укрепления личной власти.

Особенно эффективным его оружием против недоброжелателей стало создание разветвленной шпионской сети, охватившей все уровни имперской администрации. Верные Граусу агенты, зачастую завербованные путем подкупа или шантажа, исправно докладывали ему обо всех тайных помыслах и поступках врагов. Ни одно их слово, ни один их шаг не оставались без внимания министра.

Но Птолемей, как мудрый стратег, никогда не использовал эту информацию немедленно. Он предпочитал копить компромат до поры до времени, выжидая подходящий момент для нанесения решающего удара. А когда наконец наступал час икс, несчастные жертвы, сраженные наповал внезапно вскрывшимися уничтожающими фактами их биографии, напрочь лишались воли к сопротивлению.

Нередко они и сами не ведали за собой столь ужасающих прегрешений, втайне совершенных много лет назад в пылу молодых страстей. Но когда на свет извлекались давно похороненные скелеты в шкафах, фигурантам скандалов не оставалось ничего иного, кроме как с позором удалиться в небытие. И таким образом один за другим сходили с политической арены самые опасные и непримиримые недруги Грауса.

Некоторые же его оппоненты сами становились объектами уничижительных кривотолков и сплетен в светских кругах. Внезапно выяснялось, что тот или иной вельможа, прежде являвший собой образ добродетели, на самом деле – мздоимец и вор. А другой сиятельный князь, он же генеральный директор какой-нибудь крупной копрорации, втайне посещает притоны, где предается противоестественному разврату. Но кто же запускал в оборот, а иногда и сочинял все эти скандальные истории? Уж конечно, не сам Граус, остававшийся на виду у всех кристально честным государственным мужем, радеющем лишь о всеобщем благе. Хотя злые языки и судачили, что без интриг хитроумного министра здесь явно не обошлось.

Самых же упорных и несговорчивых противников, тех, кого не брали ни посулы, ни угрозы, ни шантаж, в конце концов постигала незавидная участь. Они либо бесследно исчезали, либо гибли при загадочных обстоятельствах. Появлялись новости о внезапных сердечных приступах, самоубийствах и авариях на космических яхтах. Но доказать хоть какую-то причастность Грауса к этим смертям было невозможно – слишком уж безупречным было алиби дальновидного царедворца.

Многие современники подозревали, что Птолемей использовал для устранения нежелательных лиц услуги тайного ордена профессиональных киллеров. Якобы эти неуловимые и всепроникающие убийцы, прошедшие жесточайший отбор и тренировки, в обмен на щедрые вознаграждения выполняли самые деликатные поручения министра. Именно их незримое присутствие за спиной и позволяло Граусу в любой момент бросать в лицо высокопоставленным сановникам и членам влиятельных аристократических родов едва завуалированные угрозы.

Естественно, все эти домыслы и слухи так и остались лишь на уровне кулуарных пересудов. Ведь железное алиби, заблаговременно подготовленное Граусом для себя, напрочь исключало саму возможность предъявить ему хоть какие-то обвинения, не говоря уже о том, чтобы привлечь к ответственности. Более того, сам министр нередко инициировал расследование загадочных преступлений, позиционируя себя как главного борца со злом и радетеля правосудия.

В общем, закулисная схватка за власть набирала такие обороты, что скрытое противостояние Грауса и его недругов грозило вот-вот перерасти в настоящую войну кланов. Казалось, еще немного – и внутри императорского двора начнется форменная мясорубка из бесконечных заговоров, переворотов и заказных убийств. Но, по счастью император своим решением в прямом смысле разрубил этот гордиев узел интриг одним махом. Он вызвал к себе Птолемея и заявил, что назначает его первым министром – вторым лицом в государстве и своим непосредственным заместителем по всем ключевым вопросам.

Нечего и говорить, что эти решения произвели эффект разорвавшейся бомбы как при дворе, так и во всех уголках необъятной России. Недруги Грауса, и без того потрепанные и деморализованные, окончательно пали духом. Одни поспешили примкнуть к победившей партии. Другие предпочли отойти от дел, затаившись.

Постепенно Птолемей сумел найти подходы и нити ко всем группировкам дворца и, наконец-то, занял полагающееся ему по праву место первого министра. Казалось бы, в этот звездный час его триумфа ничто уже не может омрачить безоблачное будущее, уготованное ему провидением. Ведь он достиг всего, о чем только может мечтать простой смертный – стал вторым человеком в Империи, властителем дум и повелителем сердец.

Но у каждого величия, как известно, есть своя оборотная сторона, о которой мало кто задумывается, стоя на вершине успеха. И Граус отнюдь не являлся исключением из этого правила. Чем выше было его восхождение, тем болезненнее грозило оказаться возможное падение. Ведь теперь Птолемей нес полную ответственность за все победы и поражения, за взлеты и падения Российской Империи. Только ему предстояло отвечать перед Константином Александровичем за любые упущения и ошибки в политике и экономике. И спрос с него должен был быть куда более суровым, нежели с кого бы то ни было.

К сожалению, сейчас, после череды поражений наших космофлотов от армад вторжения американцев, не очень удачных экономических реформ и попыток нормализовать и подлатать бюджет в условиях войны, авторитет первого министра страдал так же сильно, как и авторитет государя-императора, что сейчас лежал перед ним в регенерирующей капсуле и смотрел на своего друга глазами полными обреченности…

Глава 2

Место действия: столичная звездная система HD 35795, созвездие «Орион».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор контроля Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется Российской Империей.

Точка пространства: планеты Новая Москва-3.

Комплекс Большого Императорского Дворца.

Дата: 13 апреля 2215 года.

Да, именно смотрел, потому, как императора на какое-то время медикаментозно вывели из состояния комы, хотя сделано это было не по медицинским показаниям и не по желанию врачей, а именно по приказу первого министра. Надо сказать, подобное своеволие Грауса, бесцеремонно вмешавшегося в тонкий процесс поддержания едва теплящейся жизни в теле монарха, вызвало настоящий переполох в придворных кругах. Многие сочли кощунственным и даже преступным подвергать умирающего государя риску преждевременной кончины лишь из-за прихоти высокопоставленного сановника.

Ведь почти всем в ближайшем окружении царя было очевидно: вопреки расхожему мнению, Птолемей вовсе не являлся бескорыстным другом и радетелем трона. Этот хитрый и беспринципный интриган преследовал сугубо личные интересы, прокладывая себе дорогу к вершинам власти. И теперь, когда император находился в беспомощном состоянии, первый министр явно стремился выжать максимум дивидендов из сложившегося положения. Впрочем, именно из-за страха перед первым министром никто из вельмож не осмелился в открытую воспротивиться воле Грауса, повелевшего пробудить монарха от искусственного сна.

Но самого Птолемея, кажется, ничуть не волновали все эти перешептывания и опасливые взгляды за спиной. С непроницаемым, застывшим словно маска лицом он шагал по анфиладам дворца, направляясь в медицинский блок. Мысли его были всецело поглощены предстоящей судьбоносной встречей с императором. Граус понимал, что от исхода этого разговора будет зависеть не только его собственное будущее, но и дальнейшая участь всей звездной Российской Империи.

Когда Птолемей прибыл к капсуле умирающего и склонился над ней, император Константин Александрович тихим голосом обратился к нему с такими словами:

– Мой верный друг и соратник, ты являешься оплотом государственности и спокойствия во всем нашем секторе контроля. Когда я покину этот мир, позаботься о том, чтобы мой любимый сын – Иван, несмотря на свой юный возраст, сохранил власть за собой. Будь ему опорой и защитником пока мальчик не достигнет совершеннолетия…

Произнося эти слова, император с трудом шевелил пересохшими бледными губами, из последних сил цепляясь взглядом за лицо склонившегося над ним Птолемея. Воспаленные глаза монарха лихорадочно блестели, выдавая внутреннее возбуждение и неимоверное напряжение всех сил. Казалось, только мощь его несгибаемой воли удерживает хрупкое пламя жизни от того, чтобы окончательно угаснуть.

Но при этом в тоне Константина Александровича не было и намека на просьбу или заискивание. Напротив, голос его хоть и звучал тихо, но в нем по-прежнему явственно чувствовались властные, повелительные нотки, не терпящие возражений. Даже на пороге смерти император не желал никому передоверять свои царственные прерогативы. И сейчас он недвусмысленно давал понять первому министру: предстоящее назначение – отнюдь не проявление милости, а лишь тяжкое бремя, принять которое Граус обязан беспрекословно.

Столь неожиданный поворот буквально шокировал Птолемея. Все его расчеты и прогнозы относительно грядущего разговора с монархом мигом разлетелись вдребезги.

– Государь, – изумленно воскликнул Птолемей, ожидавший совсем другого. Он с трудом подбирал слова, впервые за долгие годы, чувствуя себя настолько растерянным и не готовым к подобному повороту. Услышанное поистине оглушило его. – Неужели вы хотите передать титул вашему младшему сыну в обход Конституции и традициям?! По закону должность императора является выборной, и лишь кандидат избранный Сенатом может унаследовать трон!

Птолемей старался говорить почтительно, но голос его то и дело срывался от плохо скрываемого возмущения. Мысли его путались. Как, спрашивается, он должен реагировать на эту немыслимую, дикую прихоть обезумевшего от болезни монарха?

Однако прежде чем Птолемей успел облечь свое негодование в менее эмоциональную и более связную форму, умирающий царь вновь начал говорить. Видно было, что каждое слово дается ему с огромным трудом, любая фраза выталкивается из гортани короткими судорожными толчками, словно из последних сил. Но при этом в глазах Константина Александровича горел настолько яростный, лихорадочный огонь, что становилось понятно – ни о каком помутнении рассудка здесь и речи быть не может. Император прекрасно отдавал себе отчет в своих намерениях и желал, чтобы они были в точности исполнены.

– К сожалению, мой друг, – шепотом, хрипя и задыхаясь после каждого слова, продолжал настаивать монарх. – На сегодняшний момент в Российской Империи нет достойных кандидатов, которые были бы способны управлять государством…

Тут Константин Александрович на миг прервался, пытаясь справиться с очередным приступом удушья. На лбу его выступила испарина, лицо исказила мучительная гримаса боли. Но император невероятным усилием воли подавил стон и продолжил изливать наболевшее:

– Природа или злодейка судьба не наделили тех адмиралов и министров, кого я знаю, так скажем, качествами настоящего правителя. Кто-то из них чересчур амбициозен, кто-то слишком нерешителен и неразумен… Да что там говорить, ты и сам прекрасно знаешь это без моих слов…

Голос царя становился все слабее и невнятнее, так что Птолемею приходилось буквально угадывать слова по беззвучному шевелению посиневших губ. Тем не менее, Граус впитывал в себя каждый хриплый шепот монарха, словно губка, чутко внимая сокровенным излияниям своего повелителя.

– Пожалуй, из всех сановников и космофлотоводцев ты бы смог занять трон… – из последних сил прошелестел император.

На какой-то миг Граус потерял контроль над собой, едва не застонав от пронзившей все существо сладостной судороги. Он затаил дыхание, чуть ли не физически упиваясь блаженством только что услышанного признания. Оно стоило десятка пышных церемоний коронации и сотен верноподданнических клятв, ведь исходило из уст самого царя на смертном одре. И сейчас, перед лицом вечности, Константин Александрович не мог лукавить или притворяться. Похоже, он и впрямь считал Птолемея своим единственным достойным преемником.

Но не успел первый министр, охваченный почти религиозным экстазом, насладиться свалившимся на него триумфом, как император безжалостно вернул его с небес на землю. Даже теряя последние крохи сил, он умудрился спустить мечтательного царедворца с облаков иллюзий и указать ему на незыблемые политические реалии:

– Но ты не имеешь достаточного авторитета, – безжалостно резюмировал Константин между тем. Слова монарха подействовали на него как ушат ледяной воды, заставив очнуться и прийти в себя. – Чтобы удержать власть над всеми ста тридцатью пятью звездными провинциями Российской Империи, – продолжал шептать император, глядя на застывшего в почтительном полупоклоне первого министра пристальным, испытующим взглядом угасающих глаз. – Поэтому…

Государь закатил глаза и на несколько секунд замолчал. Его изможденное страданиями лицо исказила мучительная гримаса, словно от невыносимой боли. Казалось, каждый новый вдох дается ему с нечеловеческим трудом, раздирая грудь раскаленными добела крючьями. Но даже сейчас, на пороге небытия, Константин Александрович изо всех сил цеплялся за ускользающую нить разговора, стремясь передать своему первому министру какую-то чрезвычайно важную мысль.

– Поэтому я и прошу тебя об услуге… – наконец прохрипел он, с трудом шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. В помертвевших глазах монарха в этот миг читалась такая невыразимая мольба, что Птолемей невольно содрогнулся всем телом. Он вдруг с пронзительной ясностью осознал: сейчас перед ним лежит не всесильный император, чьим капризам обязана потакать вся вселенная, а обычный смертный, отчаянно цепляющийся за последнюю надежду обрести покой и смысл в преддверии неминуемого конца.

«Это скорее не услуга, а преступление, за которое последует неизбежная расплата, – мелькнула вдруг в голове Грауса крамольная мысль. – Вы Ваше Величество просто прикрываетесь словами о недостойных трона, лишь затем, чтобы в обход всех законов продолжить собственную династию любой ценой».

Однако первый министр, разумеется, не позволил себе озвучить столь опасные суждения вслух. Вместо этого он принял предельно почтительный вид и, склонившись к самому лицу умирающего царя, произнес вкрадчивым тоном, стараясь, впрочем, не допускать и тени заискивания:

– Почему именно цесаревич Иван Константинович? Ведь он же самый младший из ваших наследников… Если даже отставить в сторону законность такого шага, как передача власти в обход Сената, то есть же более очевидные кандидатуры. Взять хотя бы вашего старшего сына Артемия Константиновича – куда более легитимный вариант в глазах двора и подданных. Или на худой конец княжну Таисию Константиновну – как мы знаем, она уже успела блестяще проявить себя на войне и, несмотря на юный возраст, показала недюжинный талант космофлотоводца… Так почему же не они, а именно восьмилетний ребенок?!

Произнося это, Птолемей исподтишка внимательно следил за реакцией императора. Он ожидал вспышки гнева или по меньшей мере раздражения в ответ на свою дерзость. Но, к его немалому удивлению, Константин Александрович выслушал возражения своего советника с олимпийским спокойствием. Более того, на бескровных губах монарха даже промелькнула тень одобрительной усмешки.

Видимо, почувствовав некоторое замешательство Грауса, царь с трудом приподнял руку, призывая того к молчанию. Жестом этим он словно желал показать: мол, не тревожься, мой верный слуга, сейчас я объясню тебе свой замысел во всех подробностях. Наберись лишь терпения и не перебивай меня по пустякам.

– Кстати, о Таисии, – медленно проговорил император, и в его потускневших глазах на миг вспыхнул живой интерес. Казалось, одно лишь упоминание о его любимой дочери, влило новые силы в иссохшее тело умирающего. – Я желаю, чтобы именно великая княжна Таисия Константиновна была опекуном маленького Ивана вместе с тобой…

Услышав это неожиданное повеление, Птолемей помрачнел. Он никогда не находил общего языка с Таисией Константиновной, считая ее чересчур независимой, своенравной и неуправляемой особой. В представлении первого министра истинная царевна должна была являть собой образец кротости, благонравия и покорности мужской воле. Но дочь императора всем своим поведением демонстрировала качества прямо противоположные. Дерзкая и решительная, княжна Таисия и впрямь воображала себя этакой Афиной Палладой, небесной покровительницей героев, кстати и линкор свой флагманский назвала именно «Афиной» судя по всему именно поэтому…

Но при всем при том Птолемей прекрасно отдавал себе отчет, что сейчас открыто противиться воле монарха в столь щекотливом вопросе – верх безрассудства. Как ни тяжело ему было мириться с перспективой постоянного соперничества с надменной княжной, цена неповиновения могла оказаться еще дороже. Ведь разгневанный отказом император вполне мог в приступе ярости отстранить строптивого министра от дел и поручить опеку над малолетним наследником кому-нибудь другому. А этого честолюбивый Граус боялся пуще смерти.

Поэтому он, как всегда, спрятал истинные эмоции под маской ледяной невозмутимости. И лишь продолжал преданно взирать на своего покровителя и господина, всем своим видом изображая готовность внимать каждому его слову.

– Что касается Артемия, – небрежным жестом отмахнулся император, будто отметая прочь саму мысль о своем первенце. Тонкие губы его скривились в брезгливой усмешке. – То, к сожалению, в моем старшем сыне нет ни одного качества настоящего правителя и отца нации. Это моя боль. Таисия же как женщина, да к тому же вообще молоденькая девчонка, хоть и обладает незаурядным умом и бесспорными достоинствами, но, увы, так же как и ты, не сможет обрести достаточный авторитет в глазах двора и народа, чтобы единолично взять в свои руки бразды правления.

«Да-да, зато восьмилетний мальчишка, конечно же, обладает всей необходимой легитимностью и харизмой прирожденного монарха», – мысленно усмехнулся про себя Птолемей, с великим трудом удерживаясь от иронического фырканья. Его так и подмывало съехидничать в ответ на слова императора.

Ну, хорошо, допустим даже, что юный Иван и впрямь семи пядей во лбу и уже сейчас подает огромные надежды. Может статься, мальчик и вправду невероятно умен, сметлив и сообразителен не по годам, почти как сам Граус в детстве. Однако при всех своих исключительных дарованиях ему все равно катастрофически не хватит сакральности и уважения подданных для того, чтобы удержать власть в своих неокрепших ручонках хотя бы на пару недель.

Да что там говорить – любой мало-мальски решительный придворный интриган в два счета упрячет этого воробушка в золотой клетке, а то и вовсе живьем проглотит со всеми потрохами. И никакие мудрые наставники вроде самого Птолемея или бравой Таисии тут не помогут. Ведь на практике их регентство над несовершеннолетним императором превратится лишь в фиговый листок, призванный придать благопристойный вид форменному издевательству над здравым смыслом и политической стабильностью Империи…

– Даже если бы я поддержал кандидатуру Ивана Константиновича, как вы того просите, государь, Сенат никогда не утвердит мальчика новым императором, – твердо произнес Птолемей Граус, испытующе глядя в помертвевшие глаза своего монарха. В голосе первого министра сквозила непривычная резкость, почти неприкрытый вызов. Похоже, услышанное повергло царедворца в такой шок, что он на миг утратил над собой контроль. – Традиции престолонаследия в Российской Империи должны оставаться незыблемыми, иначе нам грозит неминуемая смута и раскол…

Произнося эти слова, Граус в душе проклинал себя за неосторожную вспышку. Ну что за безрассудство – перечить смертельно больному императору, нависнув над его ложем? Тем более сейчас, когда тот собирается оказать тебе величайшее доверие, фактически вверяя судьбу династии и державы. Как можно быть настолько глупцом, чтобы рисковать всем из-за какой-то минутной слабости?

Однако Птолемей ничего не мог с собой поделать. При всем своем придворном лицемерии и лести, в глубине души он был истинным государственником, радеющим за интересы Империи. И сейчас он просто не мог молчаливо потворствовать безумной затее царя, ведущей к неминуемой катастрофе.

Ведь Граус лучше, чем кто-либо другой, представлял себе истинное положение дел как при дворе, так и на необъятных просторах российского сектора контроля. В отличие от прочих царедворцев, погрязших в мелочных дрязгах и интригах, первый министр обладал целостным видением ситуации. Благодаря разветвленной агентурной сети и аналитическому складу ума он всегда был в курсе малейших изменений общественных настроений во всех уголках Империи. И сейчас Птолемей со всей отчетливостью осознавал: куда бы ни завела страну болезнь государя, передача власти младенцу тем более в обход закона, станет для нее губительным шагом, гарантированно ввергающим наши звездные системы в пучину гражданской смуты.

Поэтому Граус в данный момент готов был без колебаний пожертвовать своим придворным реноме и безупречной репутацией верного слуги, лишь бы образумить одержимого безумной идеей императора. В конце концов, речь шла не просто о личной преданности монарху, но о судьбах сотен миллионов подданных на сотнях планет и звездных систем. Перед лицом такой ответственности меркли любые соображения личной выгоды и комфорта.

Однако все благородные порывы и убедительные доводы первого министра разбились о глухую стену непонимания. Константин Александрович, и без того пребывавший на грани помрачения рассудка от нечеловеческих страданий, словно и не слышал страстного призыва своего ближайшего советника. Все его мысли сейчас занимала лишь одна неотвязная идея – любой ценой передать трон сыну Ивану, сохранив власть в руках своей семьи. Это затмевало все остальные соображения, в том числе заботу о реальном благе Империи.

– Традиции ничто, космофлот и верные штурмовые отряды – вот настоящая сила, – сухо прохрипел император, кривя рот в жутковатом подобии усмешки. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, но он упрямо продолжал, невзирая на приступы лающего кашля, то и дело скручивающие истерзанное болезнью тело. – Что касается традиций, то я – император Всероссийский, а значит, как первому из династии мне эти традиции и устанавливать…

– Да, но если мы объявим наследником вашего младшего сына, многие в Российской Империи могут не согласиться с таким грубым нарушением закона, – не сдавался Птолемей Граус, обреченно понимая, что увещевания его тщетны. Будучи истинным царедворцем до мозга костей, министр прекрасно знал: уж кто-кто, а прошедший огонь и воду интриган, сумевший пробиться на самую вершину власти, лучше других понимал тщетность попыток открыто противостоять державной воле. И все же Граус не мог просто так сдаться, не исчерпав все доступные доводы.

– Поверьте мне, государь… – почти умоляюще прошептал первый министр, в последней отчаянной надежде призвать монарха к благоразумию. Он склонился еще ниже над бледным как мел лицом самодержца, пытаясь поймать ускользающий взгляд воспаленных глаз. – Отчего я сейчас и молю вас, чтобы вы изменили свою волю…

Сложность ситуации действительно заключалась в том, что у императора на самом деле не было права ставить на престол никого, в том числе своего сына. По закону Империи монархия была выборной, а дворянство – личным, без возможности прямого наследования по крови. Унаследовать аристократические титулы от родителей в общем случае было нельзя. Их следовало добиваться собственными заслугами и доблестью на службе царю и Отечеству.

Правда, влиятельные аристократические семьи веками успешно обходили этот запрет, правдами и неправдами выбивая для своих чад дворянские грамоты с самых юных лет. На этом уровне проблем особых не существовало – всегда находились лазейки и уловки для торжества кумовства над законом. Но сейчас речь шла о деле совсем иного масштаба – о самом престолонаследии, фундаментальном вопросе жизнеустройства Российской Империи. Тут уж никто не посмотрит сквозь пальцы на царский произвол и беззаконие, чреватые гибельной анархией и развалом страны.

Еще куда ни шло, если бы государь-император передавал трон какой-то действительно достойной кандидатуре – опытному государственному мужу, прославленному космофлотоводцу или, на худой конец, человеку с безупречной репутацией. По крайней мере, это можно было бы хоть как-то обставить ссылками на высшую необходимость, заверениями в экстраординарности момента. Да и высшая бюрократия с генералитетом не стали бы слишком уж упираться, лишь бы соблюсти внешние приличия и заполучить себе послушного правителя.

Но восьмилетний ребенок на троне?! Это уже ни в какие ворота не лезло. Даже конченные глупцы и лизоблюды при дворе прекрасно понимали, что в такой расстановке просто нет никакого практического смысла, кроме удовлетворения прихоти одряхлевшего венценосца. Ни малолетний Иван, ни его старшая сестра-регентша при всем своем уме и отваге не смогут сколь-нибудь долго удерживать власть в своих неопытных руках. Ведь это чистейшее безумие – делать ставку лишь на грубую силу плазменных штыков «преображенцев» и «семеновцев, игнорируя фундаментальные законы и чаяния подданных. Рано или поздно это шаткое равновесие неминуемо обрушится, ввергнув Империю в пучину кровавого хаоса…

…Что касаемо возможного наследника. Маленькому Ивану – самому младшему сыну Константина Александровича в этом году исполнилось восемь. Император просто обожал мальчика и постоянно выделял его из всех остальных своих детей. Бесчисленные придворные льстецы, безошибочно угадывая малейшие колебания державной воли, наперебой превозносили царственного отрока, всячески подчеркивая его исключительность и необыкновенные таланты. Дошло до того, что заискивающие царедворцы принялись сочинять в честь юного Ивана хвалебные оды, где сравнивали смышленого ребенка то с библейским пророком, то с могучим титаном, способным одним мановением перста сокрушить всех врагов Отечества.

Поначалу все эти восторги и славословия воспринимались как курьезная блажь состарившегося монарха, впавшего в неуместное сюсюканье с позднорожденным дитятей. Однако очень скоро выяснилось, что придворные льстецы не так уж сильно погрешили против истины в своих панегириках. По многочисленным свидетельствам, Иван в самом деле от природы был невероятно смышленым и бойким не по годам ребенком. Он без труда схватывал любые науки и впитывал в себя знания и опыт буквально как губка.

Уже в три года мальчуган самостоятельно выучился грамоте по красочным голографическим азбукам. А к пяти освоил все четыре арифметических действия и принялся с увлечением постигать основы алгебры и тригонометрии. Его необычайно цепкий ум и феноменальная память позволяли запоминать наизусть огромные массивы информации. Например, как-то раз напросившись к отцу на военные маневры, пятилетний Иван в точности воспроизвел по памяти диспозицию кораблей трех имперских космофлотов, участвовавших в учениях.

При этом смекалка и любознательность царевича нисколько не уступали его чудесной памяти. Почтенные наставники, приставленные к августейшему семейству, только диву давались, видя как их малолетний подопечный раз за разом ставит их в тупик своими вопросами и умозаключениями. Особенно Ивана Константиновича влекли точные науки и всевозможные механизмы. Любимыми его забавами были конструкторы и трехмерные головоломки, из которых ребенок любил собирать всевозможные хитроумные устройства – от простеньких шагоходов до сложных манипуляторов и автоматических станков. Причем собирал исключительно по наитию, без всяких схем и чертежей.

Как-то раз маленький царевич в одиночку собрал действующую модель антигравитационного автомобиля на водородных топливных ячейках. Причем не по стандартному набору, а из подручных деталей, позаимствованных из других конструкторов. Вышло настолько складно и убедительно, что игрушка с ветерком промчалась через все анфилады дворца и лихо вылетела в окно веранды, по пути чуть не задавив нескольких придворных. Но Ивана, ясное дело, никто и не подумал бранить за это. Напротив, все как один расхваливали техническую сметку одаренного ребенка.

В общем, не приходилось сомневаться, что из царственного вундеркинда со временем действительно мог бы получиться выдающийся человек. Скажем, гениальный ученый или инженер, блестящий администратор, а то и прославленный космофлотоводец. Уж во всяком случае, не чета своему старшему брату Артемию, которого отец лишь в приступах мрачного юмора называл «достойным преемником».Впрочем, как бы ни был умен и талантлив Иван, как бы демонстративно ни выделял его из прочих царских отпрысков Константин Александрович, все эти якобы исключительные качества мальчика никак не меняли коренной сути дела – крошечный ребенок ни при каких обстоятельствах не мог взойти на престол, вопреки всем законам и обычаям Российской Империи.

Конечно, императору никто не мешал неофициально именовать сынишку своим наследником, умиляться его успехами, представлять его в этом качестве приближенным или иностранным послам. В конце концов, никому не возбранялось потакать невинным причудам обожающего папаши, пусть даже венценосного. Другое дело – попытка официально и публично ниспровергнуть фундаментальные устои российского престолонаследия и навязать стране малолетнего государя. Вот тут уж никакие ссылки на умственные дарования или предполагаемые таланты Ивана Константиновича в расчет не принимались.

Единственным исключением, разрешающим обойти традицию и законы, являлась последняя воля императора, закрепленная в завещании и после этого единогласно утвержденная Государственным Советом, а затем проголосованная Сенатом. Иного пути легитимно передать трон несовершеннолетнему ребенку, минуя законы Империи, просто не существовало. Да и то – чтобы завещание покойного монарха вступило в силу, его должны были одобрить как минимум две трети членов обеих палат российского парламента.

Государственный Совет состоял из высших сановников Российской Империи и являлся главным совещательным органом при императоре. Большинство министров, входивших в него, были главами, наследниками или хотя бы младшими представителями самых могущественных и богатейших аристократических семейств. Лишь считаным единицам «новых людей», подобных тому же Птолемею Граусу, удавалось в него пробиться. Да и то – лишь ценой неимоверных усилий и поистине выдающихся заслуг перед державой.

Причем проблема заключалась не только и не столько в спеси родовитых вельмож, свысока взиравших на безродных выскочек вроде первого министра. По большому счету, Государственный Совет как институт создавался прежде всего для защиты интересов потомственной аристократии – исконной опоры трона и хранительницы вековых устоев Империи. В этом качестве он являлся своеобразным противовесом Сенату, который, как минимум номинально, представлял широкие народные массы колонистов…

А еще первый министр прекрасно знал, что большинство из членов Совета, а также сенаторов Империи считали: после кончины императора необходимо выбрать нового монарха из числа наиболее достойных кандидатов, коими, как правило, становились прославленные адмиралы космофлота или самые влиятельные губернаторы звездных провинций. И уже после этого утвердить нового государя строго в соответствии с процедурой, закрепленной в основном законе державы – Конституции Российской Империи.

Причем никто из сильных мира сего в этих вопросах даже и не думал полагаться на волю случая или слепой жребий. За каждым претендентом на престол непременно стояла та или иная группировка власть имущих, уже заранее прикидывающая, как половчее использовать фигуру новоявленного императора в собственных интересах. Ведь ни для кого не являлось секретом, что любой самодержец, даже самый просвещенный и деятельный, не в силах в одиночку управлять необъятными просторами Галактической Империи в сто тридцать звездных систем.

Для этого ему требовалась поддержка и содействие множества других людей – министров, губернаторов, сенаторов и прочих облеченных властью сановников. А те, в свою очередь, вовсе не горели желанием оказывать царственной особе помощь на безвозмездной основе, движимые исключительно верноподданническими чувствами. Помилуйте, бескорыстие и альтруизм – это что-то из области сентиментальных романов для чувствительных барышень, не имеющее ничего общего с реальной жизнью.

В действительности же за каждую, даже малейшую услугу, оказанную трону расчетливыми царедворцами, те норовили получить соответствующее вознаграждение. Должности, почести, награды, денежное содержание из казны, доходные синекуры в виде генерал-губернаторств – вот что составляло истинный предмет вожделений и устремлений великосветских интриганов всех мастей. И лишь ловко манипулируя этими рычагами можно было обеспечить более-менее устойчивое функционирование неповоротливого и прожорливого, как деметрийский бегемот, государственного механизма Империи.

Именно поэтому в словах Птолемея о том, что нарушение традиции и Конституции в деле престолонаследия может спровоцировать серьезнейшие последствия, была суровая, неприкрашенная правда. Министр прекрасно отдавал себе отчет: появление на троне восьмилетнего мальчишки, за спиной которого не стоит сколь-нибудь серьезная политическая сила, способная обеспечить преемственность и легитимность его власти, неминуемо ввергнет Российскую Империю в пучину анархии и раздора.

Ведь стоит лишь кому-то одному, даже из числа малозначительных сановников, дерзнуть усомниться в правомочности юного императора и отказаться выполнять его указы – и хрупкое равновесие, державшееся лишь на тонкой ниточке формального «божественного права» монарха, тут же рухнет. Стоит заискрить одной-единственной шестеренке некогда отлаженного механизма – и пламя бунта тут же пожрет всю систему целиком.

А при нынешних шатких временах, когда авторитет и влияние центральной власти и без того были основательно подорваны поражениями в затяжной войне с заклятым врагом – Американской Сенатской Республикой, когда хозяйство и бюджет трещали по швам, неспособное обеспечить даже минимальные потребности населения – малейшая искра способна вызвать всепожирающий пожар, который мгновенно охватит все уголки необъятной Империи…

И сейчас первый министр с ужасом для себя осознал, что лежащий перед ним, захлебывающийся собственной кровью, император Константин Александрович настроен в этом вопросе крайне решительно. В подернутых пеленой страдания глазах монарха мерцала неукротимая, почти маниакальная решимость добиться своего любой ценой. Даже на краю могилы он не желал отступаться от безумного замысла передать власть сыну Ивану в обход всех законов и здравого смысла.

– Ваше Величество, – осторожно продолжил Птолемей, старательно подбирая слова, чтобы ни единым неосторожным звуком не задеть или не разгневать умирающего царя. Голос министра дрожал и срывался от волнения, выдавая сильнейшее внутреннее напряжение. – Умоляю вас, соизвольте внять гласу разума и осознать всю пагубность принятого вами решения. Один неверный шаг, продиктованный неуместными эмоциями и отцовской любовью к младшему сыну, рискует погубить все государство…

Птолемей набрал в грудь побольше воздуха, собираясь с духом для дальнейших увещеваний. Похоже, настала пора озвучить императору суровую правду.

– Российская Империя и без того переживает тяжелейшие времена, престиж ее на галактической арене стремительно падает, невзирая на все наши усилия и даже отдельные победы… Если мы дадим очередной повод всем недругам престола, прежде всего внутренним, усомниться в своей силе и монолитности, -то Империя попросту может прекратить свое существование, расколовшись на удельные лоскуты…

Граус осознавал, что, быть может, слишком сгущает краски, пророча державе скорый крах. В конце концов, Российская Империя, включая ее земной период, существовала тысячу лет, раскинувшись сейчас на сотни звездных систем. Она выдержала и не такие потрясения – бесчисленные войны, внутренние смуты, дворцовые перевороты, отражая любые поползновения на единство и целостность. Не рухнет и сейчас, пережив очередной кризис. Не впервой.

Но, с другой стороны рано или поздно наступает предел, за которым накопившиеся противоречия и конфликты внутри социального организма необратимо перерастают в общенациональную катастрофу. И одному Богу известно, сумеет ли обескровленная войной и внутренними разногласиями страна оправиться после очередного великого потрясения, каковое ей сулит необдуманное решение императора…

– Я лучше кого бы то ни было во всей Галактике знаю, что будет благом для Империи! – резко оборвал министра Константин Александрович. Невзирая на терзающую его предсмертную лихорадку, император изыскал в себе силы, чтобы в гневе приподняться на локтях и бросить на оторопевшего царедворца уничтожающий взгляд.

Птолемей затравленно сжался и опустил голову, не смея перечить прогневанному властителю. Сановник отлично понимал: его головокружительная карьера сейчас, после столь дерзких речей, буквально висит на волоске. Любое неосторожное слово или жест способно мгновенно разрушить шаткое равновесие и обречь излишне говорливого министра на опалу.

Ведь императору ничего не стоило, пусть даже из последних сил, но одним-единственным движением пальца по вирт-клавиатуре лишить своего первого министра всех полномочий и самой должности. Причем прямо сейчас, не сходя с предсмертного одра. А там, в сумятице и круговерти грядущих перестановок, в неразберихе траурных церемоний – поди верни свою должность и докажи, что имел законное право на отобранные привилегии.

Однако, к облегчению Грауса, Константин Александрович на сей раз не стал немедленно обрушивать на его голову всю мощь монаршего негодования. Отдышавшись после вспышки ярости и несколько успокоившись, император не спешил размахивать кнутом карающей десницы. Вместо этого он вновь заговорил тихим, прерывающимся голосом, с нотками мольбы и даже заискивания глядя в глаза онемевшему от потрясения министру:

– Я собственноручно вознес тебя на вершину власти, Птолемей. Лишь по моей великой милости ты превратился во второе лицо Российской Империи. Если в тебе еще сохранилась хоть капля признательности к своему благодетелю, хоть искра верности престолу – умоляю, сделай в точности так, как я прошу!

С этими словами император Константин Александрович бессильно рухнул навзничь и затих. Подергав напоследок непослушными пальцами в бесплодных попытках нащупать руку застывшего в ужасе Птолемея, монарх страшно, с надрывом захрипел. Тяжелые веки сомкнулись, скрыв блеклую синеву некогда ясных очей, мутный взор которых уже застилала пелена небытия. В следующий миг все было кончено. Могучая рука, еще недавно твердо сжимавшая скипетр и державу, безвольно обмякла, повиснув плетью. Искаженные мукой черты расправились и приобрели отрешенное, умиротворенное выражение. Грудь, раздираемая хриплыми вздохами, замерла. Константин Александрович Романов, божьей милостью Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая – испустил дух…

Глава 3

Место действия: двойная звездная система HD 21195, созвездие «Эридан».

Национальное название: «Екатеринославская» – сектор контроля Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется Российской Империей.

Расстояние до звездной системы «Новая Москва»: 190 световых лет.

Точка пространства: орбита планеты Никополь-4.

Дата: 13 апреля 2215 года.

Победный клич раздался на кораблях императорской эскадры, когда всем стало ясно, что же произошло. Огромные экраны на мостиках и командных постах высветили захватывающую своей невозможностью картину: изломанный остов гигантского линкора «Геката» медленно разваливался на части.

Потрясенные русские офицеры и космоматросы, позабыв на миг о субординации, вскакивали со своих мест, хлопали друг друга по спинам и плечам, сжимали в объятиях боевых товарищей. Изумленные и обрадованные крики: «Ура! Получилось!» – слышались то тут, то там, перекрывая гул аварийных сигналов. Казалось, весь экипаж каждого корабля находился сейчас в едином эмоциональном порыве, готовый вот-вот взорваться торжествующим триумфальным ревом.

Одновременно крик ужаса и страха вырвался из уст американцев, наблюдавших на экранах и тактических картах высокого разрешения, как флагманский линкор их главнокомандующего бесславно гибнет и разрушается после тарана одного из русских крейсеров. Еще мгновение назад «Геката», грозный исполин смерти, внушала космоморякам АСР непоколебимую веру в собственную неуязвимость и мощь. Но сейчас эта вера обрушилась на их головы вместе с осколками разлетающегося на куски боевого дредноута.

Происходящее казалось немыслимым кошмаром, дурным сном, но на кристально-четких мониторах невозможно было ошибиться. Адмиральский флагман, краса и гордость американского космофлота, ныне представлял собой лишь бесформенную груду искореженного металла, распадающуюся в багровом пламени детонаций. Словно в замедленной съемке титанический корпус «Гекаты» ломался пополам, будто спичка в огромных пальцах вселенной. Распоротые внутренности линкора извергали фонтаны огня и плазмы, безжалостно пожирая палубы, переборки и сотни застигнутых врасплох членов экипажа…

Это было буквально крушение веры «янки» в Коннора Дэвиса, его неуязвимость, а также в сверхзащищенность «Гекаты». Крушение, которое привело к полному обрушению фронта. Каждый американский космоморяк с детства впитал культ своего адмирала, превратившегося из обычного смертного в некое подобие божества. Дэвиса, по слухам, нельзя было убить никакими обычными средствами. Он всегда точно знал, где находятся враги и ловко ускользал от их коварных ловушек. «Геката» же по умолчанию воспринималась неприступной боевой машиной, способной в одиночку крошить в космический мусор целые армады.

Но теперь эти мифы оказались разбиты столь же красочно и наглядно, как и сам флагманский дредноут. Факт его гибели от тарана какого-то жалкого русского крейсера, потряс американцев до самой глубины души. В один миг они лишились и путеводной звезды и главного оружия устрашения. Без непобедимого адмирала и его флагмана «янки» почувствовали себя сиротами на краю бездны.

Впрочем, в первые минуты после катастрофы на мостиках американских кораблей еще царило неверие. Потрясенные офицеры ошеломленно таращились на обломки «Гекаты», пытаясь осознать весь ужас произошедшего. В какой-то момент начало казаться, что это просто сбой в программном обеспечении, глюк серверов или чья-то циничная шутка. Лихорадочно перепроверялись показания датчиков, запускалась диагностика систем – но результат оставался неизменным. Флагмана больше нет. А вместе с ним рухнули надежды…

Между тем, мой «Одинокий» – причина крушения «Гекаты» – гордо и невозмутимо застыл в пространстве на почтительном расстоянии от плавающих вокруг обломков. Будто разъяренный бык после удачной корриды с полными трибунами зрителей, мой верный крейсер не спешил покидать арену своего триумфа. Усиленный таран его форштевня, еще хранивший следы титанического столкновения, демонстративно выпятился вперед, источая вокруг себя облачка раскаленной плазмы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.